Евгений Нед

Иисус — крушение большого мифа

Предисловие

Какие эмоции вызывают у нас простых два слова: Иисус Христос? Думаю, едва ли будет ошибкой сказать, что у подавляющего большинства людей эти эмоции далеки от того, что можно было бы назвать живым интересом и искренним любопытством. В самом деле, что тут может быть живого и интересного? Объект поклонения в христианской религии, про который, за почти два тысячелетия, всё уже было миллион раз сказано, рассказано и пересказано…

Примерно таким сложилось и мое личное отношение к Иисусу Христу после почти 20 лет служения христианским проповедником и пастором, в ходе которого мне удалось и христианскую радиостанцию открыть (и 10 лет руководить ею), и звание почетного Доктора богословия получить. Однако, в начале 2000-х я окончательно убедился, что христианская религия является ничем иным, как гигантской системой манипулирования сознанием людей с помощью идеологии, представляющей собой странную смесь, в которой отдельные — действительно прекрасные! — мысли и идеи, тонут в огромном массиве откровенных выдумок, сказок и мифов, основным смыслом которых является запугивание и подчинение.

В тот период мои официальные отношения с христианской церковью прекратились, я, что называется, «вышел из рядов», а вышедши — решил досконально разобраться во всём этом информационно-смысловом «миксе» христианства, и, прежде всего, в той части этого микса, которая касалась непосредственно личности, жизни и учения Иисуса Христа.

На эти «разборки» ушел не один год детального изучения текстов как самой Библии, так и тех древних рукописей, что не были признаны церковью каноническими, плюс фактов античной истории периода формирования христианства, а так же — некоторых античных литературных свидетельств. Изучение и сопоставление всех этих материалов, сложилось в итоге в пазл настолько яркий, неожиданный и поражающий воображение, что могу точно сказать — знакомство с ним не заставит вас скучать!

Как оказалось, на 90 % жизнь Иисуса Христа была церковью либо засекречена (в том, что касается ее начального периода), либо — как это ни покажется странным! — попросту неизвестна самой церкви (в том, что касается ее второй половины и завершения), а смысл его учения и деятельности был мифологизирован и искажен, с целью приспособления его для запугивания и манипулирования людьми.

Каким же был на самом деле тот Иешуа из Назарета, который всем известен под именем Иисуса Христа, какой на самом деле была его жизнь и чему он на самом деле учил? Неожиданные и совсем никак не скучные ответы на эти вопросы — в книге, которая перед вами!

Часть I. Рождество, которого не было

Глава 1. Официальная версия прошлого Иисуса

Что нам известно об истории жизни Иисуса Христа? Что известно о начальном периоде его жизни, о его рождении, детстве, отрочестве, юности? Как ни странно это может прозвучать для очень многих людей, знакомых с новозаветными текстами, но я вынужден сказать, что нам об этом не известно практически ровным счетом ни-че-го…

И хотя все привыкли к этому факту, как к чему-то само собой разумеющемуся — ну, неизвестно и неизвестно, что тут такого? — на самом деле, это по-настоящему весьма и весьма странный факт. Более того — это попросту небывалый факт для истории человека, считающегося основателем одной из мировых религий! Только сравните этот информационный дефицит, с тем изобилием информации о детстве-отрочестве-юности и Будды, и Моисея, и Мухаммеда, и Конфуция. Про Иисуса же его последователи, писавшие о нем книги, почему-то не оставили нам ровным счетом никаких сведений такого рода.

Но как же так, скажет любой знакомый с текстом Нового Завета читатель, как же так — «не оставили», если и в Евангелии от Матфея, и в Евангелии от Луки имеются хорошо известные истории Рождества? В них рассказано и о рождении Иисуса, и о первых годах его жизни, а так же есть и одна история периода его отрочества. Так что, говорить о «ни-че-го» — по меньшей мере, просто неуместно.

Что ж, совершенно верно, истории Рождества в Новом Завете имеются, и именно их мы и собираемся здесь проанализировать, для чего вспомним, для начала, их краткое содержание…

Некоей, ничем не примечательной еврейской девушке по имени Мариам (Мария), проживавшей в деревушке под названием Назарет, неожиданно является Ангел, торжественно возвещающий, что она чудесным образом, без участия мужчины, непосредственно от Бога забеременеет и родит Божественного младенца, который будет называться Сыном Бога, и которому предназначено быть Царем Израиля. После этого Ангел является также и ее будущему мужу Иосифу, разъяснив ему, почему и каким образом девушка, которую он взял в жены, оказалась вдруг беременной.

Впоследствии Ангел явится Иосифу еще раз, чтобы дать указание всему семейству бежать с новорожденным Иисусом в Египет от репрессий царя Ирода. Являлись Ангелы так же и группе безвестных пастухов, почему-то именно им возвестив о рождении Божественного Младенца. Была еще и некая группа восточных магов-астрологов, вычисливших появление на свет Великого Царя и пришедших поклониться Младенцу, принеся ему богатые дары.

А до всего этого, был еще визит беременной Марии к ее родственнице Елизавете, в то время тоже беременной будущим Иоанном Крестителем, визит, во время которого Елизавета, по откровению от Бога, назвала Марию «матерью Господа моего». А еще — пророчества об Иисусе, как о Мессии, произнесенные праведником Симеоном и пророчицей Анной, когда Иосиф и Мария с младенцем пришли в храм для совершения обряда очищения.

Есть так же одна история из отроческого периода Иисуса, рассказывающая о том, как он в 12 лет настолько заговорился с мудрецами в Иерусалимском храме, поражая их своей мудростью, что даже отстал от своих родителей, покинувших Иерусалим вместе с расходившимися после праздника Пасхи паломниками.

Что ж, хотя информационное поле рождественских историй не очень обширно, но все же, необходимо признать, что это и далеко не провозглашенное мной «ни-че-го». И причем, вы только посмотрите, какая в них информация! Все чудесно, знаменательно, необычно, все явно выделяет Иисуса из числа всех прочих людей…

Зачатие — предвозвещенное Ангелом, «непорочное», «не от мужа», а непосредственно от Бога, от Святого Духа. Рождение — внешне хотя и в более чем скромной обстановке, в простом хлеву, но зато, опять же, при совершенно чудесных явлениях Высших сил. Ангел, возвещающий весть о рождении Мессии изумленным пастухам, целые «воинства небесные», тожественно воспевающие хвалу Богу. А потом — волхвы с Востока с дарами, пророки, пророчествующие великое о Младенце…

Все настолько насыщено невероятными и чудесными Божественными проявлениями, что… просто сам собой возникает вопрос: а, попросту, не сказки ли все это?

Причем понятно, конечно, что «есть ли невозможное для Бога?». Особенно с учетом того, что кое-что из «невозможного» и называвшегося «чудом» тогда (например, зачатие без полового акта между мужчиной и женщиной), сегодня является рутинной медицинской процедурой. То есть, вопросы к достоверности историй Рождества лично у меня возникают вовсе не относительно возможностей Бога, по определению обладающего всемогуществом.

Вопросы у меня возникают вообще не относительно Бога. Вопросы у меня возникают относительно текста. Текста, который, каким священным и «богодухновенным» его ни считай, все-таки является результатом тоже и прямого человеческого участия в процессе его составления, а потому и вопросы к нему очень даже возможны. И эти вопросы я собираюсь задать, и ответы на них — отыскать.

Надо сказать, что вопросы к историям Рождества возникали у меня и раньше, еще в бытностью мою активным и достаточно успешным религиозным деятелем. Но до ответов, до правды я тогда просто пугался докапываться, интуитивно ощущая, что эта правда может самым разрушительным образом сказаться на всей системе моих убеждений, а значит — и на моей долгой и успешной религиозной карьере. И пока я не был готов ставить под удар свою налаженную жизнь, рисковать потерять «все, что нажито непосильным трудом», я все потенциально опасные вопросы просто откладывал подальше, в самый дальний угол самого долгого ящика…

Но время пришло, правды захотелось больше, чем налаженного благополучия, все складируемые доселе в «долгих ящиках» вопросы были постепенно извлечены, и спустя еще годы исследований и поисков, обрели свои ответы. И вот, что в итоге стало вырисовываться в отношении историй Рождества.

Прежде всего, стали очевидны явные несуразности…

Глава 2. Несуразности официальной версии

Несуразность Первая. Противоречия

Первая (самая очевидная, но не самая критичная) несуразность, заключается в том, что описания событий Рождества в Евангелии от Матфея и в Евангелии от Луки, представляют собой две совершенно разные истории.

Истории эти не совпадают между собой, начиная уже со списков родословия Иисуса Христа. Версия традиционного христианского богословия, заключающаяся в том, что одно родословие составлено по линии Иосифа, а второе — по линии Марии, что и объясняет их различия, выглядит более чем искусственной. Во-первых, в древнем Израиле родословия по линии матери составлять было вовсе не принято, а во-вторых — и это главное, — эта версия никак не опирается на тексты самих Евангелий. Ни у Матфея, ни у Луки нет ни слова о том, что какое-то из родословий составлялось по линии матери, — оба подаются как родословия по линии Иосифа, то есть по линии отца.

Наличие же в текстах, описывающих, вроде бы, одно и то же событие, двух совершенно разных версий — это явный признак наличия элементов недостоверности. Сразу обе версии родословной Иисуса правдой быть не могут, что означает недостоверность как минимум одного из вариантов, либо же — их обоих.

Продолжая изучение и сравнение имеющихся в нашем распоряжении двух рассказов о Рождестве, мы скоро обнаружим, что для перечисления их общих элементов нам пальцев даже и одной руки будет слишком много, поскольку общего в этих рассказах лишь то, что:

— мать Иисуса звали Мария (Мариам) и что она, будучи девственницей, забеременела от Святого Духа;

— что Иосифу, за которого она должна была выйти замуж, являлся Ангел, объяснивший ему сакральность беременности его невесты, в результате чего Иосиф все-таки взял Марию в жены;

— и что Иисус родился в городке под названием Вифлеем.

Правда, в дополнение к этому, необходимо упомянуть еще о том, что как в одном, так и в другом рассказе встречается общее упоминание о городке под названием Назарет, но поскольку истории, связанные с ним, уже существенно разнятся между собой, в общий список совпадений я его не включил.

Судите сами. В варианте Матфея, Назарет появляется только в самом конце рождественского повествования, когда Иосиф с семьей уже возвращается после бегства в Египет, и, выбирая, где им поселиться, по неназванным причинам останавливается на варианте Назарета. У Луки же и Иосиф, и Мария — изначально(!) являются жителями именно Назарета. По Луке, именно в этом городке они и встречаются, и женятся, и живут в дальнейшем. Собственно, там же должен был бы и родиться Иисус, но этого не случилось, поскольку к самому сроку родов Иосифу с семьей пришлось временно перебираться в Вифлеем в связи с объявленной римскими властями переписью населения.

При этом никакой переписи населения и связанного с ней временного переезда из Назарета в Вифлеем, нет у Матфея. А у Луки нет никаких репрессий против младенца со стороны царя Ирода Великого, нет никакого избиения младенцев в Вифлееме, нет никакого бегства Святого Семейства в Египет и, соответственно, никакого оттуда возвращения…

Не было, по Матфею, никаких Ангельских хоров в ночь Рождества, и никаких пастухов, которым эти хоры являлись, и которые в ту же ночь пришли к месту рождения Иисуса полюбопытствовать, что случилось и рассказать Иосифу и Марии о своих видениях. Зато по Луке не было никаких восточных магов и чародеев (волхвов), увидевших на небе некую звезду, возвещавшую рождение Великого Царя, и прибывших, с богатыми и символическими дарами в Израиль для поклонения рожденному. При этом звезда не просто возвестила им о рождении Царя, но не хуже современного навигатора привела магов прямо к нужному адресу.

Собственно рождественская версия Матфея ограничивается лишь тремя чудесными явлениями: чудесным зачатием, появлением волхвов, ведомых чудесной звездой и чудесным спасением от репрессий Ирода. И остается только удивляться, почему в куда более пространную и богатую на чудеса версию Луки, не вошли ни волхвы, ни бегство в Египет. Разве это такая уж малозначимая ерунда, о которой (если, конечно, эти события и впрямь имели место быть) не стоит даже словечком обмолвиться в своем пространном и составленном, по собственному заверению, «по доскональному изучению всего», повествовании?

И не менее остается поражаться либо неинформированности, либо весьма странной лености Матфея, ничего не написавшего ни о родственных связях и контактах Марии и Елизаветы (матери Иоанна Крестителя), ни о пророческих откровениях относительно Иисуса как самой Елизаветы, так и еще двух других почтенных персонажей, завсегдатаев Иерусалимского храма, ни — самое главное! — о чудесах непосредственно Рождественской ночи.

Ну, ладно там, родственные связи (они в дальнейшем повествовании даже у самого Луки больше никак не проявляются), ладно даже и пророческие откровения, но разве подробности самой ночи Рождества заслуживают того, чтобы их полностью проигнорировать, как это, получается, сделал Матфей в своем Евангелии, не упомянув о событиях, описанных у Луки?!.

Нет, разумеется, не стал бы ни один, ни другой Евангелист ничего «игнорировать» в своих писаниях, если бы события Рождества действительно были правдой. Не стал бы уже просто потому, что их не стал бы «игнорировать» в своих беседах и рассказах их главное действующее лицо — Иисус Христос.

Он непременно рассказал бы о таких поистине грандиозных и важнейших событиях своим ученикам и друзьям, рассказал бы все подробно и — главное! — точно, а они непременно отразили бы это в своих писаниях или передали устно уже своим ученикам, а те постарались бы записать все услышанное с максимальной точностью.

И в таком случае мы сегодня читали бы о Рождестве истории, которые, если и разнились бы друг от друга в силу естественных отличий в восприятии и особенностей памяти у каждого человека, то разнились бы процентов на десять, на девяносто же совпадая друг с другом. Однако реальная ситуация с этими историями ровно обратная: в Евангелиях от Матфея и от Луки они процентов на десять совпадают друг с другом, на девяносто же — полностью разнятся!

Безусловно — это явная, очевидная несуразность, свидетельствующая о недостоверности историй Рождества. Но, как уже было сказано, это — несуразность первая, но не единственная.

Несуразность Вторая. Громкое молчание всего Нового Завета

Несуразность вторая и чрезвычайно показательная — это сам по себе факт того, что эти истории содержатся только в двух из двадцати семи книг Нового Завета.

Из четырех Евангелий, книг, главной целью которых является жизнеописание Иисуса Христа, два вообще ничего(!) не говорят об обстоятельствах его появления на свет. Ни Евангелие от Марка, — первое по времени написания! — ни Евангелие от Иоанна, написанное последним, не содержат в себе ни единого слова на сей счет. И это не только чрезвычайно странно — это вообще никак необъяснимо, если только все вышеперечисленные чудесные явления Рождества происходили на самом деле.

Но, может быть, стоит предположить, что евангелист Марк мог, скажем, попросту не знать об этих событиях, и потому не упомянуть о них? Ведь Марк в число первых учеников Иисуса не входил и лично его не знал. Так, может быть, он поэтому и о Рождестве ничего не знал?

Нет, это совершенно невозможно, если события Рождества действительно происходили! Хотя Марк и не был в числе первых учеников Христа, но он был учеником этих первых учеников, от которых он и услышал все то, о чем написал затем в своей книге, в своем Евангелии. Так что если о Рождестве знали Апостолы — не мог не знать и Марк.

И уж точно не может быть сомнений в том, что о Рождестве должен был знать тот, кто сам был Апостолом, а именно — автор четвертого Евангелия, Апостол Иоанн. Почему же, в таком случае, он-то ничего не упомянул о чудесном Рождестве в своем Евангелии?

Но, может быть, и Марк, и Иоанн, зная обо всех этих событиях, просто не придали им особого значения, посчитали, что их вовсе не обязательно включать в жизнеописание Иисуса Христа?

Абсолютно невероятно! С тем же успехом можно допустить, например, что некие сегодняшние биографы, скажем, Папы Римского, получив достоверную информацию о зачатии будущего Папы не от земного папы, а от Святого Духа, решили бы не упоминать об этом в своих трудах ввиду «малой значимости» данного обстоятельства!..

Причем, если в отношении Иоанна еще и можно, с колоссальными натяжками, сделать невероятное допущение, что он не счел нужным тратить свое время на описание Рождества, поскольку де «уже и так все описано, кому интересно — читайте у Матфея и Луки!», то в отношении Марка даже и этого предположить невозможно.

Марк, напомню, писал свое Евангелие, когда ни Матфей, ни Лука еще ничего не написали, и уж он-то никак не мог рассчитывать на то, что если он в своем манускрипте и пропустит рассказ о событиях Рождества, то об этом смогут прочесть у других. И потому молчание Марка в этих условиях не только абсолютно необъяснимо — оно, к тому же, еще и абсолютно недопустимо, поскольку равносильно прямому сокрытию информации.

Так что молчание Марка о Рождестве может иметь только одно объяснение: Марк ничего не знал об этих историях. Не знал и не написал, — это естественно и понятно. А знал, но не написал — это настолько непонятно, настолько психологически противоестественно и недопустимо с точки зрения ответственности автора за точность и полноту передаваемой информации, что такой вариант попросту совершенно невозможен.

Да, мягко говоря, более чем странным выглядит это «громкое молчание» о событиях Рождества двух из четырех биографов Иисуса Христа. Но странность и несуразность ситуации еще более возрастает, если обратить внимание на то, что даже и в самих Евангелиях от Матфея и от Луки, о Рождестве говорится исключительно в рамках самих историй Рождества, — только в первых двух главах этих книг.

Как только эти главы заканчиваются — больше никаких упоминаний о Рождестве ни у Матфея, ни у Луки мы не найдем. Ни слова о нем ни в одном из речений Иисуса… Ни словом не упоминает о нем Мария… Ни разу не упоминает о Рождестве ни один ученик Иисуса, ни в одном из их разговоров, как с Иисусом, так и между собой…

А поскольку ни разу не упомянуто о них и ни в одном из Посланий, написанных этими учениками, когда они стали уже Апостолами новой религии, то сквозь покровы и рамки традиционных взглядов на Библию, начинает ясно вырисовываться очень любопытная картина.

Я уверен, что подавляющее большинство христиан (так же, как в свое время и я сам) никогда не обращали внимания на достаточно очевидный текстологический факт: если убрать первые две главы из Евангелий от Матфея и от Луки, то из всего остального содержания всего Нового Завета никто, никогда и ничего не узнает ни о каком Рождестве!

Что, согласитесь, более чем странно. Особенно, учитывая ту историческую реальность, что вплоть до 4–5 веков нашей эры никаких сборников произведений христианских авторов (как привычный сегодня Новый Завет) не существовало, так что большинство христиан было знакомо лишь с какой-то частью этих произведений.

А это значит, что в тех общинах, где по разным причинам, были знакомы, скажем, лишь с Посланиями Апостолов и Евангелием от Марка, христиане могли даже и не догадываться ни о «непорочном зачатии», ни обо всем том, что в дальнейшем легло в основу культа поклонения Христу, как Богу. То есть, они могли оказаться незнакомыми с совершенно фундаментальными христианскими догматами, по какой причине столетиями(!) пребывать в «ересях» и «заблуждениях», что по христианскому вероучению вело их прямо в ад, на вечные муки!

И кто же был бы виноват в возникновении этих ересей и заблуждений у целых христианских групп, и в их соответствующих последствиях? Не только промолчавшие о Рождестве Евангелисты Марк и Иоанн, но плюс еще апостолы Петр, Павел и другие — все те основатели христианской религии, которые в своих произведениях почему-то «не соблаговолили» ни словом упомянуть о событиях Рождества.

Могли ли почтенные Апостолы и Евангелисты не понимать и не предвидеть всех этих возможных последствия своего молчания о Рождестве? Разумеется, не могли! А потому, не отказывая почтенным Апостолам и Евангелистам в понимании столь очевидных вещей, придется констатировать, что «рождественское молчание» не только Марка и Иоанна, но и всех других авторов Нового Завета может иметь только одно объяснение.

Все они, все «промолчавшие авторы» новозаветных писаний, никаких рождественских историй попросту не знали. Знали бы — непременно описали бы все и в мельчайших деталях!

Однако это еще не все — здесь напрашивается еще один вывод, столь же очевидный, сколь и неожиданный. Если о Рождестве ничего не знали «новозаветные молчуны», то это может означать лишь одно: в компании Апостолов и их ближайших учеников, этих историй не мог знать… никто!

В узкой и сплоченной группе единомышленников, истории такого содержания и значимости попросту не могли бы не обсуждаться, многократно и подробно, абсолютно между всеми, входившими в группу, а потому, соответственно, и знать их должны были не иначе, как именно все. Если же вдруг выясняется, что несколько человек из этой группы таких историй точно не знали, это может значить одно: эти истории в группе вообще никогда не обсуждались, чему может быть только одна причина — их в этой группе никто не знал.

И вот тут стоит насторожиться. Ведь «никто» значит именно «никто», из чего следует, что и Апостол Матфей, и Евангелист Лука, в чьих Евангелиях и наличествуют истории Рождества, на самом деле этих историй… не должны были знать!

Согласитесь, возникает явный и весьма странный парадокс. С одной стороны, истории Рождества в Евангелиях от Матфея и от Луки имеются, а с другой стороны, анализ ситуации с авторами этих Евангелий приводит к выводу, что они никак этих историй знать не могли!

Но, если это так, тогда откуда эти истории взялись в Евангелиях от Матфея и от Луки? Хороший, как говорится, вопрос…

И на этот хороший вопрос мы найдем ничуть не менее хороший ответ, но сделаем это чуть позже, после того, как ознакомимся с еще одной — и весьма существенной, — несуразностью в евангельских текстах, связанных с Рождеством. Так что «хороший вопрос» пока запомним и сделаем небольшое, но необходимое отступление на пути к хорошему же на него ответу.

Несуразность Третья. История о Марии, считавшей Иисуса… бесноватым!

Несуразность, о которой идет речь, связана с эпизодом, имеющимся в обоих Евангелиях (Мф. 12:46–50, и Лк. 8:19–21), в которых имеются истории Рождества, но при этом смысл данного эпизода настолько противоречит этим историям, что остается только поражаться тому, как они вообще могли оказаться в одном повествовании.

Ведь согласитесь, что эпизод, в котором Иисус вдруг проявляет прямую грубость и пренебрежение по отношению к своей матери, совсем не вяжется с идиллическими рождественскими картинками… А уж когда удается выяснить мотивационную подоплеку этой истории, невозможность ее смыслового согласования с историями Рождества становится просто вопиющей!

Но — обо всем по порядку…

В эпизоде, о котором идет речь, описывается ситуация, когда к Иисусу, беседовавшему с народом в некоем доме, приходит его мать Мария в компании с другими своими детьми — братьями и сестрами Иисуса. Придя, они обнаруживают, что не могут пробиться к нему из-за многочисленности посетителей, заполонивших весь дом и даже стоявших на улице. Тогда Мария просит кого-нибудь передать Иисусу, что она, с его братьями и сестрами, стоит на улице и хочет увидеться и поговорить с ним. Просьбу ее исполняют, и сообщают Иисусу весть об ожидающих его на улице родственниках. И с этого момента обычная, казалось бы, житейская ситуация, начинает вдруг приобретать неожиданный и странный оборот…

В ответ на это, согласитесь, совершенно нормальное известие и абсолютно естественную просьбу, Иисус реагирует, вдруг, не просто резко, а, по непонятным причинам, крайне негативно и даже агрессивно! Он не благоволит попросить народ чуть-чуть расступиться и пропустить к нему хотя бы его мать; он не пытается отложить на время свои беседы и сам выйти к ней навстречу, оказав ей сыновью любовь и почтение; он даже не пытается просто вежливо попросить своих родных подождать, пока он освободится…

Вместо всего этого, он не просто категорически отказывается выйти к ним, но и облекает свой отказ в форму практически публичного отречения от них!

Судите сами. Вот как все это описано у Матфея: «Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот, Матерь твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобой. Он же сказал в ответ говорившему: кто матерь Моя, и кто братья Мои? И указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя, и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Отца Моего, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мф. 12:46–50).

На этом описание эпизода обрывается, оставляя читателя в смутном, неприятном удивлении: зачем же так-то?..

Ведь только представить себе его мать, которая всего-то пришла увидеться и поговорить с сыном! Мать, стоящую и ждущую на улице, и вдруг получающую от каких-то людей ответ, что сыну не просто недосуг с нею пообщаться, но что вообще — она ему ничуть не дороже и не ближе всех тех посетителей, что окружают его в данный момент, и потому она вполне может отправляться себе восвояси. Что она, по всей видимости, и сделала, побредши по дорожной пыли, в окружении других своих детей, туда, откуда пришла…

Даже сегодня, когда почтение к родителям отнюдь не занимает столь высокого места в системе нравственных ценностей, как это было раньше, такого рода поступок воспринимается, как крайне грубый и предосудительный. А уж в то время, когда в иудейской среде заповеди Моисеевы были непреложным законом жизни и за их нарушение сурово карали вплоть до смертной казни — в то время такой поступок, явно нарушающий пятую заповедь Десятисловия Моисеева, был чем-то совершенно из ряда вон выходящим!

Этот поступок тем более странен для Иисуса, что он сам не раз ссылался на непреложную необходимость выполнения этой заповеди в своих спорах с фарисеями, когда обвинял их в том, что некоторыми своими правилами они косвенно нарушают закон о почитании родителей (Мф.15:1–6; Мр. 7:1–13). И как же так могло получиться, что обвиняя кого-то даже в косвенном, фактически — непредумышленном, нарушении заповеди, Иисус вдруг сам нарушает эту же заповедь, но уже прямо и сознательно? Увы, на этот вопрос ни в Евангелии от Матфея, ни в Евангелии от Луки не дается никакого ответа…

Поскольку же речь идет о тех двух Евангелиях, которые начинаются с историй Рождества, то недоумение возрастает и от еще одного вопроса: как умудрились авторы, после описаний Рождества, поместить в свои тексты такую вот историю, причем сделать это без всяких объяснений и пояснений?

Но факт остается фактом: ни того, ни другого не сделано, и самым престранным образом этот эпизод просто соседствует в одном тексте с рождественскими историями. И никаких объяснений к нему, так же, как и никаких попыток согласования его странного смысла с историями Рождества, не имеется ни у Матфея, ни у Луки…

И тут очень кстати оказывается то, что этот же самый эпизод с неудачным визитом Марии имеется так же и в Евангелии от Марка! Причем в этом Евангелии он дается, к счастью, с предваряющим его объяснением, почему Мария поступила именно так, как она поступила. А из этого, в свою очередь, становится понятной и реакция Иисуса.

В результате весь эпизод оказывается мотивационно объяснимым, но при этом, если можно так выразиться, шокирующе-выбивающим из всех традиционных представлений о взаимоотношениях Иисуса и его матери, и полностью опровергающим возможность каких-либо Рождественских историй!

Но что же такого «шокирующее-выбивающего» содержится в обнаруженном нами объяснении поступка Марии и реакции на него Иисуса? А вот что. В 20 и 21 стихах 3 главы Евангелия от Марка, в тексте, предваряющем описание непосредственно самого эпизода с приходом Марии с детьми к Иисусу, говорится:

«Иисус возвращается домой. Снова собирается такая толпа, что они не успевают даже кусок хлеба съесть. Когда его близкие услышали об этом, они пришли, чтобы силой увести его, решив, что он сошел с ума» (Мк. 3:20–21, современный русский перевод, РБО, Москва, 2011).

Вот так, прямым текстом, в лоб и без обиняков, говорится о том, что Мария, мать Иисуса, оказывается, считала, что стремительно набиравшая популярность проповедническая деятельность ее сына, а так же его слава, как целителя, есть следствие ничего другого, как… его сумасшествия!

Причем тут надо учесть, что в те времена считать кого-то сумасшедшим означало признание человека вовсе не больным — такого человека признавали одержимым бесами. То есть из текста Марка мы узнаем, что в своем отношении к Иисусу, Мария солидаризовалась с его прямыми врагами — книжниками и фарисеями, как раз и утверждавшими, «что Он имеет в себе веельзевула, и что изгоняет бесов силою бесовского князя» (Мр. 3:22)! И как вам такой «поворот сюжета»?..

А тут еще надо сказать, что Иисус к таким обвинениям в свой адрес относился настолько категорически нетерпимо, что в ответ на них даже провозгласил постулат о так называемом «непрощаемом грехе»: «Кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению. Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух» (Мр. 3:29–30).

И кто же были те люди, что «говорили: в нем нечистый дух», тем самым «хуля Духа Святого» и подпадая под «непрощаемый грех»? Кто бы там они ни были, но вот, выясняется вдруг, что в их число, согласно Евангелию от Марка, входила и… Мария, мать Иисуса, так же убежденная, «что Он вышел из себя» (Мр. 3:21, синодальный перевод) и готовая применить силу для того, чтобы остановить своего сына в его «безумии»!

Я понимаю, что это действительно шокирующий вывод для всех, кто хоть как-то знаком с христианством, и уж тем более для тех, кто приобщен к нему. Я понимаю, что принять вывод о том, что отношения Иисуса и его матери, были на самом деле весьма далеки от взаимопонимания и близости, и близки, увы, к прямой враждебности, — принять такой вывод и тяжело, и совсем не хочется. Я все это понимаю, но, как говорится, помочь ничем не могу: именно такой печальный вывод прямо и недвусмысленно вытекает из рассмотренного нами текста Евангелия…

И именно этим, именно таким вот поражающим воображение отношением Марии к Иисусу, как бесноватому(!), и объясняется у Марка то, что Иисус в резкой форме отказался общаться со своей матерью, братьями и сестрами. В контексте описания Марка ситуация эпизода проясняется, и реакция Иисуса перестает казаться необъяснимой и ничем не мотивированной.

Оказывается, Иисус (неоднократно, кстати, жаловавшийся на плохие взаимоотношения с семьей: «…Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем, у сродников своих и в доме своем» — Мр. 6:4; Мф. 13:57), не без оснований воспринял приход своей матери, как враждебный акт и отреагировал на него соответственно.

«Тем временем пришли его мать и братья и, стоя снаружи, послали вызвать его. Вокруг него сидела толпа. И тут ему говорят: Там на улице твоя мать, братья и сестры, спрашивают тебя. — Кто для меня мать и братья? — сказал им в ответ Иисус. И оглядев тех, кто сидел вокруг него, сказал: Вот мои мать и братья. Кто исполняет то, что велит Бог, тот мне и брат, и сестра, и мать».

Что ж, как уже было сказано, благодаря предваряющему тексту Марка, сам по себе этот эпизод взаимоотношений Иисуса и его матери стал нам понятен. Но так и осталось совершенно не понятным, как же может этот эпизод находиться в составе одного и того же повествования, вместе с рождественскими идиллическими картинками?!

Ведь, согласитесь, совершенно невозможно, чтобы после всех тех грандиозных Божественных явлений и откровений, которые описаны в рождественских историях, у Марии могли бы остаться хоть малейшие неясности, и зародиться хоть малейшие сомнения относительно того, кем является ее сын Иисус, и относительно его особой миссии на земле.

И вот — вдруг счесть его безумным (читай — бесноватым!) тогда, когда он начал проявлять свои Божественные способности и приступил к исполнению своей миссии Божьего Сына? Пытаться его миссии противодействовать, попытаться его остановить… Это совершенно не укладывается ни в какие рамки!

Причем, ладно уж, с огромной натяжкой и чисто гипотетически, можно еще как-то допустить, что со временем Мария могла засомневаться и в видениях ангелов, и в свидетельствах людей… Но уж то, каким именно «нетривиальным» образом, согласно историям Рождества, она забеременела, — этого Мария (как и никакая другая женщина!), будучи в здравом уме и трезвой памяти, уж точно никогда и никак забыть не смогла бы!

Поэтому, хотим мы этого или не хотим, но этот рассказ о попытке Марии «спасти бесноватого сына», ставит нас перед выбором: либо принять правдивость историй Рождества, но тогда трактовать историю о «сумасшествии/бесноватости» Иисуса в глазах Марии, как диагноз ее собственного глубокого помешательства, либо, не приписывая Марии психических заболеваний, признать недостоверными истории Рождества.

Правдой может быть только что-то одно: либо рождественские чудеса, либо эта история, однозначно свидетельствующая о том, что Мария, мать Иисуса, никаких чудесных историй, связанных с рождением Иисуса никогда не переживала!

Впрочем, при ближайшем взгляде на сочетаемость историй Рождества с историей «визита Марии», становится ясно, что вариант выбора здесь, на самом деле, практически безальтернативен. Ведь вариант с допущением образа «странной Марии», неизбежно приводит и к образу «странного Бога», поскольку это ведь именно он сам, согласно историям Рождества, избрал именно эту женщину.

Зачем же, при всем многообразии потенциальных кандидаток, надо было избирать именно ту, о которой всеведущий Бог не мог не знать, что она в будущем попросту, извиняюсь за выражение, свихнется? Как можно было выбрать человека именно с такого рода «потенциалом»? Поистине странный, мягко говоря, выбор и, соответственно, насколько же сам должен быть странен тот, кто сделал именно такой выбор…

Так что всем, кто готов во имя защиты достоверности историй Рождества допустить, что Мария могла сначала пережить все то, что в них описано, а потом все это напрочь забыть и счесть своего сына не иначе, как бесноватым, — всем таковым апологетам Рождества стоит крепко задуматься о логических последствиях своих допущений. Образ «сумасшедшей Марии», влекущий за собой образ «странного Бога» — не слишком ли большая цена за апологетику Рождества?

Таким образом, подводя итоги рассмотрения двух возможных вариантов объяснения поступка Марии, пришедшей со своими детьми «спасать безумного/бесноватого Иисуса», мы логически приходим к выводу, что вариант ее собственного безумия, выразившегося в полном стирании из памяти всех якобы пережитых ею событий Рождества, должен быть исключен.

А это значит, что остается лишь один вариант объяснения ее поступка: не было в жизни Марии никакого сверхъестественного Рождества, и зачала, родила и растила она своего сына Иисуса самым обычным образом.

И потому-то она и испугалась не на шутку, когда ее сын стал выражать какие-то не-обычные мысли и проявлять не-обычные способности, что трактовалось «знающими и авторитетными людьми» как проявление бесноватости. А за такой «диагноз» в те времена можно было подвергнуться не только соседским пересудам, но и полному общественному остракизму и изгнанию, а то и смертной казни!

Испугалась всего этого Мария, собрала вокруг себя своих детей, и пошла силой спасать сына и отводить удар от семьи, не имея ни малейшего представления о том, насколько ее поступок не укладывается в рамки неведомых ей Рождественских историй…

Этот текстологический факт Нового Завета является очередным доводом, не позволяющим принимать истории Рождества, как достоверные. Он же является и завершающим звеном в цепи аргументов, основанных на анализе новозаветных текстов, и обнаруженных в них несуразностях официальной церковной версии прошлого Иисуса.

Аргументы эти, вкратце, таковы:

ПРОТИВ достоверности сказаний о Рождестве говорит тот факт, что две имеющиеся в Новом Завете истории Рождества практически ни в чем не совпадают друг с другом в описании событий.

ПРОТИВ достоверности сказаний о Рождестве говорит тот факт, что об историях Рождества мы можем узнать только из самих историй Рождества, а вне этих историй, во всех остальных текстах всего Нового Завета (включая и сами те Евангелия, где они размещены), о Рождестве не помянуто ни единым словом.

ПРОТИВ достоверности сказаний о Рождестве говорит очевидный логический вывод из этого «большого молчания о Рождестве»: среди учеников Иисуса о рождественских историях никто ничего не знал. Поскольку знай хоть один — знали бы все, а знай все — вряд ли хоть кто-нибудь из тех, чьи писания сохранились в Новом Завете, смог бы удержаться от тех или упоминаний о событиях Рождества или отсылок к ним. Знать о ТАКИХ историях про того, кого считали Мессией, Господом и Спасителем, и ничего никому о них не рассказать в своих Евангелиях и Посланиях — это из сферы совершенно невозможного!

И наконец — ПРОТИВ достоверности сказаний о Рождестве говорит факт наличия в Евангелиях Марка, Матфея и Луки свидетельства об отношении Марии к Иисусу, как к умалишенному/бесноватому, совершенно невозможного в контексте историй Рождества, и потому полностью исключающего возможность того, что Мария когда-нибудь переживала хоть что-либо подобное тому, что там описывается.

Таким образом, непредвзятый и неангажированный анализ текстов христианского Нового Завета приводит к однозначному выводу: Рождественские сказания являются вымыслом, причем вымыслом, неизвестным ни Апостолам, ни кругу их учеников, из чего следует, что эти сказания являются позднейшими вставками в аутентичные тексты Нового Завета.

И тут настает пора обратиться к ранее оставленному нами «в режиме ожидания» вопросу о том, каким же образом могли появиться в Евангелиях от Матфея и от Луки истории Рождества?

Глава 3. Три столетия без историй о Рождестве

В поисках ответа на сие закономерное вопрошание, обратимся к одному малоизвестному, но чрезвычайно важному для нашего исследования, факту из истории христианской церкви. Малоизвестен сей исторический факт потому, что церковь не только старается его никоим образом не афишировать, но напротив — всячески стремится его прикрыть и затушевать. Чрезвычайно же важен он для нашего исследования потому, что состоит этот факт в том, что, оказывается, празднование Рождества вошло в обиход христианской церкви… не ранее 4 века нашей эры!

То есть, как минимум первые три столетия (!) своей истории христианство такого праздника не знало вовсе. Но разве такое могло быть возможным, если бы истории Рождества, как утверждается, изначально находились в текстах Евангелий от Матфея и от Луки?! Столетиями читать в своих Священных Писаниях о таких невероятных, одновременно не только трогательных и грандиозных, но — совершенно очевидно! — и смыслообразующих событиях и полностью их при этом игнорировать — этого просто невозможно себе представить!

Особенно в сопоставлении с другим, опять же историческим, фактом из жизни христианской церкви. Ведь все те же самые первые три столетия, христиане в качестве своего главного праздника отмечали событие, описание которого в Евангелиях от Матфея и Луки идет… сразу после(!) Рождественских историй.

Этот главный праздник носил название Епифании или — Богоявления, и праздновалось в нем событие принятия Иисусом Христом обряда сакрального омовения, названного в русском переводе «крещением», от Иоанна, соответственно, Крестителя. Обряд состоял в символическом погружении в воды реки Иордан, после которого, согласно евангельским описаниям, на Иисуса сошел Дух Святой в образе голубя, а так же «был глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный…».

В том, что в этом событии христианские богословы разглядели проявление Бога, как Троицы (Бог Отец проявил себя в «гласе с небес», Дух Святой — в образе голубя, а Бог Сын, понятно, — в образе Иисуса), нет ничего удивительного. Однако поистине чрезвычайно удивительно и странно, что те же богословы почему-то совершенно не разглядели того же Богоявления в событиях Рождества, где эта самая Епифания представлена, безусловно, куда более прямо, ярко и живо!

Как же так: триста лет читали в самом начале своих евангельских повествований про Деву Марию, зачавшую от Святого Духа, про рожденного в Вифлеемском хлеву Божьего Сына, про явления Ангелов, про волхвов с Востока, панику Ирода и пр., пр., пр. — и все это, я извиняюсь, «побоку», все мимо?.. Все это их ни разу не впечатлило, не приковало к себе внимание и не навело на мысли, что такие события, которыми открываются тексты двух Евангелий, пожалуй, достойны того, чтобы хоть как-то их отмечать в кругу христианских праздников?..

Но нет, триста лет это все никого из христиан никоим образом не «цепляло»! Триста лет они ничего особенного, достойного их внимания и почитания, в историях Рождества не замечали и, при чтении Евангелий, спокойно через них перескакивали, чтобы тут же, сразу после них, с колоссальным вниманием и интересом сосредоточиться на эпизоде крещения Иисуса! Почему-то именно в этом обрядовом омовении виделся им избыток смысла и значения, достаточный для того, чтобы именно его отмечать в качестве главного праздника, как вдруг…

Как вдруг, спустя три столетия, наступает просто таки «революционное прозрение»! Рождество не просто замечают — оно оказывается в самом центре внимания церкви, его начинают широко праздновать, и очень быстро теперь уже именно оно становится главным христианским праздником, совершенно затмив на весь последующий исторический период праздник Богоявления. Кто сегодня не слышал о Рождестве?! А кто слышал что-нибудь о празднике Епифании?..

Причем, надо заметить, этот «переворот в сознании» совершился во второй половине 4 века как-то поразительно тихо и без каких-либо видимых причин… Ничего не известно ни о каких церковных обсуждениях темы, какое событие следует считать более важным и достойным празднования в первую очередь — Рождество или Крещение Иисуса, и какое из них более достойно смысла Епифании?

Ни один христианский богослов тех лет не написал ни одного труда на тему: «Братья и сестры, как же мы могли три сотни лет не замечать, что Рождество является событим гораздо более масштабным, значимым и к тому же — более наполненным смыслом той самой Епифании, которую мы столь торжественно празднуем в крещении Иисуса?!».

Не обсуждался вопрос о сравнительном значении Рождества и Крещения/Епифании ни на одном церковном соборе, и не было издано никаких обще-церковных постановлений об учреждении празднования Рождества и придании именно ему первостепенного значения, вместо празднования Епифании. Ничего из вышеперечисленного, как совершенно необходимой подготовки к принятию такого, существенно важного для церкви, решения, как смена главного(!) своего праздника, не было…

А ведь если тексты о Рождестве и Крещении действительно изначально(!) соседствовали бы друг с другом в Евангелиях от Матфея и от Луки (как считается, начиная с IV века н. э.), без обсуждения их сравнительного смысла и значения, перед тем, как принять решение о радикальной смене их приоритетности, церкви было бы просто не обойтись! Но, повторюсь, ни малейших следов таких обсуждений не имеется, что однозначно свидетельствует о том, что начало празднования Рождества в христианской церкви никоим образом не стало результатом какого-либо сравнительного переосмысления каких-либо текстов.

Но тогда, результатом чего же это могло стать? Почему Рождество Христово начало повсеместно праздноваться христианами только лишь в середине-конце IV века нашей эры, при этом моментально затмив праздник Епифании, 300 лет считавшийся до этого главным(!) христианским праздником, и почему это произошло без каких-либо церковных обсуждений, дискуссий и принятия официальных решений?

Что ж, лично я не вижу другого адекватного ответа на этот вопрос, кроме принятия в качестве факта, что истории о Рождестве в двух Евангелиях появились не ранее этого же времени, то есть — в середине-конце IV века нашей эры, будучи приписаны к исходным текстам!

Когда после Никейского собора 325 года, в христианских общинах стали официально распространяться сборники под названием «Новый Завет», тексты которого были утверждены собором в качестве «истинных», и уже содержали в себе истории Рождества, эти истории и стали — самым естественным образом! — праздноваться христианами, как главный церковный праздник.

Все же прочие, ранее написанные тексты Евангелий от Матфея и от Луки, в которых историй Рождества еще не было, активно изымались и уничтожались церковными властями, причем — вместе с теми христианами, которые пытались сопротивляться нововведениям. В результате, спустя несколько десятилетий, к концу IV, началу V века, абсолютному большинству христиан уже казалось, что именно так всегда всё и было, и Евангелия от Матфея и от Луки изначально были написаны в том виде, в каком они читали их в своих канонических Новых Заветах…

Понятно, что такое объяснение странному историко-церковному факту о времени начала празднования христианами Рождества, категорически не устраивает христианскую церковь, поскольку оно полностью компрометирует и сами истории Рождества, как выдумку, приписанную к евангельским текстам спустя три столетия, и саму церковь, как автора и исполнителя этого манипулятивного обмана. Поэтому, разумеется, церковь предпринимает попытки дать какие-то свои объяснения. Что же это за объяснения?

Во-первых, церковь пытается утверждать, что христиане Рождество все ж таки отмечали и в первые три столетия своей истории, только вот делали они это, почему-то, весьма скромно и незаметно, «празднуя» его лишь в качестве составной части большого празднования Крещения Иисуса, в котором они видели Епифанию — Богоявление.

Что ж, утверждение, конечно, интересное, однако лично мне как-то совершенно непонятна именно такая расстановка приоритетов: почему именно Рождество включили в качестве составной части в праздник Епифании, а не наоборот? Выше уже говорилось о том, что смысл Епифании, то есть — Богоявления, в описаниях Рождества можно увидеть и проще, и ярче, чем в описаниях крещения Иисуса! Масштабность происходящего в описаниях Рождества, да и сам текстовый объем этих описаний — гораздо больший, нежели в описаниях крещения, коему посвящены лишь несколько предложений, в то время, как Рождеству посвящены по две главы в двух Евангелиях. Да и главы эти идут на первом месте в евангельских текстах, перед описанием крещения, что естественным образом должно привлекать — и привлекает! — именно к ним приоритетное внимание.

Так каким же образом, с учетом вышесказанного, могло бы получиться, что Епифанию христиане стали праздновать в связи именно с крещением Иисуса, а не в связи с его куда более масштабным и значимым Рождеством, которое-де было лишь «включено», как второстепенный элемент, в состав этого празднования?

Ответом на это законное недоумение, являются весьма, надо сказать, странные ссылки на то, что первые христиане были-де из иудеев, а у иудеев в те времена было не принято праздновать дни рождения.

По поводу этих ссылок на древние иудейские обычаи, можно сказать, что они не только странны, но и что они обладают совершенно нулевой убедительностью! Во-первых, потому, что уже в первом столетии (не говоря о последующих) подавляющее большинство христиан были «из язычников» и не имели, соответственно, практически никакого отношения ни к иудеям, ни к их традициям. А в греко-римской культуре, к представителям которой относилось абсолютное большинство христиан, празднование дней рождения было такой же нормой, как и для нас сегодня.

Во-вторых же, хочется обратить внимание на то, что события Рождества — это далеко не только «день рождения»! Описания Рождественских историй содержат в себе картины явлений Ангелов и Архангелов, их возвещений о Божьей воле, о зачатии от Святого Духа, о том, что зачатый таким образом младенец будет никем иным, как Сыном Всевышнего, и много еще чего, выходящего далеко за рамки значения «просто день рождения»… Так что, какие бы иудейские традиции ни уважали и даже ни чтили первые христиане, не разглядеть в событиях Рождества их просто таки эпического смысла и значения, выходящего пределы любых традиций, они бы просто не смогли!

Так что ссылки на «экс-иудаизм» ранних христиан, как на объяснение того, почему они первые три столетия если и не игнорировали Рождество, то, по меньшей мере, придавали ему второстепенное значение, совершенно не проходят. Ну, а более христианским апологетам сказать по этому вопросу вообще нечего…

И в этой ситуации остается только либо «смиренно склонить главу» перед полнейшей загадочностью, необъяснимостью и нелепостью всей этой истории 300-летнего игнорирования, либо принять то единственно реальное ее объяснение, что никакого игнорирования попросту и не было, поскольку так же не было и никаких историй Рождества в изначальных текстах Евангелий, которыми христиане пользовались первые триста лет своей истории!

В этом случае вся «загадочность» и «необъяснимость» вмиг рассеивается, как туман, и становится совершенно понятно, почему 300 лет христиане не праздновали Рождество, а праздновали именно Крещение Иисуса, как праздник Епифании/Богоявления. Так сложилось по той простой причине, что первые 300 лет христианства, именно с этого эпизода — совершенно одинаково! — начинались все четыре Евангелия, пока к двум из них не прибавили тексты про Рождество.

Да-да, современным христианам стоит обратить внимание на ту «маленькую деталь», что без сказаний о Рождестве все четыре Евангелия начинаются совершенно одинаково, и как раз именно с эпизода крещения Иисуса!

Так что, абсолютно естественно, что именно на этом эпизоде, в течение трех столетий синхронно открывавшем повествования всех четырех Евангелий, и сосредотачивалось внимание христиан того времени, истолковавших именно его, как Епифанию — как первое явление Бога, «единого в Трех Лицах», — и праздновавших события этого эпизода, как свой главный праздник. Так же, как совершенно естественно и то, что как только в церкви стали распространяться тексты Нового Завета, в которые уже были вставлены истории Рождества, уже именно эти истории и сконцентрировали на себе внимание всех христиан!

С учетом всего сказанного, лично я не вижу другого варианта, кроме того, чтобы признать полностью обоснованной версию об отсутствии сказаний Рождества в изначальных текстах Евангелий, вплоть до 4 века нашей эры.

Подтверждается ли этот вывод имеющимися на сегодня в распоряжении ученых древними манускриптами? Да, подтверждается! И хотя, к сожалению, все известные на сегодня рукописи Евангелий, древнее 4–5 веков, сохранились лишь фрагментарно, анализ сохранившихся фрагментов дает следующую картину.

Во фрагментах Евангелия от Матфея можно найти отрывки текстов, относимых сегодня к главам, начиная лишь с третьей, и нет ни одного фрагмента с текстом из первой или второй глав — глав про Рождество.

С рукописями же Евангелия от Луки, ситуация такова: среди многих артефактов, фрагменты которых тоже не содержат текстов сегодняшних первых двух глав, имеется одна рукопись, датируемая II–III веком, зарегистрированная, как папирус Р4 (Национальная библиотека Франции), в двух небольших фрагментах которой имеются отрывки текста 58 и 75 стихов 1 главы этого Евангелия.

Что ж, этот факт можно было бы рассматривать, как достаточно серьезный аргумент, опровергающий мои утверждения о том, что вплоть до IV века никаких текстов о Рождестве в Евангелиях не было. В самом деле, вот, пожалуйста — рукопись II–III веков, и в ней таки имеются два фрагмента из 1 главы Евангелия от Луки, а значит, имелись, но просто были утеряны, и остальные тексты первых двух глав, рассказывающих о событиях Рождества! Однако, не будем торопиться с выводами…

Дело в том, что в этих стихах, сохранившихся на фрагментах папируса, речь идет отнюдь не о Рождестве Иисуса Христа. Эти стихи являются частью описания событий, связанных с зачатием и рождением совсем другого человека, а именно — Иоанна Крестителя. И хотя сегодня эта история действительно входит в состав Рождественских повествований первых двух глав Евангелия от Луки, это никоим образом не означает, что именно так было и всегда!

Имеющийся в первой главе Евангелия от Луки рассказ о рождестве Иоанна Крестителя, вполне мог быть плодом творчества иоаннитов — последователей Иоанна, чтивших его отнюдь не как «крестителя Иисуса», а как самостоятельного Великого пророка Божьего! Иоаннитов в I веке нашей эры было ничуть не меньше (если не больше!), чем почитателей Иисуса, и с христианами они никоим образом не смешивались. Более того — эти две группы конкурировали за умы и сердца людей, будучи каждая убеждена в своей исключительной правоте и истинности именно своего Пророка. И конечно же, иоанниты писали свои книги с историями, прославляющими Иоанна.

Одна из этих историй, описывающая те чудеса и знамения Свыше, коими сопровождалось зачатие и рождение Иоанна, и могла быть использована Евангелистом Лукой (писавшему свою книгу, по его собственному свидетельству, «по тщательному исследованию всего сначала»), в качестве предисловия к его основному повествованию.

Ведь это основное повествование начиналось у него (точно так же, как и у остальных евангелистов Нового Завета) с истории крещения Иисуса, преподанного именно Иоанном Крестителем, так что Лука вполне мог дополнить свое повествование историей, взятой от иоаннитов, поскольку она давала его читателям представление о том, что Иисус принял крещение не от кого попало, а от самим Богом отмеченного пророка! Правда, рангом бывшего, разумеется, гораздо ниже Иисуса…

Чтобы это подчеркнуть, Лука, рассказав (с помощью истории, взятой у иоаннитов) о чудесных обстоятельствах зачатия и рождения Иоанна, в конце просто отправляет Иоанна в пустыню, «до дня явления Израилю». А поскольку следующее появление Иоанна в повествовании Луки связано уже с крещением Иисуса, создается стойкое впечатление, что именно — и практически только лишь! — для крещения Иисуса и был порожден Богом великий пророк Иоанн. Таким образом, поместив в свое Евангелие этот, совершенно иоаннитский по своему содержанию, рассказ, утверждающий богоизбранность и величие Иоанна, Лука мастерски использует его для утверждения авторитета Иисуса.

Тогда же, когда впоследствии к его Евангелию стали дописывать истории Рождества, то часть этих историй, а именно — благовещение ангела Гавриила Марии и ее визит к Елизавете, матери Иоанна, была вставлена прямо в рассказ об Иоанне, а основной материал был добавлен к Евангелию в виде отдельной главы.

То, что материал про визит Марии к Елизавете является именно вставкой, хорошо видно из двух обстоятельств. Первое, это то, что удаление данного рассказа (стихи с 26 по 56) из повествования об Иоанне, никак не нарушает само это повествование ни в его ходе, ни в его смысле: прервавшись на 24–25 стихах, рассказывающих о том, что престарелая Елизавета пять месяцев старалась скрывать свою нежданную беременность, оно спокойно возобновляется на стихе 57, в котором говорится, что ей пришло время рожать, и она родила сына. В описании дальнейших событий, связанных с рождением Иоанна, нет никаких упоминаний о Марии, как и не было их вплоть до стиха 26, что безусловно придает рассказу о встрече и общении Марии и Елизаветы характер очевидной текстовой вставки.

Второе обстоятельство, говорящее о том, что история с Марией и Елизаветой является позднейшей вставкой в ранний рассказ о рождении Иоанна, заключается в том, что согласно этой истории, Мария, прибыв к Елизавете, когда та была на шестом месяце беременности и пробыв у нее в гостях, как у своей родственницы, около трех месяцев, вдруг перед самыми родами взяла, да и убыла к себе домой.

Понятно, что автору этой вставки нужно было удалить Марию из повествования, поскольку далее в рассказе о рождении Иоанна Крестителя она не упоминается, что он и сделал простым, как говорится, росчерком пера. Но поскольку дописывались истории рождества уже в IV веке, после Никейского собора, созванного в 325 году Римским императором Константином, то писались эти истории людьми греко-римской культуры, имевшими, в отличие от писателей-евангелистов I–II веков, весьма смутные (если вообще какие-либо!) представления о традициях иудеев тех времен.

А ведь в соответствии с этими традициями, родственников принято было созывать(!) на предстоящие роды младенца, а не отсылать их домой прямо перед ними, и потому отъезд Марии домой непосредственно перед родами своей родственницы, был бы грандиозным скандалом, а отнюдь не тем рутинным эпизодом, каким он описан!

Если бы Марию отослали хозяева, то они не только нанесли бы ей и всему ее роду величайшее оскорбление, но и нарушили бы общий закон гостеприимства, что на востоке является чем-то просто немыслимым. Если же допустить, что Марию, прогостившую в доме Елизаветы три месяца, никто домой не отсылал, а это она сама так решила — взять и уехать домой непосредственно перед родами, то в этом случае уже она нанесла бы тяжелейшее оскорбление хозяевам!

В случае же, если у Марии вдруг произошло нечто настолько важное и экстраординарное, что обеими сторонами — и гостьей, и хозяевами, — было бы воспринято, как достаточно серьезное основание, извиняющее неожиданный отъезд, то об этом непременно было бы сказано в описании всей истории родственного визита Марии. Но нет в этой истории ни о чем таком ни единого слова, отъезд Марии подается, как совершенно ординарное, рутинное событие, из чего следует, что писал этот рассказ отнюдь не тот же самый человек, который написал остальной — без историй Рождества, — текст Евангелия от Луки, а кто-то далекий от того, о чем он писал.

Таким образом, мы со всей очевидностью приходим к выводу, что тексты, найденные на фрагментах папируса II–III веков, относятся к истории, рассказывающей исключительно о зачатии и рождении Иоанна Крестителя, а фрагмент о визите Марии, приспосабливающий эту историю про Иоанна к теме Рождества, является позднейшей вставкой, как и все вообще тексты о Рождестве.

Что же касается самого появления этой истории про Иоанна в составе фрагментов папируса рукописи Р4, то она, скорее всего, могла быть, как уже говорилось, использована Евангелистом Лукой в качестве предисловия к основному повествованию его Евангелия, поскольку начиналось это повествование с истории крещения, которое преподал Иисусу именно Иоанн. Хотя, в принципе, нельзя исключать и того, что эту историю, изначально в Евангелии от Луки все же отсутствовавшую, некий владелец данной конкретной рукописи мог просто хранить вместе рукописью Евангелия, а уже ученые, эту рукопись восстанавливавшие, соединили все в единый текст, действуя, как говорится, «на автомате».

Но так или иначе, а в любом случае, рассматривавшиеся нами фрагменты рукописи Р-4 Евангелия от Луки, не являются частью описания Рождества Иисуса Христа, что позволяет сказать, что на сегодняшний день не имеется ни одной рукописи Евангелий, как от Матфея, так и от Луки, написанной ранее IV века, в которой имелись бы истории Рождества.

Глава 4. Император Константин Великий, как творец христианской церкви

Но почему же истории Рождества все же появились в текстах двух Евангелий, и почему это произошло именно в IV веке? Дело в том, правивший в то время Римский император Константин Великий, проникшись симпатией к христианству, решил не только прекратить всякие гонения против него, но и более того — сделать эту религию равной по своему статусу с прочими официально признаваемыми в Империи религиями…

Общераспространенным является мнение, что Константин тогда придал христианству статус государственной религии, что означало отказ от всех прочих религий — отказу от «язычества», — и установление по его указу абсолютного доминирования христианства. Однако, это вовсе не так.

Ни от какого «язычества» Константин отказываться не собирался, а его действия по отношению к христианству означали лишь то, что он оказывает честь новой религии, ставя ее в один ряд с другими религиями, удостоившимися официального признания в Римской Империи. И хотя Константин лично сам взялся за процесс реформирования христианства, решив придать этой молодой и еще неустоявшейся к тому времени религии подобающий новому почетному статусу вид, все же он при этом никаких других религий не отменил, не запретил и не ликвидировал.

Несмотря на то, что первые церковные соборы, включая и первый Вселенский собор в Лаодикии, были созваны лично самим Константином, и проходили под его прямым и непосредственным личным руководством, это отнюдь не означало, что Константин был обращен в христианство.

Он, как и полагалось Римскому Императору, продолжал оставаться Верховным жрецом Империи (Понтификус Максимус), исправно продолжая исполнять все обязанности этой должности. Он лично возглавлял особенно торжественные богослужения в храмах различных божеств римского пантеона, совершая положенные этим божествам жертвоприношения. В честь Константина продолжали возводиться храмы, где уже ему самому воздавались божественные почести, как и полагалось по культу Римских императоров. По сути, Константин просто включил Иисуса Христа в число своих почитаемых божественных покровителей, и поэтому стал покровительствовать последователям христианской религии.

Однако, углубившись в связи с этим в ситуацию, сложившуюся к тому времени в христианской церкви, Константин убедился, что христианство нуждается в комплексе преобразований для того, чтобы предстать перед подданными Империи, как настоящая, «солидная» религия, а не как странный магический культ.

Надо сказать, что к тому времени, за три столетия своего непростого существования, христианство сложилось отнюдь не в некий идейно-организационный монолит, а скорее в эклектичный конгломерат различных групп и направлений, объединяемых зачастую едва ли не одним лишь названием. Эти группы и направления, разнясь подчас до полной противоположности в пониманиях и враждуя друг с другом, не имели, естественно, никакого общего управления, никакого свода единого учения, никакого свода обще-авторитетных Писаний. Христианство того периода напоминало даже не широко ветвистое дерево, а скорее хаотично растущий от общего корня куст. И вот из этого «куста», Константин взялся «выстригать» новую религию, годную для того, чтобы встроить ее в общий пантеон Империи…

Начал он в 313 году с разбора конфликта между последователями карфагенского Епископа Доната (донатистами), осуждавшим и отвергавшим тех христиан, кто сотрудничал с римскими властями во время предыдущих гонений. Естественно, по итогу разбора этого конфликта осуждавшие сами были осуждены и вновь подвергнуты гонениям…

А 12 лет спустя, в июне 325 года, Константин своим указом собирает в городе Никея (ныне город Изник в Турции) более трехсот христианских епископов и представителей различных христианских течений и церквей на собор, получивший в дальнейшем название Первого Вселенского.

Там они в течение двух месяцев, под его же непосредственным руководством и председательством, вели дискуссии и обсуждения с целью выработки единого, эталонного понимания веры и учения, которому отныне должны будут следовать все без исключения христианские церкви, находящиеся в пределах римской империи.

И одним из основных элементов этого учения должно было стать — и стало, — провозглашение Иисуса Христа Сыном Бога, единосущным Богу Отцу, то есть, фактически, Богом, с чем добрая половина (если не большинство) христиан тогда совершенно не были согласны.

Несогласные, получившие название «ариане», поскольку они были последователями священника из великой и славной Александрии по имени Арий, считали, что Иисус Христос был сотворен Богом, и потому является лишь подобным (подобо-сущностным) Богу. Победители же считали, что Иисус Христос был рожден Богом Отцом, и потому является едино-сущностным с Богом.

Едва ли римский император Константин точно и детально вникал тогда в богословско-философские тонкости спора с арианами, подтверждением чему является тот факт, что спустя лишь три года после этого Собора все санкции против ариан были им отменены. А через 10 лет после Никейского, в 335 году был собран уже другой собор — Тирский, на котором осужден был уже Афанасий Великий, лидер противников ариан.

После этого ариане еще почти полвека, вплоть до 381 года, были на подъеме, и лишь когда к власти пришел император Феодосий Первый, лично сам бывший противником арианства, на собранном им в Константинополе соборе, ариане были окончательно осуждены. Хотя на окраинах Империи они продержались еще почти четыре столетия, вплоть до 8 века.

Все эти факты показательно вскрывают, во-первых, те истинные процессы и причины, которые привели к возникновению Католической, а затем и Православной церквей, а во-вторых — указывают нам на то конкретное время, когда возникла настоятельная потребность в появлении и фиксации в качестве «истинных», историй про Рождество.

Становится очевидно, что известная нам ныне христианская церковь является результатом деятельности, весьма далекой от понятия «духовный», зато очень близкой к понятиям «власть» и «политика». Римские императоры 4 века, от Константина до Феодосия — вот кто был подлинными инициаторами и руководителями процесса создания христианской церкви, а значит и ее подлинными творцами!

Церковь создавалась отнюдь не как «представительство Царствия Божия на земле», а как политико-идеологический элемент царства вполне земного.

И именно в таком своем виде, исполняя именно такую свою главную функцию, церковь и существует по сей самый день везде, где существует. Так что всем, кто сегодня удивляется и даже возмущается «сращиванию государства и церкви», «использованию государством церкви в политических целях», «вмешательству государства в дела церкви» и т. п., надо просто обратиться к фактам истории.

А обратившись и узнав о подлинных истоках, рычагах и пружинах, перестать удивляться, и, уж тем более — возмущаться теми процессами во взаимоотношениях церкви и государства, которые абсолютно естественно протекают в соответствии с теми направлениями, которые были им заданы изначально…

Глава 5. Иисус, как «античное божество»…

Относительно же рассматриваемого нами вопроса о достоверности сказаний о Рождестве и их происхождении, становится ясно, что с того момента, как император Константин обратил свое благосклонное внимание на христианство, решив обеспечить ему широкое распространение в своей Империи, образ главного действующего лица этой религии потребовал существенной корректировки.

Ведь, как известно, римляне испокон веку привыкли поклоняться полу-богам и героям, к чьему зачатию и появлению на свет боги тоже имели некоторую причастность. Посему, понятное дело, Иисус Христос, чтобы быть принятым в качестве объекта почитания и поклонения, тоже должен был предстать перед народом Рима в каком-то подобном виде. Образ же простого, безродного бродячего проповедника из какой-то далекой полудикой провинции никто бы не оценил и не принял, даже под давлением имперской власти.

Да и самому Константину такой образ Иисуса наверняка был и малопонятен, и малоприятен. Уж если даже он, Константин, будучи императором, обладает божественными титулами, утверждающими его наследственное происхождение от богов, то уж тем более центральное лицо любой религии, по определению являющееся объектом поклонения, не может быть просто «неизвестно кем»! Это обязательно должен быть бог, а его «земная форма» должна иметь непосредственно божественное происхождение и объяснение.

И вот, в 325 году, Никейский церковный собор, в результате двухмесячных препирательств и согласований, составляет итоговый документ, впоследствии названный Никейским Символом веры. В нем Иисус назван, как и требовалось, Сыном Бога, «рожденным, не сотворенным», «Богом истинным от Бога истинного», «единосущным Отцу». Причем, как утверждается некоторыми источниками, последняя формулировка — «единосущный Отцу» — была составлена и вставлена в текст лично самим Константином.

Таким образом, Иисус был официально утвержден в качестве Сын Бога и Бога. И вот тут-то, понятное дело, не могла не возникнуть необходимость в сказаниях о его рождении, которое, разумеется, должно было быть совсем необычным, и к которому Бог должен был иметь самую прямую причастность.

Спрос, как известно, неизбежно рождает предложение, а уж тем более — спрос со стороны императорской власти. Естественно, бросились исполнять, и в итоге бурной, но, по-видимому, довольно хаотичной активности и появились те две различные, противоречащие одна другой, истории Рождества, которые были приписаны к Евангелиям от Матфея и от Луки.

Почему не была составлена и присоединена ко всем(!) четырем Евангелиям какая-нибудь одна унифицированная история о рождении Иисуса от Бога? Разумеется, это было бы наиболее логично и верно. Но факт остается фактом — логично и верно поступить не смогли, а это говорит о том, что процесс протекал торопливо, более эмоционально, нежели рационально, при явном отсутствии единого координирующего центра.

Почему не было такого центра? Видимо потому, что Константину самому брать все на себя не желалось, да и не было возможно — он все же был Император, и кроме возни с христианством, у него имелось множество других забот, включая строительство нового центра Империи — Константинополя, и ведение различных войн. А неорганизованные христиане так и не смогли толком организоваться, и в итоге мы сегодня имеем то, что имеем.

Так или иначе, но можно с большой степенью обоснованности утверждать, что появление официально признаваемых евангельских текстов с включенными в них историями Рождества началось не ранее 325 года, а именно — после Никейского собора.

По-видимому, к 331 году Рождество уже украшало собой официальные тексты Евангелий от Матфея и Луки, поскольку, как написано Евсевием Кесарийским в его труде «Жизнеописание Константина», император, примерно в 331 году, сделал заказ на пятьдесят экземпляров пергаментных рукописей Священного Писания, необходимых для церквей возводимого им тогда Константинополя.

Еще несколько десятилетий ушло на распространение новых текстов Евангелий с включенными в них историями Рождества по церквям и церковным общинам, и через два поколения христиан никто (по крайней мере, из тех, кто принадлежал к официальным церквям) уже не сомневался, что именно в таком виде эти тексты изначально и существовали.

И вот, Лаодикийский собор, проходивший в 363 или 364 году, утверждает официальный Канон христианских Священных Писаний, в котором Евангелия от Матфея и Луки, разумеется, начинаются с описаний Рождества, чем ставится окончательная точка в процесс утверждения этих историй в качестве «истинных».

А еще через пару десятилетий, на Константинопольском соборе 381 года, при составлении нового Символа веры, уже не смогли обойтись без включения в него упоминания и о матери Иисуса, Марии, как о важнейшем действующем лице Священной истории!

Почему не было такого упоминания уже в Никейском символе веры? В этом разбираться не стали, а просто «устранили недоработку», и в «усовершенствованный» Константинопольский символ веры были добавлены слова, что Сын Божий родился не только от Бога Отца, но и «от Марии девы». Таким образом, можно точно сказать, что к 381 году процесс утверждения и закрепления Рождественских сказаний в текстах Евангелий и головах верующих был полностью завершен.

Но, вместе с тем, из того факта, что включили Марию в текст Символа веры только в конце 4 века, а еще в 325 году этого никому и в голову не пришло, ясно следует, что до 325 года в евангельских текстах историй Рождества, с центральной и сакральной ролью в них Марии, еще точно не было!

Если бы истории Рождества и впрямь имелись в Евангелиях изначально, и были бы столь же широко известны и признаны уже в 325 году, как и в 381-м, то очевидно, что ничто не могло бы помешать появлению имени Марии уже в Никейском символе веры! Наверняка император Константин, руководивший Никейским собором, не упустил бы возможность еще тогда сформировать в христианском вероучении столь привычную всему греко-римскому миру триаду: Божественный сын, рожденный от Верховного/Единого Бога-Отца и избранной, праведной земной Женщины-Матери.

Таким образом, рассмотрение ситуации с рождественскими историями в историческом контексте, приходит нас к очевидному выводу: этих историй не было в аутентичных, исходных евангельских текстах, и появились они в Евангелиях не ранее второй трети 4 века, после Никейского собора 325 года.

Глава 6. Рождество и Отцы Церкви

Однако, в данной теме, в контексте истории христианства, нам необходимо рассмотреть еще один аспект. Он касается трудов древних христианских богословов, так называемых Отцов церкви. Ведь если в трудах тех, кто жил и творил в эпоху до 4 века, упоминания и рассуждения о Рождестве имеются, то это, безусловно, будет весомым доводом в пользу изначального существования текстов Рождества в составе Евангелий. Так что, обратимся к трудам Святых отцов…

Увы, первое, что мы обнаружим, обратившись к оным трудам, это… полную невозможность сделать прямой и однозначный вывод о наличии или отсутствии в их оригинальных(!) рукописях упоминаний о Рождестве, ввиду полнейшего отсутствия самих этих оригинальных рукописей!

Причем, говоря об «оригинальных» рукописях, я имею ввиду даже вовсе не обязательно манускрипты, написанные рукой непосредственно самого автора, а хотя бы такие рукописи, которые датируются временем до все того же 4 века. Но, увы: все труды древних христианских богословов имеются, в основном, лишь в виде средневековых и даже более поздних изданий — ни о каком времени до 4 века тут и говорить не приходится.

А это безусловно означает, что их тексты могли быть как угодно правлены и переправлены, дополнены и/или усечены, а то и попросту придуманы и приписаны тем или иным древним авторам… Кроме того, ситуация усугубляется тем, что многие труды многих древних авторов в принципе существуют лишь, выражаясь современным языком, «виртуально», то есть только в цитатах других авторов. Так что, судите сами, о какой достоверности материала здесь вообще может идти речь!

В результате такой вопиющей ситуации, анализ того, что называется «трудами древних христианских авторов», в вопросе об интересующих нас упоминаниях о Рождестве, Марии и прочих, связанных с Рождеством, персонажей, приводит нас лишь к полному хаосу и неразберихе.

Например, имеется, скажем, книга под названием «Против ересей», авторство которой приписывается святому 2–3 веков Иринею Лионскому. В этой книге очень много говорится и о Марии, и о «непорочном зачатии» и о Рождестве, но… Но весьма странно то, что в книге, написанной (как утверждается) в то время, когда у христиан еще не было ни обще-объединяющей церковной организации, ни какого-либо общего «эталонного», «ортодоксального» учения, идут постоянные обвинения в отступничестве от этого не существовавшего тогда «ортодоксального учения» не существовавшей тогда «ортодоксальной церкви».

Кроме того, не существовало тогда и никакого единого и общего для всех христиан канона Священных Писаний, и никакой сборник христианских книг еще не был назван Новым Заветом, что означает, что по отношению к трудам христианских авторов (в отличие от ветхозаветных) попросту не мог еще употребляться термин «Писание».

В рассматриваемой же нами книге, само название которой — «Против ересей», — выглядит как-то неуместно по отношению ко 2 веку н. э., когда еще отсутствовал тот эталон, по которому можно было бы отделять «ересь» от «не ереси», цитаты новозаветных авторов уже вовсю даются не иначе, как слова Писания. Так что, по всему своему содержанию, эта книга гораздо более похожа на произведение гораздо более позднего, нежели 2–3 век, времени, когда уже и «единственно-правильная церковь» официально существовала, и, соответственно, «единственно-верное учение» уже имелось, и был сформирован, и признан Священным Писанием, Новый Завет.

К тому же, как объяснить параллельное существование этой книги в один и тот же период времени, скажем, с книгой, под названием «Строматы», автором которой указывают Св. Климента Александрийского? В этом обширном труде, при наличии обильнейшего цитирования из всех четырех Евангелий, и других новозаветных и ветхозаветных книг, почему-то не нашлось места даже для одной-единственной цитаты из историй Рождества, для хотя бы единственного упоминания о Марии! А ведь они не единожды могли быть очень даже к месту в этой книге.

Возьмем для примера IV Книгу из состава «Стромат». Там 8, 19 и 20 главы прямо посвящены рассуждениям о том, какой должна быть праведная жизнь женщин-христианок. Особенно это касается 20 главы, которая называется: «Хорошая жена».

Так вот, чтобы вы думали? Приводя в этих главах 7 новозаветных цитат, причем одну — конкретно из евангелия от Матфея, приводя даже обширные цитаты из произведений древнегреческого драматурга Еврипида, всеуважаемый Св. Климент при этом ни разу(!) не упоминает о Деве Марии, той женщине, пример которой для любой христианки должен быть попросту первостепенным! Это ли не странно?

Но нет, это, на самом деле — это вовсе не «странно». Это, на самом деле — совершенно невозможно! Невозможно для христианского автора, читавшего истории Рождества в Евангелиях от Матфея и от Луки. Отсутствие же в трудах Св. Климента (отлично знакомого с содержанием всех четырех Евангелий, о чем говорят сотни цитат из них в его трудах) цитирования тех глав Евангелий от Матфея и Луки, которые сегодня считаются в них первой и второй, возможно объяснить только одним: этих глав он в никогда в своей жизни в глаза не видел!

Так какой же вывод можно сделать относительно достоверности историй Рождества и самого их существования в евангельских текстах до 325 года, на основании анализа трудов христианских авторов, живших до 4 века н. э.?

Отвечая на этот вопрос, учтем, прежде всего, тот факт, что все труды «древних» авторов — это копии рукописей, сделанных с неизвестно каких по счету копий рукописей. При этом, среди этих копий имеются как те, где Рождество, так или иначе, упоминается, так и те, где о нем нет ни малейших упоминаний, хотя по контексту основного содержания такие упоминания были бы весьма уместны.

Какие же из них можно признать более достоверными: с упоминаниями, или же без них? Ответ, на мой взгляд, очевиден. При переписке ранних трудов в более поздние эпохи, переписчики, безусловно, могли вставлять в тексты то, что считалось правильным и назидательным в их время, в частности — те или иные упоминания о Рождестве. А вот вычеркивать такого рода упоминания, зачем-то удалять их из переписываемых текстов, они бы, совершенно очевидно, не стали!

Поэтому, такие труды, как, в частности, рассматривавшиеся здесь «Строматы» Св. Климента Александрийского, с их полным отсутствием каких-либо упоминаний Рождества, можно однозначно признавать достоверными. А это означает, что в тех Евангелиях, которые читал и изучал Св. Климент во 2–3 веках нашей эры, никаких историй Рождества не было!

Из сказанного следует общий вывод, что анализ трудов христианских авторов периода до 4 века н. э., в сопоставлении с историческим контекстом церковной жизни этого периода, так же подтверждает, что в церкви того периода истории Рождества были неизвестны.

Тем же, кто может выразить сомнение в том, что христиане могли так «неуважительно» и манипулятивно относиться к своему древнейшему богословскому наследию, что взять, да и просто дописать «что следует» к трудам древних авторов, я порекомендую взглянуть на текст Евангелия от Марка, на его последнюю, 16 главу. Сегодня хорошо известно, что последние 12 стихов этой главы (с 9 по 20) отсутствовали в оригинальном тексте, и были дописаны в более позднее время. Когда именно — на сей счет ни точных данных, ни единого мнения нет.

Однако известно точно, что в древнейших, из имеющихся на сегодня, рукописях Евангелия от Марка (Синайский и Ватиканский кодексы 4 века), этих стихов еще нет, а вот в большинстве рукописей 5 века — они уже есть. Так что и здесь мы опять, во-первых, возвращаемся к этому рубежью в истории христианства — все к тому же 4 веку, а во-вторых, видим, что в те времена христиане, если считали нужным, спокойно корректировали Евангельские тексты. И уж если приписки осуществлялись к текстам, включенным в уже составленный и утвержденный к тому времени Канон новозаветных Священных Писаний, то возможность корректировок «простых» авторов, никак и никого удивлять не должна!

Глава 7 и Семь аргументов против

Таким образом, в рассмотрении вопроса о достоверности историй Рождества, мы подходим к итоговому выводу. И вывод этот таков: эти истории должны быть признаны недостоверными по целому ряду причин.

Во-первых — их практически полному текстологическому несовпадению между собой.

Во-вторых — их противоречия контексту остального повествования Евангелий, в частности — полнейшей смысловой несовместимости с историей о том, как Мария пришла забрать Иисуса домой, как сумасшедшего (бесноватого).

В-третьих — тотального молчания о них во всех книгах Нового Завета, включая и Евангелия от Матфея и от Луки, где эти истории помещены. За пределами текстов самих этих историй, о Рождестве ни единым словом не упоминается больше нигде — об историях Рождества мы узнаем исключительно лишь из самих историй Рождества!

В-четвертых — исторического факта 300-летнего «игнорирования» Рождества церковью, когда три века в церковном календаре не находилось места для хоть какого-нибудь маломальского празднования Рождества. Три столетия церковь вела себя так, как можно вести себя только не имея ни малейшего представления ни о каком Рождестве, то есть — не имея никаких историй Рождества в текстах Евангелий.

При этом, если таких историй в евангельских текстах не было, то все четыре Евангелия одинаково начинались с описания одного и того же события — крещения Иисуса Христа, — и надо сказать, что, «удивительным образом», именно это событие и отмечалось церковью все эти три столетия, как главный церковный праздник, под названием Епифания (Богоявление)!

В-пятых — полным отсутствием в имеющихся рукописях II–III веков текстов историй Рождества. В единственной рукописи этого периода — папирусе Р4, — имеются два фрагмента с отрывками из двух стихов 1 главы Евангелия от Луки, но и они относятся к повествованию о рождении Иоанна Крестителя, а не о Рождестве Иисуса Христа.

В-шестых — историческими данными о том, что инициатором и фактическим творцом христианства, в том его виде, каким мы знаем его сегодня, был римский император Константин, а так же несколько его последующих наследников на троне.

Именно Константину, как представителю греко-римской культуры и потребовался образ Иисуса не как безродного, странствующего на задворках империи проповедника, а как Божественного Сына, рожденного от Божественного Отца и избранной Женщины-Матери. И после того, как на созванном Константином в 325 году Никейском соборе, Иисус был официально провозглашен Богом, и потребовалось дополнение текстов Евангелий историями про то, как Бог воплощался на земле через земную женщину. Появились они там, судя по всему, к 331 году, а в 363 или 364 году были закреплены в первом Каноне христианских Священных Писаний.

И, наконец, «в-седьмых» необходимо сказать, что Рождественские истории самим своим главным смыслом противоречат тому, как Иисус позиционирует себя в Евангелиях, и как в них раскрывается его мировоззрение.

И об этом, седьмом аргументе, мы подробно поговорим в следующей главе.

Глава 8. Иисус Христос и остальные люди: эксклюзивность или «Я сказал — вы… боги»?

Думаю, всем понятно, что все эти истории с «непорочным» зачатием лично от Святого Духа, делают Иисуса неким абсолютно исключительным существом, принадлежащим к роду человеческому более формально, нежели реально. Церковь, правда, определяет его природу дуалистическим термином «истинный Бог и истинный человек», тем самым «сближая его с народом», но понятно, что тот, кого назвали «истинным Богом», как «человек» всерьез уже никем восприниматься не будет. Слово «истинный» быстро трансформируется в «идеальный», а «идеальный человек», рожденный хоть и от земной, но тоже «идеальной», женщины, плюс лично от самого Господа Бога — это, согласитесь, совсем уж, как-то так, не «человек»…

Вместе с тем, если посмотреть на те речения Иисуса в Евангелиях, которые можно расценить, как, прямо или косвенно, касающиеся темы «божественной эксклюзивности», то ни в одном из них мы не сможет отыскать даже намека на попытку возвестить и утвердить какую-либо свою «эксклюзивность» такого рода.

Нет ни одного текста, где бы он сам прямо назвал себя Сыном Божьим — есть лишь несколько косвенных упоминаний о том, что он мог себя так называть. Зато в каждом речении, где Иисус говорит о себе в третьем лице, он всегда называет себя только «человеком», — именно так переводится постоянно встречающееся в его речениях словосочетание «сын человеческий».

При этом в трех более ранних по времени написания Евангелиях, которые принято называть «синоптическими», т. е. — «общего взгляда» (а это Евангелия от Марка, от Матфея и от Луки), нет вообще никаких разговоров о божественности Иисуса. Но даже и там, где эта тема рассматривается достаточно широко и подробно, в Евангелии от Иоанна, даже и здесь тема божественности Иисуса звучит, отнюдь не «экс-клюзивно», а полностью «ин-клюзивно», как это ни покажется, может быть, странным!

Да, Иисус у Иоанна имеет Божественное происхождение. Иисус у Иоанна — это воплотившийся, материализовавшийся Божественный Логос, то есть — Мысль Бога, Замысел Бога, Слово Бога (все эти значения имеет греческое слово «логос»). Однако для материализации Логоса, для его воплощения, Иоанну не требуется никаких сказочных Рождественских историй, напрочь отсутствующих в его Евангелии.

Иоанн уверен, что Богу не требуется создавать никаких «чрезвычайных комбинаций», для того, чтобы воплотить Свой Замысел, ибо вся земля, и все, что наполняет ее, это уже и есть воплощение, материализация Божественного замысла, и все необходимые «механизмы» и «комбинации» для этого уже созданы. Более того, у Иоанна во всем его Евангелии рефреном звучит мысль о том, что не только Иисус, но и каждый человек так же является воплощением Божественного Замысла, Божественного Логоса.

Собственно, чему тут удивляться — это вполне логически вытекает из признания человека творением Бога, поскольку любое творение всегда является ничем иным, как именно воплощением замысла — логоса, — своего творца!

Надо сказать, что и в Евангелиях у «синоптиков» неявным образом проходит такая же мысль, скажем, в речениях Иисуса о его чудотворениях. В этих своих речениях Иисус никогда не говорит о своих способностях, как о неких «эксклюзивных» проявлениях, присущих ему в связи с его «эксклюзивным Божественным происхождением и статусом». Напротив — каждый раз он в таких случаях говорит о том, что каждому человеку вполне по силам любые «чудотворения», достаточно лишь не сомневаться в достижимости результата!

Сам Иисус не сомневался в достижимости результата потому, что он не сомневался в своем единении с Богом. Для Иисуса Бог был Авва (или Абба), что означает даже не «отец», а по-детски близкое и родное «папочка» — тот, который никогда не подведет, на кого всегда можно положиться. И если Иисус предлагал людям иметь такую же уверенность относительно возможности «чудотворений», какую имел сам, значит, он подразумевал, что у всех имеется и та же самая основа, тот же самый фундамент для этой уверенности, а именно — той же степени единение с Богом Отцом, с Богом-Папочкой!

И это априорное единение с Богом, к осознанию и принятию которого Иисус призывал людей, было в возвещении Иисуса отнюдь не только основным ингредиентом его «рецепта чудотворений», — в нем, собственно, заключалась вообще вся суть его учения, которое он называл Радостной Вестью, или по-гречески — Евангелием…

Но, не будем пока вдаваться в подробные рассуждения о подлинной сути возвещения Иисуса, о сути его Евангелия, чему посвящена отдельная глава этой книги. Сейчас лишь отметим еще раз, что представления Иисуса о его родстве с Богом, совершенно не эксклюзивны, то есть — не ис-ключающие кого бы то ни было из этого родства, а — инклюзивны, то есть — в-ключающие остальных людей в это родство!

В Евангелии от Иоанна выражение этих инклюзивных убеждений Иисуса достигает своего апогея. Так, в 17 стихе 20 главы этого Евангелия, Иисус, говоря о том, что он восходит «к Отцу своему», тут же добавляет — «и Отцу вашему», затем еще усиливая звучание мысли словами: «…И к Богу моему, и Богу вашему». Согласитесь, ни о какой «эксклюзивности», категорически отделяющей Иисуса от всех прочих людей и являющейся, по сути, основной идеей историй Рождества — ни о какой такой эксклюзивности тут нет и речи! Наоборот, речь здесь идет, как раз, о прямо обратном.

Но все же самым прямым — я бы даже сказал, шокирующе прямым! — образом идея инклюзивности звучит в 10 главе Евангелия от Иоанна, в истории, где Иисус общается с некой враждебно настроенной к нему толпой. Там, видя их враждебность, Иисус спрашивает, за какое из сделанных им добрых дел эти люди так ненавидят его, и получает ответ, что добрые дела — добрыми делами, а вот то, что он, упоминая о своем сыновстве Богу, «делает себя равным Богу» — вот это есть страшный грех богохульства, за который по закону положено убивать, что они и намерены сделать.

Тут, казалось бы, Иисус, чтобы избежать неминуемой расправы, должен был срочно начать оправдываться, извиняться и убеждать толпу, что либо он ничего такого вовсе и не говорил, либо, если что-то и говорил, то совсем не то имел ввиду, в чем его обвиняют и его просто очень неправильно поняли, либо еще что-нибудь в этом же духе… Уж не знаю, насколько могли бы такие оправдания помочь ему спастись от гнева воспаленной ненавистью и жаждой «праведного суда» толпы, но, к счастью, гадать на этот счет нет никакой необходимости: ни слова каких-либо оправданий от Иисуса тогда не прозвучало вообще.

А вот то, что тогда, согласно тексту Евангелия, из его уст прозвучало — это его слово подействовало на собравшихся просто парализующе, устранив всякую необходимость в каких-либо «спасительных заигрываниях» с толпой! Тогда, сбитая услышанным от Иисуса с толку и впавшая, по-видимому, во внутренние дискуссии и споры, толпа на какое-то время потеряла свое единство и способность действовать, что позволило Иисусу беспрепятственно пройти сквозь нее и удалиться.

Что же такого «гипнотизирующего» нашлось в его арсенале? А нашлись тогда слова из Псалма 81, звучащие, «всего лишь», следующим образом:

«Я СКАЗАЛ: ВЫ — БОГИ» (Ин.10:34)…

Да-да, вот именно так, «просто и незамысловато», сказано от имени Бога, что Он обращается к людям с возвещением: «Вы — БОГИ»!

Конечно же, вокруг этих слов Псалма, процитированных Иисусом, христианскими богословами было сломано немало копий в стремлении объяснить (как самим себе, так и недоумевающей пастве), что «боги» тут вовсе не «боги», а так — просто не очень удачное словоупотребление, подразумевающее то ли судей, то ли еще кого-то. Однако объяснения получаются весьма малоубедительными, поскольку оставляют «неприятное послевкусие» непонимания, каким же образом в прямую речь Бога(!) могло закрасться «неудачное словоупотребление», причем неудачное настолько, что под ударом оказываются самое основы христианского мировоззрения, в котором никаких «богов» во множественном числе не может быть в принципе. В итоге, по себе знаю, что и сами эти слова и их «объяснение» христианам приходится «проглатывать зажмурившись»…

Однако простое логическое исследование текста этой истории показывает, что Иисус, цитируя этот Псалом, под словом «боги» понимал все-таки именно «боги», а не «судьи» или что-либо еще. Хотя вполне мог бы именно о судьях и суде заговорить, поскольку и судьи тоже в том Псалме упомянуты, и призыв к справедливому суду там есть, да и сама ситуация, в которой оказался Иисус — ситуация судилища толпы, — все, казалось бы, способствовало именно такому направлению речи.

Но, Иисус, однако, повел разговор совсем в иную и крайне неожиданную сторону. Крайне неожиданную для собравшейся тогда толпы, и крайне неприятную для дальнейших поколений христианских богословов…

Прежде всего, Иисус акцентировал внимание на том, что слова: «Я сказал — вы боги…», — записаны не где-нибудь, а в книге, признаваемой всеми собравшимися вокруг Священным Писанием, а значит они, как и другие слова Писания, должны иметь для собравшихся соответствующий вес и авторитет.

После этого он изложил свое понимание этих слов, вложив его в одну короткую, но очень емкую фразу: «Он назвал богами тех, к которым было слово Божие…», — и из этой его фразы следуют два ясных вывода о том, в чем его понимание заключалось. Вывод первый — слово «боги» Иисус понимает исключительно в прямом смысле, не придавая ему никаких иносказательных значений. Вывод второй — Иисус убежден, что понятие «боги» относится не к некой узкой группе, как-то там и кем-то, «избранных», а ко всем, «к кому было слово Божие».

Но, кто же имеется в виду под теми, «к кому было слово Божие»? Очевидно, что Иисус, в том конкретном случае, имел в виду, как минимум, всех Иудеев, то есть всех, принимающих Книгу Псалмов, как часть Священного Писания. И конкретно он имел в виду тех Иудеев, которые сбились тогда в ту враждебную толпу, которая готовилась казнить его за «богохульство».

И вот, обращаясь к этой толпе, Иисус завершает свою логику рассуждений: «Если Он назвал богами тех, к которым было слово Божие, и не может нарушиться Писание, тому ли, которого Отец освятил и послал в мир, вы говорите: „Богохульствуешь!..“, — потому что я сказал: „Я сын Божий“?!» (Ин.10:35–36).

И логика его здесь такова: вы говорите, что я «богохульствую», называя себя сыном Божьим, поскольку этим «делаю себя равным Богу», но смотрите: в вашем же Писании приведены слова Бога, где Он вас самих, тех, к кому обращено слово Божие, называет не иначе, как богами, делая вас равными Себе!

Понятно, что на разных людей эти слова Иисуса и его логика подействовали по-разному, и в Евангелии дальше сказано, что «тогда опять искали схватить его», но судя по тому, что ситуация завершается все же тем, что «он уклонился от рук их», монолитность свою толпа явно тогда потеряла.

Нам же сейчас эта ситуация интересна тем, что в ней ярко представлено мировоззрение Иисуса, совершенно очевидно лишенное каких-либо мотивов собственной «радикальной исключительности», категорически отделяющей его от всех людей. Ведь даже когда речь заходит о Божественности, он, признавая это качество за собой, признает его же и за всеми людьми!

Понятно, что при таком мировоззрении совершенно нет никакой нужды в каком-либо невероятном появлении на свет через какое-то «непорочное» зачатие, категорически отделяющее «непорочно зачатого» от всех прочих, зачатых «порочно»! Поэтому, возвращаясь к нашим рассуждениям о достоверности историй Рождества, отметим вновь, что они, своим не просто выделением Иисуса из числа прочих людей, а его категорическим, сущностным от-делением от всех, полностью противоречат инклюзивному мировоззрению Иисуса, выражаемому в его речениях во всех четырех Евангелиях!

Таким образом, подтверждается сделанное выше утверждение, что истории Рождества опровергаются не только их текстологическим анализом и результатами их рассмотрения в историческом контексте возникновения христианской церкви, но и тем, что сам их основной смысл прямо противоречит убеждениям Иисуса Христа.

Невозможно себе представить, чтобы Евангелисты Матфей и Лука стали бы в самом начале своих повествований, в первых его двух главах, излагать одно мировоззрение, а начиная с третьей, во всех последующих главах до последней — прямо ему противоположное.

И вывод из этого «невозможно» следует только один: ни Матфей, ни Лука не знали и не записывали в своих Евангелиях никаких «историй Рождества»! А это, в свою очередь означает, что были эти истории написаны и приписаны к их текстам кем-то другим, и в какой-то более поздний период, о чем мы подробно и рассуждали выше.

Глава 9. Рождество — выдумка, да здравствует Рождество!

Что же, думается мне, можно подводить окончательные итоги…

А они просты и очевидны: истории Рождества не выдерживают ни текстологической, ни исторической, ни смысловой проверки на достоверность, и должны быть признаны недостоверными, приписанными к аутентичным евангельским текстам в 4 веке н. э.

Значит ли это, что мы «теряем Иисуса Христа», плюс должны теперь перестать праздновать такой милый и трогательный праздник, как Рождество? Конечно же нет, ни в коем случае не значит!

Вовсе не «теряем» мы ни Иисуса Христа, ни Рождество. Мы просто избавляемся и в том, и в другом случае, от не только никчемного, но, на самом деле, крайне вредоносного «воскурения фимиама», в одурманивающих клубах которого теряются всякие контуры реальности, и все, связанное с Иисусом, превращается в нечто сказочное, театрально-бутафорское, не имеющее никакого настоящего отношения к реальной жизни.

Христианская религия на потоке выдает нам красочные театрализованные постановки и приглашает посещать ее «музей почтительных мечтаний, воспоминаний и вздохов», а Иисус предлагает новое мировоззрение и новый менталитет, что всегда означает и новую практику жизни!

Конечно, можно задаться вопросом — а разве одно другому непременно должно мешать? Разве не может мировоззрение Иисуса Христа доноситься до нас именно со сцены «церковных спектаклей»? Однако, именно практика жизни показывает, что на самом деле, увы, — очень даже мешает тут одно другому.

Ведь согласитесь: никто ни в театр, ни в музей не ходит для того, чтобы научиться жизни. Ходят, чтобы отвлечься от жизни. И кто же, согласитесь, станет всерьез интересоваться речами сказочного театрального персонажа, кто станет всерьез примерять их к своей жизни, и уж тем более — всерьезприменять их в своей жизни? Ну, разве что, суще-единичные персоналии, которым очень уж сильно приспичит напрягаться, чтобы сквозь все театрализации и бутафорию церковных постановок пробиваться к спрятанному за всем этим оригиналу…

Однако, когда и если, какой-то такой персоналии действительно удается-таки пробиться к оригиналу, быстро выясняется, что суть и смысл оригинала настолько далеки от его церковных театрализаций, настолько искажаются ими, что пробившаяся к оригиналу персоналия теряет всякое желание быть их зрителем и участником!

И таким образом получается, что не только процесс церковной бутафоризации-театрализации мешает проявлению подлинной сущности учения Иисуса Христа и приобщению к ней людей, но и сама эта сущность (когда кому-то удается к ней пробиться и овладеть ею) оказывается вдохновителем и центром сопротивления всякой церковной «театральщине» и «музеефикации».

Так что отказ от «церковного театра» (да простят меня настоящие театры и театралы!) не только вовсе не является «отказом от Иисуса», а ровно наоборот — его подлинным обретением. Не «теряем» мы Иисуса с отказом от, пусть и красивых, сказок и, пусть и эффектных, выдумок о нем, как никогда никто ничего не теряет, отказываясь от лжи и иллюзий.

Более того, лишь отказ от ложного представления о ком-либо открывает дорогу к знакомству с реальной личностью, так что отказ от выдуманного Христа — это есть необходимое условие для знакомства с реальным Иисусом!

Знакомство, которое, в свою очередь, является необходимым условием для раскрытия и постижения его реального учения, его подлинных идей и убеждений. А его подлинное учение необходимо нам, как главный инструмент для достижения реальных перемен в себе, в своей жизни и жизни окружающего мира.

Так что каждому из нас надо просто выбрать, чего мы на самом деле хотим: быть хроническими зрителями на спектаклях (что конечно легче), или быть творцами себя и своих жизней, что, конечно, потруднее, потому что творец — это всегда работяга!..

Так теряем ли мы сам праздник Рождества от того, что выяснилась недостоверность приписанных к Евангелиям от Луки и Матфея историй? Нет, конечно же — ведь никуда не делся Иисус, чьим Днем Рождения и является праздник Рождества! Так что, будем праздновать этот его — пусть и условный, поскольку реальная дата нам все-таки неизвестна, — День Рождения, радуясь обретению правды! Правды о нем, и правды его. Правды, частицу которой мы уже для себя открыли в прочитанном разделе книги, и правды, которую мы продолжим открывать в следующих разделах книги.

Счастливого всем Рождества!

Часть II. Иисус Христос — жизнь, «которой не было»

Раздел I. Детско-отроческий период

Глава 1. «Евангелие детства от Фомы»

Во всех четырех Евангелиях Нового Завета, Иисус, как их главное действующее лицо, появляется в возрасте примерно 30 лет буквально из ниоткуда. Даже если принимать во внимание истории Рождества, и то Иисус последний раз упоминается там в возрасте 12 лет, так что, даже в этом случае существует информационный провал, длительностью, как минимум, восемнадцать лет.

И хотя, как мы выяснили в предыдущей главе, истории Рождества не являются ни аутентичными, ни достоверными, все же в том, что касается именно этого биографического упоминания о 12-летнем Иисусе, они могут содержать отголоски неких циркулировавших в те времена среди христиан слухов, то есть иметь под собой какую-то достоверную основу.

Начем с того, что текст этого эпизода в историях Рождества, приписанных к Евангелию от Луки, практически слово в слово повторяет текст апокрифического Евангелия детства от Фомы, написанного во 2 веке нашей эры. И, судя по всему, именно из этого Евангелия детства этот текст и был заимствован в IV веке составителями того варианта историй Рождества, что дописали к Евангелию от Луки. Обратного заимствования здесь быть не может, поскольку, напомню, манускрипт Евангелия детства от Фомы датируется II веком, а истории Рождества составлялись два века спустя — в IV.

К тому же, если допустить-таки, что было все же наоборот, и истории Рождества имелись в Евангелии от Луки уже и во II веке, и что именно автор Евангелия детства от Фомы скопировал эпизод с 12-летним Иисусом из текста Луки, то тогда совершенно непонятным оказывается, почему же он взял только один этот эпизод, полностью проигнорировав все остальное описательное великолепие знамений, ангелов и чудес? Никакого смысла поступить таким весьма странным образом, у автора Евангелия детсва не было.

Так что, совершенно очевидно, что заимствование было, все же, именно из текста Фомы в текст Луки. Причем, составители историй Рождества для Евангелия от Луки настолько стремились избавить себя от «лишней» творческой работы (что, по-видимому, говорит об авральном характере этой работы), что слова для Елизаветы, приветствовавшей, по их версии, Марию у себя в доме, они так же дословно взяли из Евангелия детства. Для этого им, правда, пришлось историю с 12-летним Иисусом, изложенную там, немного «раздробить», изъяв слова «благословенна ты между женами, ибо Господь благословил плод чрева твоего» у произносивших ее в Евангелии детства книжников и фарисеев, и вложив, в своем тексте, уже в уста Елизаветы (Лк. 1:42).

Впрочем, судите сами — вот отрывок Евангелия детства, о котором идет речь (приводится по тексту интернет-порталов apokrif.fullweb.ru и skazanie.info).

«XIX. И когда Он был двенадцати лет, пришли Его родители по обычаю в Иерусалим на праздник пасхи вместе с другими. Когда же после праздника возвращались домой, Иисус пошел обратно в Иерусалим, родители же думали, что Он идет вместе со всеми. Прошедши дневной путь, стали искать Его среди родственников и близких. И, не найдя Его, возвратились в Иерусалим, чтобы искать Его. Через три дня нашли Его в храме, сидящего среди учителей, слушающего Закон и спрашивающего их. И все со вниманием слушали Его и дивились, как Он, будучи ребенком, заставил умолкнуть старейшин и учителей народа, разъясняя Закон и речения пророков. И мать Его сказала Ему: Дитя! Что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и я с великою скорбью искали Тебя. Он сказал им: зачем вам было искать Меня? или вы не знали, что Мне надлежит быть в том, что принадлежит Отцу моему. А книжники и фарисеи сказали: Ты — мать этому ребенку? И она сказала: да. И они сказали ей: благословенна ты между женами, ибо Господь благословил плод чрева твоего. Такой славы, такой доблести и такой мудрости мы никогда не видели и никогда о ней не слышали. И Иисус встал и пошел за своей матерью и был в повиновении у своих родителей. И мать Его сохранила все слова в сердце своем. Иисус же преуспевал в премудрости и в возрасте и в благодати. Слава Ему во веки веков. Аминь».

Так что, как можно видеть, история с 12-летним Иисусом не является выдумкой IV века, а позаимствована авторами рождественских сказаний из текста, составленного в веке втором, если не в конце первого. А это значит, что можно достаточно смело говорить о том, что история эта вполне может иметь под собой реальную основу.

Вообще же, следует заметить, что сколь бы апокрифичным не признавался текст Евангелия детства, невозможно отрицать, что этот текст был написан кем-то из христиан и отражает, во-первых, живой интерес христиан I–II веков к теме детско-отроческого периода жизни Иисуса, а во-вторых — бытовавшие тогда в определенных христианских кругах представления об этом периоде его жизни. И были эти представления, надо сказать, такими, что добавлять их к Евангелию от Луки, вместе с историей об Иисусе в Храме, не сочли возможным…

Что же такого «невозможного для официальной публикации» было в историях Фомы? Почему для историй Рождества позаимствовали только лишь эпизод с отставшим от родителей Иисусом, а все остальное содержание Евангелия детства от Фомы церковь предала остракизму, объявив его апокрифом, подлежащим изъятию из оборота и уничтожению?

Что ж, после знакомства с полным текстом этого Евангелия, ответ на этот вопрос оказывается вполне очевидным: дело в том, что о детстве Иисуса в нем сообщаются такие сведения, что сколько не объявляй их «чудесами проявления силы Божьей», — что автор изо всех сил и старался сделать! — они все равно шокируют своего читателя описанием весьма странного образа поведения своего главного героя. От одной истории к другой, Иисус предстает перед нами отнюдь не «ангелочком Божиим», а импульсивным и агрессивным ребенком-проблемой, от действий которого страдают и дети, и взрослые, так что односельчане снаряжают целые депутации к его родителям, с одной-единственной просьбой: как-нибудь унять и приструнить свое чадо!..

Такого рода образ «дитяти Иисуса», понятно, никак не вписывался в идею о ребенке, зачатом «непорочно», «от Духа Святого», и потому церковь вынуждена была отказать Евангелию детства в легитимности, и, негласно изъяв из него только подходящую часть текста, объявила его апокрифом, запретив читать и постаравшись все его тексты уничтожить. То, что один его манускрипт сохранился до наших дней — это просто настоящее чудо!

Мы же пока зафиксируем в памяти тот факт, что у автора, сделавшего во II веке н. э. попытку описания детства Иисуса, были сведения о том, что Иисус был ребенком проблемным, конфликтым и агрессивным. И хотя все эти качества и проявления Иисуса автор попытался приписать действию в нем «божественного величия», которое де, нельзя было ничем оскорблять, и все, кто хоть как-то и чем-то «оскорбил», просто «получали по заслугам», эти его «объяснения» церковью приняты не были, — дитя, провозглашенное в IV веке «божественным» так вести себя не могло! Но мы, еще раз, отметим для себя, что для автора II века — вполне могло, и даже именно так себя и вело.

Завершая же тему Евангелия детства от Фомы, хочу еще раз, но чуть подробнее, остановиться на том факте, что автор Евангелия детства не приводит в своем тексте ни единого упоминания о чудесах Рождества, несмотря на его совершенно очевидную склонность к изображению детско-подростковых лет жизни Иисуса, как последовательности чудесных Божественных проявлений.

Еще раз отметим, если бы ко времени написания Евангелия детства, сказания о Рождестве уже присутствовали бы в Евангелии от Луки, то, как я уже говорил, списав с них в Евангелие детства историю с 12-летним Иисусом, автор логически должен был бы точно так же переписать если не все остальные чудеса, то хотя бы часть из них. Ведь начинается Евангелие детства от Фомы с многообещающего заявления о том, что описаны будут никак не меньше, чем «все события детства Господа нашего Иисуса Христа»!

Что же могло бы удержать его от списывания всего — или уж, хотя бы, части! — того, что мы читаем сегодня в первых двух главах Евангелия от Луки, если бы историю оставшегося в Иерусалиме 12-летнего Иисуса автор списал оттуда? Да ровным счетом ничего! И отсутствие в Евангели детства описания чудес, имеющихся в первых двух главах Евангелия от Луки, более чем ясно говорит о том, что автор Евангелия детства никаких таких историй в Евангелии от Луки никогда и в глаза не видывал, а история с 12-летним Иисусом была списана не им, а именно с него!

Так что факт существования текста, называемого Евангелием детства от Фомы и датируемого II веком нашей эры, текста, в котором, несмотря на его прямую тему, нет ни единого упоминания ни об одном из тех чудес, что описаны в Рождественских историях канонических Евангелий, является еще одним доводом в пользу того, что во II веке, историй Рождества в текстах Евангелий от Луки и от Матфея однозначно еще не было.

Сегодня неизвестно, предпринимались ли в I–II веках еще какие-либо попытки составлять описания детства Иисуса, но, думаю, что если они и были, то с этими описаниями церковь поступила так же, как и с Евангелием детства от Фомы, и даже еще «эффективнее», поскольку от них не осталось вообще ничего. Таким образом, целенаправленными усилиями, церковь создала практически полный информационный вакуум в отношении детско-отроческого периода жизни Иисуса…

Глава 2. Странности молчания и запретов

К теме «неприемлемых историй» Евангелия детства от Фомы, мы позже еще вернемся, а пока отметим, что означенный выше информационно-временной провал в биографии Иисуса может оказаться и большим, нежели восемнадцать лет, поскольку возраст, в котором Иисус начинает фигурировать в евангельских текстах, указывается в них лишь приблизительно. В одном случае сказано, что он «был лет тридцати» (Лк.3:23), а в другом — дискутирующие с ним люди произносят фразу: «Тебе нет еще и пятидесяти лет…» (Ин.8:57), — означающую, что ему могло быть и существенно больше, нежели тридцать. Вот, собственно, и все «указания», имеющиеся в нашем распоряжении относительно его возраста…

А что же было с ним до того, как он дожил до «лет тридцати» или, возможно даже, до около пятидесяти? Где, в какой семье он родился и вырос? Кем и как воспитывался? Как прошли его детство и отрочество? Что он делал в юности и чему посвящал свои более зрелые годы? Ни на один такого рода вопрос мы не найдем ответа ни в одном из, подчеркну, канонических жизнеописаний Иисуса.

Так неужели же этих ответов нет вовсе? Давайте, попробуем, все же, поискать…

И начнем мы эти наши поиски с того, что обратим внимание на величайшую странность самого по себе наличия в биографии Иисуса вышеозначенного периода «времени неизвестности», охватывающего основную часть его жизни, описываемую в канонических Евангелиях. Ведь даже если принять, что в них его жизнь начинают описывать с того момента, когда ему было тридцать, и описываемый период охватывает три года, как в Евангелии от Иоанна, а не один год, как в синоптических Евангелиях, и тогда получается, что нам известны лишь 10 % его жизни, а 90 % — это полнейшая неизвестность!

И это крайне странно для жизнеописания человека, чьи последователи создали религию его имени, религию, получившую всемирное распространение, просуществовавшую тысячелетия и на сегодняшний день являющуюся крупнейшей из мировых религий. Мы много знаем о жизни принца Гаутамы до того времени, когда он стал Буддой. Нам известна подробная биография Мухаммеда до того, как он стал основателем религии ислама. Мы знаем подробности жизни Авраама, Исаака, Израиля и Моисея…

Список можно продолжать долго. Но сколько его ни продолжай, такой ситуации вопиющего биографического информационного дефицита, как в случае с Иисусом Христом мы не встретим нигде и ни с кем из тех, кого относят к основателям религий!

Чем его можно попытаться объяснить? Древностью? Тем, что в ту далекую эпоху, когда жил Иисус людям попросту были-де малоинтересны биографические подробности жизни великой личности? Да нет, понятно, что такое объяснение никуда не годится. Гаутама-Будда жил в еще более древние времена, за шесть столетий до Иисуса, а его биографы и тогда проявляли живейший интерес ко всем аспектам его жизни.

В таком случае, может быть ситуация объясняется культурными особенностями жизни в древнем Израиле? Может именно там и тогда, среди иудеев было не принято интересоваться биографией тех, кого почитали великими не в делах «мира сего», а в «горних сферах»? Но нет, и это предположение не получает права на существование, поскольку о жизни еще более древних представителей великих вождей народа Израиля, тех, кто общался с Богом и с кем общался Бог, о жизни тех же Авраама, Исаака, Иакова и Моисея мы знаем в достаточно многих деталях и подробностях.

Кроме того, Евангелие детства от Фомы, как уже говорилось, является документальным отражением наличия в кругах христиан живого интереса к теме прошлого Иисуса. Да и непосредственно в Новом Завете имеются ясные указания на тот же интерес христиан, выражавшийся в широком распространение среди церковной паствы активных дискуссий по вопросу родословия Иисуса. Об этом, в частности, говорится в посланиях апостола Павла к Тимофею и к Титу.

Однако, самым удивительным образом, этот совершенно естественный, понятный и нормальный интерес уже первого поколения христиан к биографии того, кого они приняли, как центр и средоточие своей веры и упования, натолкнулся на резко отрицательную реакцию со стороны церковного руководства в лице того же апостола Павла. Апостол не только никоим образом не посодействовал удовлетворению этого интереса и не стал вносить какую-либо ясность в эту тему, но, сравнив дискуссии по этому вопросу с «небылицами», «баснями» (1Тим. 1:4) и «глупыми словопрениями» (Титу 3:9), он попросту… запретил их!

Таким вот престранным образом, вместо того, чтобы внести в тему о прошлом Иисуса полную ясность, действуя простым методом предоставления правдивой информации, чем и положить конец «глупым словопрениям» на сей счет, Павел резко и категорически, без всякого объяснения причин тему эту запрещает(!), закрывая ее раз и навсегда.

Что ж, с одной стороны, факт данного запрета несколько проясняет для нас причину возникновения того тотального информационного дефицита, который мы имеем в случае с биографией Иисуса, но с другой стороны, он же порождает еще больше вопросов с еще большей долей недоумения в них. Ведь сложение факта абсолютно синхронного молчания о происхождении и прошлом Иисуса всех его четырех биографов (как и полного молчания на сей счет всех остальных текстов Нового Завета) с вышеозначенным запретом апостола Павла, дает в сумме очевидный вывод о (ни много, ни мало!) преднамеренном сокрытии, засекречивании данной информации.

В самом деле, лишь этим засекречиванием можно объяснить то, что сразу все четыре биографа человека, чью биографию им не просто кто-то поручил составить, но человека, которого каждый из них сам лично безмерно уважал, любил и почитал, как Божество, вдруг, не сговариваясь, проявили бы совершенно невероятное «равнодушие» к девяноста процентам времени его жизни!

Отсутствие в Евангелиях данных о прошлом Иисуса не может объясняться ни случайностью, ни «незнанием» евангелистов. Случайная «забывчивость» тут невозможна по определению — это не букву в слове случайно пропустить. Не знать же о прошлом Иисуса они не могли, поскольку каждый из них достаточно долгое время очень близко общался либо с самим Иисусом, либо с кругом его ближайших учеников-апостолов.

В таком близком, длительном и доверительном общении, все вопросы, разумеется, были заданы, и все ответы получены, так что знать о прошлом Иисуса авторы его жизнеописаний, безусловно, знали. Разумеется, понимали они и необходимость хоть что-то из этой сферы упомянуть в своих Евангелиях. А раз, при всем при этом, они ровно ничего таки не упомянули, значит, это может говорить только о том, о чем и было сказано выше, а именно — информация о прошлом Иисуса преднамеренно скрывалась, была под запретом!

Но почему?!. Чем можно объяснить этот странный гриф «совершенно секретно», наложенный основателями христианской церкви на сведения о прошлом Иисуса Христа? На мой взгляд, ответ тут может быть только один, и он достаточно очевиден.

Во все времена, везде и всегда, о людях, имеющих хоть какое-то общественное значение, их сторонники старались тщательно скрывать лишь ту информацию, которая могла этих людей серьезно скомпрометировать. И в случае с Иисусом Христом, сокрытие информации о его прошлом и прямой запрет на ее поиск, едва ли может иметь какие-то иные причины.

Во всяком, об этих «иных причинах» нигде не сказано ни единого слова, а попытки объяснить ситуацию «отсутствием спроса» на информацию о прошлом Иисуса, «забывчивостью» или «неинформированностью» его биографов, как мы уже установили, никуда не годятся. Особенно в свете уже не раз нами помянутых запретов апостола Павла на поисковую деятельность в этом направлении…

Таким образом, вывод складывается однозначный: единственно возможным объяснением факта отсутствия информации о прошлом Иисуса является ее засекречивание, которое, в свою очередь, может иметь лишь то объяснение, что эта информация имела слишком предосудительный характер.

Глава 3. Слишком предосудительная информация…

Я хочу обратить внимание на то, что характер информации о прошлом Иисуса должен был быть именно слишком предосудительным! Ведь ее даже либо и не попытались хоть как-то «подкорректировать», видоизменить и приукрасить, либо попытались, но убедились в бесперспективности «нанесения косметики», и потому просто взяли и грубо обрубили всякий к ней доступ и всякое разглашение! Так что это тихое молчание о прошлом Иисуса, при ближайшем рассмотрении, оказывается очень даже громким и многозначительным…

Я понимаю, что для тех, кто привык ассоциировать Иисуса Христа исключительно с чем-то абсолютно идеальным, любая мысль о том, что его земная биография может состоять из чего-либо иного, кроме идеального совершенства, кажется совершенно нелепой. А уж тем более нелепа мысль о том, что в биографии Иисуса может быть нечто компрометирующее, не говоря уж о предосудительном.

Допустить же, что это «компрометирующее и предосудительное», не только имеется, но к тому же еще и носит настолько серьезный характер, что об этом даже и говорить запретили — это уж вообще из области чего-то большего и худшего, чем нелепость, это уже «настоящее кощунство»!..

Еще раз — я понимаю такие чувства и диктуемые ими выводы. Но вместе с тем, в условиях того, что все попытки объяснить молчание Евангелистов «чем и как угодно», увы, не дали никаких результатов, а принять вариант «вообще не объяснять» я никак не могу, я вынужден обратиться к тому варианту, который — каким бы он ни был! — ситуацию действительно объясняет.

Я вынужден это сделать, поскольку считаю Иисуса реальной, а не выдуманной, мифической личностью, и потому хочу обладать именно реальной, а не выдуманной информацией о нем и о его жизни.

Кроме того, паника по поводу допущения с моей стороны возможности существования каких-то «предосудительных» сведений об Иисусе, как минимум, сильно преувеличена, если не вовсе напрасна. Ведь даже более-менее внимательный взгляд на евангельские тексты, выявляет в них наличие такой информации об Иисусе, которую трудно расценить иначе, чем «предосудительную», и «компрометирующую».

Взять, хотя бы, параллельные тексты из Евангелия от Матфея, 11:16–19 и Евангелия от Луки, 7:31–35. Там Иисус, рассуждая о трудностях взаимоотношений проповедника с аудиторией, приводит образ детей, играющих на улице, когда одни дети то играют на дудочке веселые мелодии, то поют грустные песни, а другие дети на это совсем не реагируют: ни под дудочку не танцуют, ни под грустные песни не печалятся.

Далее, он раскрывает эту метафору и объясняет, что имеет здесь в виду себя и Иоанна Крестителя, — людей, ведущих два противоположных образа жизни и обращающихся к людям с двумя разными возвещениями, но, при этом, одинаково не принимаемых людьми:

«Ибо пришел Иоанн Креститель, ни хлеба не ест, ни вина не пьет. И говорите: „В нем бес“. Пришел Сын Человеческий, ест и пьет. И вы говорите: „Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам!“. И оправдана премудрость всеми чадами ее», — Лк. 7:33–35 (синодальный перевод).

Здесь мне, прежде всего, хочется обратить внимание на то, что Иисус проводит четкую разделительную грань между собой и Иоанном Крестителем. Иоанн воплощал собой образ настоящего религиозного проповедника-обличителя: вел строгий аскетический образ жизни, проводя дни и ночи в весьма суровых условиях каменистой Иудейской пустыни, питаясь там лишь саранчой и диким медом, и одеваясь в нечто, названное в Евангелиях «одеждой из верблюжьего волоса».

Его проповедь была полна яростного обличения людей в их грехах и угроз, что некто, кто придет следом за ним, будет уже не просто «глаголом жечь сердца», а, испытав людей, провеяв всех, как зерно на гумне, сожжет всех тех, кого сочтет «мякиной» в совсем не фигуральном «огне неугасимом».

Всем, впечатленным такой перспективой, Иоанн предлагал покаяться в грехах и в знак очищения омыться в водах Иордана, за что и был назван Иоанном Баптистом, от греческого слова «баптизо», означающего «омывать, погружать». В русском варианте вместо слова «баптист» используется «креститель», что является даже не «вольным переводом», а просто ассоциативным присвоением смыслового значения: поскольку в русской церкви процедуру сакрального омовения назвали «крещением», то и Иоанна решили именовать Крестителем.

На омовения/крещения к Иоанну шли довольно многие, так что вокруг него сложилась достаточно большая группа последователей, почитавшая его как Мессию/Христа и просуществовавшая еще века после его смерти. Собственно, даже сегодня в Иране и Ираке существует религиозная группа Мандеев, почитающих Иоанна под именем Йахья, как Христа.

И вот с этим своим знаменитым современником, Иисус (сам некогда прошедший через процедуру Иоаннова крещения) и сравнил себя. И сравнив себя с Иоанном, он ясно и четко отделил себя от него!

В метафоре Иисуса, Иоанн — это певец грустных песен, а сам Иисус — это тот, кто играет на свирели мелодии отнюдь не грустные, а такие, под которые стоило бы пуститься в пляс. Так что, как можно видеть, цели и задачи у «певца» и «музыканта» тут разные и даже более того — противоположные.

Когда же метафора начинает раскрываться, и Иисус переходит к описанию двух образов жизни — своего и Иоанна, различие между ними становится и вовсе очевидным и вопиющим.

Иоанн — «классический» религиозный аскет, исключивший из своей жизни всякое, даже маломальское, удовольствие: «Ни хлеба не ест, ни вина не пьет». И хотя это приносит ему славу одного из виднейших религиозных деятелей, тем не менее, по свидетельству Иисуса, в народе есть немало тех, кто за спиной у Иоанна называет его «бесноватым», то есть — психически больным человеком, а короче говоря, извиняюсь, — просто психом.

Зафиксировав ситуацию с Иоанном, Иисус переходит к описанию уже своего образа жизни, и вот тут мы начинаем сталкиваться с некоторыми совсем неожиданными заявлениями, содержащими информацию как раз того самого «предосудительного» и «компрометирующего» характера, о которой шла речь выше. Судите сами, вот что Иисус говорит о себе и о своей репутации в народе:

«Пришел Сын Человеческий, ест и пьет. И вы говорите: „Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам!“».

В этих словах слышится ясное заявление Иисуса, что он, во-первых, совершенно далек от какого бы то ни было аскетизма. Если Иоанн «ни хлеба не ест, ни вина не пьет», то Иисус — «и ест, и пьет», причем под «пьет» явно имеется в виду употребление отнюдь не водички, без которой, разумеется, не обходился и Иоанн. Тут речь прямо и недвусмысленно идет о питии вина, коего Иоанн, по словам Иисуса, не пил, а вот Иисус, по его собственному утверждению — таки в своем рационе, скажем так, использовал.

Надо сказать, что христиане, отстаивающие принципы абсолютной трезвости и объявляющие употребление алкоголя грехом, пытаются утверждать, что под словом «вино» здесь (и во всех прочих текстах Нового Завета, где говорится об употреблении вина Иисусом Христом) следует понимать ни что иное, как просто «виноградный сок». Однако, увы, контекст данного эпизода, записанного в двух Евангелиях, говорит об обратном…

Иисус приводит слова «вот человек, любящий есть и пить вино», как отражение негативно-осуждающего отношения к себе окружающих, а не в качестве описания мнения народа по поводу его гастрономических предпочтений, имеющих совершенно «невинный» характер: любит-де «покушать и запить еду виноградным соком». Едва ли кому-то придет в голову осудить кого-либо за «виноградный сок»! Здесь же Иисус передает именно осуждающий смысл в мнении людей о себе, а потому речь идет все-таки именно о том «виноградном соке», который уже превратился-таки в вино.

Более того: в обществе, в котором само по себе употребление спиртных напитков не запрещено и входит в этико-гастрономическую норму, не станут никого осуждать просто за употребление вина — осуждению может подвергнуться лишь злоупотребление оным. А это означает необходимость признать, что Иисус не просто пил вино, но и с некой периодичностью употреблял его в количестве, скажем так, выходящим за рамки нормы, поскольку за иное он никакому осуждению окружающих явно не подвергся бы…

И надо сказать, что этот «кощунственный вывод» подтверждается прямым и честным переводом исходного греческого текста. Дело в том, что рассматривавшийся нами синодальный перевод, в котором сказано «вот человек, любящий есть и пить вино», на самом деле является примером не точного перевода, а стыдливо-цензурированного изложения исходного текста. Того исходного греческого текста, в котором на самом деле стоят совсем другие слова: «Смотрите, вот обжора и пьяница» (Лк7:34; Мф.11:19, современный русский перевод, Москва, РБО)!

Такая вот «правда текста»…

И хотя церковные переводчики ХIХ века (когда был составлен тот перевод, который называют «синодальным» и считают «классическим») стыдливо завуалировали «грубости» оригинального греческого текста более «приличным» «любит есть и пить вино», но даже и в этом варианте тут мало что удалось закамуфлировать.

Факт очевиден: за Иисусом, по его собственным словам(!), в народе закрепилась слава «обжоры и пьяницы», любителя весело, как говорится, «погулять»! Причем «погулять» в компании со «всяким сбродом», как следует понимать цитирование Иисусом презрительного: «Приятель сборщиков податей и прочих грешников!» (перевод РБО).

Согласитесь, сведения о том, что в народе за Иисусом закрепилась репутация «обжоры и пьяницы», иначе, чем «порочащими» назвать трудно. Только представьте себе, если бы сегодня нечто подобное стали говорить о ком-то из сколь-нибудь заметных христианских священников, проповедников или любых иных религиозных деятелей — что б тут поднялось!..

Все немедленно и решительно стали бы от всего отмежевываться и категорически все опровергать, заверяя в своей полной непричастности, обвиняя в клевете и распространении порочащих измышлений, что воспринялось бы всеми, как вполне естественная реакция. Так вот, на фоне всей такого рода «естественной реакции» проповедников и «нормальных» религиозных деятелей, реакция Иисуса на «обжору и пьяницу» в свой адрес выглядит просто поразительно!

Иисус ничуть не пытается «защититься» от такого народного мнения о себе, не пытается оправдаться и объясниться, что «обжора и пьяница» — это гнусная клевета и наветы врагов. Ничего подобного!

Процитировав этот, мягко говоря, неоднозначный «глас народа» о себе, Иисус лишь спокойно произносит некую многозначительную фразу: «И оправдана премудрость всеми чадами ее», — чем и завершает свой сравнительно-аналитический экскурс в тему отношения определенной части людей к попыткам что бы то ни было им проповедовать. Никаких оправданий, никаких опровергающих заявлений, никакой патетики из серии «как они только могут!» — ничего подобного мы от него не слышим…

Однако, что же означают эти его слова о «премудрости», которая, оказывается, «оправдана всеми детьми ее»? Тут, правда, надо сразу отметить, что разные греческие тексты дают здесь разные варианты: премудрость оказывается оправданной либо «детьми своими», либо «делами своими». Но и в том, и в другом случае становится очевидным убеждение Иисуса, что характер проповедуемой им «премудрости» таков, что она не должна и не может пострадать от «дурной репутации» ее проповедника, как любителя «славно попировать».

Не может и не должна, потому что, судя по всему, мудрость, в понимании Иисуса, не требует от человека отказа от неких самых обычных, «земных» радостей и удовольствий. Так что, если он своим образом жизни и не укладывается в рамки стандартных представлений о «настоящем/правильном» учителе мудрости, все же внимание следует обращать не на «степень соответствия», а на суть того, что он пытается донести — на саму ту мудрость, которую он излагает.

А о том, действительно ли это мудрость или просто некое «напыщенное пустословие», Иисус предлагает судить по тем плодам, которые она приносит (или не приносит!) в жизни людей. Не по тому судить о наличии или отсутствии мудрости, насколько соответствует проповедник образу «настоящего проповедника», а именно по тому, насколько его идеи работают или не работают в реальной жизни реальных людей!

Так что, когда проповедь Иисуса подтверждается делами такого рода, что «слепые снова видят, калеки ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвых воскрешают» (Лк.7:22, перевод РБО) — то вот на это и надо обращать внимание, решая вопрос о том, «настоящий» ли проповедник и «настоящая» ли у него мудрость.

Таким вот образом и оказывается Божья мудрость «своими делами оправдана» (Мф.11:19, перевод РБО). Те же, кто научились это понимать — это есть «дети премудрости», в коих она обрела свое «оправдание»…

Однако глубокому и детальному погружению в понимание идей и возвещения Иисуса мы в дальнейшем посвятим отдельную главу этой книги. Пока же — вернемся к нашему исследованию прошлого Иисуса, и выводу о том, что молчание о нем его биографов является ничем иным, как замалчиванием этого прошлого.

Глухим, тотальным замалчиванием, объяснить которое невозможно ничем, кроме предположения о том, что в прошлом Иисуса было нечто такое, что очень и очень серьезно компрометирует его образ. Настолько серьезно, что этого было даже никак и не подправить, не подретушировать, так что оставалось только одно — просто молчать, не рассказывая о его прошлом вообще ничего.

В ответ на вполне предсказуемую реакцию возмущения этим выводом со стороны религиозного сообщества, не могущего допустить и мысли о чем бы то ни было неидеальном — не говоря уж о «предосудительном»! — в жизни и личности Иисуса, мы исследовали один из монологов Иисуса. Монолог, в котором он сам свидетельствует о том, что его образ жизни воспринимался в народе именно, как предосудительный и неподобающий, что выражается в словах о нем, как об «обжоре и пьянице».

Так что, как можно видеть, сам Иисус ни себя, ни свою жизнь за «идеал» не выдавал. А это значит, что и предположение о том, что в его прошлом могло иметься нечто такое, что христианским биографам пришлось попросту скрывать и засекречивать, не является ни невозможным, ни, уж тем более, «кощунственным».

Причем, если биографы Иисуса не стали воздерживаться от публикации такого факта, как мнение окружающих об Иисусе, как об «обжоре и пьянице», то остается только догадываться, что же могут представлять собой те сведения о его прошлом, которые заставили обойти его прошлое гробовым молчанием. Явно, что это нечто более серьезное, чем «он мог выпить и закусить»…

Глава 4. Совсем не ласковое детство — отношения с матерью…

Продолжим, однако, наше почти детективное исследование, и в поисках «утерянного прошлого» Иисуса, внимательно просмотрим евангельские тексты, взглянув на них незашоренным стандартными христианскими клише взглядом.

И, пожалуй, первое, что мы сможем в этом случае заметить, это указания на то, что Иисус рос в семье, с которой у него были очень непростые отношения. И в частности — что у него явно были очень плохие отношения с его матерью, Марией.

Как и в предыдущей главе, я вновь хочу сказать, что понимаю, насколько странно и даже кощунственно звучит это мое заявление для всех, кто привык к традиционным церковному образу идеальных отношений идеальной Матери с идеальным Сыном, но, тем не менее, именно об очень плохих отношениях между ними ясно говорят тексты Евангелий!

Непредвзятое их прочтение позволяет, например, увидеть то весьма интересное обстоятельство, что во всей взрослой проповеди Иисуса, в которой центральное место занимает тема отношений любви между Богом и человеком, присутствует образ исключительно лишь отцовской любви, при полном отсутствии образов любви материнской.

Здесь, с одной стороны, конечно, надо сказать о том, что в образе Бога, как именно Отца, нет ничего удивительного и необычного для любого иудея, включая, разумеется, и Иисуса. Но с другой стороны, следует отметить, что для иудеев было и остается нормой думать о Боге, как об Отце народа, Отце нации, в то время, как у Иисуса, в его личном образе Бога-Отца, есть своя весьма существенная особенность.

У Иисуса в образе Бога Отца доминирует вовсе не образ «отца нации», а отца — любящего главы семьи, отца, у которого с каждым из его детей очень близкие отношения, полные взаимной любви, открытости, полнейшего доверия и понимания. Не случайно Иисус зовет Бога словом «авва/абба» — слова, являющегося аналогом нашего интимно-близкого «папочка».

И вот в этом-то образе совершенной семейной близости, которым Иисус передает отношение Бога к людям, и в котором у Иисуса присутствуют образы отца-папочки, а так же образы братьев и сестер, весьма странным диссонансом выглядит полное отсутствие даже намеков на какой-либо материнский образ.

Ведь семья есть семья, и неизбежно возникает вопрос: какая может быть семья, а тем более — «совершенная семья», без материнского в ней присутствия, без присутствия в ней элемента материнской любви? Но вот, у Иисуса это, как ни странно, именно так — у Иисуса представление о семье явно сформировалось, как представление о семье неполной…

И эту странность нельзя объяснить тем, что у иудеев было принято называть и считать Бога именно отцом, а никак не матерью, и потому-де Иисусу просто и в голову не пришло использовать материнский образ в своих иллюстрациях взаимоотношений человека и Бога.

Тут надо учесть, что хотя называть Бога «матерью» у иудеев (впрочем, как и у русских), действительно не принято, тем не менее, некое «женское начало» в иудаизме все же представлено весьма явственно (опять же, как и в русско-православной культуре, с ее образом Богоматери).

Ведь иудейская Шехина — слово, обозначающее Присутствие Бога и считающееся одним из имен Бога, аналог, так сказать, христианского Святого Духа — это, прошу обратить внимание, есть слово женского рода!

А это означает, что для каждого человека, для которого слово «шехина» было словом родного языка (то есть, в принципе, для каждого иудея) образ Присутствия Бога в мире и его жизни — это был образ, связанный с пониманием именно женского присутствия. Бог, даже будучи Отцом, присутствует в этом мире, как Шехина, то есть не только как Он, но и как Она(!) — вот норма представления, рождающаяся из самого словообразования, из грамматики языка.

Из всего этого следует, что хотя Бог для Иисуса и был Отец-Авва, все же присутствие Бога в мире и в жизни, присутствие, выражаемое словом Шехина, словом женского рода, неизбежно воспринималось им, отнюдь не только, как Его, но так же и как Ее присутствие.

И вот при таком-то, практически непроизвольном, восприятии и понимании, сформированном еще на детском уровне усвоения значения слов в родном языке, Иисус, тем не менее, ни разу не прибегает к женскому образу матери в своих иллюстрациях отношений Бога с человеком. И это при том, что, как уже говорилось, основной образ этих отношений у Иисуса — это «любящая семья»…

Однако удивляться нелогичности и даже противоестественности такой ситуации можно только в том случае, если считать, что у Иисуса были хорошие или, по крайней мере, просто нормальные отношения с матерью. А вот если отношения на самом деле были плохими, а тем более, если они были такими, что про них лучше уж и не вспоминать, то тогда отсутствие образа матери в его «совершенной семье» становится вполне понятным и объяснимым.

Как те, кто вырос в семье с никудышным отцом, испытывают неприятие к образу Бога, как Отца, так и у тех, у кого были плохие отношения с матерью, имеется вполне понятный психологический барьер перед тем, чтобы включать материнский образ в свои идеальные представления о Боге.

Так что из того факта, что в образном раскрытии темы взаимоотношений Бога и человека, представленном у Иисуса в виде идеальной семьи, совершенно отсутствует образ матери, можно с полной уверенностью сделать логический вывод о том, что его отношения Марией были очень и очень плохи.

Вместе с тем, сколь бы логичными ни были все эти наши рассуждения и выводы, их, при желании, можно объявить «попросту досужими», основанными на предвзятой логике и стремлении подогнать свои суждения под заранее заданный результат. И понятно, что для того, чтобы избежать этих обвинений в составлении и распространении досужих фантазий, необходимо найти в текстах Евангелий какие-то весомые подтверждения сделанным выводам. Имеются ли таковые? Имеются!..

Стоит только внимательно взглянуть на жизнеописание Иисуса в Евангелиях, как обнаружится тот факт, что в трех, так называемых синоптических, Евангелиях мать Иисуса Мария упоминается… всего один-единственный раз(!), причем в ситуации, в которой играет сугубо отрицательную(!) роль. И после этого — она навсегда исчезает из повествования и Евангелия от Марка, и Евангелия от Луки, и Евангелия от Матфея…

Она не участвует более ни в одном эпизоде из жизни Иисуса, описанном в этих Евангелиях. Не встретим мы ее ни разделяющей радость своего сына в эпизодах его торжества, ни дарующей ему свою материнскую поддержку в моменты его печалей… Нет ее в повествованиях этих Евангелий под крестом Иисуса… Нет ее и среди тех женщин, которые потом пришли к его гробнице, чтобы помазать благовониями его тело, тем самым простившись с ним в последний раз…

В самые критические и решающие моменты жизни Иисуса рядом с ним оказывались самые разные люди, и среди них — немало женщин. Их имена точно названы в Евангелиях, но имени Марии, матери Иисуса, среди них нет, что, согласитесь, является фактом весьма значимым, хотя и отнюдь не позитивным…

Я знаю, что для многих раскрытие этого обстоятельства, этого факта, что Мария, на самом деле, лишь единожды упоминается в Евангелиях и при этом — исключительно в негативном контексте, прозвучит, как полная и даже шокирующая неожиданность. Но с этим ничего не поделаешь! Евангельские тексты ни от кого не скрыты, и относительно Марии они говорят то, что они говорят.

Восприятие же этой информации, как «шокирующей неожиданности», просто лишний раз свидетельствует о распространенности и силе привычных церковных шаблонов, «благочестиво» искажающих действительность, и о неосознанной, некритической приверженности этим стереотипам множества людей.

При этом понятно, что наличие в привычных нам текстах Матфея и Луки подложных «историй Рождества», создает впечатление просто-таки изобилия позитивной информации о Марии. На этом фоне просто как-то «сам собой» проскальзывает мимо внимания тот факт, что в Евангелии от Марка никакого Рождества почему-то нет совсем, ну а уж отсутствие там так же и не только «святой Девы Марии», а даже и «просто хорошей» Марии — это и вовсе оказывается невидимым глазу!

Что ж, Евангелию от Марка посчастливилось не подпасть под дописывание к нему «рождественских историй». Написанное раньше всех других Евангелий, оно вообще больше других отражает реальную ситуацию с реальной жизнью реального Иисуса из Назарета, менее остальных страдая картинностью, помпезностью и приукрашенностью.

Однако привычка воспринимать это Евангелие не само по себе, не как самостоятельное произведение, самостоятельную книгу, а исключительно в контексте Матфея и Луки, как некий сокращенный и неполный «конспект» этих Евангелий, долгие годы и лично со мной играла злую шутку.

Но Евангелие от Марка — это именно самостоятельное произведение! Марк не только не составлял своего жизнеописания Иисуса Христа, как «краткий и неполный вариант» Матфея и Луки, но напротив — именно Матфей и Лука писали свои труды, как «расширенный и дополненный» вариант книги Марка, в чем сегодня не сомневается ни один специалист по новозаветным текстам.

Так что именно на тексты Марка и следует ориентироваться прежде всего, если мы хотим составить о евангельских событиях представление, наиболее близкое к реальности. А в том, что касается Марии, это Евангелие сообщает абсолютно однозначную и недвусмысленную информацию: Мария совершенно не понимала своего сына, не принимала того, что он делал, и отношения между ней и Иисусом были скорее враждебными, нежели хотя бы просто нормальными.

Впрочем, в том, что касается описания Марии и ее роли в жизни Иисуса, то аутентичные — подчеркиваю, именно аутентичные! — тексты Евангелия от Матфея и Евангелия от Луки ничуть с Евангелием от Марка не расходятся. Здесь только необходимо принять во внимание, что доказанная в первой части этой книги подложность и недостоверность сказаний о Рождестве, требует их исключения из текстов Матфея и Луки, и что именно при их исключении мы и получаем вариант аутентичных текстов.

А без подложных рождественских сказаний, все четыре Евангелия Нового Завета весьма гармонично одинаково(!) начинаются с описания одного и того же события крещения Иисуса, а все три «синоптических» Евангелия (Марка, Матфея и Луки) дают совершенно одинаковую информацию о Марии!

В аутентичных текстах этих Евангелий, Мария абсолютно одинаково появляется всего один-единственный раз, и при этом — в одной и той же неприглядной истории и сугубо негативной в ней роли. И каким бы прискорбным ни показался кому-либо сей текстологический факт, но он является именно фактом, а не, скажем, моим досужим измышлением, и на этот факт следует обратить пристальное внимание каждому, кто правду предпочитает выдумкам, какими бы привычными и «красивыми» они ни были.

Неприглядную же эту историю, о которой идет речь, и роль в ней Марии мы подробно рассматривали в главе про Рождество. Но кратенько вспомним о ней и сейчас. Вот, как она описывается в Евангелии от Марка:

«Иисус возвращается домой. Снова собирается такая толпа, что они не успевают даже кусок хлеба съесть. Когда его близкие услышали об этом, они пришли, чтобы увести его силой, решив, что он сошел с ума. Учителя Закона, пришедшие из Иерусалима, говорили: В нем Вельзевул! Это старший над бесами дал ему силу изгонять бесов!.. Тем временем пришли его мать и братья и, стоя снаружи, послали вызвать его. Вокруг него сидела толпа. И тут ему говорят: Там на улице твоя мать, братья и сестры, спрашивают тебя. — Кто для меня мать и братья — сказал им в ответ Иисус. И, оглядев тех, кто сидел вокруг него, сказал: Вот мои мать и братья!» (Мр.3:20–22, 31–34, перевод РБО).

Как можно видеть, из этой истории совершенно очевидным становится факт наличия полнейшего непонимания между Марией и Иисусом. Иисус проповедует, послушать его собираются целыми толпами, но то, что он проповедует, не совпадает с учением тех, кого почтительно называли «учителями Закона». Особенное же раздражение и озлобление вызывают случаи исцеления людей, происходящие во время проповедей Иисуса. Понятное дело: такие «неправильные» проповеди, с такими «неправильными» мыслями — и вдруг столько исцелений! Откуда, почему, каким образом?! Ответ для «специалистов по Богу» очевиден: от Бога эти исцеления быть не могут, поскольку Бог не может быть на стороне этого «обжоры и пьяницы», значит это «старший над бесами дал ему силу изгонять бесов».

Тут надо учесть, что в те времена наличие болезней объяснялось исключительно действием «враждебных сил» и, соответственно, «одержимостью бесами», а потому и выздоровление воспринималось, как акт «изгнания бесов». Соответственно и случаи исцелений, производимых Иисусом, трактовались аналогичным образом.

Однако, ввиду «неправильности» учения Иисуса (ведущего, к тому же, еще и «неправильный» образ жизни!) случаи «изгнания бесов», производимые им, объявлялись не иначе, как «рекламной акцией» Вельзевула, заманивающего таким образом наивных простаков. Относительно же Иисуса, они объявляли, что он сам одержим бесами — и не просто бесами, а самим начальником над бесами, Вельзевулом! — и относиться к нему следует соответствующим образом.

Иисус же был уверен в обратном, всегда утверждая, что случаи исцеления являются зримыми подтверждениями правоты его понимания Бога, его учения, и что происходят они исключительно по действию Святого Духа Божия. Поэтому всякого, кто объявлял его исцеления результатом «действия сатаны», Иисус ответно объявлял совершающим акт оскорбления Святого Духа. Согласно евангельским текстам, Иисус даже объявил, что таковое оскорбление является грехом, который не может быть прощен.

Лично мне трудно поверить в то, что Иисус, с его учением Абсолюта Любви, мог грозить кому бы то ни было «непрощаемым грехом», и я склонен думать, что эти и другие угрозы в уста Иисуса вложили уже богословы начала церковной эры, но сейчас мы говорим не об этом. Мы говорим о том, что эти тексты отражают серьезнейший конфликт Иисуса с религиозными властями того времени, конфликт не на жизнь, а насмерть, причем отнюдь не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

И вот на чьей же стороне в этом конфликте оказывается мать Иисуса? Все три Евангелия, содержащие описания этого случая, синхронно утверждают, что Мария оказалась в лагере смертельных врагом Иисуса, а отнюдь не с ним, своим сыном!..

Не своему сыну, а именно его врагам поверила она, именно их трактовке событий и их «объяснениям». Она согласилась с ними в том, что Иисус «сошел с ума», то есть — что он «одержим»! И она решила предпринять меры пресечения: она собрала других своих взрослых сыновей, братьев Иисуса, и пришла вместе с ними не для чего иного, как для того, чтобы «увести его силой»(!), то есть для того, чтобы решительно прервать его деятельность, применив для этого «необходимое» насилие.

Иисус на это отвечает тем, что не только полностью игнорирует этот «родственный визит», но, по сути, чуть ли не отрекается и от матери, и от братьев с сестрами, объявив, что только те, кто слушают его и принимают услышанное — только они и есть для него «и мать, и братья».

Таким образом, в течение первых трех столетий своего существования, пока к Евангелиям не были добавлены рождественские сказания, единственной информацией о Марии, которую христиане черпали у Марка, Матфея и Луки, была вот эта единственная история. И как вы думаете, каково же было их впечатление и мнение о взаимоотношениях Иисуса и его матери? Понятно, что именно то впечатление и то мнение, какое и передавали Евангелисты в своих писаниях: отношения Иисуса и Марии были где-то в промежутке между «плохими» и «враждебными»…

Выпавшее пока из нашего рассмотрения Евангелие от Иоанна, хотя этой истории и не содержит, тем не менее, ничего позитивного в эту картинку не добавляет. Прежде всего, отметим, что в нем так же, как и у Марка, никогда не было никаких рождественских сказаний, то есть для его читателей Мария в сугубо положительном образе «богоизбранной девы» никогда не появлялась. Однако при этом так же необходимо отметить, что в отличие и от Марка, и от двух других «синоптиков», Мария появляется в повествовании Иоанна в два раза чаще — то есть уже не один, а «целых» два раза.

Первый раз — в некой странноватой истории, в которой она с Иисусом присутствует на какой-то свадьбе, по ходу которой гостям не хватило вина. Видя сие печальное обстоятельство, Мария уговаривает Иисуса помочь хозяевам устранить возникший дефицит спиртного.

При этом из контекста становится понятно, что она имеет в виду не то, что Иисус должен либо сам куда-нибудь «сбегать за этим делом», или послать в качестве «гонца» кого-нибудь из своих, присутствовавших там, учеников. Из контекста становится понятно, что Мария намекает на некие сверхъестественные способности Иисуса, которые он, по ее мнению, должен реализовать в данном конкретном случае. Иисуса, однако, такой энтузиазм Марии поначалу совсем не вдохновляет, он вяло отнекивается, но потом все же решает уступить и производит свое достаточно знаменитое чудо превращения воды в вино.

Казалось бы, в этой истории все обстоит совсем не так, то есть — гораздо лучше, чем в пресловутой истории «родственного визита» в синоптических Евангелиях. Здесь Мария демонстрирует понимание и признание того, что ее сын обладает сверхъестественными способностями, она не препятствует ему, и даже настаивает на том, чтобы он их применил. Однако и от этой, «более благополучной» истории, впечатления остаются отнюдь не однозначные.

Во-первых, достаточно странной выглядит сама ситуация, в которой Мария обращается к Иисусу, как к какому-нибудь факиру, как к фокуснику, способному доставать кроликов из цилиндра, а потому могущему «учудить» что-нибудь и насчет вина на свадьбу…

Во-вторых достаточно странным получается у нее и краткий диалог с сыном, который хотя и исполняет в итоге ее просьбу, тем не менее, не сдерживается от выражения своего недовольства ею. Причем весьма показательно то, в каких выражениях Иисус общается со своей матерью, высказывая это свое недовольство.

«Когда кончилось вино, мать Иисуса говорит ему: У них нет вина. — Что мне до этого, женщина? — отвечает ей Иисус» (Ин. 2:3–4, перевод РБО).

Не правда ли, как-то не очень тепло и любезно? Скорее даже наоборот — очень холодно и отстраненно звучит его фактическое: «Мне-то какое дело до всего этого?!.», — особенно с учетом завершающего эту фразу обращения к матери словом «женщина»(!).

Так что и данный эпизод из Евангелия от Иоанна, при всем том, что завершается он все же исполнением просьбы Марии, тем не менее, больше говорит о проблемных взаимоотношениях между Иисусом и его матерью, нежели о наличии гармоничного взаимопонимания между ними. И выраженное Иисусом недовольство, и, самое главное, обращение к матери словом «женщина» — это, согласитесь, верный признак отношений отнюдь не добрых и хороших…

Еще один эпизод с участием Марии в Евангелии от Иоанна, это сцена у креста, в которой описывается, как Иисус, уже будучи распят, перепоручает заботу о своей матери одному из своих учеников. Вот описание этой сцены в Евангелии:

«Иисус, увидев мать и рядом с ней ученика, которого любил, говорит матери: — Женщина, вот твой сын. А потом говорит ученику: — Вот твоя мать. И с той поры ученик взял ее к себе» (Ин. 19:26–27, перевод РБО).

Прежде всего, об этой сцене следует сказать, что она едва ли может быть признана достоверной. Евангелие от Иоанна было написано гораздо позже трех других новозаветных Евангелий, и поэтому абсолютно синхронное отсутствие в этих более ранних Евангелиях упоминаний о Марии в поименном перечне тех женщин, что присутствовали при распятии Иисуса, заслуживает гораздо большего доверия.

В самом деле, если бы мать Иисуса действительно присутствовала при распятии, и об этом знал ученик Иисуса по имени Иоанн, то об этом же не могли бы не знать и другие ученики, в частности Матфей, а также и первые ученики учеников — Марк и Лука.

Однако ни один из них, — ни Марк, ни Матфей, ни Лука, — описывая сцену распятия и поименно перечисляя тех, кто там был, Марии, матери Иисуса, там не указал. Не знать все втроем о ее там присутствии — если бы она там была! — они не могли, как не могли и знать, но зачем-то скрыть это. Значит, их солидарное молчание о Марии под крестом может быть объяснено только ее действительным там отсутствием, и тем, что ученики именно об этом ее отсутствии и знали.

Так же, как и причину появления в написанном десятки лет спустя Евангелии от Иоанна упоминания о присутствии Марии при распятии, вполне можно разглядеть в самом содержании описываемой сцены. Чуть внимательнее приглядевшись, можно увидеть, что Мария в ней — отнюдь не главное действующее лицо, а лишь пассивный фигурант, не выполняющий ровно никакого действия, а являющийся лишь, если можно так выразиться, «объектом передачи». Действующие лица здесь — это только Иисус и сам Иоанн: Иисус поручает Иоанну заботу о Марии, и тот принимает на себя исполнение этого поручения.

Отступая чуть в сторону, стоит заметить, что аспект этого препоручения заботы, на самом деле является доводом в пользу вывода о недостоверности описываемого события. Ведь если бы Иисус действительно дал такое знаковое поручение Иоанну, тот однозначно рассказал бы о нем другим ученикам, в результате чего об этом непременно было бы упомянуто и в других Евангелиях. Отсутствие же таковых упоминаний неумолимо свидетельствует о том, что ничего такого Иоанн никому не рассказывал, что означает, что ничего такого с ним и не происходило.

Возвращаясь же к причинам появления этой сцены, то, учитывая, что ее основной смысл заключается в фиксации события передачи прав и обязанностей, можно сделать вывод, что именно ради этой фиксации она и была помещена в текст Евангелия.

Возможно, некой общине, к которой принадлежал либо сам Иоанн, либо тот, кто в действительности написал это Евангелие, общине, возможно действительно взявшей на себя заботу о матери Иисуса, для чего-то потребовалась такого вот рода «легализация» этой их заботы. Зачем и почему? Это, увы, скрыто в тумане минувших тысячелетий, как, собственно, и сама реальная судьба Марии… Но, во всяком случае, эта версия хоть как-то объясняет иначе совсем необъяснимый факт появления в тексте Евангелия от Иоанна этой, явно недостоверной, истории.

В контексте же нашего исследования темы взаимоотношений Иисуса и его матери, отметим тут два обстоятельства. Первое: Мария вовсе не является главным смысловым центром этой сцены; ее смысловой центр — это поручение Иисуса, а Мария — лишь объект этого поручения. Второе же, еще более важное обстоятельство, это то, что даже в этой, хотя и придуманной, но все же чрезвычайно драматичной сцене, Иоанн не вложил в уста Иисуса никакого иного обращения к своей матери, кроме все того же пресловутого «женщина».

И это — обращение к своей матери человека, висящего на кресте! Сквозь все свои муки и отчаяние, он, вдруг увидевший рядом свою родную мать, не находит другого к ней слова, кроме как «женщина»?!.

Что-то абсолютно неестественное, искусственно-схематичное есть в этой картинке, что лишь подтверждает вывод о том, что она является придуманной. Но какой бы придуманной она ни была, стоит обратить внимание на тот факт, что автору, написавшему эту сцену, даже и в голову не пришло, что Иисус может как-то иначе, теплее и человечнее обратиться к своей матери.

Поскольку же автор Евангелия (был ли это сам Апостол Иоанн, или кто-то другой) был, совершенно очевидно, из христианской среды, по его творчеству можно судить о том, какие именно представления об отношениях Иисуса и Марии бытовали среди христиан в конце первого, начале второго веков нашей эры…

Совершенно очевидно, что были они тогда совсем не такими, как сегодня, и даже больше можно сказать — были они прямо противоположны сегодняшним. И сохранялось такое положение дел вплоть до появления в 4 веке в текстах Евангелий от Матфея и Луки рождественских сказаний, в которых Мария представлена чуть-чуть только не ангелом небесным.

С этого же века, не ранее, началось и церковное почитание Марии, как Богородицы и Приснодевы. А до этого, в течение всех первых трех столетий, жили христиане, уверенные, что отношения Иисуса и его матери были очень плохими, о чем и было написано в их Евангелиях, и остается, собственно, точно так же написано и сегодня. Только сегодня это уже гораздо хуже видно из-за затмевающего глаза блеска рождественской елочной мишуры…

Итак, наше ранее высказанное предположение о плохих отношениях Иисуса с его матерью, основывавшееся до сих пор на анализе лишь того факта, что в проповеди Иисуса есть великолепный образ отца, но полностью отсутствует образ матери, получило подкрепление со стороны других, совершенно уже очевидных текстологических фактов.

Таким образом, его можно считать, хотя и полностью опровергающим все традиционные церковные представления, тем не менее — полностью же и подтвержденным прямыми свидетельствами новозаветных текстов.

А это значит, что можно считать установленным, что Иисус рос в семье, с которой у него были отношения, увы, полностью укладывающиеся в понятие неблагополучные. Точно можно сказать, что с матерью, а так же с братьями и сестрами у него явно не ладилось. А что можно сказать о его отношениях с отцом?..

Глава 5. Отношения с отцом

Что касается отца Иисуса, то тут мы имеем, увы, еще меньше информации, чем в отношении его матери. Как действующее лицо он вообще не появляется ни в одном из Евангелий. Единственное, что можно найти о нем — это несколько упоминаний его имени — Иосиф, — да и то имеющихся лишь в двух Евангелиях из четырех. Ни в Евангелии от Марка, ни в Евангелии от Матфея не упомянуто даже имени отца Иисуса.

В Евангелии от Луки, кроме имени Иосиф, сказано так же, что отец Иисуса был плотником. Впрочем, греческое слово, переведенное, как «плотник», имеет кроме этого еще ряд значений, связанных с различными строительными специальностями. Так что, в принципе, он мог быть и каменщиком, а вообще-то, пожалуй, лучше было бы перевести указание на профессию Иосифа словом «строитель».

Но так или иначе, а имя и указание на род занятий — это единственная прямая информация, которую мы можем найти в жизнеописаниях Иисуса относительно его отца.

Из косвенных же выводов относительно Иосифа, самым распространенным и официально принятым является вывод о том, что Иосифа уже не было в живых, когда Иисус начал свое проповедническое служение. Вывод этот является именно косвенным, поскольку сделан он не на основании наличия каких либо прямых упоминаний об этом, а лишь на основании отсутствия упоминаний об Иосифе, как о действующем лице в евангельских повествованиях.

Еще одним такого рода выводом является общераспространенное убеждение, что Иосиф не был родным отцом Иисуса, а был ему лишь отчимом. В христианстве это убеждение сложилось в 4 веке, после появления в Евангелиях Рождественских историй, в коих говорится о том, что Иисус был зачат Марией от Святого Духа, и Иосиф женился на Марии, когда она уже была беременна.

В иудаизме же культивируется версия, что Мария, уже будучи женой Иосифа, забеременела Иисусом, тем не менее, не от своего мужа, а в результате связи с неким римским воином, по имени Пантера. Так что и в этом, «вражеском» варианте, Иосиф оказывается лишь отчимом Иисуса.

Однако непосредственно в текстах Евангелий, Иосиф упоминается именно как отец Иисуса, и никогда, как отчим. Надо думать, что христиане первых трех веков именно так и считали: не имея еще рождественских сказаний, они были убеждены, что Иосиф был не только мужем Марии, но и родным отцом Иисуса.

В более позднем, «пост-рождественском» христианстве на это перестали обращать внимание, полностью сориентировавшись на рождественские сказания, в соответствии с которыми Иосиф оказывался отчимом, а тот факт, что в Евангелиях окружающие называли его отцом Иисуса, объясняли тем, что они просто ничего не знали о чудесах Рождества.

Так что, в итоге, мы приходим к тому, что невозможно даже сделать однозначный вывод о том, был ли Иосиф родным отцом Иисусу, или же отчимом. Но так или иначе, а одно можно сказать совершенно, я думаю, однозначно: относился Иосиф к Иисусу — сыну ли, пасынку ли, — чрезвычайно хорошо!

Ведь, как уже не раз отмечалось, именно образ отца стал для Иисуса воплощением любви, доброты, понимания и заботы, и именно этими качествами он в дальнейшем наполнил свой образ Бога-Отца. Так что едва ли можно сомневаться, что именно позитивное влияние Иосифа, та любовь, которую он проявлял к Иисусу и определила формирование того абсолютно уникального образа Бога-Аввы, Бога-Папочки с которым Иисус и вышел на историческую сцену человечества.

Однако все прекрасные качества, проявлявшиеся со стороны Иосифа, вовсе не гарантировали, что отношения между Иисусом и его отцом (будем все-таки говорить именно так) были хорошими. Отсутствие взаимопонимания с одним из родителей зачастую формирует проблемные отношения и со вторым родителем, и со всеми другими членами семьи, что особенно касается детей в непростом подростковом возрасте.

Так что, подводя итоги этому, получившемуся совсем небольшим, разделу, посвященному отцу Иисуса, приходится констатировать, что о нем нам известно лишь то, что звали его Иосиф, и что зарабатывал он на жизнь работами в сфере строительства. Вместе с тем, это, судя по всему, был человек, отличавшийся какими-то замечательными добрыми внутренними качествами, оказавшими впоследствии огромное влияние на формирование итогового мировоззрения Иисуса.

Глава 6. Побег из семьи…

Как можно видеть, детство Иисуса проходило в семье, с которой у него были сложные отношения, обусловленные, прежде всего, плохими взаимоотношениями с его матерью, Марией. Напряженные отношения и неизбежные стычки с матерью, конечно же, создавали общую тяжелую для Иисуса атмосферу взаимоотношений в семье, формируя в нем комплекс изгоя, комплекс «чужака среди своих». И записанные в Евангелии от Марка, и рефреном звучащие во всех остальных Евангелиях, горькие слова Иисуса: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников, и в доме своем»(Мр.6:4), — лишь подтверждают этот вывод.

Кроме того, анализируя содержание Евангелия детства от Фомы, можно прийти к выводу, что в детстве Иисус мог отличаться достаточно агрессивным поведением. Судите сами: почти половина описанных там эпизодов — это сцены, в которых разные люди либо заболевают и становятся калеками, либо умирают в результате того, что по каким-то причинам рассердившийся на них мальчик-Иисус проклинает их.

Едва ли автор этого произведения не был знаком с содержанием тех Евангелий, которые считаются каноническими, и не видел, что Иисус, описываемый в них, являет собой образ человека, который менее всего может быть ассоциирован с агрессивностью, с желанием проклинать и мстить за себя. Тогда каким же образом в его описаниях детских лет Иисуса могло оказаться столько именно такого рода сцен? Как могло прийти ему в голову, что Иисус, проповедовавший о любви к врагам, в детстве мог отличаться мстительностью и желанием проявлять свои «сверх способности» в отмщение тем людям, которые чем-либо не угодили ему?

Разумеется, если автор Евангелия детства представлял себе Божественное всемогущество, как возможность (в том числе) в любой момент неограниченно жестоко карать любого, кто был сочтен провинившимся, то тогда сцены проявления такого рода «могущества» становятся в его Евангелии просто-таки смысловой необходимостью. Но, вместе с тем, авторы канонических Евангелий тоже имели именно такие представления, однако никто из них не поместил в свои повествования никаких историй, в которых Иисус проявлял бы некую «всемогущую мстительность» по отношению к своим врагам. Единственная история, которая может быть отнесена к этому классу — это история с проклятием смоковницы, но несчастное засохшее дерево, это все-таки лишь дерево, а никак не люди.

Как же автору Евангелия детства могло прийти в голову, что для Иисуса в детстве могли быть характерны поступки, абсолютно не присущие ему во взрослом состоянии? И даже если речь идет о проявлении «божественного всемогущества», то почему, по мнению автора Евангелия детства, оное всемогущество могло в детстве проявляться Иисусом таким образом, каким он никогда не проявлял его, будучи взрослым?

Вариантов ответа тут может быть, на мой взгляд, лишь два. Первый (и наименее вероятный) — это вариант, объясняющий появление такого рода сцен исключительно безудержной творческой фантазией автора данного Евангелия. Просто взял человек, да и вписал в придуманное им «детство» выдуманные им проявления «святой жестокости», не задумываясь о возникшей в результате этого явной нестыковке образа Иисуса-ребенка с образом Иисуса-взрослого в других Евангелиях.

Такое, разумеется, могло произойти, но все же, проявление столь легкомысленно-пренебрежительного отношения к текстам Евангелий, описывающих деяния взрослого Иисуса, автором, взявшимся описать его детство, выглядит, по меньшей мере, странно. В особенности, если сей автор и впрямь руководствовался в своей работе исключительно собственной фантазией, сочиняя свои истории, как говорится, «на пустом месте». В этом случае он должен был бы обладать прямо-таки исключительной самонадеянностью в своей готовности конфликтовать с авторами других, уважаемых во множестве христианских общин и потому признанных впоследствии каноническими, жизнеописаний Иисуса.

Посему, гораздо более вероятным, на мой взгляд, является вариант допущения того, что автор Евангелия детства все же обладал некой информацией о реальном детстве Иисуса, информацией, содержащей в себе сцены, в которых Иисус представал отнюдь не «пай-мальчиком». И полностью, по-видимому, доверяя источнику этой информации, автор эти сцены не проигнорировал, а перетолковал из простой детской агрессивности в проявления «карающего божественного всемогущества», в таком виде и поместив их в свое повествование.

В этом случае, имея обоснование в виде рассказов надежного свидетеля, автор Евангелия детства действительно мог достаточно уверено публиковать такие истории из детской жизни Иисуса, которые, даже в переделанном «на божественный лад» виде, очень плохо стыковались с образом взрослого Иисуса. Уж стыкуются эти детские истории со взрослыми или не стыкуется — а надежный человек рассказывал, что было вот именно так…

Аналогичные истории можно найти и в другом апокрифе — Арабском евангелии детства. Но этот апокриф (как и еще один, содержащий рассказы о детстве Иисуса — Протоевангелие от Иакова) написан явно не раньше 5–6 веков, о чем говорят содержащиеся в нем восхваления Марии, вошедшие в христианское богословие лишь в этот период.

Евангелие же детства от Фомы не только не содержит никаких восхвалений Марии, но даже ни разу не упоминает ее имени, в отличие от имени ее мужа Иосифа, о котором, как об отце Иисуса, вообще говорится в нем гораздо чаще, чем о матери. Поэтому данное произведение, датируемое 2 веком н. э., действительно могло быть написано именно в это время, если не раньше. И в таком случае, содержащиеся в нем сведения действительно могли иметь под собой подлинную, реальную основу.

Так что, основываясь на этих сведениях, как на — с большой долей вероятности, — достоверных, мы можем признать вполне обоснованным сделанный в начале этого раздела вывод о том, что в детстве Иисус был отнюдь не «пай-мальчиком» и мог отличаться достаточно агрессивным поведением, в особенности реагируя на поступки людей, которые ему не нравились.

Ну, а история Евангелия детства от Фомы о том, как Иисус в 12 лет спокойно провел вне семьи целых три дня, будучи забыт в Иерусалиме после завершения паломничества, еще в древности была сочтена достоверной и «достойной» включения в состав рождественских сказаний, дописанных в 4 веке к Евангелию от Луки. С тех пор, именно в качестве достоверной, она и распространяется христианством.

А ведь это история о том, что уже в 12 лет Иисус вовсе не был домашним ребенком, привязанным к домашнему очагу и боящимся остаться без родительской опеки и заботы. В течение трех дней, оказавшись один в большом городе, он умудрялся находить себе и пищу, и кров, и компанию, так что в итоге был не очень-то и рад нашедшим его родителям, намекнув им в разговоре, что не считает их дом своим родным домом…

Вся эта информация подводит нас к выводу, что отсутствие каких-либо сведений о детско-отроческом периоде Иисуса может объясняться тем, что был он в этот период отнюдь не «божьим ангелом», а «трудным ребенком», росшим в атмосфере конфликта со своей семьей (и особенно с матерью) и отличавшимся агрессивным поведением в отношении окружающих. А история с его трехдневным самостоятельным пребыванием в Иерусалиме в возрасте 12 лет, может говорить о его склонности и способности жить вне семьи, — склонности, которая могла привести к тому, что в вышеописанной ситуации подросток-Иисус вполне мог, в один прекрасный день, попросту сбежать из дома.

И такой побег, такой поворот событий, не мог, разумеется, привести ни к чему хорошему. В Евангелии от Луки есть одна очень и очень любопытная притча, которую принято называть притчей о блудном сыне. Притчу эту рассказывает сам Иисус, и говорится в ней о достаточно печальной судьбе одного молодого человека, решившего как-то по собственной воле покинуть отчий дом. И хотя общий финал у этой притчи позитивен, все же она описывает, что очень горького горя этому молодому человеку пришлось нахлебаться просто, что называется, под завязку.

Может ли оказаться так, что эта притча является (если не в деталях — то в сюжетно-смысловой основе) автобиографической для Иисуса? Что ж, по меньшей мере, наши выводы об Иисусе, как о неблагополучном подростке, имевшем проблемы в семье (прежде всего — с матерью) и с окружающими, делают такое допущение вполне возможным. Кроме того, притча эта настолько необычна, настолько нестандартна по своему содержанию (и прежде всего — по содержанию своего финала), что полностью выдумать ее, едва ли кому-нибудь вообще и удалось бы!

Финал этой притчи настолько далек от стандартной морально-религиозной назидательности, что человеку, ни с чем подобным в своей жизни никогда не сталкивавшимся, невозможно не только самому придумать такую историю, но даже и всерьез принять ее из чьих бы то ни было уст. Я лично знал одного пастора (отнюдь не последнего человека в христианско-протестантских кругах Санкт-Петербурга), который публично, с кафедры своей церкви, отрекся от этой притчи, как от недостоверной, в виду ее очевидной, на его взгляд, вредоносности!

Финал этой притчи, в котором отец принимает своего сильно проштрафившегося сына с абсолютной любовью, не только никак не наказав его, но даже и не сказав ему ни слова осуждения, упрека или хотя бы поучения, мой знакомый пастор счел исключительно развращающим. Мораль этой притчи он счел абсолютно аморальной, поскольку она, на его взгляд, лишь пропагандировала безнаказанность, чем потворствовала легкомысленно-развратному отношению к жизни…

И саму эту притчу, и очень показательное отношение к ней этого пастора мы подробно рассмотрим в дальнейшем, в главе, посвященной установлению того, что же на самом деле представляло из себя подлинное учение Иисуса Христа. Пока же отметим то, что притчу о блудном сыне можно действительно рассматривать, как притчу, имевшую под собой именно автобиографическую основу, а не как некую поучительную историю, просто сочиненную Иисусом.

Как показывает опыт неприятия содержания этой притчи человеком, который был не просто убежденным христианином, но христианином, придерживавшимся взглядов протестантского фундаментализма о так называемой «непогрешимости Библии», притча о блудном сыне не укладывается в рамки обычного религиозного мировоззрения. Человек, убежденный, что Библия есть «слово Бога, верное в каждой букве», тем не менее, признает ложным довольно существенный отрывок текста этого самого «слова Бога», чем, конечно же, ставит себя в затруднительное положение, но, тем не менее, другого варианта он для себя не находит.

Он убежден, что Иисусу Христу такая притча просто не могла прийти в голову, и в этом лично я могу с ним только согласиться! Скажу больше — я думаю, что такая притча вообще никому бы не могла прийти в голову! Такую историю, какая описана в этой притче просто невозможно было бы выдумать — ее надо было обязательно пережить, причем пережить именно самому…

Вариант, что Иисус мог, скажем, просто услышать эту историю, эту притчу от кого-то, а затем лишь пересказать ее, не указывая первоисточника, так же маловероятен, как и вариант, что он все просто выдумал. Еще раз подчеркну, что только личный опыт переживания такого рода событий, дает возможность увидеть в такой истории не просто нечто «любопытное, но сомнительное» в плане нравственного значения. Только личный опыт позволяет, исключив всякие сомнения, уверенно передавать эту историю, как пример — ни много, ни мало, — проявления и действия совершенной любви самого Бога!

Вспомним моего знакомого пастора: он историю «блудного сына» не просто от кого-то услышал, он ее прочитал в Священном Писании, в книге, чтимой им, как «верное в каждой букве Слово Божье», где эта притча вложена в уста ни кого иного, как Иисуса Христа. И что? Не смотря на всю сверх-авторитетность источника, откуда он почерпнул данную притчу, этот человек категорически все отверг! Его пример весьма показателен в плане рассуждений о том, мог ли Иисус рассказать притчу о «блудном сыне», основываясь не на собственном опыте, а просто на чьих бы то ни было рассказах…

Нет, такую притчу, которую крайне маловероятно и выдумать самому, и принять всерьез, если просто когда-то от кого-то услышал, Иисус мог рассказать, только лично пережив если не все, о чем говорится в притче, то нечто к тому близкое, и это значит, что притчу о блудном сыне можно и нужно рассматривать, как драгоценное автобиографическое свидетельство самого Иисуса о самом себе!

Давайте прочтем сейчас эту притчу и посмотрим, что же сам ее автор сообщает нам через нее о своей жизни…

«У одного человека было два сына. Младший сказал отцу: „Отдай мне часть имущества, что мне причитается“. И тот разделил имущество между сыновьями. Через несколько дней младший сын, все распродав, уехал с деньгами в далекую страну. И там, ведя беспутную жизнь, промотал все, что у него было. После того, как он все истратил, в той стране настал сильный голод, и он стал бедствовать. Он пошел и нанялся к одному из местных жителей, и тот послал его в свое имение пасти свиней. Он уже готов был есть стручки, которыми кормили свиней, ведь ничего другого ему не давали. И тогда он, одумавшись, сказал себе: „Сколько работников у моего отца, и все едят до отвала и еще остается, а я тут погибаю с голоду! Пойду, вернусь к отцу и скажу ему: `Отец, я виноват перед небом и перед тобой. Я больше не достоин зваться твоим сыном. Считай, что я один из твоих работников`“. И он немедля пошел к отцу. Он был еще далеко, когда отец увидел его, и ему стало жалко сына. Он побежал, бросился к сыну на шею и поцеловал его. Сын сказал ему: „Отец, я виноват перед небом и перед тобою. Я больше недостоин зваться твоим сыном“. Но отец сказал слугам: „Быстрее принесите сюда самую лучшую одежду и оденьте его. Оденьте ему перстень на руку и сандалии на ноги. Приведите и зарежьте откормленного теленка. Будем есть и веселиться. Ведь это мой сын: он был мертв, а теперь ожил, пропадал и нашелся“. И они устроили праздник» (Лк. 15:11–24. Перевод РБО).

Полное содержание этой притчи мы во всех подробностях разберем в той части этой книги, которая будет посвящена анализу учения Иисуса и раскрытию его подлинного содержания и смысла. Здесь же и сейчас мы, как и было сказано, рассмотрим эту притчу в плоскости наших биографических изысканий.

Как можно видеть, сделанное выше допущение, что Иисус мог в подростковом возрасте сбежать из родительского дома, не только никоим образом не опровергается содержанием этой его автобиографической притчи, но, можно смело сказать — находят в ней свое подтверждение.

Сюжет притчи начинается с того, что персонаж, названный «младшим сыном», скандально покидает родительский дом. И хотя сюжет не отражает буквально ситуацию побега из дома подростка-сына, все же по своей сути — сути именно скандального ухода некоего молодого человека из родительского дома, — он достаточно к ней близок.

То, что уход из дома младшего сына в притче был именно скандален и имел чрезвычайно негативную окраску, для сегодняшнего читателя не вполне очевидно. Однако для слушателей и читателей той эпохи все было более чем очевидно: младший сын в притче совершил действительно ужасный поступок. Он не просто нанес оскорбление и отцу, и всей семье уже самим фактом своего дерзкого ухода из дома — он своим требованием доли наследства от живого отца фактически заявил, что считает своего отца «слишком задержавшимся» на этом свете, чем сильно мешающим «жить настоящей жизнью» своему сыну.

Для слушателя-иудея того времени рассказ о таком поступке некоего сына был рассказом о чем-то из разряда совершенно невозможного в своей немыслимой дерзости, жестокости, оскорбительности и греховности. И очевидно, что именно для того, чтобы вызвать реакцию бурного возмущения, Иисус и создал эту символическую картинку дерзкого поступка молодого нахального сына богача. Сам-то Иисус, как мы знаем, родился в семье отнюдь не такого богатого отца, как в притче, так что в его жизни едва ли мог быть эпизод требования наследства. Требовать себе долю жалкого имущества простого работяги, участь которого в то время была одна: едва сводить концы с концами, не имело никакого смысла.

Для чего же он тогда описал все это именно таким образом? Судя по всему, как уже было сказано, прежде всего для того, чтобы вызвать у слушателей реакцию однозначного ментально-эмоционального неприятия поступка сына.

А почему захотелось Иисусу вызвать именно такую реакцию, такой вот эмоциональный «рвотный рефлекс»? Надо думать потому, что он сам испытывал именно такого рода эмоции, вспоминая и оценивая собственные поступки своей ранней молодости. И не желая, с одной стороны, раскрывать всех действительных событий и деталей тех лет своей жизни, а с другой стороны, желая поделиться с аудиторией своими эмоциями относительно своего прошлого, он и выразил все в виде истории «блудного сына» богатого отца.

Согласитесь, если бы Иисус рассказал простую историю о бегстве из самой обычной семьи некоего подростка, конфликтовавшего с матерью, это было бы, конечно, близко к реальности, но эмоционально впечатляло бы мало. Более того, к такому подростку могло бы возникнуть даже и некое сочувствие, а Иисус хотел, чтобы у людей возникало лишь возмущение и неприятие. И потому история про молодого богатого наглеца тут подходила намного лучше.

Впрочем, очевидна здесь и еще одна причина появления в притче Иисуса именно такого рода сюжета. Вспомним, что основной целью этой притчи является все-таки не изложение автобиографических эпизодов, а иллюстрация представлений Иисуса о взаимоотношениях Бога и человека, о том, что думают люди об этих взаимоотношениях, и как на самом деле Бог-Отец относится к человеку. И для таковой иллюстрации, согласитесь, гораздо более подходит образ именно такого человека — богатого и могущественного, нежели отца-бедняка, пусть даже этот последний образ и соответствовал, опять же, реалиям жизни Иисуса.

Здесь я хочу вновь ненадолго обратиться к теме автобиографичности данной притчи. Тот факт, что образ Бога Иисус решил показать через образ отца, проявляющего абсолютно невероятную любовь там, где «нормальным» было бы проявление гнева, говорит о том, что такого рода событие Иисус непременно должен был пережить именно сам! Ведь одно дело просто даже взять, да и поверить кому-то на слово (вот-де, был с кем-то такой случай), и совсем другое — принять образ такого вот отца в качестве основы своего мировоззрения, в качестве образцово-верной иллюстрации образа Бога и его отношения к тебе самому и ко всем вообще людям.

Для принятия такого рода фундаментальных мировоззренческих решений всё то, о чем говорится в притче, необходимо было пережить исключительно самому. Ведь эти фундаментальные мировоззренческие решения Иисуса должны были прорасти сквозь толстенную каменную плиту традиционных представлений о Боге, которые он, что называется, впитал с молоком матери, которые царили — и царят, увы, по сей день! — во всех религиях и культурах всех народов!

Не придумать такую любовь, не услышать о такой любви, а только лично самому встретиться с ней, лично испытав на самом себе все ее могущество, только в этом случае возможно на таком невероятном фундам, всему общепринятому, общерелигиозному и даже — общечеловеческому!..

Вернемся, однако, к рассмотрению притчи о блудном сыне с точки зрения ее информативности о жизни ее автора. Убедившись еще раз в том, что эту притчу Иисус составил ни на каком ином основании, кроме как на основании событий собственной жизни, посмотрим, какие же именно события он мог в ней «зашифровать».

И первое событие, которое поддается «дешифровке», это, как уже говорилось, побег молодого Иисуса из родительского дома. Причем не просто побег, а какой-то, очевидно, чрезвычайно позорный побег... Какой?

Что ж, понятно, что просить о выделении ему «доли наследства» из тех крох, коими обладала его семья, Иисус, конечно, не стал бы, ввиду полнейшей бессмысленности такового обращения. Жившая в крохотном, заштатном городишке Назарете, о репутации которого в народе можно судить по словам одного из евангельских персонажей: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1:46), семья простого ремесленника никак не могла обладать каким-то реальным достатком.

Так что позорного требования к живому отцу выделить ему причитающуюся долю наследства, Иисус предъявить не мог. Что же тогда он мог совершить такого, что потом, спустя многие годы сам оценивал, как нечто чрезвычайно позорное и преступное? Что ж, допустим, взять, да и прихватить с собой во время побега все то немногое, что удалось семье прикопить на черный день… Да, пожалуй, это был бы действительно позорный поступок. Так что, может быть, именно это и имел ввиду Иисус?

А может быть, с учетом того, какого рода его детские «подвиги» описываются в Евангелии детства от Фомы, когда люди оставались калеками или вовсе умирали в результате проявления гнева юного Иисуса — может быть речь могла идти и о каком-нибудь членовредительстве, если не убийстве? Что ж, в контексте информации Евангелия детства, и такой возможности отрицать тоже нельзя…

Что ж, так или иначе, но согласно содержанию притчи о «блудном сыне», самостоятельную жизнь Иисус начал довольно рано, и начал ее с того, что сбежал из дома, при этом совершив нечто крайне предосудительное, что могло быть либо кражей скудных семейных сбережений, либо каким-то преступлением и похуже.

В каком возрасте он мог сделать это? Тут можно обратить внимание на эпизод из Евангелия детства, описывающий, как Иисус был забыт своими родителями в Иерусалиме (эпизод, напомню, перекочевавший потом в вариант Рождественских сказаний, дописанных к Евангелию от Луки). В нем указан точный возраст Иисуса на тот момент — 12 лет. То есть, исходя из этой информации, в 12 лет, Иисус, хотя и жил все еще с родителями, тем не менее, уже вполне мог обойтись без их опеки, поскольку совершенно спокойно провел без них три дня один и в незнакомом городе. Причем, отсутствие в описании его встречи с родителями, каких-либо упоминаний о том, что он испытал от этой встречи радость, говорит о том, что в свои 12 лет Иисус психологически уже был вполне готов жить и без родителей, и вне дома.

Основываясь на этом, можно предположить, что Иисус сбежал из дома либо в том же возрасте 12 лет, либо близко к этому, то есть, как раз в период, наиболее «располагающий» к такого рода поступкам — период подросткового бунтарства.

Как могла сложиться его судьба в дальнейшем? Вспомним сделанные нами выше выводы из притчи о «блудном сыне» о том, что подросток-Иисус не просто сбежал из дома, а совершил при этом (или перед этим) какое-то преступление. Нетрудно предположить, что при таких обстоятельствах, жизненная дорожка легко — и практически безальтернативно, — могла повести подростка не куда-нибудь, а именно в криминальную среду, в мир преступности… А куда еще ему, собственно, было деваться? Не к родственникам же в какой-нибудь соседний городишко… Да и на работу наняться у малолетнего пацана шансов не было — его бы в то время, уж скорее, в рабство продали.

Так что, путь подростка-Иисуса в преступный мир, в какую-нибудь из многочисленных в те времена шаек разбойников, был, как уже было сказано, по сути безальтернативен. К тому же, если ему с детства было присуще агрессивное поведение, о чем можно судить по Евангелию детства, то путь в банду мог видеться ему не только вынужденным, но даже и желанным…

Однако, не слишком ли смелые сделаны выводы?

Что ж, давайте проверим степень достоверности этой картинки на основании соотнесения ее с картиной жизни взрослого уже Иисуса, посмотрев, насколько они совмещаются или же напротив — не совмещаются. Может быть картинка хулиганистого мальчугана, на которого односельчане целыми депутациями ходили слезно жаловаться его родителям (что описывается в Евангелии детства), мальчугана, сбежавшего из дома и прибившегося к разбойничьей шайке, окажется ни с чем не стыкующимся искусственным «довеском» к взрослой биографии Иисуса? Точно могу сказать, что в этом случае я первый с возмущением отрину эту возмутительную версию!

А если все же выяснится, что мои «домыслы» не только вписываются в повествования канонических Евангелий о взрослой жизни Иисуса, но и делают эти повествования более понятными, устраняя какие-то неясности и непонятности в них? Что ж, в таком случае к вышеизложенной версии прошлого Иисуса всем придется отнестись всерьез!

Итак…

Раздел II. Взрослая жизнь

Глава 1. Покаяние «обжоры и пьяницы»…

Итак, в предыдущей части книги мы расстались с Иисусом-подростком, когда его короткий, но бурный жизненный путь привел его на кривую дорожку приобщения к разбойничьей шайке. Во всяком случае, именно такой вывод был сделан нами на основании изучения тех «зацепок» относительно его детства и отрочестве, а так же — о его семье, которые имеются в канонических новозаветных текстах, а так же в апокрифическом Евангелии детства от Фомы. В этой же части книги мы рассмотрим те свидетельства Нового Завета, которые позволяют судить о периоде юности и зрелых лет Иисуса.

И первый вывод, который мы можем сделать из новозаветных евангельских текстов, заключается в том, что Иисус, судя по всему, продолжал свою «разбойничью карьеру» практически вплоть до самого своего появления на исторической сцене в качестве проповедника. Так что, о юности Иисуса если и можно что-то сказать, то лишь то, что прошла она целиком и полностью в бандитской шайке. Лихие разбойнички были ему и «воспитателями», и «учителями», и сотоварищами во весь период его взросления, личностного становления, и определенную часть его уже взрослой жизни…

Во всем Новом Завете нет никаких свидетельств о том, что вплоть до своего выхода на проповедническую ниву он бы занимался чем-либо другим. То есть — отсутствуют вообще какие бы то ни было сведения, чем Иисус занимался до этого момента! А это, как уже не раз говорилось, может означать лишь одно: имеет место сокрытие нежелательной, то есть — предосудительной информации. И вариант его нахождении в разбойничьей шайке (и, судя по всему — предводительстве ею), безусловно, является информацией как раз именно такого рода.

В самом деле, если бы в свой «доевангельский» период он хоть сколько-нибудь длительное время побыл в какой-то иной роли, нежели роль предводителя шайки разбойников (а он, при очевидной силе характера и способности объединять людей, не мог не «выбиться» в руководители!), то об этом, надо думать, нам бы поведали. А так, в Евангелиях имеется лишь парочка упоминаний о «плотнике», да и то не прямых, а косвенных и к тому же, не совпадающих друг с другом.

Так, в Евангелии от Марка односельчане Иисуса, пораженные его появлением перед ними в качестве проповедника и — что характерно! — категорически не поверившие ему и безоговорочно отвергшие его в этой роли, в разговоре о нем произносят слова: «Не плотник ли он?..».

Однако в той же самой сцене, но уже в Евангелии от Матфея, в том же разговоре односельчан Иисус назван уже лишь «сыном плотника», что означает, что односельчане, вспомнив о том, чем занимался отец Иисуса, не смогли вспомнить, чем занимался он сам. Ведь сказать «он — сын такого-то» можно только либо о несовершеннолетнем, либо о том взрослом, о ком больше ничего на ум не приходит. Так что, согласно Евангелию от Матфея, односельчане отреагировали на представшего перед ними в качестве проповедника Иисуса, как на человека, которого они, А — едва вспомнили, и Б — о котором вспомнить они смогли лишь то, что он был сыном плотника. И на этом — всё.

То есть, из этого описания следует, что Иисуса, в его родном селении, совершенно точно, очень давно не видали, и чем он занимался, пока его не было — никто там не знал. А если, когда они все же припомнили его, они вспомнили и то, что это тот самый сын плотника, который сбежал в свое время из дома, опозорив своих родителей, и полтора десятка лет обретался неизвестно где и как? И то вспомнили, что к его побегу из дома все тогда отнеслись с чувством глубокого облегчения, поскольку отличался этот паренек таким норовом и поступками, что назаретовцы целые депутации собирали к его родителям, слезно умоляя как-то унять буйное дитятко? В Евангелии детства от Фомы об этом прямо сказано…

Что ж, в этом случае становится совершенно неудивительно, что воспринимать его в качестве «наставника истины» они наотрез отказались…

Так что весьма и весьма сомнительно, чтобы Иисус до того, как стать проповедником, и впрямь мирно трудился плотником в своем родном селении, как это утверждается церковью. А если вдуматься поглубже, то напрашивается однозначный вывод, что это попросту и невозможно. И тому есть две причины.

Во-первых, как уже не раз говорилось, его прошлое не стали бы в таком случае секретить, поскольку в этом не было бы ровно никакой необходимости. Ведь Бог Авраама, Исаака и Иакова, в свое время избрал себе, скажем, того же Давида, когда тот был простым пастушком, — так что не было ровным счетом ничего невероятного, что Он мог избрать себе и плотника!

Во-вторых же — вряд ли односельчане оказались бы столь единодушны в своем неприятии Иисуса, как проповедника, знай они его, как добропорядочного плотника. Причем именно знай его, а не судорожно пытайся вспомнить, кто он такой! Признай односельчане Иисуса, как просто порядочного человека, многие годы благочестиво прожившего бок о бок с ними, вряд ли бы они отнеслись к нему с тем солидарным отрицанием, которое описано и у Марка, и у Матфея.

А так, своим общими затруднениями в том, чтобы просто даже вспомнить его, и последовавшим затем спонтанно-единодушным выражением недоверия ему, односельчане однозначно продемонстрировали, что не знали они Иисуса ни как человека, росшего и мужавшего у них на глазах, ни как добропорядочного плотника, ни просто, как добропорядочного человека…

Таким образом, «громкое молчание» биографов Иисуса о том, кем он был до начала своей проповеднической деятельности, подкрепленное вышеописанными «провалами в памяти» у его односельчан и их единодушной негативной реакцией, прекрасно подтверждает сделанные нами ранее выводы! Предосудительное и потому засекреченное прошлое Иисуса, было таковым, начиная с его подросткового возраста, и завершилось оно лишь примерно к тридцати годам, очень незадолго до его появления в качестве проповедника.

То, что Иисус пережил резкий переход к новому самоосознанию лишь очень незадолго до начала нового этапа своей жизни, подтверждается тем, что все 4 канонических Евангелия абсолютно синхронно начинают свои повествования с описания его покаянного омовения. Напомню, что Евангелия от Матфея и от Луки так же начинаются именно с этого описания, если их освободить от приписанных в 4 веке сказок о Рождестве.

Понятно, что человек решит выйти на покаянное омовение никак не годы спустя, после того, как испытает радикальные изменения и полную переоценку ценностей в своем образе мышления, а достаточно скоро после них. Так что, именно совсем недавнее разбойничье прошлое Иисуса полностью объясняет то, почему проповеднический этап в его жизни начался именно с покаянного омовения — факта, вот уже почти два тысячелетия, не поддающегося адекватному объяснению со стороны традиционного христианского богословия, в котором Иисус априори абсолютно безгрешен!

Для человека, чье прошлое — разбой, и кто действительно раскаялся в этом своем прошлом, желание воспользоваться служением покаянного омовения Иоанна Крестителя совершенно естественно и более чем понятно. А вот почему «абсолютно безгрешный» начал свою деятельность с совершения покаяния, то есть с исповедания своих грехов(!), молитвы о прощении своих грехов(!) и омовения, в знак очищения от своих грехов(!) — это как было непонятно традиционному христианскому богословию, так непонятным и необъясненным и остается.

К тому же, давайте рассудим, какой же вариант — бывший разбойник или абсолютно святой, — лучше вписывается в уже известный нам факт, что образ жизни Иисуса-проповедника подчас включал в себя такие моменты, что унего даже появилось прозвище «обжоры и пьяницы»? Вопрос получился совершенно риторическим: понятно, что стать проповедником, религиозным деятелем и при этом позволять себе такие действия, в результате которых появляется прозвище «обжоры и пьяницы», может лишь тот человек, у кого такого рода поступки являются некой привычкой, привнесенной им из своего прошлого!

Впрочем, надо признать, что не только бывший разбойник, но и бывший работяга-плотник, в своем прошлом, тоже вполне мог запивать и загуливать… Так, может быть, способность к такого рода поступкам Иисус мог привнести в свою жизнь проповедника из своего прошлого именно работяги-плотника?

Увы, даже простейший смысловой анализ этого предположения, говорит о том, что эта версия никуда не годится — не мог Иисус привнести такого из своего гипотетического «плотницкого прошлого»! Не мог, потому что, если бы у него было именно такое прошлое, то в рассказах о реакции его односельчан на появление перед ними Иисуса-проповедника не было бы с их стороны никаких, с трудом всплывающих из глубин памяти, определений, что это-де «сын Марии и Иосифа», «сын плотника» и даже просто «не плотник ли он». Тут все было бы ясно и однозначно: «А-а, так это наш пьяница-плотник решил тут в проповедники податься!..».

Не было бы ни у кого из них никаких затруднений с идентификацией стоящего перед ними человека, поскольку в маленьком селении все пьяницы на виду и всем известны. Да, собственно, никто бы из односельчан даже и не пришел бы ни на какую встречу с ним, как с проповедником…

Так что — не было у Иисуса никакого прошлого «гулящего плотника». Как, впрочем, и не гулящего тоже, о чем говорилось выше. Так что, как ни крути, а не мог, никак не мог Иисус-работяга стать проповедником с репутацией обжоры и пьяницы!

А вот Иисус — предводитель шайки бандитов — более чем мог. Более того: пожалуй только лишь именно такой Иисус и мог стать именно таким проповедником. Именно бывшему главарю банды разбойников явно было откуда взять привычку к поступкам «обжоры и пьяницы». И именно бывший главарь лихой банды мог иметь смелость поступать таким образом в своей новой уже жизни, невзирая на «мнение общественности». Вот уж чего-чего, а презрения к общественному о себе мнению, за годы всеобще-осуждаемого разбойничьего существования у него неизбежно выработалось с избытком!

Так что понятным делается не только заработанное им в народе прозвище, но и то, как он смог столь открыто и смело процитировать столь невыгодное о себе мнение, ничуть при этом не озаботившись тем, чтобы его опровергнуть или хотя бы подкорректировать…

Но, может быть, такая народная молва об Иисусе относится к разряду преувеличений и не отражает действительности? Едва ли. Ведь если бы она и впрямь была преувеличенной, то есть намеренно искаженной, ложной, то Иисус наверняка не стал бы столь безразлично-спокойно к ней относиться, и все-таки как-то опроверг бы ее, как именно лживую. Но он не стал ничего опровергать, и из этого молчания Иисуса вытекает, что, судя по всему, народная молва тут далеко от реальности не отходит…

К тому же некоторые случаи из жизни Иисуса, описанные в Евангелиях, наводят на мысль, что произойти они могли только при наличии, скажем так, «определенных обстоятельств», выражавшихся в некоторых, так сказать, «специфических состояниях», вызываемых, как раз, поступками «обжоры и пьяницы»… Думаю, сей заковыристый намек понятен. Тем же, кому он не только понятен, но и не очень приятен (или даже очень не приятен), предлагаю проявить толику терпения и внимательно рассмотреть вместе со мной несколько евангельских эпизодов.

Начнем с достаточно знаменитой истории, которую принято называть «очищением Храма». История эта заключается в том, что однажды, «войдя в храмовый двор, Иисус выгнал вон тех, кто продавал и покупал в Храме, опрокинул столы менял и скамьи торгующих голубями» (Мр. 11:15, перевод РБО).

Далее, наорав на присутствовавших там, что они превратили Дом Божий, которому надлежит быть местом молитвы, а не торговли, почему-то не в базар и не в торговую площадь, а ни во что иное, как в «логово разбойников»(?), Иисус с учениками, внеся на некоторое время сумбур и неразбериху в храмовое богослужение, удалились.

Вот такая история. Да, конечно, христианские богословы дали ей красивое название «очищения Храма», однако соответствует ли оно действительности? Не похоже. Ведь что же это за «очищение» такое, если все, что происходило в Храме до этой, скажем так, «акции» — все то же самое и продолжило происходить сразу после нее, и продолжалось вплоть до самого разрушения Храма спустя три десятка лет?

И менялы сидели там, как до, так и после, причем вовсе не для «ограбления народа», а потому, что паломники приходили в Иерусалим из всех стран иудейского рассеяния, и для внесения храмовой подати им требовалось менять принесенные с собой деньги на специальную «кошерную» монету. И торговцы голубями и прочей живностью, как занимались этим, так и продолжили заниматься потом. Причем вовсе не из неуважения к Храму и не для забавы, а потому, что это были животные, предназначенные для совершения такого обязательного в иудаизме того времени священнодействия, как жертвоприношение животных…

В общем, что было, то и продолжило быть в храме после так называемого его «очищения», так что акция Иисуса и учеников выглядит попросту каким-то агрессивным выплеском некоего спонтанного раздражения. Выплеском очень странным и по своим последствиям совершенно бессмысленным, совершенным, похоже, просто потому, что «так подкатило».

При этом надо заметить, что едва ли можно представить себе, чтобы на такую мощную и дерзкую агрессию был бы способен бывший работяга-плотник. Не побояться пойти в атаку на целый храмовый комплекс, с десятками и сотнями наполнявших его людей, и охранявшей его с храмовой стражей! Привести их всех в растерянность и замешательство своей дерзостью и напором, «натворить дел» и безнаказанно-победоносно удалиться — это поступок того, кто явно имел уже опыт водить своих ребят в боевые атаки, а никак не плотника, только-только оторвавшегося от верстака!..

И к тому же — это сравнение происходящего в Храме ни с чем иным, как с «логовом разбойников»… Я не думаю, что если бы суетная и шумная обстановка некоего восточного базара на святом месте Храма привела бы в негодование бывшего плотника, то у него в сознании возник бы иллюстративный образ именно «логова разбойников», а не того же базара или иного места шумной торговой деятельности. Как-то «логово разбойников» не очень-то ассоциируется с торговлей у обычного человека!

Возможно, конечно, оное логово действительно являлось местом и шумным, и суетным, и по этим параметрам более-менее подходящим для иллюстрации обстановки в Храме, но только откуда об этом знать бывшему плотнику, ни разу такового логова в глаза не видевшему? Да еще и знать настолько хорошо, чтобы именно этот образ и пришел на ум первым и самым ярким, несмотря на то, что был он все-таки отнюдь не самым точным в плане иллюстративности?..

Однако, вернемся непосредственно к тем событиям в Храме, и постараемся разобраться, что же все-таки это было — все это буйство там Иисуса со товарищи? Тут все становится понятным, стоит только внимательно всмотреться в порядок хода событий, в том его виде, в каком он описан в Евангелии от Марка — первом по времени написания из всех четырех Евангелий.

А порядок здесь описан такой: за день до этих событий, Иисус с учениками входит в Иерусалим, вместе с другими паломниками, собиравшимися на празднование Пасхи. Войдя в город, он осматривает Храм, гуляет по городу, и поздно вечером тихо-мирно выходит из Иерусалима в ближайший городок Вифанию, где у них был организован ночлег. Так и прошел первый день пребывания Иисуса в Иерусалиме, так прошло его первое посещение Храма.

И на этом описании того, как прошел первый день Иисуса с учениками в Иерусалиме, мы просто обязаны заострить наше внимание! И должны мы это сделать потому, что, как следует из описания Евангелия Марка, в первый день Иисус так же посещает тот же самый Храм, но почему-то в это его посещение не происходит ровным счетом ничего! Почему же, что за странность? Ведь и в тот день он видел там всех тех же менял и торговцев жертвенными птицами и животными, наблюдал всю ту же самую торговлю, шум, гам и суету, однако никаких побуждений к «очищению» при этом не испытал, спокойно удалившись с учениками на ночлег!

А вот уже после этого ночлега — вот тут-то и начинаются довольно странные события, завершившиеся «очищением», события, свидетельствующие о том, что ночлег был, скорее всего, «веселым и бурным»…

Во-первых, выйдя утром следующего дня в сторону Иерусалима, Иисус ощущает приступ голода и движимый этим ощущением, устремляется к увиденной им на пути смоковнице — фиговому дереву. Однако он при этом совершенно почему-то забывает, что наличие хорошо заметных листьев на этом виде деревьев является признаком того, что плодов на них еще нет. Как человек, родившийся и выросший в тех краях, он не мог не знать особенностей плодоношения этого дерева, не мог не знать, что «листья есть — плодов нет», но почему-то случается тут с ним странный приступ временного затмения памяти и ослабления ориентировки в «пространственно-временном континууме»…

Со всей страстью голодного человека кидается Иисус к несчастному дереву, рассчитывая поживиться от его плодов, но натолкнувшись на вполне понятное отсутствие таковых, приходит почему-то не в разум, чего следовало бы ожидать, а в абсолютно лишенные всяких оснований и логики раздражение и ярость. Он осыпает ни в чем не повинное растение проклятиями, так что, согласно Евангелиям, дерево впоследствии даже засохло. И будь у этого представителя флоры разум, засыхало бы оно в полнейшем недоумении и с трагически-логическим вопросом: «За что ж так-то?!»…

А Иисус, в каком-то явно странно-заведенном состоянии, продолжил с учениками путь к Иерусалиму. И вот когда они добрались туда уже в этот раз и вновь вошли на территорию Храма, вот тут-то все и началось… То, что еще вчера не вызывало у Иисуса ни малейших(!) негативных чувств, сегодня оказалось для него почему-то просто невыносимым! Тогда-то он и устроил там то самое «очищение», о котором было сказано выше…

И вот тут зададимся вопросом: что же изменилось за ночь? Что могло случиться прошедшей ночью, что вызвало такую радикальную смену настроений у Иисуса по отношению к ничем не изменившейся обстановке в Иерусалимском храме? Чем объяснить, что вместо еще вчерашнего полного миролюбия и спокойного восприятия того же самого, что он увидел в храме и сегодня, он проявляет по отношению к тем же событиям и людям в храме нетерпимую раздражительность и спонтанную агрессивность?..

Что ж, в сопоставлении с предваряющей эти события историей со смоковницей, где аналогичные проявления раздражительности и агрессии сопровождались так же еще и затмениями памяти, и ухудшением ориентировки в событийной последовательности, ответ вырисовывается вполне, думается мне, очевидный… Всё это очень сильно напоминает проявления очень сильного, я уж прошу прощения, похмельного синдрома!

Во всяком случае, если допустить, что вернувшись после первого дня посещения Иерусалима на ночлег в Вифанию, Иисус со товарищи «весело и бурно» отметили это событие, то их пробуждение на следующее утро могло быть достаточно мучительным, а поведение — вот именно таким, каким оно и описано. Именно после такого рода весьма «бурной и веселой» ночи можно столкнуться и с временными провалами в памяти, и с дезориентацией во времени и пространстве, да и нервишки в такие моменты всегда, мягко говоря, «пошаливают»…

Так что эта история достаточно красноречиво свидетельствует о том, что народная молва об Иисусе, как об «обжоре и пьянице» возникла, все ж таки, не на пустом месте. Причем свидетельствует об этом не только эта история с «очищением Храма».

Есть в Евангелиях и еще одна не менее знаменитая история — история «усмирения бури», у которой так же имеется интересная предыстория. Данные события описаны во всех трех синоптических Евангелиях (Мр.4:35–41; Мф.8:23–27; Лк.8:22–25), но я хочу, чтобы мы опять обратились к тексту того Евангелия, которое было написано самым первым, поскольку именно в нем содержится одна весьма любопытная фраза на греческом.

Вот, как записана эта сцена, если читать ее в «классическом», синодальном переводе:

«Вечером того дня сказал им: переправимся на другую сторону. И они, отпустив народ, взяли его с собой, как он был в лодке; с ним были и другие лодки.

И поднялась великая буря; волны били в лодку, так что она уже наполнялась водою. А он спал на корме, на возглавии.

Его будят и говорят ему: Учитель! Неужели тебе нужды нет, что мы погибаем?

И, встав, он запретил и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим, и говорили между собою: кто же сей, что и ветер и море повинуются ему?».

В этом фрагменте Евангелия от Марка я хочу, прежде всего, обратить внимание на довольно странно звучащую фразу: «И они, отпустив народ, взяли его с собой, как он был в лодке; с ним были и другие лодки». Что, в самом деле, значит «взяли его с собой, как он был в лодке»? И к чему сделано упоминание о том, что «были и другие лодки»? Совершенно непонятно!..

Что ж, обратимся к мнению признанных специалистов. Вот, что говорит об этой фразе известный российский переводчик, филолог и библеист, магистр богословия В. Н. Кузнецова в своих комментариях на Евангелие от Марка: «Иисус предлагает ученикам переправиться на другую, то есть восточную сторону озера. Вероятно, это ученики садятся к Иисусу в лодку, а Он остается в ней (по-гречески не совсем понятно: „ученики берут Его, как Он есть“)».

Из этого комментария можно видеть, что, оказывается, в ответ на распоряжение Иисуса о переправе на другой берег озера, ученики не просто садятся с Иисусом в лодку и отплывают, а, что характерно, берут Иисуса в лодку такого, «как он есть». Что означают эти слова? Какого такого «как он есть» Иисуса берут ученики в лодку? Почему они не «садятся с ним в лодку», а именно «берут его в лодку», словно речь идет о каком-то предмете?

Христианские переводчики выходят из всех затруднений при помощи различных истолковательных вариантов, один из которых приведен в самом комментарии госпожи Кузнецовой: «Ученики садятся к Иисусу в лодку». Каким же таким образом из «берут его, как он есть», может получиться «садятся к Иисусу в лодку» — этого госпожа Кузнецова не поясняет, указав лишь, что «вероятно» вот так можно перевести…

В общем, очевидно, что христианские переводчики стараются как можно дальше отвести свои «переводы» от прямого звучания этой фразы, что и понятно — ведь прямой смысл этих слов может означать, в общем-то, лишь одно, и именно то, что Иисус мог быть в этот момент… сильно, я опять прошу прощения, нетрезв.

Настолько сильно, что его, «в том состоянии, в каком он был», взяли в какую-то ближайшую и, видимо, не лучшую лодку, о чем свидетельствует замечание Марка, что «были там и другие лодки». И надо сказать, что только принятие вышеописанного варианта событий, объясняет это, — иначе совершенно бессмысленное! — упоминание Марка о наличии в том месте еще и других лодок, на необъяснимость чего сетует, в частности, в своих комментариях и госпожа Кузнецова.

И именно это прямое значение слов Марка о том, что ученики «взяли его прямо таким, каков он был» (а, в частности, именно так звучит эта фраза в английском переводе American Standard Bible), объясняет и то весьма иначе странное обстоятельство, что Иисус спал(!) во время их переправы. Но что же, можно спросить в данном случае, такого очень уж странного в том, что он именно спал?

А странно здесь то, что спал он не в комфортабельной судовой каюте, а лежа на ребристом дне обычной деревянной рыбацкой лодки, положив голову на деревянную кормовую скамью, причем спал даже и тогда, когда из-за налетевшего вдруг шторма лодку стало нешуточно бить волнами.

Только представьте себе, как жалкую посудину швыряет на волнах вверх-вниз и из стороны в сторону, заливает водой, грозя утопить в любую минуту, а Иисус, бьющийся о борта лодки и весь, разумеется, до нитки вымокший, продолжает… спать мертвецким сном! Такой сон невозможно объяснить никакой усталостью, и никаким «спокойствием» — такой сон возможен лишь под действием хорошей дозы некоего, скажем так, «наркоза»…

Понятно в этом случае и то обстоятельство, что, как передает греческий текст Евангелия от Марка, ученики стали будить Иисуса совсем не в вежливых, а в достаточно грубых выражениях, а сам Иисус, с трудом проснувшийся от их не очень дружелюбного на себя воздействия, не речь торжественную произнес, а попросту рявкнул на всё окружающее, что-то вроде того, что: «Заткнуться всем и всему!..».

Поразительно, что при этом, как утверждается в текстах Евангелий, все и вся и впрямь очень скоро стихли, что можно объяснить и совпадением, а можно — и способностью этого странного Иисуса влиять на природные процессы. Но тема чудотворений не является сейчас предметом нашего рассмотрения, поэтому данное обстоятельство оставим без комментариев…

Таким образом, рассмотрев и случай со смоковницей, и так называемое «очищение Храма», и эту историю «усмирения бури», мы видим, что в том образе жизни, который Иисус вел, уже будучи проповедником, у него действительно временами проявлялись определенного рода привычки, привнесенные им из его прошлого. Однако важно, что несмотря на то, что из-за них у части людей сложился образ Иисуса со специфической, так скажем репутацией, продолжающееся проявление им невероятного дара исцелений, а так же возвещение слова об Абсолютной Любви Бога-Папочки, влекло к нему все новых и новых людей!

Глава 2. Иисус и закон

Прошлое Иисуса поспособствовало формированию у него так же и скептического отношения к категории закона, к суду и судьям. До Иисуса никому, никакому Иоанну Крестителю, даже и в голову не могло прийти, что к Закону(!), священной основе жизни каждого Иудея и всего общества народа Израиля, можно отнестись, как к объекту каких бы то ни было корректировок, правок и изменений! А у Иисуса это было просто, что называется, в порядке вещей.

Сколько раз он нарушал заповедь о Субботе, то разрешая своим ученикам добывать себе пропитание непозволительным в субботу срыванием и растиранием колосьев, то демонстративно исцеляя людей именно в суботний день священного покоя, а не в какой-нибудь другой, «более подходящий», день.

Но гораздо более серьезным аспектом всего этого является то, что он признавал при этом себя не нарушителем закона, а выставлял себя даже не просто новым его толкователем, а практически — новым законодателем!

Так, он заявлял, что «суббота создана для человека, а не человек для субботы», прямо объявив, что «сын человеческий есть господин и над субботой» (Мр.2:27–28). То есть, нарушая субботу, Иисус не пытался оправдаться, раскаяться и исправиться, а наоборот — подводил под эти свои действия еще и теоретическую базу, состоящую в том, что человек, по его мнению, стоит выше буквы Закона!

Могло ли такое прийти на ум бывшему плотнику, всю свою сознательную жизнь бывшему законопослушным иудеем?.. Ну, очень вряд ли! А бывшему разбойнику, для которого конфликты с законом были нормой жизни?.. Безусловно, да!

А кому может прийти в голову иллюстрировать свои проповеди примерами, в которых положительный персонаж — это не какой-нибудь герой, спасающий каких-нибудь несчастных от какой-нибудь тирании, а грабитель(!), вторгающийся в чьи-то владения, борющийся с хозяином, связывающий его, обкрадывающий и уносящий добычу? У кого могут возникнуть именно такие вот уникально-специфические ассоциации, в которых воры и грабители, занимающиеся своим прямым ремеслом, олицетворяют собой нечто положительное — у проповедника, бывшего плотника, или у проповедника, бывшего разбойника?..

Всех же, кто желает убедиться в наличии такого рода иллюстраций в речах Иисуса, приглашаю ознакомиться, например, с текстом 24 главы Евангелия от Матфея: «Так смотрите же, не смыкайте глаз! Ведь вам неизвестно, в какой час придет Господин ваш. Знайте, если бы хозяину дома было известно, в какой час ночи придет вор, он не спал бы и не дал бы вору забраться в дом. Поэтому, будьте и вы готовы: в час, когда вы не ждете, придет Сын Человеческий», — Мф. 24:42–44, перевод РБО.

Вот так — другого сравнения, кроме как с вором, нежданно забирающимся в дом, для иллюстрации мысли о неожиданности возвращения на землю Мессии, было просто, ну никак не подобрать!

Или вот еще иллюстрация мысли о том, что Иисус изгоняет бесов не «силой князя бесовского», как его в том обвиняли, а силой Божьей: «Разве может кто войти в дом силача и разграбить его имущество, если прежде не свяжет силача? Только тогда он сможет разграбить его дом», — Мф. 12:29, перевод РБО.

Поразительно, не правда ли? Иисус, желая проиллюстрировать мысль о том, что ни о чем он с «князем бесовским» не «договаривается», а всех его «бесов» изгоняет силой, дарованной ему Богом, использует образ победы не честного человека над бесчестным грабителем, рвущимся к нему в дом, а, как ни странно, прямо обратную картинку!

И пусть в этой его иллюстрации хозяин дома задан, как персонаж сугубо отрицательный, но только поэтому считать того, кто рвется к нему с целью «разграбить его дом», персонажем автоматически положительным — с этим как-то не очень легко согласиться. Все-таки грабителя как-то более привычно воспринимать не иначе, как в негативном свете, и потому такие иллюстрации Иисуса, конечно же, коробят.

Но главное сейчас для нас не то, что эти иллюстрации коробят обычное восприятие обычного человека, а то, что они не только не покоробили самого Иисуса, но и пришли ему на ум, во-первых, как абсолютно естественные и, во-вторых — как единственно удачные!

Это может свидетельствовать только об одном: прошлое Иисуса было таким, что образ дерзкого и сильного грабителя сложился у него, как образ, обладавший достаточным позитивным содержанием для того, чтобы использовать его в качестве положительного персонажа в иллюстрациях к своим проповедям. Думаю, понятно, что это, опять-таки, прошлое не плотника, а как раз таки того самого дерзкого и сильного разбойника…

Тем, кто желает еще немного расширить свои познания в теме «странных иллюстраций Иисуса», могу порекомендовать познакомиться так же и с аналогичными текстами из следующих ссылок: Мр. 3:27, Лк. 11:21–22 и Лк. 12:39–40.

И в завершение цикла «странных иллюстраций», хочу обратить внимание на ту одну единственную притчу во всем Новом Завете, где одним из двух главных действующих лиц является никто иной, как судья. Притча записана в Евангелии от Луки, и как было уже сказано, это единственная притча, где главное действующее лицо — судья, в связи с чем вопрос: как вы думаете, судья в этой притче выведен положительным или отрицательным персонажем?

Правильно! В единственной притче Иисуса с персонажем судьи в центре повествования, судья выведен персонажем, характеризуемым такими словами: «И Бога не боится, и людей не стыдится…», — Лк. 18:1–5. Думаю, точно можно сказать, что к судьям Иисус особой любви не испытывал…

Подводя итоги всего вышесказанного, рассмотрев имеющиеся в евангельских текстах свидетельства об образе жизни Иисуса, проанализировав описания некоторых его поступков и образных иллюстраций в его речах, мы вновь убеждаемся в том, что юность и зрелость Иисуса, до момента начала его проповеднического пути, протекали вовсе не в тихом житии простого мирного плотника. Сделанный нами ранее вывод о том, что его детство и отрочество закончились побегом из дома и вхождением в какую-то разбойничью шайку, нашел целый ряд подтверждений, при рассмотрении обстоятельств его уж взрослой жизни.

Однако этими подтверждениями в пользу того, что Иисус, практически вплоть до самого выхода на проповедническое служение, был главарем разбойничьей шайки, цепочка доводов не исчерпывается. И чтобы в этом убедиться, я предлагаю рассмотреть вопрос о том, а кем же, собственно, были знаменитые ученики Иисуса? Ведь если тот, кто возглавлял их группу был в прошлом главарем разбойников, то те, кто составлял эту группу — кто и кем были они?..

Глава 3. Ученики Иисуса — кто они?

Итак, ученики Иисуса. Что нам известно о них, кто они, откуда взялись в его окружении? Согласно евангельским текстам, число учеников Иисуса в разное время доходило до семидесяти человек. Но реально близки к нему были те 12 человек, которых он избрал изначально, и которые сопровождали его уже до конца. В Евангелиях перечислены их имена, и про некоторых сказано, чем они занимались тогда, когда Иисус призвал их.

Известно так же, что после того, как они остались без Иисуса, они организовали общину его последователей в Иерусалиме. Их назвали Апостолами, и они считаются основателями новой религии под названием «христианство», хотя на самом деле, никто из них в религиозном плане за границы Иудаизма так никогда и не вышел.

Все они продолжали жить по правилам и предписаниям Иудаизма, участвовать во всех необходимых обрядах иудейского Храмового служения, обрезывать своих детей, и единственное, что их отличало от прочих Иудеев — это их вера в то, что Иисус был Христос, то есть, что он и был тем Мессией, которого обещал Бог. Все иудеи ждали и до сих пор ждут этого обещанного Богом Мессию — спасителя народа Израильского, а вот последователи Иисуса утверждали, что приход Мессии уже состоялся, и этим Мессией был Иисус. Почему, собственно, за Иисусом и закрепилось наименование Христос, сегодня воспринимаемое попросту, как фамилия, а на самом деле являющееся греческим переводом слова Мессия или Машиах, имеющее значение титула и переводящееся на русский, как Помазанник.

Но все это было потом, и обо всем этом мы потом и порассуждаем, а пока давайте взглянем на самое начало — на самое начало их совместного с Иисусом пути в его проповедническом служении. А начало это выглядит, надо сказать, довольно странным…

Вот, как это описывается в Евангелии от Матфея: «Проходя вдоль Галилейского моря, Иисус увидел двух братьев — Симона, по прозванию Петр, и его брата Андрея. Они были рыбаками и забрасывали в море сети. Пошли за мной! — говорит им Иисус. — Я сделаю вас ловцами людей. Оставив сразу же сети, они последовали за ним. Пройдя немного дальше, он увидел других двух братьев — Иакова, сына Зеведея и его брата Иоанна — они в лодке со своим отцом Зеведеем чинили сети. Он позвал их. И они сразу же, оставив лодку и отца, последовали за ним» — Мф. 4:17–29, перевод РБО.

Аналогичным образом был призван и сам Матфей, если именно он действительно является автором Евангелия от Матфея: «Продолжая путь, Иисус увидел человека, сидевшего у таможни, его звали Матфей. — Следуй за мной, — говорит он ему. Тот встал и последовал за ним» — Мф. 9:9, перевод РБО.

Как можно видеть, по меньшей мере пятеро из двенадцати ближайших сподвижников Иисуса, были избраны им самим, и последовали за ним буквально по первому зову, причем немедленно бросивши все, чем они занимались до этого. Что это? Проявление некоего «божественного магнетизма» Иисуса? Люди, как загипнотизированные, не рассуждая и ни о чем не спрашивая, просто подчиняются, бессознательно действуя согласно внушаемым приказам? Как-то это все странновато выглядит уже на первый взгляд…

На второй же взгляд все это выглядит еще более странно! Неужели Богу могут быть нужны такие вот «загипнотизированные», не осознающие своих действий, а лишь послушно исполняющие начальственные указания «люди-роботы»? Как-то эти «роботы» плохо укладываются в концепцию Иисуса о Боге Отце/Авве/Папочке, а не Боге — Производителе роботов…

Впрочем, даже если назвать этих безоговорочно подчинившихся людей не «роботами», а «богоизбранными исполнителями Божьей воли», все равно ничего тут не «срастается». Не срастается, потому что тут же возникает вопрос о том, по каким же критериям выбирались Богом эти богоизбраные?

Это были самые лучшие представители народа Израильского? Они были более развиты интеллектуально? У них был высокий уровень духовного развития? Они были наиболее восприимчивыми, вдумчивыми, более всех других готовыми понять возвещение Иисуса и стать ему полезными помощниками?..

Увы, но на все эти вопросы приходится дать ответ в виде однозначного «нет». Не были ученики Иисуса ни интеллектуально, ни духовно развитыми людьми, во всяком случае, такими они себя никогда и ни в чем не проявили. А уж по количеству имеющихся в евангельских текстах упреков Иисуса в их адрес — упреков в невнимании, непонимании, маловерии, и жестокосердии, — так они и вовсе просто чемпионы!

Чем они как-то особенно помогли Иисусу? В чем проявили себя так, чтобы об этом было упомянуто в Евангелиях, как о чем-то если не выдающемся, то хотя бы достойном внимания и похвалы? Чем они послужили Иисусу, что сделали для него такого, чего на их месте не сделал бы любой другой человек? Увы, но и на эти вопросы ответы могут быть только «ничем», «ни в чем» и «ничего»…

А в таком случае неизбежен следующий вопрос: а что же это за таких странных «избранных» избрал Бог в «помощь и поддержку» своему Сыну — кого-нибудь получше да потолковее никак не сыскать было?! Ведь даже та христианская церковь, которую мы знаем сегодня, была основана вовсе не этой «великолепной дюжиной», а трудами не имевшего к их компании никакого отношения человека, по имени Савл, известного нам под именем Апостола Павла.

О том, как все это происходило, мы будем подробно говорить позже, пока же отметим лишь, что эта «великолепная дюжина» изо всех сил противилась деятельности Павла и всячески ставила ему палки в колеса. В итоге, об их личном вкладе в созидание христианской церкви и распространение христианства не осталось, по сути, никаких сведений, кроме явно выдуманных легенд, вроде миссионерских путешествий кого-то из них в Индию, а кого-то — на территории будущей России.

Нет, уж как кому будет угодно, а лично я убежден, что к избранию в компанию Иисусу этой «великолепной дюжины» никакой «Божий промысел» никоим образом не был причастен. Был бы причастен — это была бы группа гораздо более сообразительных, толковых и эффективных людей, чья деятельность была бы намного более полезной и самому Иисусу, и делу дальнейшего распространения его идей.

А от «дюжины» и самому Иисусу помощи было не много, а уж распространению его идей, в непонимании которых он их без конца упрекал, они, так практически ничего и не понявши, больше препятствовали, нежели способствовали. Еще раз скажу, что никак не причастный к их компании Павел, в этом отношении и понял, и сделал гораздо больше них, причем в условиях постоянной жесткой и даже жестокой конфронтации с ними.

Вернемся, однако, к теме «чудесного избрания» нашей «великолепной дюжины». Вернемся и попробуем ответить, как же могло так получиться, что взрослые серьезные мужики, вовсе не бездельем маявшиеся, вдруг, по первому же зову какого-то человека, велевшего им следовать за ним, вмиг все побросали и впрямь потопали за ним. Вариант с «богоизбранничеством» и соответствующим «особым действием Высших сил» мы уже разобрали и отвергли ввиду явной нелепости такого «избранничества», — не стал бы Бог так «прокалываться» со своим выбором! — значит, придется искать какие-то другие варианты.

Какие? Что ж, давайте попробуем порассуждать об этом в контексте нашего варианта разбойничьего прошлого Иисуса. Поскольку его очевидная личная харизматичность и сила характера не могли не вывести его в вожаки, то разбойничий свой путь Иисус явно прекращал в статусе главаря банды, которую он, безусловно, и распустил, наверняка предложив всем своим подельникам так же оставить эту кривую дорожку, как оставляет ее он сам.

Понятно, что кто-то этого его совета не послушал, и, не видя для себя иной участи, так и продолжил бандитствовать, но наверняка должны были найтись и те, кто настолько доверяли «батьке атаману», что так же решили, по крайней мере, попробовать перейти к обычной жизни обычных, а не «лихих» людей.

И вот вернулись эти люди в свои бывшие семьи, к родителям и прочей родне, и занялись своим бывшим делом — скажем, рыбным промыслом… Шло время, дни складывались в недели, недели в месяцы… Они потихоньку втягивались в непривычный размеренный образ жизни, в постоянный нелегкий труд, в серую рутину бытия простого человека…

Но ведь оставались у них еще и яркие воспоминания о бурных днях лихой, буйной жизни под руководством «батьки атамана»! И спокойные, но пресные будни жизни добропорядочных рыбаков не всегда казались им лучшим, что могло бы быть в их жизни. И наверняка думалось, что вот, если бы объявился вдруг завтра «батька», и позвал их опять за собой — побросали бы они всю эту добропорядочную жизнь, и как есть, опять пошли бы за ним!..

И вот, в один прекрасный день, не веря своим глазам и ушам, они действительно видят на берегу озера, где они занимались своими рутинными делами, ЕГО — своего «пана атамана», и слышат его уверенный голос: «Пошли, братцы, за мной!». Согласитесь, что вот уж тут-то ни у кого из нас не возникнет даже и следа удивления и недоумения по поводу того, чего это они, взрослые здоровые мужики, вдруг взяли, все бросили и пошли за Иисусом по первому его зову. Тут всем все понятно и очевидно.

Понятно и то, почему пошли за ним сразу и не рассуждая, как понятно делается и то, почему были именно такими, какими были, почему бестолковостью своей в религиозно-философских темах доводили Иисуса подчас до белого каления, почему так и не смогли ни понять его как следует, ни продолжить его дело!

Понятно, почему Иисус с их компанией вел такую жизнь, что заслужил это пресловутое прозвище «обжоры и пьяницы», понятны и постоянные вопросы и недоумение сторонних наблюдателей, почему ученики Иоанна Крестителя и фарисеев «постятся часто и молитвы творят, а твои едят и пьют?!» (Лк. 5:33; Лк. 7:18; Ин. 3:25)… Понятно и то, почему в общении с Иисусом эти ребята редко бывали вежливы и почтительны, как ученики перед учителем, зато нередко — небрежны и даже грубы, как, скажем, в том случае, когда они будили его посреди бури в лодке.

Понятно, почему они не имели самых обычных привычек каждого обычного Иудея, как, скажем, приступать к еде, только лишь предварительно помывши руки. Да, сегодня это простой вопрос элементарной гигиены, а в то время это было, прежде всего, одно из правил сакрального очищения, и потому соблюдалось в обычной жизни обычных людей неукоснительно. А тут, в этой компании — просто плевать на него хотели (Мр. 7:2–3; Мф. 15:1–9)! И теперь, опять же, понятно почему: в жизни прячущихся по пустынным пещерам «джентльменов удачи» немного внимания уделяют «сакральным правилам», да и с водой там проблематично…

Понятно и то, почему эти ребята ходили с Иисусом, будучи вооруженными(!), что в Римской империи было тяжким преступлением, за которое всякому простолюдину, не имевшему римского гражданства, полагалось распятие, особенно в мятежной провинции Иудея.

Ученики Иисуса, судя по всему, именно к этому разряду простолюдинов, не имеющих римского гражданства и относились, но, тем не менее, — были вооружены! Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить эпизод ареста Иисуса в Гефсиманском саду, когда один из учеников, а именно — Петр, выхватил свой меч и успел ударить одного из тех, кто обеспечивал арест, нанеся тому ранение в голову. Эпизод ясно показывает, что Петр, во-первых, скрытно носил при себе оружие, а во-вторых — что он умел с ним обращаться. Откуда бы такое у «простого рыбака»?..

При этом он явно был не один такой среди учеников. Согласно Евангелию от Луки, непосредственно перед этим арестом, Иисус провел с учениками одну интересную беседу, в завершение которой он дал им весьма своеобразное наставление, заключающееся в том, чтобы «продать свой плащ и купить меч» (Лк. 22:36). Выслушав это наставление, ученики проинформировали Иисуса, что при них имеются два меча, получив на это ответ, что, по его мнению, «двух будет достаточно» (Лк. 22:38, современный перевод).

Своеобразный, согласитесь, разговор между «благочестивым проповедником» и его «благочестивыми учениками». Проповедник дает совет своей пастве нарушить законы Римской империи, и, рискуя головой, вооружиться, ради этого продав, при необходимости, даже собственный плащ. Благочестивая же его паства отвечает ему на это, что у них как раз имеется при себе парочка штук данного холодного оружия, и благочестивый проповедник, что-то в себе прикинув, делает вывод, что этого арсенала должно хватить…

На что хватить — непонятно, но можно предположить, что на тот момент Иисус либо еще окончательно не решил-таки, будет ли он сдаваться или обороняться, либо готовил «план Б» на случай, если арестовывать станут не только его, но и учеников, и тогда им бы он отдал приказ пробиваться и уходить.

Но вообще, интересная вырисовывается картинка. В переводе на сегодняшние реалии, ближайшее окружение некоего проповедника незаконно имеет при себе «парочку стволов», проповедник же вообще советует им вооружаться, не жалея на приобретение «стволов» и последнего своего имущества, и разрабатывает в уме планы по оказанию вооруженного сопротивления властям…

Не правда ли, все это «прекрасно вписывается» в образ общения группы, состоящей из бывшего плотника, бывших рыбаков, бывшего работника таможни и прочих обычных мирных людей! Разумеется, именно мирные работяги, организовавшись в некое религиозно-миссионерское сообщество, будут носить под пиджаками кобуры со «стволами», рискуя за это получить «вышку», будут уметь с этими стволами обращаться, и будут рассуждать между собой о том, что ствол является вещью первой необходимости, так что надо покупать, хоть на последнее…

На мой взгляд, ситуация совершенно очевидна: имеющиеся в евангельских текстах бесспорные указания на то, что ученики Иисуса были — в нарушение закона, что их вовсе не останавливало! — вооружены и умели со своим оружием обращаться, однозначно указывает на их отнюдь не «обычное мирное прошлое». Версия о том, что прошлое Иисуса — это прошлое главаря банды разбойников, а его ученики — это бывшие члены этой, распущенной им, банды, находит в этих «оружейных фактах» свое очередное весомое подтверждение.

Глава 4. Ученики и вопрос денег: история Анания и Сапфиры…

И еще об одном подтверждении этой версии стоит упомянуть. В новозаветной книге под названием «Деяния Апостолов» описывается один очень примечательный момент того периода времени, когда оставшиеся без Иисуса ученики начали создавать в Иерусалиме свою первую общину.

Помимо двенадцати ближайших учеников, которых скоро стали называть Апостолами, в Иерусалиме было еще, по-видимому, несколько сотен человек тех, кто верил в то, что недавно распятый, но, как утверждали Апостолы, воскресший Иисус есть Христос, то есть — долгожданный Мессия. Оставшись без личного присутствия Иисуса, эти люди, пробыв пару месяцев в состоянии «как овцы без пастыря», нашли в себе силы начать как-то организовываться.

В идейном плане они объединялись на основе, как уже было сказано, веры в то, что Иисус есть Мессия/Христос, и что он, хотя и был казнен людьми, но был воскрешен Богом из мертвых и вознесен им на небо. Однако его отсутствие не продлится долго, очень скоро он должен прийти вновь, но на этот раз уже не для проповеди и призывов, а для последнего суда над человечеством, и потому всем надо сделать соответствующие выводы, признать Иисуса и примкнуть к общине его последователей. Тут все понятно.

А вот в организационном плане все выглядит несколько странновато. Дело в том, что общину почему-то стали организовывать не иначе, как на коммунистических принципах тотального обобществления имущества и последующего «справедливого распределения» между членами общины необходимых благ. Почему именно так? Постараемся ответить на этот вопрос чуть ниже, а пока сосредоточимся на истории, описанной в Деяниях, истории о том, как одна супружеская чета попыталась войти в эту общину, и что из этого вышло.

Так вот, муж и жена, звали которых Ананий и Сапфира, решив тоже стать членами новой общины, поступили, как того требовали установленные Апостолами правила: они продали свое имущество и принесли вырученные деньги «к ногам Апостолов». Однако, было в их поступке одно «но»…

Допустили они «малодушие», и на всякий случай решили кое-что из полученных средств все же оставить себе, приберечь на «мало ли что». Как показало время, были эти супруги в своих сомнениях относительно системы «все обобществить и поделить» абсолютно правы: просуществовав лишь какое-то недолгое первое время, апостольский «иерусалимский коммунизм» исчез с исторической сцены.

К тому же, ничего нигде не сказано, чтобы оные супруги заранее клялись непременно отдать все, ровно до последней копейки. Да и в любом случае — это было их личное имущество, распоряжаться им они имели полное право так, как им пожелается, и потому, казалось бы, сколько ни реши они отдать на нужды общины, то и надо принимать как должное, с благодарностью и без всяких расследований, всё ли подчистую отдали. Но, как выясняется, это именно только «казалось бы»…

Петр, возглавлявший на тот момент общину, каким-то образом узнал об их «коварном плане» полностью распродать свое имение, но деньги при этом отдать в общину не все, а лишь какую-то часть. Видимо, доверились Ананий и Сапфира кому-то из очень уж «ревностных» членов общины…

И узнав о таком деле, Петр не то, чтобы расстроился — он пришел в страшнейшую, просто-таки величайшую ярость! А надо сказать, что имя Петр — это греческий эквивалент арамейского прозвища Кифа, что можно перевести, как «скала» или «глыба». Надо полагать, что такое прозвище Петр получил не иначе, как за свои выдающиеся физические габариты, силу и воинственный характер, который он не раз и проявлял.

И вот эта Скала-Глыба, в ярости обрушивается с обвинениями и угрозами на принесшего свои деньги и ничего худого не ожидавшего Ананию. Напор был таким, что бедняга, не успев проронить ни слова в ответ, получил либо инфаркт, либо инсульт, от чего там же на месте и помер. Как говорится, «добро пожаловать в общину, благодарим вас за ваше пожертвование»!..

Увидев такие последствия, Петр не просто не огорчился, не расстроился и не подумал, что, может быть, он как-то так, слегка перестарался — нет-нет! Петр только воодушевился произведенным эффектом, и с нетерпением стал поджидать следующую подлую обманщицу — Сапфиру, жену подлого обманщика. И когда та, ничего еще не ведая, пришла для того, чтобы быть радостно принятой в желанную общину, он встретил ее так, что и она, вслед за мужем, тут же и покинула сей бренный мир. Финал, занавес, аплодисменты!

Дивную сию историю можно прочесть в 5 главе книги Деяний Апостолов, в стихах с 1 по 10. А в стихе 11, подводящем итог этой истории, сказано: «И великий страх объял всю церковь и всех, слышавших это»…

Знаете, чтобы вот так отреагировать на какие-то деньги, которые ты посчитал «недонесенными», чтобы быть готовым за эти деньги даже и жизни лишить, причем не одного, а сразу двух человек, для этого надо иметь за плечами прошлое отнюдь не «простого мирного рыбака»!

Ведь если первую смерть — смерть Анании, — можно было бы посчитать трагической случайностью, то уж никак не стоило бы повторять аналогичное воздействие на Сапфиру, постаравшись уж с нею-то обойтись как-то помягче. Но никакой такой «трагической случайностью» Петр ничего тут не счел, и, дождавшись появления счастливой Сапфиры, вновь обрушил всю мощь своего гнева и ярости, теперь уже на нее.

То, что и эта несчастная женщина, как мы знаем, тоже не смогла перенести такой атаки, и тоже умерла, вслед за мужем, было воспринято с мрачным торжеством, как подтверждение авторитета и силы, идти против которой — смерти подобно. И воцарившаяся в общине атмосфера страха его только радовала, поскольку, судя по всему, другого вида авторитета Петр-Глыба просто и не понимал.

Почему? За тот год, что они провели вместе с Иисусом, как с проповедником любви, Петр, конечно, видел перед собой пример авторитета, установленного не на страхе, а на любви. Так почему же он не воспроизвел именно его? Очевидно потому, что не смог. А не смог же, наверное, потому, что за предшествовавший этому «году любви» гораздо более длительный период времени, в нем сформировались и утвердились совсем другие категории и стереотипы авторитета — авторитета силы, подчинения, страха.

А так же — авторитет денег, как ценности более высокой, чем человеческая жизнь, и представление о том, что руководитель ни в коем случае не должен прощать никаких попыток обмана в вопросе денег, иначе его власти — конец!

Вот все эти свои представления Петр и реализовал в случае с Ананием и Сапфирой, наглядно продемонстрировав, какого рода прошлое стоит за его плечами, какую школу он прошел до того, как попал на «одногодичные курсы» Иисуса Христа. И тут, опять-таки, вполне ясно, что этот его прошлый опыт заключается в освоении премудростей отнюдь не профессии рыбака…

Кстати и сама попытка создать новую общину на принципах тотального обобществления имущества, говорит не о знании Петром и компанией трудов Маркса и Ленина, а о воспроизведении опыта предыдущей жизни именно в составе разбойничьей шайки. Был бы у Петра опыт обычной жизни обычного рыбака, в которой никто никогда и ничего не обобществлял, едва ли ему пришла бы в голову хоть одна мысль по «строительству коммунизма».

А вот в каком-нибудь разбойничьем логове все и всегда именно так и поступали: все добытое было общим, все жили вместе, все делилось между всеми по мере необходимых нужд. И любые попытки утайки каких бы то ни было денег воспринимались, конечно же, как тягчайшее преступление, достойное смерти. Так что факт воспроизведения Петром и прочими первыми «учениками» Иисуса именно таких моделей поведения, так же весьма убедительно говорит в пользу версии о длительном разбойничьем прошлом, как самого Иисуса, так и его ближайших «учеников».

Хотя, конечно, всю вышеописанную историю и с «коммунизмом», и со смертью Анания и Сапфиры, можно отнести, как это делают в христианстве, к проявлению «воли Божьей» и «суда Божьего». Но такие «божественные проявления» выглядят настолько странно-нелепыми, что самим же христианским богословам как-то неловко делается. Уж совсем как-то несоразмерно выглядит «божественное возмездие» совершенному «преступлению», которое и «преступлением» назвать язык не поворачивается.

К тому же, во время руководства группой самого Иисуса, почему-то ни темы с «недоносом» денег не возникали (кто сколько хотел, тот столько и приносил, и ни с кем никаких разборок не устраивали), и никаких «возмездий» ни над кем не осуществлялось. И вообще — все вокруг Иисуса обустраивалось совсем не на страхе, а на его противоположности — любви, так что даже и представить невозможно, чтобы Иисус стал бы радоваться факту, что «великий страх объял всю церковь», что столь восхитило его «апостолов»!

Так что, либо у Иисуса был «другой Бог», не устрашающий и казнящий, а любящий, в отличие от «бога его учеников», либо не надо даже и пытаться притягивать Бога к вышеописанной ситуации…

Собственно, на этом и можно завершить эту часть книги, посвященную установлению обстоятельств прошлого, как юных лет Иисуса, так и того периода его зрелых лет, который предшествовал моменту его появления в качестве центральной фигуры в Евангельских повествованиях.

И подводя итоги, можно совершенно определенно заявить, что анализ целого комплекса имеющихся в Евангелиях «в открытом доступе» сведений, позволяет утверждать, что тщательное замалчивание прошлого Иисуса объясняется тем, что это было прошлое человека, бывшего разбойником. И не просто разбойником, а главарем разбойничьей шайки.

Как он мог оказаться на такой вот «жизненной стезе» — об этом шел разговор в главе, посвященной его детству и отрочеству. Что делал на этом отрезке своей биографии? Тут, я полагаю, особых разъяснений не требуется. А вот как и почему он вдруг радикально изменил направление и наполнение своей жизни — об этом давайте поговорим. И в качестве основы для нашего разговора, возьмем уже рассматривавшуюся нами притчу о блудном сыне.

Глава 5. Перерождение…

Как уже говорилось, эту притчу Иисуса можно смело считать, во-первых — аутентичной, а во-вторых — автобиографической. И в этом качестве она служит нам источником очень важных сведений, позволяя многое понять в его жизни.

Например, она позволяет нам понять, как Иисус оценивал свои годы, проведенные в лихой разбойничьей жизни. Мы уже говорили об этом, но сейчас не лишним будет немного повториться, вспомнить те наши рассуждения. Для этого нам надо вглядеться в его описания жизни персонажа, называемого «блудным сыном», до того, как он принял решение возвратиться к отцу.

Героя своей притчи Иисус заставил наняться на работу к язычникам, что было серьезным осквернением и унижением для всякого иудея. Но этого мало — на этой работе он заставил своего персонажа заниматься ничем иным, как пасти таких ритуально-нечистых и омерзительных животных, как свиньи, что на порядок усиливало степень скверны и позора. Но и этого Иисусу показалось мало — в качестве совсем уже «добивающего» момента, он заставил несчастного еще и, прошу прощения, жрать вместе с этими свиньями из одного корыта!

В общем, для каждого иудея, слышавшего или читавшего эту его притчу, этот отрывок из нее означал одно: мерзость, мерзость и еще раз мерзость! Так что, полагаю, на основании этой, окрашенной мощными негативными эмоциями, иллюстрации, должно быть вполне понятно, как именно оценивал Иисус свое разбойничье прошлое. И оценка эта выглядит так: падение не просто на самое дно, а падение в самую глубокую и мерзкую грязь на этом дне, да так, что хлебать эту грязь полным ртом, не расхлебать… Такую вот «оценочку» выставил Иисус своему прошлому.

И может, так и захлебнулся бы в этой грязи Иисус, и вся история человечества пошла бы по какому-то другому пути, но случилось в его жизни нечто, что резко все изменило…

В притче, «блудный сын» стал отчаянно голодать и тогда-то вспомнил, что у его богатого отца пищи всегда было вдоволь не только для членов семьи, но и для последнего работника. Эти воспоминания изголодавшегося человека о том изобилии, в котором он жил в доме отца, и сподвигли его на то, чтобы решиться оставить свою отвратительную и убогую жизнь, и отправиться-таки в обратный путь к отцу.

Да, это был путь отчаяния и позора… Это был путь почти без всякой надежды на прощение… Это был путь готовности перенести любые унижения, в слабой надежде на самую малую толику милосердия, на то, что ему, может быть, не дадут умереть с голоду…

Какое же послание относительно самого себя, своего прошлого, оставляет нам в этой картинке своей притчи, Иисус? Какой голод заставил его предпринять решительные действия, радикально изменившие его жизнь? Понятно, что это был не тот физический голод, от которого мучился герой притчи. Во-первых, бравые разбойнички не очень-то обычно голодуют, иначе никто бы этим ремеслом не занимался, а во-вторых — у Иосифа, отца Иисуса, не было никакого богатого имения и никаких работников, в состав которых можно было бы попроситься.

Но Иисус не был «простым обычным разбойником», которого вполне устраивала судьба и жизнь «джентльмена удачи». Еще раз взглянем на его оценки своей жизни, данные им в притче — мерзость, мерзость и еще раз мерзость! Свою разбойничью карьеру Иисус, по всей видимости, проживал с постоянным внутренним ощущением, что он покрыт коркой какой-то мерзкой, зловонной грязи, которую ничем не смыть и никакими усилиями не отодрать.

Жить с таким постоянным внутренним ощущением, это, безусловно, по-настоящему мучительно… Избавиться от этого мучительного ощущения, от этого мучительного существования и было той жаждой и тем голодом, который неотступно преследовал и мучил Иисуса, и который он символически отобразил в своей притче!

Однако, несмотря на все эти внутренние, тщательно, разумеется, скрываемые от всех, мучения, которые с годами все хуже поддавались попыткам загасить их при помощи пьянства и разгула, Иисус долгое время никак не мог решиться ни на какие радикальные перемены в своей участи.

Если считать, что побег из дома он совершил лет в двенадцать-пятнадцать, а на исторической арене появился, уже как проповедник, примерно в тридцать, то это его мучительное существование продлилось не менее, а скорее — более, пятнадцати лет. И чтобы выйти из колеи этого, чем далее, тем более становившегося привычным и рутинным, даже в своем мучении, существования, нужен был какой-то толчок.

Должно было произойти нечто подобное землетрясению, когда в один момент меняется вдруг привычный окружающий ландшафт и всё сложившееся течение жизни. И таким толчком, таким «землетрясением» вполне могло оказаться получение Иисусом известия о том, что его отец Иосиф находится при смерти…

Скорее всего, именно эту печальную новость Иисус принял, как ясный для себя сигнал, что он просто обязан хотя бы в последний раз увидеться с человеком, который был для него олицетворением всего самого прекрасного и драгоценного, что только было у него в жизни. Увидеться, чтобы не упустить хотя бы этот, последний уже, шанс попросить прощения у человека, чьей любовью он когда-то жил, и через чью любовь он просто переступил, когда сбежал из дома, сопроводив свой побег, вполне возможно, еще и позорной кражей.

Увидеться, несмотря на то, что он понимает, что не может рассчитывать ни на добрый прием, ни на прощение… Но если ему хотя бы позволят произнести у смертного одра покаянные слова — все же станет хоть чуточку легче… Хоть чуточку легче, если не жить, то, может быть, умереть…

«Отец, прости меня, я не достоин называться твоим сыном…», — думаю, что эти слова, вложенные Иисусом в уста персонажа притчи, он вовсе не придумал, а лишь пересказал то, что некогда взволнованно повторял про себя сам, держа путь домой, на прощальную встречу с отцом. Встречу, к которой он столько же стремился, сколько и боялся ее…

Когда же он добрался-таки до дома, там с ним, безусловно, произошло именно то, что впоследствии он и описал в своей знаменитой притче. В притче и о блудном сыне, и об «очень неправильном отце». Отце, который встретил своего действительно очень виноватого и серьезно нагрешившего сына не холодностью, упреками и отторжением, а таким потоком любви, что сын его в этом потоке попросту утонул!

Захлебнулся, утонул и… умер. Умер несчастный подросток, с позором сбежавший некогда из дома, и не нашедший для себя лучшего пути, чем стать разбойником и предводителем банды грабителей, и… заново родился совсем иной человек!

Эта встреча с удивительным человеком по имени Иосиф, бывшим для Иисуса не только прекрасным отцом, но живым воплощением самой любви — эта встреча умертвила разбойника. Умертвила разбойника и дала жизнь тому Иисусу, чье имя сегодня никто уже и не произносит иначе, как вместе с данным ему впоследствии титулом — Мессия, Христос.

На этой встрече Иосиф вновь стал отцом, потому что эта встреча дала жизнь новому человеку — человеку, который, совсем немного времени спустя, своим словом о любви даст жизнь миллионам людей и навсегда изменит историю мира. Человеку, от чьего — пусть и гипотетически-символического! — дня рождения, уже два тысячелетия подряд, большинство человечества ведет свое летоисчисление!..

Сколько времени оставалось тогда еще жить Иосифу, сколько Иисусу удалось пообщаться с ним, мы не знаем. Одно можно сказать достаточно точно — возвращению Иисуса домой рад был только лишь сам Иосиф. В притче о блудном сыне, кроме самого этого сына и его отца, имеется еще один персонаж, выведенный, как «старший брат». И вот этот старший брат выражает более чем категорическое неприятие факта возвращения «блудного сына» и той праздничной радости, которую испытал по этому поводу отец. Старший сын отказывается даже находиться под одной крышей с ними обоими, есть с ними за одним столом!

Судя по тому, что семья Иисуса была куда более многочисленна и состояла не только из нескольких братьев и сестер, но и его матери Марии (обратим внимание, что о матери и в этой притче — ни слова!), то надо полагать, что в образе «старшего брата» Иисус дал собирательную картинку всех его родных. И эта картинка свидетельствует, что родные его, все совокупно, возвращению в родной дом «этого уголовника», мягко говоря, рады не были.

А потому, очевидно, сразу после похорон отца, Иисус покинул дом. Покинул с твердым намерением никогда уже более на прежнюю дорожку не возвращаться, а посвятить отныне свою жизнь покаянию, религии и аскетическому отшельничеству, в надежде, что за остаток своего земного пути ему удастся как-то замолить все совершенные им грехи и преступления…

Вполне понятно поэтому, почему новый жизненный путь Иисуса во всех четырех Евангелиях начинается с описания его покаянного омовения, для совершения которого он пришел к Иоанну Крестителю. Понятно становится и то, почему сразу после этого омовения (или, как у нас принято говорить — «крещения»), Иисус не на проповедническое служение выходит, а удаляется, как отшельник, в пустыню.

Ясно, что в тот момент он еще ни о каком проповедническом служении и не помышлял, а лишь приступил к исполнению второй части своего нового жизненного плана — удалиться в пустыню, чтобы провести там остаток жизни в одиночестве, суровом посте и покаянных молитвах. Об этом его «опыте пустыни» синхронно пишут все три синоптические Евангелия, и этот эпизод является столь же труднообъясним с позиций традиционных христианских представлений об Иисусе, как и сам его приход к Иоанну на покаянное омовение («крещение»).

В самом деле, «безгрешный Сын Божий» вдруг принимает от Иоанна омовение, которое знаменует (как мы уже знаем), во-первых, признание себя грешником, во-вторых — раскаяние в своих грехах, и в-третьих — обещание впредь грехов не совершать. И зачем же безгрешному(!) было признавать себя грешным, в чем каяться и что обещать?!.

Этими вопросами задавались уже в период написания Евангелий, так что Матфей даже попытался дать на них хоть какой-то ответ, введя в свое повествование сцену, в которой Иоанн поначалу противится желанию Иисуса принять омовение. Искренне недоумевая, почему он, «грешный человек», должен преподавать свое покаянное омовение «безгрешному Сыну Божию», Иоанн предлагает поступить наоборот — самому принять омовение от Иисуса. На что он, согласно Матфею, получает ответ: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду», — Мф. 3:15.

Вполне очевидно, что никакой искомой ясности эти слова в ситуацию не вносят и понимания не добавляют, но, как минимум, они придают происходящему вид хотя бы некой многозначительной таинственности: дескать, не твоего ума дело, рассуждать тут сейчас, — делай, как сказано, потому что «так надо»!

Получив столь «исчерпывающие объяснения», Иоанн снимает все свои возражения и преподает Иисусу омовение покаяния. А это «объяснение» Матфея так до сих пор и существует в христианстве, как единственный вариант, который, правда, так ничего и не объясняет, но зато снимает все вопросы простым указанием, что не нашего-де ума это дело, и «там наверху» лучше знают, как надо…

Появление же перед Иоанном Иисуса, еще совсем недавно бывшего разбойником, но пожелавшего кардинально изменить свою жизнь, как уже нами отмечалось, не вызывает никаких недоумений и вопросов. Так же, как не вызывает никаких вопросов и его решение сразу после обряда омовения отправиться в пустыню, в надежде суровой аскезой и полным отрешением от мира добыть себе прощение, избавиться от давившей его тяжести совершенных им преступлений.

А вот с точки зрения традиционных христианских представлений об Иисусе, и этот эпизод его жизни представляется достаточно странным. Согласно этим представлениям он же был «послан Богом» вовсе не для того, чтобы монашествовать в пустыне, а как раз наоборот — чтобы быть в гуще людей, проповедуя и являя знамениями и чудесами силу Божию! Так зачем же, сразу после странного «крещения», он предпринимает не менее странное действие, отправляясь в пустыню?

В Евангелиях говорится о том, что это было нужно для того, чтобы в этой пустыне Иисус прошел «искушение», то есть — испытание, проверку(!) «от дьявола». Однако с позиций тех воззрений на Иисуса Христа, которые на сегодняшний день являются традиционными, такое объяснение неизбежно порождает недоуменный вопрос: простите, кого-кого этот дьявол собрался испытывать?! Того, кто был отнюдь не сыном плотника, а прямо и непосредственно — Сыном самого Бога, и, как церковь установила и постановила, сущностно — Самим Богом?! Не странноватые ли получается со стороны дьявола потуги, с заранее более чем предсказуемым результатом?..

Но тут надо вспомнить, что христиане времен написания Евангелия от Матфея еще не имели, ни в его тексте, ни в тексте Евангелия от Луки никаких «рождественских историй», и Иисус для них был, хотя и богоизбранным и прославленным, но все же именно человеком, а вовсе не Богом. Исходя из этого, необходимость прохождения им каких-то испытаний выглядела вполне нормально и достаточно логично.

А вот начиная с четвертого века нашей эры, когда к текстам двух Евангелий были добавлены рождественские сказания, а Иисус был официально провозглашен Богом, и та, и другая истории стали плохо вписываться в новую богословскую картинку. И «подогнать» их под эту картинку так, чтобы не оставалось никаких недоумений и вопросов, христианскому богословию не удается и по сей день. Уж если «безгрешный Иисус» первого века с трудом и как-то неказисто «втискивается» в историю покаянного омовения, то Иисус-Бог и вовсе не помещается ни в это омовение, ни, тем более, — в «испытание от диавола»…

Иисус же, бывший разбойник, отчаявшийся, раскаявшийся и кардинально меняющий свою жизнь — такой Иисус (отметим это вновь) прекрасно вписывается в обе истории, давая в наши руки отличное объяснение, почему они могли произойти в его жизни, и, соответственно, появиться в текстах его биографов-евангелистов!

Глава 6. Нестандартный проповедник

И именно с этим Иисусом вполне логично произошло то, что «правильного» религиозного рвения ему хватило отнюдь не до конца его дней, как он замышлял, а, судя по сведениям Евангелий, лишь на месяц с небольшим. После сорока дней суровой аскетической религиозной практики, Иисус вновь решает внести радикальные перемены в свою жизнь. Правда, уже не столь радикальные, как те, что привели его в эту пустыню — назад в разбойники он вовсе не засобирался, — но все же, он вновь предпринимает шаги, достаточно круто меняющие его жизнь.

Он прекращает поститься, прекращает свое суровое пустынное одиночество и идет в солнечную Галилею, в самую гущу кипящей в благословенном климате жизни. И там он начинает свою, обессмертившую его имя, проповедь, призывая людей кардинально изменить свой менталитет и принять от него веру в то, что он назвал Возвещением Радости или по-гречески — Евангелием.

В чем именно состояло это возвещение Иисуса, мы подробно разберемся в следующей части книги, а пока постараемся понять, почему в жизни Иисуса вновь произошла очередная кардинальная перемена. В этом нам необходимо разобраться, чтобы в дальнейшем лучше понять смысл его Возвещения Радости, потому что оно сформировалось именно в этот период его пустынного отшельничества. И, сформировавшись в этот период, оно же этот аскетический период и прекратило, вновь круто развернув жизнь Иисуса.

Очевидно, что зарождение и формирование этого Возвещения Радости, с которым Иисус впоследствии обратится к миру, протекало в очень непростых раздумьях и внутренней борьбе. В борьбе, как с остатками прежнего менталитета разбойника, так и с традиционными религиозными представлениями о том, какова теперь должна быть его жизнь. В Евангелиях этот тяжкий процесс описывается как борение с некими искушениями, которыми «искушал его сатана», и которые представлены в виде трех вопросов-предложений. Суть же всех этих трех вопросов была одна, выражаемая словами: «Если ты сын Божий…».

Два из трех «сатанинских вопросов» прямо начинаются именно с этих слов, а в одном они подразумеваются по смыслу. По своему общему смыслу, эти вопросы выражают те сомнения относительно самого себя, относительно своего сыновства Богу, которые неизбежно пришли к Иисусу, когда рассеялась первая волна эйфории его внутреннего преображения. Первая эйфория прошла, а всевозможные трудности и неприятности полуголодного и крайне дискомфортного пустынного отшельничества — пришли, и постепенно от них стала накапливаться усталость…

Мы не будем здесь углубляться в детали и подробности этой внутренней работы, внутренней борьбы Иисуса — об этом пришлось бы написать отдельную главу, если не книгу. Скажем лишь о ее, чрезвычайно для всех и каждого из людей важных, результатах, которые заключаются в том, что во время своего отшельничества в пустыне, Иисус приходит к идее безусловного Божественного сыновства человека!

Эта мысль побеждает в нем традиционную религиозную концепцию «человек есть изделие Бога-Творца» и формируется в нем в ясную и мощнейшую (как сегодня сказали бы — железобетонную!) убежденность, что человек есть любимое дитя Бога-Отца, Бога-Аввы, Бога-Папочки.

Разница между этими концепциями — это разница между страхом и любовью, между смертью и жизнью, между мучением и наслаждением, между тьмой и светом!

Находясь в пустыне, Иисус окончательно отвергает не только свое прошлое, он сознательно отвергает и традиционную религиозную концепцию в качестве основы для своей дальнейшей жизни. Вместо нее он прорабатывает в себе, и, в конце концов, утверждает в качестве центрального пункта своего нового мировоззрения, и в качестве главной концепции своего будущего Возвещения Радости идею Бога-Аввы и всеобщего Ему сыновства.

Иисус приходит к выводу, что Всевышний Бог, как Совокупность Совершенства, должен быть Богом, Который Есть Любовь, поскольку именно любовь есть самое прекрасное из всего, что мы знаем, именно любовь есть подлинная Совокупность Совершенства! Так появляется образ Бога-Аввы, в котором у Иисуса образ земного отца, явившего ему поистине Божественную любовь, соединился с образом Бога, как Небесного Отца.

Причем слово «Небесного» никоим образом не означало для Иисуса «далекого», «отстраненного», «холодно-отчужденного». Небесный Бог-Авва у Иисуса не просто столь же любящий и близкий, как и его земной отец Иосиф, — небесный Бог-Авва у Иисуса несравненно более любящий и близкий, поскольку это же все-таки Бог!..

А если это так, то какой может быть смысл в бесконечном «замаливании грехов», на которое Иисус планировал обречь себя в пустыне? Зачем обращать бесконечные мольбы о прощении к тому, кто уже и простил, и ясно дал понять, что ты для него не преступник (и даже не «бывший преступник», который вечно будет вызывать настороженность и подозрения!), а любимый сынок?

И какой смысл может быть в его медленном аскетическом самоуничтожении, если он уже все понял и мучительно осознал все совершенное им в своем ужасающем прошлом? Может ли его добровольное самоуничтожение хоть чем-то помочь тем людям, которые пострадали от него в этом его прошлом?.. И может ли хотеть его медленного самоуничтожения тот Бог, для которого он — его любимый сын, его отрада?..

Ответы на эти вопросы были очевидны и прекрасны, но они же — тревожили и пугали. Весь религиозный мир, весь сонм уважаемых рабби и других «специалистов по Богу», всегда учил, что грехи просто необходимо не только замаливать — их необходимо искупать. Искупать разнообразными жертвами, то есть чем-то, чего ты лишаешь себя и отдаешь Богу. Ведь Богу очень приятно, когда человек, во имя Его, лишает чего-то самого себя!..

Веские рассуждения «специалистов по Богу» прижимали к земле, словно могильные плиты. И может быть, они бы даже и раздавили бывшего разбойника, если бы не пережил он в своей жизни тот удивительный момент, когда любовь Иосифа сделала ненужными не только все заранее заготовленные им правильные слова покаяния, но и сделала абсолютно ненужным и его, казалось бы, абсолютно необходимое в том случае, самоуничижение!

С помощью этого самоуничижения, с помощью заготовленного заранее «я не достоин быть твоим сыном», он надеялся вызвать к себе хоть малую толику сочувствия, хотя бы каплю жалости… А вместо искомой капли жалости он встретил тогда целый океан любви! Океан, который, как выяснилось, просто всегда был, всегда существовал, и который тогда просто излился на него всей своей сверкающей мощью. Он излился на него, не дожидаясь его оправданий и не нуждаясь в его самоуничижении, он излился на него любовью, потому что и был именно любовью…

И этот океан омыл его чудотворной живой водой, смывшей не только с него, но, казалось, и вообще со страниц бытия, все его страшное прошлое, и породил в нем жажду и стремление начать жизнь какую-то совсем иную, нежели тот жестокий кошмар, в котором он пребывал до сих пор. Удивительная любовь, которая тихо жила в удивительном человеке по имени Иосиф, своим могущественным действием дала новую жизнь Иисусу! В те дни, когда Иосиф умер, Иисус — родился…

И с этим его потрясающим опытом взаимодействия с любовью, с Богом-Аввой, Который Есть Любовь, наставления «специалистов по Богу» не стыковались никоим образом. Все очевиднее становилась для Иисуса бессмысленность его пребывания в пустыне, и все более сильным — стремление поделиться с людьми теми открытиями и выводами, к которым он в этой пустыне пришел. Пустыня сделала свое дело, пустыня зацвела, ее время в жизни Иисуса завершилось…

И вот, спустя примерно полтора месяца, Иисус прекращает свое отшельничество и выходит к людям уже как странствующий проповедник каких-то новых и неожиданных истин. Евангелисты Марк и Матфей приводят в своих повествованиях квинтэссенцию смыслового содержания проповеди Иисуса, которая в традиционном (синодальном) русском переводе звучит так: «…Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие», — Мр. 1:15; Мф. 4:17.

В религиозном переложении весть Иисуса звучит с явными нотками угрозы: приблизилось Царствие Божие, в которое грешникам доступа нет, а потому всем надо срочно покаяться и очиститься от грехов, иначе не миновать жуткого наказания!

Именно в таком, угрожающем виде излагал свою весть о приближении времени воцарения Бога в этом мире, Иоанн Креститель, и религиозная мысль стремится показать Иисуса прямым продолжателем его дела и проповедником тех же самых идей, которым он просто «придал дополнительное развитие». Правда, в возвещении Иисуса говорится еще о вере в некое Евангелие, но эту часть возвещения христианская религия подает просто, как некое дополнительное условие, выполнение которого необходимо для достижения спасения.

Вновь повторюсь, что мы подробно рассмотрим учение Иисуса в следующей части книги, пока же хочу лишь отметить, что такое религиозное изложение его возвещения, является совершенно искаженным!

Не к «покаянию» звучит призыв в словах Иисуса, а к радикальному изменению привычного менталитета, к изменению доселе привычного образа мышления, к его развороту на 180 градусов от прежней направленности — именно так переводится греческое слово «метанойя», употребленное в Евангелиях! И разве призыв к абсолютно стандартному, во все века и во всех религиях, действию «покаяния» можно называть «метанойей», то есть «радикальным изменением привычного менталитета»?!

То, что «надо каяться», то есть признать себя грешником и молить Бога о прощении — это более чем привычный менталитет для любого человека, хоть как-то приобщенного к религии. А во времена Иисуса людей, не приобщенных к какой-то религии, не было вообще. И выйти к ним с призывом признать себя грешниками и молить о прощении, как с призывом именно к «метанойе» — это было бы более чем странно.

Нет, не для такого традиционного религиозного действия, как покаяние, требовалось и требуется людям радикально изменить свой привычный образ мышления, и, соответственно, не к этому — не к покаянию! — звучит на самом деле призыв в возвещении Иисуса. Отказ от традиционного мышления требуется для принятия его совершенно нетрадиционного Возвещения Радости!

И поэтому тот призыв, с которым Иисус вышел к людям из своего пустынного отшельничества, звучит на самом деле так: «Пришло время знать, что Царствие Божие и Бог не в недостижимых далях пребывают, а совершенно близки для каждого, и чтобы достичь их нужно отказаться от вековых привычных представлений, приняв то, что говорится в Возвещении Радости!».

Иисус, завершивший свое пребывание в пустыне грандиозным открытием: Бог — это не некий отстраненный от людей идеал, холодно судящий и безжалостно казнящий за неидеальность, а абсолютно любящий Отец-Авва-Папочка, и с этим своим революционным открытием он и вышел к людям! Иисус вышел к людям с возвещением, действительно требующим «метанойи» для своего восприятия.

Иисус никоим образом не занимался созданием какой бы то ни было новой религии. Один раз собрав вокруг себя небольшую группу друзей и последователей, он не организовывал больше никаких поместных общин, никаких структур, сам постоянно перемещаясь со своей группой из селения в селение, повсюду лишь проповедуя свое Возвещение Радости и исцеляя людей от болезней.

Он никогда не фокусировал ничьего внимания лично на себе, а только на своем возвещении. И даже когда люди получали через него исцеления, он никогда не пытался удержать этих людей около себя, сориентировать их на себя, как на эксклюзивный источник эксклюзивных благ. Напротив, он всем заявлял, что причина их исцелений не он, а их собственная убежденность в том, что исцеление будет получено. «Иди, вера твоя спасла тебя!..» — говорил он всем исцеленным, а не что-нибудь из серии: «Вот видишь, как замечательно я помог тебе, какое великое чудо я сотворил! Смотри же, не отдаляйся от меня, и верно служи мне!..». Он не группировал людей около себя, наоборот — он буквально отсылал их от себя, даже если кто-то прямо просился остаться с ним, как было с исцеленным «бесноватым» в Гадарии.

Иисус явно не хотел собирать вокруг себя зависимых от себя — он хотел видеть вокруг себя свободных!

Поэтому он стремился сфокусировать внимание людей не на самом себе, а на своем слове, на своем логосе, на своих идеях, — он всячески стремился к тому, чтобы верили не в него, а ему. «Если пребудете в слове моем…, вы будете знать истину, и истина сделает вас свободными», — звучат его слова в Евангелии от Иоанна (Ин. 8:32).

Не пытаясь заниматься созданием какой бы то ни было религии Иисус, собственно, не занимался вообще никакой религиозной деятельностью. Описываемые в Евангелиях факты его жизни ясно говорят о том, что он был весьма далек от всего этого.

Судите сами: его первоначальный чисто религиозный порыв последовать примеру Иоанна Крестителя и других религиозных подвижников и уйти в пустынное отшельничество, напрочь иссяк через месяц с небольшим и больше никогда не повторялся. А прекратив свое отшельничество, он не примкнул ни к числу учеников Иоанна, ни к так называемой «секте ессеев», достаточно хорошо тогда известной, ни к какой-либо еще из имевшихся на тот момент религиозных организаций.

Его явно не интересовало ни обрядо-смысловое совершенствование тогдашней официальной религии, чем фактически занимался Иоанн Креститель, ни создание «чего-то новенького», к чему были склонны ессеи и кумраниты, организовывавшие свои изолированные общины.

Он вообще не интересовался теми вопросами и темами, которыми просто обязан интересоваться «каждый нормальный проповедник»! Так, Иисус был совершенно равнодушен к борьбе Иоанна Крестителя за чистоту брачно-сексуальных отношений вообще, и конкретно царя Ирода — в частности. Более того, Иисус даже не выступил в защиту Иоанна, когда тот, за свое активное и публичное вмешательство в личную жизнь правителя, был брошен в тюрьму. А когда Иоанн в этой тюрьме лишился головы, будучи казнен по приказу Ирода, Иисус, хотя и был опечален этой жестокой казнью и смертью Иоанна, но так и не подумал поднять выпавшее из рук Иоанна знамя борьбы за брачно-сексуальную чистоту.

Так же не стал Иисус и совершать те сакральные омовения/крещения, которым придавал столь огромное значение Иоанн. Да, как ни странно, а одно из центральных «таинств» христианской церкви совершается христианами вовсе не потому, что так делал сам Иисус!

В Евангелии от Иоанна, правда, имеются слова: «После сего пришел Иисус с учениками своими в землю Иудейскую и там жил с ними и крестил» (Ин. 3:22). Однако уже в начале следующей главы следует разъяснение: «Хотя Иисус сам не крестил, а ученики его» (Ин. 4:2). Более никаких упоминаний о том, чтобы Иисус проводил этот религиозный обряд, ни в одном из Евангелий нет. Так что очевидно, что этот обычай христиане позаимствовали у Иоанна, а не переняли его от Иисуса, который ни этого и никакого другого религиозного обряда не совершал и не придумывал.

Иисус не был основателем религии. Это не входило в его планы. Вполне возможно, отчасти потому, что он считал свое время, свой век завершением трагической истории человечества и началом прекраснейшей и нескончаемой эпохи Царствования самого Бога, а свое поколение — последним страдающим поколением людей. А раз так — зачем все эти лишние хлопоты с организацией еще чего-то там религиозного, вдобавок к тому, что уже имеется?..

Подтверждением этому является тот факт, что христиане первые 2–3 десятилетия своего существования тоже никакой новой религии организовывать даже и не пытались. В Иерусалиме была организована община тех, кто считал Иисуса Мессией (Христом), но Мессией исключительно в рамках представлений о нем традиционного Иудаизма. Как я уже здесь отмечал, люди, входившие в иерусалимскую общину, в религиозном плане нормально исповедовали традиционный Иудаизм, лишь с тем отличием, что почитали Иисуса, как уже явленного Богом Мессию, в то время как остальные Иудеи продолжали (и продолжают) его лишь ожидать.

Иерусалимские «христиане» вовсе не были никакими там христианами. Организовавшись в плотносбитую общину на принципах «все сдать и поделить», они продолжали соблюдать все правила Иудаизма, обрезывая своих детей, участвуя в богослужениях иерусалимского Храма, принося там положенные жертвоприношения животных и так далее. Никакого собственного религиозного ритуала у них, первые несколько десятилетий, не было вовсе.

Те же, кто становились последователями Иисуса вне Иерусалима, по проповеди Павла, плотносбитых общин не организовывали, а просто периодически собирались где-нибудь и у кого-нибудь на встречи, которые очень красиво назывались «вечерями любви». И те же полтора-два десятка лет, а может быть и больше, проводили на этих встречах время так, что их можно назвать не «вечерями», а скорее вечеринками!..

Во всяком случае, начав предпринимать попытки по «наведению порядка» на таких вечерях-вечеринках, Павел описывал их следующим образом: «Когда вы собираетесь вместе, то на самом деле не вкушаете вечерю Господню, ибо когда вы едите, то каждый из вас ест собственный ужин, и один остается голоден, а другой — пьян» (1-е Коринфянам, 11:20–21, современный перевод).

Как можно видеть, никаких обрядов, никаких религиозных церемоний во время собраний общин, организованных Павлом поначалу не было вовсе. Просто приходили в назначенное место каждый со своим, ели, пили (и судя словам «а другой — пьян», не только воду), общались… Было бы хоть какое-то изначальное намерение организовать нечто именно религиозное, — ничего даже и близко подобного этим вечеринкам никогда бы не возникло, как, например, у тех же вышеупомянутых ессеев!

Так что, вполне очевидно, что ни сам Иисус, ни последовавшие поначалу его примеру ученики, никаких религий не организовывали. В новую религию под названием «христианство» все это стало постепенно преобразовываться лишь десятилетия спустя.

Чем же тогда занимался Иисус, если не учреждал новую религию? А занимался он, как уже говорилось, распространением своих идей и целительством. Не столь уж редким было в те времена явление под названием «бродячий проповедник», и Иисус был одним из них.

Вместе с группой своих учеников, он перемещался по пыльным дорогам из селения в селение, из города в город, проповедовал людям свое Возвещение Радости, исцелял тех, кто в том нуждался. Слава уникального целителя была у него огромная, и шла она далеко впереди его славы, как проповедника. Люди, как говорится, «шли на него» прежде всего как на врачевателя их тел, воспринимая его, как врачевателя своих душ лишь во вторую очередь, да и то не все и не всегда.

И такой род популярности Иисуса не очень-то радовал. Да, он исцелял нуждающихся в физическом исцелении, но свою главную цель он видел не в целительстве, а в проповеди. Уж кто-кто, а он-то прекрасно понимал, что жить становится лучше тогда, когда перестает болеть, прежде всего, душа, а не тело…

Поэтому многим своим исцеленным он прямо запрещал рассказывать другим о том, что они получили исцеление через него. Он понимал, что исцеленное тело все равно рано или поздно непременно опять заболеет, и тогда человек должен будет суметь помочь себе сам, а для этого нужны новые представления, новое понимание себя, мира и Бога — для этого необходима та самая «метанойя», о которой здесь уже было много сказано, и к которой Иисус всех и призывал.

Но к необходимости достижения каких-то внутренних, ментально-эмоциональных перемен люди всегда относились с куда менее значительным интересом, нежели к возможности получить от кого-то что-то для своего тела. Поэтому в основном к Иисусу шли за исцелениями, и он, несмотря на то, что такая ситуация его радовала мало, все же исцелял.

То, что он действительно обладал неким мощным даром целительства, это, судя по всему, является чистой правдой. Во всяком случае, о его целительских способностях говорят не только христианские тексты, но и вовсе не симпатизирующие ему тексты Талмуда. При том, что в этих текстах, отрицается все, что утверждается про Иисуса в христианстве, его целительские способности там признаются полностью!

Нет сомнения, что если бы возможно было опровергнуть утверждения о том, что Иисус исцелял людей, авторы Талмуда именно так и поступили бы. Но судя по тому, что экстраординарные целительские способности Иисуса не опровергают, а лишь перетолковывают в плане своего первоисточника, коим объявляется не Бог, а, разумеется, дьявол (но, тут уж, как говорится, кто бы сомневался…), отрицать их было действительно невозможно.

Надо отметить, что своими способностями целителя Иисус не только порождал вокруг себя ненужный ему массовый ажиотаж и толпы тех, кого ничего более из его деятельности и не интересовало. Его талант целителя, по информации Евангелия от Луки, привел его к знакомству с высшими кругами тогдашней знати, что в значительной степени предопределило в дальнейшем всю судьбу Иисуса, а пока — обеспечило его всеми необходимыми средствами и тайным покровительством.

Во 2 и 3 стихах 8 главы Евангелия от Луки, среди тех женщин, которых Иисус «исцелил от злых духов и болезней», упомянута, в частности, некая Иоанна, жена некоего Хузы, который был, ни много — ни мало, управляющим самого царя Ирода Антипы. В компании с ней упомянута еще и некая Сусанна, а так же «и многие другие, которые служили ему имением своим», то есть — снабжавшие Иисуса с учениками необходимыми средствами.

Про эти связи Иисуса с кругами высшей знати тогдашней Палестины, в Новом Завете стараются много не говорить, точнее — про них вообще практически ничего прямо не говорится, но как можно заключить из евангельского повествования, у Иисуса явно были некие таинственные высокие покровители.

Именно они, в частности обеспечили ему и ученикам законспирированное помещение для последней — тайной, — вечери. А некто Иосиф Аримафейский, названный у Марка «знаменитым членом совета», то есть — Синедриона, осуществлявшего в Иудее высшую богословскую и судебную власть, получив лично у самого Пилата право забрать тело распятого Иисуса, поместил его в принадлежавшую ему новенькую гробницу. Лишь однажды этот человек из высших властных кругов появляется вдруг в евангельских повествованиях и, выполнив свою функцию, навсегда из них исчезает…

Что это? Почему именно этому человеку, а не кому-нибудь из родственников или учеников было решено отдать тело Иисуса? И почему это решение принимал лично Римский наместник Понтий Пилат? На самом деле во всей этой истории с распятием Иисуса при ближайшем рассмотрении оказывается столько странностей и неувязок с официальной христианской версией событий, что ее разбору будет посвящена отдельная часть этой книги. И, забегая вперед, могу сказать, что выводы окажутся весьма неожиданными!

Пока же отметим, что проповедническая жизнь Иисуса была хотя и бродячей, протекала вовсе не в нищенских условиях — не зря же ему покровительствовали весьма состоятельные люди, входившие в круги высшей властной элиты. Судя по всему, благодаря их посредничеству, Иисус познакомился и имел тайные встречи, в том числе, и с самим Прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, в лице которого он нашел своего тайного сторонника и последователя. Во всяком случае, описания поведения Пилата во время суда над Иисусом дают все основания для такого заключения. Но об этом, как уже было сказано, после…

Сколько же времени продолжалась такая бродяче-проповедническая жизнь Иисуса? По информации трех Евангелий — от Матфея, от Марка и от Луки, — примерно год. В Евангелии от Иоанна говорится о трех годах. Так что, с вероятностью три к одному, от выхода на служение и до распятия Иисуса прошел всего один год. Но и за этот один год ему удалось сделать многое! Хотя еще больше — за последующие годы жизни.

Какие такие «последующие годы жизни», если через год Иисус был казнен, распят? И даже если и воскрес из мертвых, то задержался после этого на земле еще лишь на сорок дней, после чего вознесся на небо! О каких же «последующих годах жизни» может идти речь? И вновь, пока лишь отошлю вас к следующим частям и главам этой книги…

Возвращаясь же к этому году его жизни бродячего проповедника-целителя, необходимо сказать, что внимательный и непредвзятый взгляд на евангельские тексты однозначно выявляет картину, что этот необычный проповедник и жизнь вел необычную, весьма далекую от религиозных стандартов. Единственное, что можно как-то отнести к реализации этих «стандартов», была сама проповедь Иисуса, да и то, это был лишь внешне религиозный акт, а в своей сути его проповедь была вовсе не религиозна. Более того, можно сказать, что проповедь Иисуса была даже анти-религиозна!

Его проповедь априорной, глубочайшей и неразрывной внутренней связи каждого человека с Богом-Аввой, Богом-Папочкой, высвобождала человека из-под власти религии, делала религию чем-то ненужным. Более того, не просто ненужным, но и прямо мешающим людям осознать, понять и принять это единство!

Бесчисленные правила и запреты, за нарушение которых религия грозит от имени Бога страшными карами, — все это лишь наполняет человека страхом, который неизбежно приводит к тому, что человек внутренне отворачивается от Бога, как от пугающего источника опасности. В результате человек может внешне проявлять просто героические религиозные усилия, направленные, вроде бы, на сближение с Богом, внутренне, при этом, на самом деле, стоя к нему спиной. Призывы к «страху божьему», насаждение представлений о Боге, как об «огне поядающем», неизбежно вызывает у человека ту же рефлекторную рекакцию, как и при неожиданном взрыве: отвернуться, в ужасе замереть, сжаться, зажмуриться и зажать уши…

Понятно, что такое состояние трудно (мягко говоря) назвать «обращением человека к Богу» Поэтому Иисус терпеть не мог религиозных «праведников» и их «правильных» идей. Единственный, кто вызывал у него хоть какое-то уважение, был Иоанн Креститель, да и то, это уважение основывалось на тех лично-субъективных позитивных внутренних переживаниях, которые Иисус пережил, когда принимал от него омовение покаяния («крещение»).

Тем не менее, Иисус не стал сближаться даже и с Иоанном. Он, как мы знаем, не вошел в команду учеников и последователей Иоанна, как не стал ни в чем подражать ему ни в образе жизни, ни в образе служения, ни в смысловой сути своего возвещения. А уж прочие «праведники», все эти книжники и фарисеи, почитавшиеся в народе «светочами», «учителями» и «совестью нации», вызывали у Иисуса только эмоциональную изжогу, регулярные приступы раздражения, потоки сарказма и обличений.

«Праведники», разумеется, отвечали ему взаимностью, активно его ненавидя и ведя против него аргессивную контрпропаганду. В частности, как мы уже знаем, все его целительские способности объявлялись результатом действия «князя бесовского», к этому же «источнику» относили они и его проповеди. Результатом же такой их убежденности становились и попытки произвести над Иисусом самосуд, и обращения к властям, с требованием пресечь его деятельность через официальные репрессии. В результате, они, вроде бы, добились-таки своего, но чего им удалось «добиться» на самом деле — об этом будем говорить в другой части этой книги.

Пока же, в контексте, скажем так, не совсем «образцово-праведного» образа жизни Иисуса, давайте коснемся и такой темы, как…

Глава 7. Иисус и женщины…

Был ли Иисус тем абсолютным девственником, не только никак не проявлявшим своей сексуальности, но и, похоже, напрочь ее лишенным, каким его представляют нам традиционные христианские догмы?

Понятно, что никакого прямого ответа на этот вопрос мы нигде не найдем, но давайте проанализируем имеющиеся в нашем распоряжении новозаветные факты его жизни, и на этой основе постараемся сделать максимально объективные выводы.

А факты здесь таковы: Иисуса с его веселой компанией постоянно и повсюду сопровождала достаточно многочисленная «женская команда», что происходило в нарушение всех мыслимых правил и обычаев того времени. Ведь в представлениях «благочестивых» иудеев женщина рассматривалась не только, как существо низшего разряда, общаться с которым мужчине должно быть просто зазорно, но и как источник соблазна и греха.

А это означало, что женщина есть существо, общаться с которым не только, как уже было сказано, зазорно, но еще и опасно, в особенности человеку благочестивому, заботящемуся о своем реноме перед Богом. И уж кто-кто, как не проповедник, рабби, учитель путям праведности, должен был бы заботиться о своей «чистоте перед Богом» и внушать эту заботу своим слушателям, а потому и стараться держаться как можно дальше от любых контактов с женщинами!

Но вот, Иисус-проповедник не только не сторонится женщин, женского общества, но наоборот — он включает женщин в свою миссионерскую команду! Вот, что пишет об этой, полнейшей для того времени небывальщине, Евангелист Лука: «Он проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царство Божие, и с ним двенадцать, и некоторые женщины, которых он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною…, и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие(!!) другие…» (Лк. 8:1–3, синод. перевод).

Кошмар! Ужас! Что за компания, что за разврат! В группу мужчин, не юнцов и не древних старцев, а таких, что, как говорится, в самом соку, входит группа женщин, не жен их и не сестер (хотя и этим нечего было бы там делать!), они вместе не только днюют, но и ночуют, и при этом ночуют так, что их лидер зарабатывает репутацию обжоры и пьяницы…

И понятно, ведь, что не в одиночку же он зарабатывал эту репутацию — свою лепту в это дело, безусловно, вносили и все окружавшие его. И что же, в таком случае, могло твориться между этими мужчинами и женщинами?!.

Вопрос, пожалуй, риторический… И если сейчас христиан очень возмущают такие мои «кощунственные речи», то тогда многих сильно возмущало такое, вот, «кощунственное поведение» Иисуса и компании. И, повторюсь, если бы не совершенно удивительные исцеления, производимые Иисусом (справедливо бывшие для окружающих «маркером Бога» на нем!), исцеления, благодаря которым он, в частности, заполучил в свою команду и Марию Магдалину, и Иоанну, жену высокого сана царедворца, и других женщин — про Иисуса никто бы не знал не только сегодня, но не знали бы его и тогда.

Иисусу же явно нравилось общаться с женщинами. С любыми женщинами, в том числе и с теми, общаться с кем было и вовсе категорически нельзя, не то что иудейскому проповеднику, но и вообще, любому иудею. Так однажды он, будучи приглашен в гости, допустил, чтобы прямо посреди вкушения пищи вместе с другими мужчинами, во время которого женщины, естественно, должны были лишь скромно прислуживать, некая женщина вдруг не только позволила себе подойти к нему, но и стала тут же, при всех, умащать его благовониями. Этот эпизод описан во всех четырех Евангелиях, и во всех говорится, что и поступок женщины, и ответная благосклонность Иисуса произвели весьма негативное впечатление на всех окружающих, но, при этом, прямо противоположное — на самого Иисуса.

Однако, можно ли этот эпизод рассматривать в контексте проявления именно сексуальности, в котором в этой главе рассматриваются отношения Иисуса и женщин? Не пытаюсь ли я искусственно и манипулятивно придать ему сексуальный контекст и смысл, коих в нем, на самом деле, нет и не было? Что ж, судите сами.

С одной стороны, действительно, если прочитать изложение этой истории у Марка и Матфея — какие-либо точки соприкосновения с сексуальностью там разглядеть будет, мягко говоря, проблематично. В описании Марка и Матфея, женщина возливает драгоценное миро Иисусу на голову, а Иисус объясняет окружающим, что это ее действие есть символическое помазание к предстоящей ему смерти. Так что, какая уж тут «сексуальность»…

Однако, если прочесть этот же эпизод в Евангелии от Луки, то все кардинально меняется! Мы обнаружим здесь весьма и весьма существенные отличия от описаний Марка и Матфея, отличия, которые уже вполне способны навести на мысли именно о сексуальном подтексте происходившего.

В самом деле, здесь мы видим, что женщина возливает принесенное ею драгоценное миро вовсе не на голову Иисусу, как это описывается у Марка и Матфея. Более того, здесь она не просто возливает свое миро, а проводит целую процедуруумащения, и вовсе не головы, а — его ног. С учетом того, что слово «умащать» означает — втирать, а смесь под названием «миро» — это смесь благовонных масел (ароматом которых, как написано у Иоанна, наполнился весь дом), все действо явно начинает походить на самый настоящий аромо-массаж стоп! С учетом же того, что все это женщина сопровождала тем, что непрерывно целовала массируемые ступни, и отирала их волосами своей головы, картина приобретает, согласитесь, ощутимую чувственность и пикантность…

Надо ли объяснять, какого рода воздействие производит на человека такого рода массаж стоп, с поцелуями и обтиранием волосами головы?.. Понимал это, надо полагать, и Лука. Но, что характерно, он при этом не только не попытался как-то смягчить эротическую ауру своего описания, но наоборот — он как будто нарочно именно на ней стремится сфокусировать внимание своих читателей!

Начать с того, что он помещает описание этой истории ровно посередине между двух вышеупомянутых текстов о том, как Иисус, не стесняясь и ничего не опровергая, цитирует о себе народную молву, как об «обжоре и пьянице» (Лк.7:31–35), и текста о том (Лк.8:1–3), что в походах по городам и селениям, Иисуса и 12 учеников сопровождали женщины (Мария Магдалина, Иоанна, жена царского сановника Хузы, некая Сусанна, плюс «много других»). И если оба эти текста, при их сопоставлении друг с другом, выводят нас на достаточно очевидный сексуальный контекст (о чем говорилось выше), то напрашивается логичный вывод, что и история про умащение стоп, записанная между ними, тоже имеет аналогичный смысл.

Далее, — в описании реакции на все происходившее свидетелей этого поступка женщины, Лука, в отличие от остальных трех евангелистов, ровным счетом ничего не упоминает о наличии в этой реакции какого бы то ни было экономического аспекта, что является центром внимания и у Матфея, и у Марка, и у Иоанна. У Луки же, недовольство вторжением женщины и ее действиями, выраженное хозяином дома, где все происходило, имеет исключительно морально-этический аспект.

Здесь, чуть-чуть отвлекаясь в сторону, отметим, что согласно изложению Луки, хозяин дома, пригласивший к себе Иисуса, был фарисеем, по имени Симон. Каким же образом сложилось так, что фарисей(!) вдруг пригласил в свой дом Иисуса, имевшего совершенно одиозную репутацию в глазах всех «настоящих праведников/перушим», то есть — его «однопартийцев» фарисеев?

Судя по всему, достаточно веской причиной, позволившей преодолеть антагонизм к одиозному Иисусу со стороны праведного фарисея Симона, оказалось то, что был сей фарисей исцелен Иисусом от, ни много ни мало, проказы! В двух Евангелиях (Марка и Матфея) в описании этого эпизода сказано, что Иисус был в доме «Симона прокаженного», а такое прозвище не могли дать иначе, как по причине соответствующего заболевания.

Однако, на момент рассматриваемой нами истории, фарисей Симон уже явно не был прокаженным, поскольку, если бы он продолжал болеть, то не мог бы не только никого приглашать к себе в дом, но и сам в нем жить. Значит, от своей, практически неизлечимой, болезни он как-то избавился. Соединяя в одну смысловую цепочку целительные способности Иисуса, и факт его приглашения в дом фарисея, имевшего прозвище Симона Прокаженного, можно смело сделать вывод, что Иисус был причиной исцеления Симона, почему и оказался почетным гостем в его доме!

Впрочем, как показывает дальнейшее описание истории, свою фарисейскую неприязнь к Иисусу, Симон так и не смог преодолеть до конца. Так, в нарушение законов гостеприимства, он не приветствовал гостя традиционным на востоке поцелуем, не велел слугам омыть ноги гостя, и не помазал ему голову елеем, что положено было делать для гостей почетных. Судя по всему, он решил, что с такой одиозной личности, как Иисус, будет вполне достаточно уже и той «чести», что фарисей(!), в благодарность за исцеление, просто пригласил его в свой дом — дом праведного человека! А все «фамильярности» в виде поцелуев, омовения ног и помазания головы — это будет уже слишком.

По-видимому, фарисей Симон решил лично присмотреться к Иисусу, послушать, что он скажет лично ему, а там уж и сделать вывод о том, можно ли с ним сближаться, как с «нормальным иудеем», или же принятые им меры вежливого дистанцирования были и необходимы, и оправданы, а в дальнейшем от Иисуса надо вообще держаться как можно дальше.

И тут он, как по заказу, становится свидетелем вопиюще-скандального происшествия с Иисусом прямо у себя дома! Вдруг, посреди торжественного ужина (в жарком климате Галилеи любые торжества начинались только ближе к заходу солнца), в его дом вторгается и кидается к Иисусу женщина, причем такая женщина, которая ни в коем случае не должна была появляться в доме праведного фарисея, поскольку репутация ее была Симону известна, и репутация эта была, судя по всему, из серии «клейма негде ставить».

В другое время Симон непременно велел бы слугам тут же вышвырнуть ее прочь и хорошенько проучить за дерзость! Но сейчас он решает чуть повременить, чтобы понаблюдать за ее действиями и за реакцией Иисуса, дабы воочию убедиться, кто он есть на самом деле: пророк ли, получивший свой дар исцеления Свыше, или же он и впрямь есть лишь безнравственный еретик, исцеляющий силою Веельзевула, о чем неустанно твердит все фарисейское братство?

И, вот, наблюдает фарисей Симон возмутительнейшую картину: наглая проститутка начинает умащать ноги Иисуса принесенными с собой драгоценными благовониями, поливать их своими слезами, отирать своими волосами, которые она бесстыдно распустила, сняв с головы положенное женщинам покрывало, да еще и покрывать ноги Иисуса бесстыжими поцелуями…

Реакция Иисуса на это неожиданное действо с явным эротическим оттенком, была настолько показательна, так что фарисей Симон сделал для себя однозначный вывод: этот человек ни в коем случае не пророк Божий, раз допускает, чтобы блудница вытворяла с ним такое, да еще и публично! И Симона здесь вполне можно понять: Иисус не только явно не был ничуть шокирован происходящим, не отдернув, «целомудренно-стыдливо», своих ног от «греховных ласк», а преступившую все пределы бесстыдства блудницу велев выгнать прочь, — он, не выразив никакого недоумения, просто и без стеснения, благосклонно принял эти эротические манипуляции над собой, принял, как нечто нормальное и приятное для себя…

Причем, описывающий эту вопиющую сцену евангелист Лука, не счел нужным, как уже говорилось, смягчать ее эротическую ауру хотя бы тем же способом, какой использовали другие евангелисты. А именно — объяснив поступок женщины, как образно-символическое возвещение грядущей смерти Иисуса, тем самым отводя фокус внимания своих читателей от каких-либо аллюзий на удовольствие. С этой целью Матфей, Марк и Иоанн не только прямо указали на символизм «предсмертных приготовлений» в своих текстах, но и разместили у себя эту историю в последних главах своих Евангелий.

У Луки же эта история размещена едва ли не в самом начале его повествования, никаких аллюзий на смерть в ней и близко нет, а объясняется поступок женщины только одним — проявлением ее к Иисусу любви!

Почему же Лука описал эту историю именно в таком ключе, столь радикально отличном от описаний остальных евангелистов? Не потому ли, что он начал писать свое повествование только после того, как «досконально все изучил» (Лк1:3)? И судя по всему, это доскональное изучение не позволило ему изложить ее в том «благопристойном» виде, в каком написал ее Марк, а затем и Матфей, а личная смелость — позволила ему описать всю историю в оригинальном, а не «подчищенном» виде.

Кстати, Иоанн, писавший свое Евангелие много позже всех их трех, хотя и счел именно вариант Луки с умащением стоп, а не просто возливанием благовоний на голову, более верным, все же явно смутился очевидным эротизмом сцены. И не имея, в этом плане, личной смелости Луки, постарался эротизм «нейтрализовать», присоединив к описанию Луки заимствованные уже у Марка и Матфея элементы: экономический, а не этический аспект недовольства присутствовавших, и «погребальную» символику смысла. Что ж, «благопристойность» — превыше всего, правда может и в сторонке постоять…

У Луки же, посчитавшего, что правда — выше «благопристойности», а точнее — ханжества, блудница, «жрица любви», проявляет свою любовь к Иисусу тем, что, в облаке дурманящих благовоний, массирует ему ступни, отирая их распущенными волосами и покрывая поцелуями, а тот, кого требуется считать абсолютным девственником, не причастным ни к каким проявлениям сексуальности, благосклонно принимает это возбуждающее действо, не испытывая от происходящего ни малейшего не только физического, но нравственного дискомфорта…

Как кому угодно, но такое поведение Иисуса говорит вовсе не о его мифической абсолютной а-сексуальности и якобы «девственности», а о том, как раз таки, что был он самым настоящим мужчиной (можно даже сказать — настоящим мужиком!), от контактов с женщинами вовсе не шарахавшимся, и, по-видимому, много всякого с ними на своем веку перевидавшего и испробовавшего. Так что и такое, вот, «вопиющее» действо, его не только никак не «шокировало», но напротив — было абсолютно благосклонно принято.

Впрочем, если вспомнить, что, делающие из Иисуса не обычного человека-мужчину, а некое полу-божество, «непричастное земным страстям», истории Рождества являются выдумкой, то и все старательно-глубокие размышления о том, был ли Иисус «причастен сексу», делаются, в общем-то и излишними. Особенно, если вспомнить, к тому же, и о том, кем он был в своем прошлом…

Глава 8. Путь Божественной Свободы в Любви!

И о еще одной интересной встрече и очень интересной беседе Иисуса с еще одной женщиной мы сейчас поговорим, правда уже в другом, нежели в предыдущей главе, ключе. Встреча эта описана в 4 главе Евангелия от Иоанна, где рассказывается о том, что Иисус, проходя как-то через земли области, называемой Самария, и присев отдохнуть у одного из колодцев, вступил в беседу с женщиной-самарянкой, так же пришедшей за водой к этому колодцу.

И если вам показалось, что пока вы не прочитали ничего особенного, то вы ошибаетесь! Уже в этой преамбуле, мы опять видим Иисуса, злостно нарушающего целый ряд правил и обычаев, для оценки степени тяжести которых нужно учесть, что на тот период времени между иудеями и самарянами существовала многовековая вражда и жесткое взаимное отторжение.

А тут он, не просто мужчина-иудей, а проповедник, рабби, вдруг по собственной инициативе вступает в разговор с женщиной (что само по себе уже унижает его достоинство!), да еще и с женщиной из враждебного племени, любые контакты с представителями которого являются тяжким осквернением…

Понятно, что Иисус был измучен долгим пешим переходом под палящим солнцем. Понятно, что смертельно хотелось пить, и что хотя он и был у колодца, почерпнуть воды ему было нечем, а тут подошла женщина, у которой какое-то приспособление, необходимое для зачерпывания, с собой было.

Все это понятно, но надо ж было, прежде всего, учесть, что любым контактом с этой представительницей гнусных самарян, ты навлекаешь на себя, как уже говорилось, страшное осквернение, а значит — и гнев Божий! Какая такая жажда может быть сильнее священного ужаса перед тем, чтобы оскверниться и навлечь на себя гнев Божий?!

К тому же Иисус, сидя у этого колодца, прекрасно знал, что скоро должны подойти его ученики, и уж совместными-то усилиями они точно, как-нибудь, но добыли бы из него себе воду. Поэтому никакой такой острейшей жизненной необходимости вступать в контакт с этой самарянкой и просить ее зачерпнуть ему воды, у Иисуса не было. И, тем не менее, — он вступает с нею в контакт…

Он заговорил с ней, попросив зачерпнуть для него воды, она выразила по этому поводу свое, возможно, несколько саркастическое удивление, дескать, что за чудеса — иудей просит чего-то у женщины-самарянки, и с этого у них завязался весьма любопытный диалог. Мы не будем рассматривать его весь, а остановимся лишь на той его части, где в ответ на вполне логичный вопрос самарянской женщины к представителю другой религии о том, где и как правильнее поклоняться Богу — в Иерусалимском ли Храме, или же на их, самарянской, священной горе, — Иисус дал совершенно поразительный ответ.

Фактически, вопрос был задан о том, какая религия «является истинной», то есть это был вопрос, на который любой представитель любой религии всегда даст вполне разумеющийся ответ. Однако Иисус ясно дал понять, что он принципиально находится вне каких-либо религий, и ни одну из них не считает «истинной». «…Не на горе сей и не в Иерусалиме…», — заявляет он самарянке в ответ на ее вопрос (Ин.4:21). А тогда где же и как? «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине», — говорит Иисус (Ин.4:24).

Как мы видим, Иисус переводит вопрос поклонения, вопрос взаимоотношений с Богом из сферы «правильных обрядов», в сферу глубоко личностного, внутреннего общения на уровне духа. Тем самым, он делает если не бессмысленными, то уж точно не имеющими никакого решающего значения религиозные обряды, правила и догмы, и в результате, как уже отмечалось, — выводит людей из подчинения каким бы то ни было религиям!

По правилам религии того общества, в котором он родился, Иисус в этой сцене у самарянского колодца много чего не должен был бы делать, много чего не должен был позволять себе.

Он не должен был позволять себе вступить в общение с женщиной, с которой ему захотелось вступить в общение, потому что это «дважды неправильно» — неправильно рабби вообще разговаривать с женщиной, и уж сто раз неправильно разговаривать с женщиной-самарянкой.

Он не должен был позволять себе утолять жажду тогда, когда ему этого хотелось, если способ утоления был «неправильный» — обращение с просьбой к «неправильному» человеку. А уж если «сорвался», «допустил слабость» и все же утолил свою жажду в ущерб религиозным принципам, то уж продолжать-то свое «неправильное» общение с «неправильной» женщиной, ему бы точно не следовало! Ну, а если все-таки продолжил (что само по себе уже никуда не годится!) — он ни в коем случае не должен был делиться с нею какими бы то ни было мыслями, хоть в чем-то принижавшими значение своей «родной религии».

И вот на все эти «должен — не должен» Иисус попросту, извините за выражение, наплевал…

И это очень важно усвоить в плане понимания Иисуса: он явно не подчинял себя никакой религии и, как уже говорилось, не создавал никакой новой религии, чтобы подчинять кого-то себе! Из многих его высказываний и, в частности, из его слов в этой беседе с самарянкой, становится очевидно, что его цель была прямо противоположной: не создавать новых религий, а освобождать людей из-под ига старых.

«И познаете истину, и истина сделает вас свободными», — звучат его слова в Евангелии от Иоанна (Ин.8:32). Не покорными и подчиненными хотел видеть людей Иисус, а — свободными!

И свобода эта виделась Иисусу, прежде всего, свободным, беспрепятственным внутриличностным контактом, общением человека с Богом. Общением, в котором человек постепенно достигает внутреннего преображения в образ своего Небесного Отца, в образ Бога, Который Есть Любовь — достигает личностного преображения в Любовь!

И по мере развития этого общения, по мере своего преображения в Любовь, человек все меньше и меньше начинает нуждаться в каких-либо внешних регуляторах своих личностных проявлений, своих поступков, своей жизни. Человек все меньше начинает нуждаться во внешних регуляторах, поскольку в нем все более эффективно начинают действовать его внутренние регуляторы, ориентирующие его во всех мыслях, желаниях, проявлениях и поступках на любовь, то есть — на самые верные, в своей сути, решения и дела!

Таким видел Иисус путь развития человека — как путь Божественной Свободы в Любви, основой которого является свободное единение человека с Небесным Отцом.

И потому, он не раз гневно обрушивался на книжников и праведников-фарисеев за то, что они лишь «связывают бремена тяжелые и неудобоносимые, и возлагают на плеча людям» (Мф.23:4, синод. перевод), в результате чего люди боятся даже помыслить о том, что они могут быть близки с Богом. «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите, и хотящих войти не допускаете» (Мф.23:13 синод. перевод), — восклицает Иисус!

Все религии всегда учили и учат «долгим и нелегким» путям к Богу. И каждая утверждает, что именно ее маршрут является самым точным и верным, а ее «проводники по маршруту» — самыми лучшими. А вот Иисус проповедовал, что расстояние между человеком и Царством Божьим равняется… нулю!

Нет никакого расстояния между человеком и Богом, который есть дух и попросту живет в людях, как гены родителей живут в их детях, или, как сказали бы в те времена: как семя отца живет в его сыновьях и дочерях. Какое расстояние между тобой и твоими генами, между тобой и живущим в тебе духом?..

«Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть», — записаны слова Иисуса в Евангелии от Луки (Лк.17:21, синод. перевод)!

Царствие Божие, Царствие Любящего Отца — уже во всех нас, и надо лишь обрести его внутри себя и проявлять снаружи: вот то Евангелие, то Возвещение Радости, которое Иисус старался донести до людей в тот год своей миссионерской жизни, своего проповеднического служения, который описан в Новом Завете. Не религию, не «усовершенствованный набор правил» нес он людям — его Возвещение Радости, его слова несли людям облегчение, освобождение и неподдельную радость.

И потому, делается понятным, почему людей привлекали к нему все же не только его уникальные способности к врачеванию, но и его речи, его идеи. Многие простые люди, несмотря на всю свою простоту, прекрасно видели, что идеи этого «рабби» сильно отличаются от тех, какие выражали все прочие религиозные учителя. Как записано в Евангелии от Марка: «И дивились его учению, ибо он учил их… не как книжники» (Мр.1:22).

Да, собственно, и в истории человечества Иисус остался не как великий целитель, а как великий учитель, учивший чему-то такому, чему никто не учил ни до, ни после. А «нулевой дистанции» между человеком и Богом, и образу Бога, Который Есть Любовь, и Который Есть Свет, так что «и нет в нем никакой тьмы» (1 Посл. Иоанна, 1:5), образу Бога-Отца, Бога-Аввы, Бога-Папочки — этому, кроме Иисуса из Назарета, прозванному Христом, не учил никто и никогда!

Так что, подводя итоги сказанному в этой главе, можно резюмировать, что «пазл Иисуса» складывается в интереснейший, совершенно уникальный образ, одновременно и весьма далекий от традиционной религиозно-мифологической картинки, и чрезвычайно притягательный своей мощью, своей удивительной, непростой, абсолютно не «карамельно-примерной» судьбой и поразительными личностными метаморфозами.

Сбежавший из дома трудный подросток, ставший членом разбойничьей шайки, «выросший» затем в ее главаря, но при этом внутренне переживавший свою судьбу, как худшую низость, как гадкую возню в мерзкой грязи у «свиного корыта». А потом, когда за плечами было уже лет 15–20 такого, вот, жизненного пути, — резкий разворот, полнейшее преображение и начало пути абсолютно нового, абсолютно другого!

Гусеница вдруг стала бабочкой, от взмаха крыл которой пришла в движение вся история человечества, начав медленно разворачиваться в сторону создания новой цивилизации…

Только вот бабочка вышла какая-то брутальная и несколько даже хулиганистая, но это не так уж и важно. Важно, что гусеница переродилась, преобразила себя в бабочку, и затем стала рассказывать всем остальным гусеницам, что внутри них тоже кроется бабочка, в которую каждая из них может преобразиться.

Правда, даже большинство самых ближайших друзей и сторонников, плохо поняв, о чем идет речь, это Возвещение Радости постарались сделать, так сказать, «более удобоваримым», в чем-то его пообтесав, подзакрасив, затушевав и подретушировав отдельные его места, а самого реального Иисуса — засекретить…

Но все равно, полностью перекроить, перелицевать, засекретить абсолютно все неугодное в образе Иисуса и его учении, им так и не удалось, несмотря на многовековые усилия. Для многих пытливых умов суть Возвещения Радости все же открывалась на протяжении всех этих прошедших веков, сложившихся уже в тысячелетия, открывалась, меняя их жизни, разворачивая их курсом на любовь! И о том, что же это было за учение, что за Возвещение Радости нес людям Иисус, мы подробно поговорим в следующей части этой книги.

Часть III. Его настоящее Учение

Глава 1. Достоверность привычных текстов — три проблемы

Казалось бы, какие могут быть неясности в этой теме — теме учения Иисуса Христа, — если вот уже почти 2000 лет существует христианская церковь, которая, вроде бы, только тем и занимается, в качестве своей основной задачи, что распространяет именно его учение? И потому всякому, кто желает узнать об этом учении, достаточно просто обратиться к христианам, и вся необходимая информация будет тут же получена! Однако, не все так просто в этом мире — всякого, кто решит поступить таким вот образом, ждет, как это, может быть, ни покажется странным, столкновение с рядом проблем…

Первая, и самая очевидная из них — это отсутствие как таковой единой христианской церкви, и наличие вместо этого десятков христианских церквей, относящихся друг к другу с плохо скрываемой, а подчас — и открытой, враждебностью и проповедующих сильно разнящиеся друг от друга, а порой и взаимоисключающие, учения. При этом каждая церковь подает свое учение не иначе, как «истинное» и единственно правильным образом выражающее свой «исходник» — учение Иисуса Христа. И разобраться в этом многоголосье взаимных опровержений, обвинений и провозглашения собственных доктрин, как «единственно верных», — задачка весьма непростая…

И ведь, что удивительно: такая картина сложилась при том, что все христиане всех церквей, деноминаций и течений, сколь бы они не враждовали друг с другом, пользуются одной и той же Библией, одним и тем же Новым Заветом, одними и теми же Евангелиями. И этот очевидный факт приводит нас к очевидному выводу, что библейские, новозаветные и евангельские тексты дают повод к столь радикально противоречивому разномыслию, то есть — что они содержат в себе не только разнообразную, но и противоречивую информацию.

В результате этого, в одних христианских течениях фокусируются на одних аспектах содержания Библии, в других — на аспектах уже других, противоречащих первым, а поскольку и то, и другое они черпают из Библии, то каждому это «дает право» утверждать, что именно их учение является «библейским», а значит — и «истинным».

Правда, надо заметить, что это соревнование в «самой библейской библейскости» очень популярно главным образом между многочисленными протестантскими течениями и группами. Такие же «классические» церкви, как католическая и православная, проявляют к нему заметно меньший интерес, но компенсируют это, интенсивно меряясь большим соответствием большему числу мнений древних святых. Однако сути дела это никак не меняет: одни лупят друг друга по голове Библиями, другие — фолиантами «отцов церкви», а как в этой всеобщей сваре разобраться желающему в чем-то разобраться — остается, как уже говорилось, большим вопросом…

Вторая проблема, которая наряду с «много-церковностью», затрудняет поиск ответа на вопрос, чему же на самом деле учил Иисус (и во многом определяющая наличие вышеозначенной проблемы № 1), заключается в том, что Иисус излагал свое учение исключительно в устной форме, ни сам лично не написав ни строчки, и никому не поручив записывать за ним его речи со стенографической точностью.

В результате то, что мы видим записанным в качестве «слов Иисуса» и в канонических Евангелиях христианского Нового Завета, и в различных неканонических письменных источниках, если и является действительно его словами, то это слова, записанные в неизвестно каком по счету пересказе неизвестно кого и неизвестно кому. Да, именно не только неизвестно кем, но еще и неизвестно кому, — ведь подлинное авторство евангельских текстов не было известно даже в древности, не говоря уже о возможности установить его сегодня. Имеются лишь имена «евангелистов», но совершенно неизвестно, кто за этими именами на самом деле стоит…

Скажем, традиционное представление о том, что Матфей, чьим именем подписано соответствующее Евангелие, был именно тем самым Матфеем, кого Иисус лично призвал в числе первых учеников — это лишь предположение, основанное на совпадении имен, при отсутствии каких-либо прямых или косвенных тому подтверждений. Так же чисто гипотетическим является и отнесение Марка и Луки к ученикам апостолов — просто в книге Деяний Апостолов упоминаются такие имена, однако ни словом, при этом, не упоминается о том, чтобы они вели какие бы то ни было записи.

Что же касается Евангелия от Иоанна, то там в самом конце есть упоминание о некоем ученике, «которого любил Иисус», и сказано, что «сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие», что трактуется, как «скромно-завуалированное» указание Иоанна, что этим учеником был он сам, и, соответственно, как подтверждение его авторства. И эту трактовку вполне можно было бы принять в качестве подтверждения авторства за одним из двенадцати апостолов по имени Иоанн, если бы не идущая далее и «все портящая» приписка: «И знаем, что истинно свидетельство его» (Ин.21:24).

Это: «…И знаем, что…», — сразу порождает безответные вопросы. Кто такие эти таинственные люди, которые «знают», что «истинно свидетельство его»? Какое отношение они имеют к тексту данного Евангелия и к процессу его написания? И насколько можно доверять их утверждениям, что текст Евангелия написан именно «любимым учеником» Иисуса, предположительно — Иоанном, а не, допустим, ими самими?

Прямых ответов на эти вопросы отыскать невозможно, однако радикальные отличия этого Евангелия от трех остальных, его несовпадение с ними, и даже противоречия им во многих текстах, говорят отнюдь не в пользу того, что оно было написано выходцем из одной и той же группы людей. Да и написано оно было, согласно всем датировкам, существенно позже остальных, что также уменьшает его шансы на принадлежность перу одного из учеников непосредственно Иисуса. А в таком случае вопрос о том, кем же оно на самом деле было написано, так же остается открытым, как и в случае с тремя другими каноническими Евангелиями.

В итоге же, открытым остается и вопрос о том, насколько вообще достоверны евангельские тексты? И прежде всего — насколько те слова в них, которые вложены в уста Иисуса, являются именно его аутентичными словами, или хотя бы словами, достоверно передающими именно его идеи и мысли?

Как уже было сказано, очевидно, что реальная ситуация с написанием Евангелий не может не привести к тому, что, в лучшем случае, лишь какая-то часть подлинных слов Иисуса нашла свое отражение в новозаветных текстах, будучи передана цепочкой пересказчиков без существенных искажений. Другие же, безусловно, были искажены в процессе пересказов, по принципу «испорченного телефона», а какая-то часть, очевидно, и вовсе не имеет никакого отношения к высказываниям Иисуса, а была просто приписана ему.

В результате, то, что подается в христианстве, как «учение Иисуса Христа», на самом деле представляет собой постепенно сложившуюся эклектичную смесь идей, не только разнообразных, но и противоречащих друг-другу, причем зачастую противоречащих до степени прямого взаимного отрицания.

И тут, разумеется, возникает вопрос: почему же эта смесь получилась именно такой — эклектичной и противоречивой до степени взаимоотрицания? Почему те люди, что, пусть и годы спустя, пусть и по памяти или по устным пересказам, но взялись письменно излагать учение все же одного и того же конкретного человека, получили в итоге такую противоречивую и, прямо надо сказать, взрывоопасную смесь?..

Вопросы, абсолютно закономерные, а ответ на них лежит в сфере знакомства с еще одной, третьей, проблемой (проблемой, надо сказать, самой глубинной и фундаментальной), без столкновения с которой невозможно обойтись при исследовании вопроса об учении Иисуса.

И заключается эта проблема в нравственном дуализме традиционного религиозного менталитета. Нравственном дуализме, означающем, что в традиционном религиозном понимании, Богу, которого представляют, с одной стороны, как нравственный абсолют, вместе с тем приписываются качества, представляющие собой несовместимые нравственные противоположности.

Глава 2. Проблема нравственного дуализма

Рассмотрим означенную проблему традиционного религиозно-христианского менталитета на примере сопоставления двух основополагающих идей христианской религии: идеи о том, что Бог есть любовь, и мирно соседствующую с ней идею вечного осуждения грешников на вечные мучения.

На мой взгляд, смысловая несовместимость этих идей в рамках одной доктрины — более чем очевидна. Ведь согласитесь, если Бог и впрямь есть любовь, то это означает, что не-любовью он быть попросту не может, поскольку для этого ему надо будет попросту перестать быть самим собой! Но в таком случае, что же Бог должен будет испытывать, продолжая оставаться любовью, по отношению к тем, кто будет вечно испытывать вечные муки, прямо, что называется, у него на глазах?

Разве их страдания не вызовут со-страдания в том, кто продолжает их любить? Вызовут! Но ведь со-страдание — это так же есть форма страдания, и в таком случае, при совмещении двух идей — идеи о том, что Бог есть любовь, с идеей о вечных муках, — мы получаем результат в виде вечно страдающего от неизбежного сострадания Бога!

Безусловно, картинка Бога, приговорившего самого себя к «вечным мукам сострадания», является полнейшей нелепостью. И как же христиане спасаются от этой нелепости? А очень просто — при помощи поверхностного и дискретного восприятия своих нравственно-дуалистических доктрин. Раз нелепые результаты получаются при совмещении двух противоречащих друг другу доктрин, то чтобы «увильнуть» от неприятных результатов совмещения, христиане попросту… ничего в своем сознании и не совмещают!

Взаимоисключающие доктрины существуют в традиционном религиозном сознании дискретно, отдельно одна от другой, без какого-либо сопоставления друг с другом, существуют, будучи разложенными по разным ящичкам, а ящички — расставленными по разным полочкам.

Когда христиане думают и говорят о вечных муках, которые «заслужили» грешные люди — христиане не думают и не говорят о Боге, который есть любовь. На этот случай в их распоряжении имеется куча цитат о «гневе Божьем», которыми они полностью заслоняют от себя цитату из той же Библии: «Бог есть любовь» (1Ин.4:16).

А вот когда им потребуется кого-то привлечь к себе рассказами о «добром Боге», тогда в их умах и словах происходит соответствующая «рокировочка», и цитаты о «гневе Божьем» они убирают в полагающийся им ящичек, и задвигают его подальше, на задний план своего сознания. На передний же план выдвигается ящичек, из коего вынимается, начищается до блеска, и торжественно предъявляется мысль: «Бог есть любовь!».

В наличии у себя постулатов такого рода, что их приходится прятать «по разным ящичкам», христиане никакой трагедии не усматривают. А на то, что их доктрины, содержащие взаимоисключающие утверждения о Боге, логически приводят к «проблемам у Бога», вынуждая его, в частности, приговаривать себя, как уже говорилось, к вечным мукам со-страдания — на это христиане умеют просто «зажмуриваться». «Зажмуриваться» отлично получается путем объявления логики — уловкой дьявола, а своего набора отрицающих друг друга доктрин — «верой во всемогущество Бога», который, если захочет, совместит любое несовместимое!

И уж как он там это сделает — тут нам, людям, умом надмеваться не следует, Бог и без нас разберется. Наше же дело — просто выполнять его указания, чего бы он ни указал. И если в Библии записано, что не исправившихся грешников ждут вечные муки, значит надо возвещать именно это, и не задаваться ненужными вопросами, как эти муки могут совмещаться с возвещением той же Библии о вечной же Божьей любви. Вот, как надо будет, так Бог и совместит эти «кажущиеся противоречия», применив свое всемогущество!..

И надо признать, что хотя логика — это и «прислужница дьявола», но, тем не менее, в христианских рассуждениях упования на всемогущество Божие в совмещении нравственно-логически несовместимого, она таки присутствует. Однако, присутствует она здесь в виде ущербном, как, впрочем, «прислужнице дьявола» и положено. И ущербность этой христианской логики заключается в том, что когда речь идет о совмещении в одно понятий противоположного, как уже было сказано нравственного смысла, то в принципиальной(!) невозможности такого совмещения уже никакое и ничье всемогущество не поможет!

Ведь если допустить, что Бог, «благодаря своему всемогуществу», может совмещать в себе вечную любовь к грешникам с вечным же равнодушием к их вечным мучениям, то тогда можно смело утверждать и то, что Бог «всемогуще» может сочетать в себе и правду с ложью, верность с предательством, жертвенность с подлостью, и т. д., и т. п.!

Впрочем, для религии именно такого рода представления о «нравственной универсальности» Бога очень удобно. Такого рода божественное «нравственное всевключение» позволяет, в зависимости от ситуации, все что угодно объявить хорошим, и точно так же, все что угодно — плохим, санкционировав, при этом, свои заявления именем Бога!

И надо сказать, что в истории существования религий всегда именно так все и делалось. Провозглашение «божественного морального абсолюта» на деле всегда означало полнейшую «относительность целесообразности», из серии той «революционной целесообразности», что была провозглашена в свое время, большевиками: хорошо абсолютно все, что содействует революции, и плохо абсолютно все, что той же революции мешает. Этой же идее «целесообразности», в качестве реального базиса и содержания своих нравственных систем, привержены и все религии.

Скажем, любить — это хорошо? Для религиозного человека ответ начинается со слов: «Смотря кого, когда, в каких обстоятельствах…». А ненавидеть — это плохо? И опять от религиозного человека мы услышим то же самое: «Смотря кого, когда и в каких…». Захотелось побыть добрым или призвать людей к доброте? Полистал свои священные книги — нашел в них обоснования для доброты. А захотелось позлиться, возбудить «праведный гнев» в себе или в других людях — полистал те же священные книги, и нашел в них обоснования уже для злости и гнева (разумеется праведного!). Все получается, конечно, относительно, зато — как удобно, гибко, практично…

Но только надо, опять-таки, отдавать себе полный отчет, что именно на почве такого вот рода «совмещений» и «практичной гибкости» традиционных религиозных нравственных установок и произрастает, в частности, религиозный экстремизм и терроризм!

Каждый религиозный экстремист и террорист, представляя себя «воином Бога», старательно взращивает в себе, с одной стороны, любовь к Богу и единоверцам, а с другой стороны — жесточайшую ненависть ко всем прочим людям, чьи убеждения не совпадают с его собственными «познаниями истины». И делает он это потому, что убежден, что точно такое же совмещение любви и ненависти присуще Богу, который, ведь, «своих» — правильных, — любит, а «чужих» — неправильных, — ненавидит, поэтому и верный Богу человек, следуя Божественному примеру, должен думать, чувствовать и поступать точно так же и никак не иначе!

Христианская церковь, скомпоновав свое учение в виде именно такого вот совмещения, во все почти полторы тысячи лет своего политического властвования, совершенно не стеснялась «при необходимости» проявлять просто-таки чудеса жестокости. Крестовые походы, инквизиция, войны между католиками и протестантами, казни и преследования инакомыслящих — реки крови и горы трупов на счету тех, кто объявил себя последователями и наследниками Иисуса, и служителями Бога, который есть любовь…

В понимании и подаче этих «последователей и наследников», учение Иисуса Христа выглядит очень «комбинационно». По их убеждению, то, чему учил Иисус, сущностно ничем не отличалось от обычной, стандартно-религиозной схемы, совмещающей в себе, как нечто само собой разумеющееся, беспредельную любовь с безграничной ненавистью.

Такими были «боги» всех религий, такими были все религии, и по такой же «проверенной» схеме, по тем же лекалам, «последователи и наследники» Иисуса, которого он провозгласили Христом, скроили и свою новую религию, под названием «христианство». Новую, по названию и по именам, и абсолютно такую же, как и все прочие, по своей сути. И в рамках этой религии та система идей, которая подается, как учение Иисуса Христа, выглядит, разумеется, абсолютно традиционно-религиозно.

Глава 3. Учение Иисуса: парадоксы традиционного представления

Вкратце традиционную систему представлений о том, что является «учением Иисуса Христа», можно обрисовать следующим образом.

Основой всей картины служит утверждение о наличии колоссальной проблемы в отношении Бога к людям. С одной стороны, как утверждается, Бог очень сильно любит свое творение, а с другой стороны, — и в этом-то и заключена проблема! — он же и чрезвычайно сильно недоволен этим свои творением, и страшно зол на то, что люди живут, нарушая установленные им правила и совершая, тем самым, разнообразные грехи. Со временем уровень этого недовольства и степень гнева нарастают, так что очень скоро, а точнее — в любой момент, Бог готов историю человечества остановить, устроить всем великое судилище, и всех, кто будет найден недостаточно праведным, ввергнуть в вечные и несказанно-ужасные мучения.

Однако от суда и реализации своего праведного гнева Бога постоянно удерживает его же любовь к тем, на кого он гневается. Ища выход из этого действительно, надо сказать, серьезного внутреннего противоречия, и одновременно понимая, что практически ни у кого из представителей грешного человеческого рода нет ни малейших шансов избежать осуждения на готовящемся финальном судилище, Бог разрабатывает «план спасения»…

Согласно этому плану, Бог решает сам воплотиться в человека, став, таким образом, Сыном самому себе, показать людям пример праведной жизни, а затем принять на себя всю совокупную вину за весь совокупный грех человечества, пострадать и умереть за это, чем и утолить собственный же гнев и требования, им же установленного, закона справедливости.

Так он и поступает, зародив беременность самим собой в девушке по имени Мария, а затем родившись, как человек по имени Иисус. Ничем и никак себя почему-то не проявив на протяжении 9/10 своей земной жизни, вплоть до достижения возраста примерно в 30 лет, Бог-Иисус приступает к краткосрочному осуществлению своей главной миссии, на что у него ушло от одного года (по данным первых трех Евангелий), до трех лет (по данным четвертого Евангелия).

В течение этого времени Бог-Иисус вел безгрешный образ жизни, показывая своим примером, как следует жить, и призывая людей достигать праведности, даже большей, нежели та, какой удавалось достигать книжникам и фарисеям, чему особое внимание уделено в Евангелии от Матфея.

Вместе с тем, он и обличал тех же книжников и фарисеев в лицемерии и гордыне, в которой они считали себя достигшими вполне приемлемого для Бога уровня святости, и на этом основании презирали других людей, такового уровня святости, по их мнению, не достигших. Бог-Иисус же учил, что уровня святости, который может действительно устроить всесвятого Бога, достичь кому-либо из людей вообще невозможно. А потому всем надо каяться и просить у Бога прощения, которое он дарует людям потому, что Бог-Иисус принесет себя в жертву, искупив тем самым грехи людей.

Но прощение это будет даровано только тем, кто признает Бога-Иисуса Христа Сыном Божьим, признает его жертвенную смерть и воскресение из мертвых, — остальным Бог прощения не дарует, сколько бы они не старались и даже не каялись. Остальных он будет судить и неизбежно осудит на вечные мучения. Суд же произойдет после Второго пришествия Бога-Сына-Иисуса Христа, на чем все и завершится: праведники, уже на веки вечные окажутся в раю, осужденные же грешники, на те же веки вечные, окажутся в адских муках. На этом всё — занавес закрывается, веки вечные наступают…

Как можно видеть, в традиционном христианском представлении об учении Иисуса, присутствуют все традиционные элементы всех традиционных религий. Во-первых, возвещение о наличии серьезнейших проблем между Богом и людьми; во-вторых, утверждения об обладании знанием единственно верного пути к избавлению от этих проблем; и в-третьих — обозначение самой печальной участи всех, не вставших на этот, единственно истинный путь избавления от проблем с Богом. Как говорится, «все, как у всех»…

Однако именно это «все, как у всех» в данном случае и настораживает, заставляя весьма скептически отнестись к утверждениям, что вот именно этому и учил Иисус. Почему?

Да попросту потому, что на распятие-то Иисуса привела толпа именно религиозных людей, действовавших под руководством именно религиозных деятелей, и добивались они распятия как раз по той причине, что учил он народ «чему-то не тому», чему-то такому, что совсем никак не представлялось им традиционно-религиозным и потому — пусть и с оговорками, но допустимым!

Никому и в голову не пришло бы требовать у Пилата казни Иисуса, если бы он, подобно Иоанну крестителю, просто учил людей быть не формально-религиозными, а ревностно-религиозными, ревностнее исполнять изложенные в Священных Писаниях постулаты и правила. А ведь именно таковым, как мы видели, представляется учение Иисуса в традиционном христианстве — учением, за которое никто не стал бы требовать для Иисуса распятия!

Но, может быть, на Иисуса так ополчились потому, что хотя его учение, само по себе, и было вполне традиционно, но тот факт, что Иисус объявлял себя, при этом, Мессией (Христом) и называл Сыном Божьим — вот именно это и вызвало ненависть к нему? Религиозным руководством все это воспринималось, как богохульство и претензия на ту власть, которой обладали они сами, потому-то они и постарались устранить Иисуса, как опасного конкурента…

Эта версия могла бы показаться вполне правдоподобной, если бы ее не опровергло дальнейшее развитие событий, связанных с созданием и существованием иерусалимской общины последователей Иисуса. В книге Деяний Апостолов ясно говорится, менее чем через два месяца после распятия Иисуса, его последователи вышли из подполья и стали открыто проповедовать о нем, как о Мессии и воскресшем Сыне Божьем, и при всем при этом — спокойно просуществовали в том же Иерусалиме, где был распят Иисус, еще многие годы!

Почему же, если якобы именно за это же возвещение еще совсем недавно распяли самого Иисуса, власти спокойно допустили возникновение и дальнейшее мирное существование общины его последователей, почему они решили «смотреть сквозь пальцы» на то, за что Иисуса сочли необходимым убить?

Ответ здесь, на мой взгляд, очевиден: эта возникшая община доказала своим дальнейшим учением и практикой, что и учение их, и вся жизнь являются типично и стандартно иудейскими, и поэтому их оставили в покое. То, что они объявляют своего Иисуса Мессией и воскресшим-де Сыном Божьим — ну, это пусть себе балуются, над их россказнями о «воскрешении» можно и посмеяться, с ними можно и поспорить на досуге. В конце концов, мало ли какие последователи различных рабби, включая, скажем, и последователей праведного Иоанна Крестителя, объявляли своих лидеров Мессиями?

Главное, что они при этом учат соблюдать все спасительные и богоугодные законы и традиции Иудаизма, регулярно участвуют в положенных храмовых служениях, то есть — что они вполне благонадежны и не представляют никакой опасности для существующей религиозно-общественной системы!

Так что, как можно видеть, вовсе не Мессианский титул, коим наградили Иисуса его последователи, и не провозглашения его Сыном Божиим, были причиной столь лютой ненависти к нему со стороны религиозной верхушки. Сам Иисус, судя по евангельским текстам, этими титулами себя прямо не называл, никогда и никому таким вот образом не рекомендовался, и не пропагандировал себя, как Мессию и Сына Божия.

Иногда, когда другие люди называли его таким образом, он мог с ними согласиться, но в основном это происходило лишь в приватных разговорах с ближайшими учениками. А когда, согласно Евангелию от Иоанна, он отвечал враждебной толпе, обвинявшей его в «богохульном» употреблении по отношению к себе титула Сын Божий, Иисус объяснил, что считает эти слова не «титулом», а простой фиксацией факта всеобщего сыновства людей Богу. На том, что сыновство это явлляется именно всеобщим, а отнюдь не «эксклюзивным», только его одного, Иисус тогда особенно заострил внимание!

Самым же широким образом и постоянно, Иисус называл себя не иначе, как «сыном человеческим», что означает просто «человек»! И хотя, при большом желании и с натяжками, такое словоупотребление, как «сын человеческий» может быть богословски истолковано и как мессианский титул, — разве ж такие вот «полунамеки» могли вызвать у тогдашней религиозной верхушки ее сильнейшую нервозность и бешеную ненависть по отношению к Иисусу?! Нет, причина этой ненависти явно заключалась в чем-то другом…

Еще раз повторюсь — даже несравнимо более радикальные заявления членов иерусалимской общины последователей Иисуса, прямо провозглашавших его Мессией и Сыном Божьим, не вызывали никакой активно-негативной реакции религиозных властей того времени. Шли эти заявления и провозглашения в одной связке со стандартным религиозным менталитетом и стандартной религиозной практикой — и никоим образом не воспринимались они, как опасные и требующие силового противодействия! А о том, что ситуация в Иерусалимской церкви была именно стандартно-иудео-религиозной, ярко и прямо говорят слова ее руководства, обращенные к пришедшему к ним с визитом Апостолу Павлу: «Видишь брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они — ревнители закона» (Деян. 21:20).

Чуть отвлекаясь в сторону, и продолжив рассказ о том визите Павла, следует сказать, что в иерусалимской общине за ним закрепилась «нехорошая слава» злостного нарушителя этого самого Закона, а посему ему было предложено совершить, необходимые в Иудаизме, обряды «очищения», проводимые в Иерусалимском Храме. Павел, давно уже не веривший ни в какие эти обряды Иудаизма, тем не менее, пошел тогда на сделку с собственной совестью, и ради поправки очень плохих отношений между его общинами «из язычников» и иерусалимской «первоцерковью», поступил так, как его просили. И, как выяснилось, напрасно…

Его реноме в глазах «ревнителей закона» от этого никак не улучшилось, и более того — некие Иудеи, пришедшие в Иерусалим из той области, где проповедовал Павел, заприметив этого «осквернителя закона» на священной территории Храма, пришли в неистовую ярость и возбудили толпу напасть на него. От немедленной расправы и лютой смерти Павла спасли тогда только римские власти, которые, однако, вынуждены были заточить его в тюрьму, из которой он, собственно, уже и не вышел. Будучи римским гражданином и потребовав на этом основании суда Императора, Павел был доставлен в Рим, где, по свидетельству христианских историков, спустя какое-то время, был казнен, что произошло во время правления императора Нерона.

Об этой истории с Апостолом Павлом было очень полезно вспомнить, поскольку она очень характерна и показательна. Вновь, так же, как в случае с Иисусом мы видим разгневанную религиозную толпу, требующую казни некоего человека. Что же разгневало эту толпу? То, что человек этот верил в Иисуса, как в Мессию и Сына Божьего, и проповедовал эту свою веру? Абсолютно нет! В том же самом Иерусалиме, в то же самое время было, как можно судить, несколько тысяч человек, которых объединяла вера в то же самое, и которые годами свободно исповедовали и проповедовали эту свою веру, отнюдь не вызывая никаких приступов ненависти у несогласных с ними.

Так что же разозлило толпу в случае с Павлом? Очевидно, что причиной злости стал нестандартный, противоречащий постулатам и нормам Иудаизма образ жизни Павла, и, соответственно, та часть распространяемых им убеждений, которая позволяла ему вести такой образ жизни. Как говорили Павлу его иерусалимские «собратья по вере»: «…Ты всех Иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям» (Деян. 21:21).

Эта история с Павлом является подтверждением того, что и в случае с требованием казни Иисуса, толпой двигала ненависть именно такого порядка — ненависть против человека, который, как они видели, «учил отступлению от Моисея» и «не поступать по обычаям». То есть, как и было сказано, ненависть вызывало ничто иное, как именно нестандартное, необычное мышление Иисуса, а соответственно — и его нестандартные идеи, выражавшиеся им в его нестандартном учении! Учении, шокировавшем и приводившем в негодование «нормальных религиозных людей» своим дерзким несоответствием привычным религиозным нормам понимания!

А это означает, что старания христианских теологов представить Иисуса эдаким «вторым Иоанном Крестителем», только «рангом повыше», а его учение — набором стандартных религиозных идей, призывов и поучений (как, опять-таки, у того же Иоанна), являются совершенно несостоятельными! Иисус явно учил чему-то совершенно иному.

Чему же?..

Глава 4. Подлинное учение Иисуса и церковь — непонимание и неприятие…

Как уже не раз было и сказано, и аргументировано — Иисус никогда и никак не был обычным религиозным деятелем, отличавшимся от других лишь особым даром исцелений и индивидуальной манерой изложения обычных религиозных банальностей. Был бы он таким — не было бы никогда никакой религиозной толпы, требующей у Пилата: «Распни его!». В худшем случае, он мог бы пострадать только, как Иоанн Креститель, от рук какого-нибудь местного правителя за какую-нибудь неуемную обличительность, но тогда сведения об этом, как и вообще, о всей его жизни, вряд ли сохранились бы в истории — мало ли таких было…

Да и каким таким «евангелием» стал бы он называть свое возвещение, будь это возвещение лишь простой вариацией религиозного стандарта? Ведь слово «евангелие», в переводе с греческого, означает некое очень и очень радостное известие, то есть — некую очень радостную новость. А что такого «очень и очень радостного» и уж тем более «нового/новостного», могло быть в очередном простом «переизложении» всего того строго-обязывающего и запугивающе-угрожающего, что и так уже тысячи лет излагалось тысячами проповедников?

Однако первое, что мы встречаем в жизнеописаниях Иисуса относительно его возвещения, это слова, в которых он призывает людей к «метанойе» (слово, означающее не просто изменение привычного образа мышления, а необходимость категорически отвернуться, по сути, отвергнуть его!) и к вере именно в евангелие! И этот его призыв не может означать ничего иного, кроме того, что Иисус с самого начала своего проповеднического служения хотел возвестить людям нечто не просто новое, а настолько ново-необычное, что для его принятия обязательно потребуется «метанойя», то есть «ментальный разворот на 180 градусов».

Что же такого радикально-нового возвещал людям Иисус? Давайте обобщим сейчас то, о чем уже говорилось в разных частях и главах этой книги.

Итак, Иисус возвестил людям, что Бог — это не просто их Творец, Создатель, но что Бог — это отец всем нам. И не просто отец (отцы-то тоже могут быть разными!), а отец любящий. И не просто любящий, а любящий абсолютно, то есть всепоглощающе и неизменно, так, что большей любви уже просто не может быть!

А это, согласитесь, полностью нивелирует основополагающую религиозную доктрину о наличии фатального кризиса в отношениях Бога и человека, грозящего «греховному человечеству» решающим судом и немыслимо страшным наказанием от разгневанного Всевышнего. Такие кризисные отношения и такое «грядущее возмездие» можно представлять себе и возвещать другим только, если понимать Бога, как Творца, «изготавливающего» свои творения, являющихся, в этом случае, ничем иным, как «изделиями».

Изделиями, подобными, скажем, современным роботам с искусственным интеллектом. Эти роботы могут портиться, ломаться, не выполнять команды, поступающие от инсталлированных в них программ, и с такими роботами их создатели будут, разумеется, поступать без всяких сантиментов: всех их отключат и если не переделают, то переплавят. Однако те же самые люди совершенно по-другому будут относиться к своим детям, хотя по отношению к ним они тоже являются «создателями»!..

Вот так же и Бог. Если понимать его просто, как Творца, как Создателя-Изготовителя, то и его отношение к творению (в том числе и к людям) вполне может быть понимаемо, как отношение изготовителя к изделиям. Хорошо получившиеся изделия сохраняются и используются, а получившиеся плохо — выбраковываются и уничтожаются, или выбрасываются на свалку. Не случайно, что образ адских мук, или «геенны огненной» был навеян именно видами старой иерусалимской свалки, куда свозили и сжигали городские отходы. В представлении людей так и сложилось, что так же, как они выбрасывают и сжигают то, что испортилось или просто стало ненужным, так же и Бог поступает с тем, что стало «негодным» для него, и в частности — с «негодными» людьми.

Но возвещение Иисуса о Боге, как об Абсолютно Любящем Отце полностью отменяет все эти представления!

Ведь понятно, что уж если обычный, психически здоровый человек никогда не будет поступать со своими детьми так же, как с вещами, то уж тем более Бог, обладающий, в отличие от человека, любовью абсолютной, не станет этого делать. А это значит, как уже говорилось, что никакого «фатального кризиса» между Богом и людьми просто не существует, что Бог не «взирает сверху» на человека с плохо сдерживаемым раздражением и яростью, готовясь судить, осудить и покарать, а простирает к людям, как своим детям, всю свою абсолютную любовь и отцовское благоволение!

Это ли не по-настоящему радостная весть, не самое настоящее радостное возвещение, то есть — не именно то, что в жизнеописаниях Иисуса названо греческим словом «евангелие»? Безусловно, это именно так и есть! Это именно евангелие, это именно та радостная новость, то радостное возвещение, что снимает с человеческой души многотонную ношу вечного чувства вины и страха перед «карающим Богом», одаривая счастьем свободы, и восторгом погружения в океан абсолютной любви!

Это то евангелие, которое и приносит с собой метанойю — радикальную перемену привычных мыслей и представлений о Боге, — но так же и требует метанойи для своего принятия. Поэтому самые первые и самые краткие изложения возвещения Иисуса, как уже говорилось, именно так и выглядят: призыв к метанойе («переведенный», как «покайтесь») и призыв верить в его евангелие.

Однако «метанойя» — это не так просто и совсем не быстро. И потому, это евангелие Иисуса, это возвещение радости, неизбежно, увы, начинает вызывать у людей отнюдь не только радость, но и… страх. А раз страх, то и отторжение. Да-да, как ни парадоксально, но учение, призванное уничтожить всякий страх («Ибо совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение» — 1Ин.4:18), самим своим покушением на устоявшиеся и «освященные временем и традицией» страхи, провоцирует их активизацию в человеке.

Становится страшно перестать бояться. А вдруг пропустишь какую-то опасность?!. Становится страшно отказаться от страхов, как привычной и всеобщей основы человеческих взаимоотношений: как же удастся порядка-то добиваться, если никто ничего бояться не будет?.. Всегда и во все времена порядок-то именно на страхе держался, и если страха в людях вдруг не станет — то, выходит, и порядка никакого не станет?!.

Привычный менталитет, загруженный привычными установками и представлениями, не может представить себе никаких иных вариантов, кроме тех, что ему уже известны. И в эту область привычно-известного, евангелие Иисуса вписывается очень плохо. Совершенно очевидно, что оно покушается на внесение чего-то нового в сферу привычного, против чего в людях возникает непроизвольное сопротивление. И чем более радикально то новое, что пытается проникнуть в область привычного, тем большую оно вызывает тревогу, тем больше пугает и тем более агрессивное сопротивление вызывает.

Понятно, что религиозного человека и в особенности религиозное руководство, евангелие Иисуса, его радостное возвещение, не обрадовало изначально. Оно наоборот испугало. Оно показалось хитрым обманом, с помощью которого Вельзевул — князь всех бесов, враг Бога и губитель человеческих душ, — пытается заманить неопытные души в свои пагубные сети, убеждая людей, что Бог не гневается на них, и по-отцовски никого не собирается ни судить, ни губить, и даже чудеса позволяет совершать своему слуге Иешу-Иисусу. Но суд-то Божий все равно ведь грянет, и сколько людей будут погублены из-за этого обмана! Нет, этого обманщика Иешу необходимо как можно скорее разоблачить и нейтрализовать! И они действовали против Иисуса с каждым днем все активнее, настойчивее и агрессивнее…

Но пока их усилия не увенчивались успехом, Иисус продолжал ходить по городам Галиллеи и других прилегающих областей, исцелять болезни и учить людей, что все чудеса происходят потому, что Бог всех их любит, что он рядом с ними и заботится о них, как самый любящий отец заботится о своих драгоценных детях. И нужно лишь искренне поверить в это, искренне и с полным доверием поверить в любовь Бога, перестать закрываться и прятаться от Бога, как от опасности, открыться навстречу ему, навстречу любви, и сила Бога вольется в них, как солнечный свет вливается через открытые окна! И потому, тем, кто получал исцеление, он говорил: «Иди, вера твоя спасла тебя!..».

И говоря это, говоря: «Смотри, ты поверил, что можешь исцелиться — и исцелился!..», — Иисус устранял себя, как посредника между Богом и людьми, между силой Божьей и людскими немощами, «замыкая» людей прямо на Бога. Однако этим же он устранял и вообще религиозный институт посредничества, ходатайства и обладания «особенными полномочиями», «особой силой», «особым доступом» и пр.!

Как же могло такое учение понравиться и глубоко религиозной общественности, и религиозным властям? Да уж понятно, что никак. Причем не только тогда, но и потом, когда само христианство оформилось в правящую религию, и вплоть до сегодняшнего дня. В написанном в конце 19 века романе Федора Михайловича Достоевского «Братья Карамазовы» есть знаменитая сцена беседы Великого Инквизитора с пришедшим во второй раз на землю Иисусом Христом. Суть этой сцены в том, что вновь пришедший на землю Иисус опять оказывается в смертельном конфликте с религиозными властями, только на этот раз уже, как ни парадоксально, — с христианскими.

Достоевский осуществляет свое «второе пришествие Христа» в Испании, в эпоху инквизиции, в эпоху безграничного царствования христианской церкви, и, тем не менее, по его убеждению, Иисусу вновь было не избежать ареста и казни. Те, кто должны были бы обрадоваться его появлению, усмотрели в нем ту же угрозу для себя, что и давние иерусалимские власти, и поступили так же, как и они…

Иисус арестован, брошен в тюрьму и приговорен к сожжению на костре, как опасный еретик и сумасшедший, выдающий себя за Иисуса Христа и прельщающий народ дьявольскими фокусами с исцелениями. И вот, в ночь перед казнью, к нему в камеру приходит Великий Инквизитор. Этот христианский лидер, ничуть не заблуждавшийся относительно того, кем на самом деле является этот, приговоренный его судом к сожжению человек, решил напоследок объясниться с ним.

Суть его объяснений, произнесенных в виде монолога, заключается в том, что Великий Инквизитор выражает понимание того, что учение Иисуса несет людям свободу, и именно по этой причине является, по мнению Церкви… опасным, и неприемлемым!

Ведь человек существо слабое, свобода лишь тяготит и пугает его, поскольку свобода это не только «делаю, что хочу», но неизбежно еще и отвечаю за то, что сделал, как хотел. Непосильность бремени ответственности за свой свободный выбор, ответственности, которая является неотъемлемой частью понятия и принятия свободы, привела к тому, что люди, в свое время, сами отдали свою свободу Церкви, дабы избавить себя от ответственности. И церковь взяла на себя эту непосильную для людей ношу свободы, — свободы решать, что есть хорошо, а что плохо, приняв на себя и бремя ответственности за последствия этих решений.

Теперь люди счастливы, как малые дети, которые обрели ответственных родителей, мудро и твердо руководящих их жизнью. И поскольку эта, с трудом и огромными жертвами выстраиваемая система всеобщего счастья — счастья по-детски безмятежной безответственности и подчинения ответственным старшим, — оказалась из-за появления Иисуса под угрозой, Великий Инквизитор, берет на себя тяжкую ответственность приговорить его к смерти во имя всеобщего блага…

Такова, в очень кратком изложении, суть монолога Великого Инквизитора, являющегося частью великого романа «Братья Карамазовы» великого русского писателя Ф. М. Достоевского.

Однако я полагаю, что великий русский писатель в этом потрясающем монологе дает сильно идеализированную картинку мотивации христианского руководства, приписывая ему озабоченность неспособностью инфантильного человечества свободно и ответственно организовать свою жизнь, и потому возлагающего на себя бремя сей ответственности.

Созданная в 4 веке стараниями императора Константина организация под названием «Христианская церковь» изначально была озабочена лишь одним — достижением тех политических целей, которые ей назначались Римским императором, а в дальнейшем — интересами тех государств, в которых она была правящей религией. И всяческие сантименты по поводу инфантильных страданий «несчастного человечества» церковному руководству были свойственны, надо полагать, не более чем руководству любых других департаментов правительств соответствующих государств.

Но вот то, что церковь создала такую религиозную систему, для которой тот, кого она провозглашает своим «основателем», на самом деле оказывается так же опасен, как два тысячелетия тому назад для религиозной системы древнего Иудаизма — это Федор Михайлович отразил с убийственной ясностью!

И опасен Иисус для сегодняшней религиозной системы тем же, чем был он опасен и для религиозной системы 2000-летней давности, а именно — своим учением. Учением о Боге, как об Абсолютно Любящем Отце. Учением о Боге, как об Отце, родном и близком настолько, что обращался к нему Иисус арамейским словом «авва», которое, как мы уже знаем, можно перевести на русский, как «папочка», «папуля» или фамильярное детское «пап».

То, что сам Иисус регулярно употреблял это слово по отношению к Богу — это совершенно точно. В Евангелии от Марка, написанном первым из всех, это арамейское слово сохранено и употреблено в греческом тексте наряду с греческим словом «патер» — отец (Мр.14:36). Вряд ли Марк, писавший на греческом, стал бы употреблять в своем тексте слово из другого языка, если бы оно не было не просто свойственно Иисусу, а весьма характерно для него.

А раз именно такое, детски-фамильярное и детски-доверчивое, обращение к Богу (безусловно отражающее и соответствующее отношение к Богу!) было свойственно самому Иисусу, то и его рекомендации другим людям обращаться к Богу, как к Отцу тоже не могли не содержать этого слова «авва». То есть, знаменитая молитва «Отче наш», чьи первые слова, ставшие ее «названием», звучат в переводе на русский как официально-церемониальное провозглашение мажордома с жезлом, на самом деле начинается со слова, с какими ребенок подбегает к отцу: «Пап-пап, слушай!..».

И кстати, в версии этой молитвы в Евангелия от Луки нет даже слов «сущий на небесах», которые в синодальном переводе этого Евангелия попросту приписаны, по-видимому, для пущей солидности. Вот-де, у Матфея эти слова имеются — пусть и здесь будут, а то как бы читающие Евангелие от Луки не расслабились и не почувствовали себя в какой-то фамильярной близости к Богу…

То есть, именно то, что Иисус старался своим слушателям внушить — ощущение детски-доверительной и детски-фамильярной близости с Богом, — именно с этим христианская церковь вела и ведет отчаянную борьбу!

Для церкви вообще наиглавнейшим вопросом является вопрос греха, то есть — нарушения неких правил, которые объявляются установленными не иначе, как лично самим Богом. И поскольку эти правила «установлены самим Богом», то их нарушение объявляется действием ужасным не только по самому факту нарушения, но еще и по тому богохульному неуважению, которое при этом проявляется ко Всевышнему Автору Правил. То есть, раз нарушаешь правила — значит, не уважаешь правила, а раз не уважаешь правила — значит, не уважаешь автора правил, то есть Господа Бога!..

И уж, разумеется, Господь Бог не может оставить такую ситуацию без самых серьезных последствий, и людям, чтобы избежать этих ужасающе-серьезных последствий, необходимо, прежде всего, фокусироваться на их причине, то есть — на грехе, и на том, как от него избавиться. Потому что, хотя Бог, конечно, любит нас и проявляет свою любовь в терпеливом ожидании нашего покаяния и исправления, но всему есть предел, и потому, чтобы избежать ужасного и таки достичь прекрасного, проблеме греха и надо уделять внимание первостепенное и неугасающее.

Грех стоит в центре христианского мировоззрения, христианского учения, христианской проповеди, и потому вполне закономерно, что христиане всячески стараются придать такой же вид и мировоззрению, учению и проповеди Иисуса.

Новый Завет попросту переполнен мыслями и идеями, центром которых является именно грех, и многое из этого вложено непосредственно в уста Иисуса. И все это вполне можно было бы принять за чистую монету, если бы не парочка уже упоминавшихся выше обстоятельств, а именно — если бы религиозное сообщество того времени не предало Иисуса на казнь за проповедуемые им взгляды, и если бы не его образ Бога-Аввы.

Первое обстоятельство вообще исключает Иисуса из числа обычных религиозных борцов с грехом, каковым его старается представить церковь, а второе заставляет нас либо признавать его учение глубоко противоречивым, либо отказаться от признания аутентичности приписываемых ему стандартно-религиозных высказываний.

Впрочем, чтобы избежать признания противоречивости церковной картинки учения Иисуса, можно же отказаться от признания отнюдь не стандартно-религиозной ее составляющей, а наоборот — от той составляющей, где возвещается Абсолют Любви. И надо сказать, что скрытно, втихую и по большей части бессознательно, именно этот вариант на деле и реализуется в христианстве, несмотря на заявления о «необходимости принятии всего, что написано в Писании». Реализуется, поскольку на практике это декларируемое «принятие всего» возможно не более, чем одновременное движение в противоположные стороны.

Впрочем, дискретное восприятие и дискретное мышление, к которому приучены христиане, помогает им этого попросту не замечать и никогда, по сути, даже и не пытаться совмещать воедино противоположно-направленные и взаимоисключающие утверждения своих Писаний. Однако когда кто-то из христиан на такое совмещение все же решается, то неизбежно, так же, как в свое время и я сам, обнаруживает себя стоящим на той же развилке дорог, и осознает необходимость выбора какого-то, все же, одного пути.

И одни выбирают сознательно двигаться по Пути Абсолюта Любви, как, скажем, в начале двухтысячных это сделал в Соединенных Штатах Епископ Карлтон Пирсон (Bishop Carlton Pearson), а другие — по пути Закона, сознательно отрицая Абсолют Любви, как в конце девяностых это сделал один мой знакомый русский пастор. О нем в этой книге уже говорилось, но поскольку его пример очень иллюстративен, вспомним о нем еще раз, уже несколько подробнее.

Я не буду называть его имя, скажу лишь, что этот человек стал известен в христианском мире еще в восьмидесятых годах прошлого столетия, когда он вместе со своим другом создал первую русскую христианскую рок-группу, и они выпустили «самиздатом» первый христианский рок-альбом на русском языке. Разумеется, они делали все это подпольно, поскольку в советскую эпоху за «религиозную пропаганду» им полагалась тюрьма, но их кассеты моментально нелегально разлетались по христианским общинам. И хотя принималась их музыка лишь меньшинством христианской молодежи, при активной обструкции со стороны остальных христиан, тем не менее, их альбом постепенно, неплохими темпами, набирал популярность и были они в христианской среде, так или иначе, известны.

Незадолго до начала Горбачевской перестройки они все же оказались в советской тюрьме, за попытку нелегально иммигрировать на Запад, но где-то через пару лет оба уже были на свободе. На свободе они оказались в то время, когда СССР уже стремительно превращался совсем в другую страну — уже веяли ветры перемен, ветры свободы. Стали приоткрываться двери возможностей поездок за границу и эмиграции, стали сниматься ограничения на религиозную деятельность. В результате, один из членов группы решил все ж таки эмигрировать и оказался в Лондоне, а второй — решил остаться в стране и стать пастором, основав свою церковную общину.

И вот в этой-то его общине я сам лично как-то и услышал его проповедь, в которой он сознательно и публично объявил, что отрицает содержание притчи о блудном сыне ввиду ее неприемлемого, по его мнению, смысла. Он открыто солидаризовался с позицией, которую в этой притче занял старший сын, пришедший в негодование от поступка отца, принявшего без наималейших санкций своего «блудного» младшенького.

Мой знакомый пастор провозгласил тогда, что поступок отца в отношении младшего сына абсолютно несправедлив (чем и был до глубины души возмущен сын старший), при этом от себя пастор добавил еще и возмущение тем, что воспитательный эффект этой притчи, по его мнению, является исключительно негативным.

И что ж тут скажешь: с точки зрения традиционной христианской религии, он в своем возмущении и отрицании был, по сути, совершенно прав! В самом деле — человек, совершивший тяжкий проступок не только не был наказан, но и был, можно сказать, поощрен мгновенным и безоговорочным, полным восстановлением в правах. И его старшему брату, все это время добропорядочно жившему и честно трудившемуся, что, в связи со всем этим, должно было прийти в голову? Что можно вытворять все что угодно, любые пакости, а в итоге тебе все равно все сойдет с рук?!

Нет, притча с таким содержанием, конечно же, никуда не годится, потому что вредит ее содержание не каким-то там литературным персонажам, а реальным живым людям, чьи умы, конечно же, смущаются той возможностью безответственной распущенности, которая прорисовывается здесь очень даже ясно! Да и что в свете этой притчи делать со всеми теми многочисленными библейскими стихами, которые говорят о нетерпимости Святого Бога ни к какому греху, и о готовящемся суровом суде над грешниками и еще более суровом — просто даже немыслимо суровом! — наказании для них?..

И мой знакомый пастор, придя ко всем этим умозаключениям, сделал свой честный вывод о том, что эту притчу невозможно совместить с принципами святости и праведного, справедливого воздаяния грешникам, принципами, являющимися основой религиозного мировоззрения. И ввиду таковой невозможности, а так же с целью устранения соблазнов и укрепления здоровой дисциплины в среде христиан (по крайней мере, среди собственной паствы), он принял смелое решение.

Он принял решение в пользу верности основополагающим религиозным представлениям о праведности, грехе и вечном воздаянии, а посему — об открытом, публичном отказе в принятии смысла притчи о блудном сыне, и объявил ее недостоверной!

Как он в дальнейшем умудрялся совмещать этот свой отказ с верой в то, что Библия есть «слово Божье, верное в каждой букве», я не знаю, но, видимо, как-то совмещал. Однако речь сейчас не об этом, а о том, что этот пастор, при всей своей убежденности, что Библия является «прямой речью Бога», тем не менее, вынужден был признать, что он столкнулся с проблемой смысловой противо-направленности друг другу отдельных библейских утверждений на примере конкретной притчи. И проблема эта предстала перед ним, как неразрешимая, в плане смысловогосовмещения этих противо-направленных утверждений, и потому, требующая отказа от одного из них.

Как приверженец традиционных религиозных убеждений (о каковой приверженности убедительно говорит тот факт, что именно в их в пользу он сделал свой итоговый выбор), он, безусловно, не стал бы ничего исключать из библейских текстов. Однако несовместимость смысла притчи о блудном сыне с этими его традиционными убеждениями, несовместимость, которую он мужественно отказался «не замечать», просто заставила его пойти на «усекновение» священного библейского текста!

Так что, как можно видеть, и с точки зрения сегодняшних честных сторонников традиционного религиозного мировоззрения, образ Бога-Папочки, который возвещался Иисусом и был представлен им, в частности, в этой притче о блудном сыне, оказывается с этим мировоззрением совершенно несовместим. А это говорит о том, что несовместима с этим мировоззрением вообще вся суть того, чему учил Иисус!

Ведь его подлинное учение было учением о Боге-Папочке и олюбви, как основе, сущности и смысле всего бытия. Не было для Иисуса ничего выше любви, ничего важнее любви, ничего ценнее любви и ничего могущественнее любви!

Когда его спрашивали про Закон, он отвечал про любовь. Какой пункт в законе есть самый-самый главный? — спрашивали его, и он отвечал — возлюби! Возлюби Бога и ближнего своего, как самого себя. Нет ничего большего, чем это, и вообще в этом — смысл всего и Закона, и всех Священных Писаний, учил Иисус!

Люди привыкли строить свою жизнь и свои взаимоотношения друг с другом, и, как им казалось, с Богом, на фундаменте страха, с некоторыми вкраплениями в этот фундамент любви, а Иисус возвестил учение о жизни на фундаменте любви, без вкраплений страха (по крайней мере в фундамент взаимоотношений с Богом)!

И это (и тогда, и сегодня) одновременно и очень влечет, и очень пугает, поскольку видится призывом сойти с тверди веками и тысячелетиями привычного, и шагнуть в зыбкую неизвестность…

Глава 5. Подлинное учение Иисуса — жизнь, в которой правит любовь!

Задумываясь над тем, что же лежит в основе такой смешанной реакции на призыв Иисуса принять любовь, а не страх, в качестве фундамента жизни, — реакции одновременно и влечения, и испуга, — приходишь к выводу, что объяснение здесь кроется в неосознанномотношении к понятию любви, что порождает непонимание ее полинной сущности, подлинных свойств и подлинного созидательного могущества.

Увы, видя в любви в основном лишь однин из «цветов ее спектра», а именно — эмоции и желания любови половой, и потому воспринимая любовь, как эдакие «вздохи на скамейке под луной», человек не понимает, как можно на любви, на этих «вздохах», основывать такое всеобъемлющее понятие, как жизнь. И потому, всякие призывы к этому, большинство людей лишь, в лучшем случае, смущают и смешат, а призывы настойчивые — уже настораживают, пугают и злят.

«Это что же за жизнь будет, если никто ничего бояться не будет?! И так-то еле-еле хоть какой-то порядок удерживать удается при помощи страха наказания, а если бояться перестанут — куда ж все покатится-то?!.», — звучат в умах пугающие вопросы, вызванные «цветовым дальтонизмом» в восприятии спектра проявлений и свойств любви. И блокируются при этом в умах «дальтоников» простые и очевидные примеры того, как практическая жизнь бывает основана именно на любви, а не на страхе.

Забывает человек, при этой блокировке, что есть и такой «цвет спектра любви», как любовь родительская, — любовь, на которой самым, что ни на есть, практическим образом основывается жизнь каждого человека, пока он является ребенком!

А есть еще и такие цвета спектра любви, как любовь уже детей к своим родителям, порождающая практическую, без «вздохов на скамейке», заботу о них, когда они состарятся. Или любовь к животным, так же порождающая отнюдь не «вздохи на скамейке», а весьма практическую заботу. Или любовь к своему делу, приводящая к тому, что множество видов полезной деятельности делаются самым наилучшим образом.

Список таких жизненных иллюстраций можно и продолжить. Но, хочется надеяться, что и на этих примерах уже начнет пробуждаться осознание, что любовь не только потенциально может быть совершенно реальной основой совершенно реальной жизни, но что она уже является таковой основой в ряде аспектов нашего с вами бытия! При этом, крайне важно осознать, что только благодаря этому, сама жизнь и продолжает по-прежнему существовать, а не была уже давным-давно истреблена мертвящим клубком страхов, непрестанно плодящем все виды ненависти и агрессии…

Говоря без всякого пафоса, человечеству жизненно необходимо осознать, что любовь не только способна практически регулировать жизнь, но что она способна делать это куда лучше и эффективнее, чем столь привычный регулятор — страх!

Ведь любовь несовместима не только со страхом — любовь несовместима и со злом. А это означает, что чем больше в человеке любви, тем меньше в том же человеке самого желания делать что-либо злое. А в ком нет желания делать злое, тот и не будет его делать, даже если никто не будет его пугать наказаниями, хоть свыше, хоть — извиняюсь за такое словотворчество, — «сниже»!

Каждый человек отдает другим то, чем наполнен сам, и потому любящий человек будет отдавать именно любовь, а никак не зло. Ведь любому человеку, чтобы сделать зло, нужно сначала отказаться от любви, отказаться слышать голос любви в себе, отказаться слушаться этого голоса…

Потому-то так многострадальна жизнь, в которой правит не любовь, а страх.

Стремясь защититься от зла, люди старательно пытаются возвести вокруг себя «надежный» защитный барьер страха. При этом не замечается, что именно возведение этого барьера, суть которого заключена в том, чтобы внушать людям страх перед совершением зла, неизбежно порождает эффект бумеранга, поскольку наполнение человека страхом приводит к вытеснению из него любви. И это — простой закон жизни, данный нам в учении Иисуса, закон, действия которого невозможно избежать: любовь вытесняет из нас страх, а страх — точно так же вытесняет любовь!

Чем больше места в психике человека, в его душе, занято какими бы то ни было видами страха (включая и те, что считаются «полезными»!), тем меньше в человека места для любви. А чем меньше в человеке места для любви — тем больше в нем простора для желаний зла и, соответственно, потенциала для его совершения! Вот он, эффект бумеранга, во всей своей «красе»…

Ведь любое пожелание совершить зло, не более чем лишьсдерживается страхом наказания, но никаким образом не ликвидируется им, а потому, никуда из человека не деваясь, только постепенно внутри него разрастается. Плюс эффект бумеранга, вытеснение из человека любви, которая одна лишь способна не просто «притормаживать» человека, а кардинально менять его! И в результате мы имеем, что без конца создаваемые и укрепляемые «запруды страха» на пути «поползновений зла» в человеке, приводят лишь к тому, что эти «поползновения», не устраняемые любовью, лишь беспрерывно внутри человека разрастаются и накапливаются, и остается только ждать, в какой момент «запруда» будет прорвана…

Так, сама же борьба со злом при помощи страха, постоянно это зло и расширяет, превращая все в какую-то борьбу с Медузой-Горгоной, когда вместо одной отрубленной головы тут же вырастает парочка новых!

Можно, конечно, продолжать уповать на то, что упорно создаваемые на пути проявлений злых устремлений в человеке плотины страха, можно просто делать все выше и прочнее, так что их прорывы будут сведены к минимуму… Что ж, при помощи страха человека можно, конечно, заставить подавлять в себе импульсы злых побуждений и желаний, так что ничего такого серьезного, — скажем, преступного, — он за жизнь так и не сделает. Но только, вот, лучшее ли это из того, чего можно добиться?..

Напичканный подавляемыми злыми желаниями, человек превращается просто в выгребную яму, полную этих, перегнивающих и бродящих внутри него, желаний! И пусть он и впрямь не совершит за свою жизнь ничего уголовного, но всю его жизнь будут сопровождать его вырывающиеся наружу продукты его внутреннего брожжения: тяжелый смрад и лопающиеся, покрывая все вокруг мерзкими брызгами, разнокалиберные пузыри его перегнивающих под прессом страха мыслей и эмоций. И каково такому человеку жить? И каково жить с таким человеком? И каково таким людям жить друг с другом?..

Увы, описанное выше, это не «антиутопия», а повседневная гнетущая рутина жизни, обустроенной на фундаменте страха. И альтернативу такой жизни дает лишь жизнь, обустраиваемая на фундаменте любви! Любви, человека преображающей, а потому — кардинально меняющей его проявления во всех сферах его жизни, то есть — преображающей и всю его жизнь!

И подлинное учение Иисуса — оно именно об этом. Но не только.

Глава 6. Подлинное учение Иисуса — Бог Есть Любовь!

Иисус идет дальше в своем понимании и возвещении любви. Для него любовь, это не только фундамент, основа жизни — для него любовь, это и само содержание жизни, это сущность бытия, сущность Бога!

Вновь обращаясь к притче о блудном сыне, мы видим там в образе отца, — образе, выражающем понимание Иисусом никого иного, как самого Бога, — мы видим ни что иное, как абсолютную доминанту любви! Любви, без малейшей примеси чего-либо, что любовью не является. Отец, в этой притче Иисуса, это не просто «добрый человек», способный поступать по любви — это образ Самой Любви, это Сама Любовь!

Та же абсолютная доминанта любви прослеживается и в словах Иисуса о том, что надо любить своих врагов, и в его ответе на вопрос о «самой главной заповеди». И если в речениях самого Иисуса, имеющихся в Новом Завете, мы не имеем еще четкой и концентрированной, исчерпывающей формулировки, если так можно выразиться, — формулы для выражения этой доминанты, то в 1 Послании одного из его учеников, Иоанна, она уже появляется.

Бог Есть Любовь, читаем мы в этом Послании Иоанна (1Ин.4:16) слова, являющиеся самой потрясающей в истории человечества формулой, выражающей сущность Бога!

И хотя эти слова не вложены в уста Иисуса, тем не менее, в самом начале этого своего послания Иоанн записал, что выражаемые им мысли, есть то, что он изначально услышал именно от Иисуса. Так что эту формулу: «Бог Есть Любовь», — можно с полным правом отнести к возвещению именно Иисуса, и рассматривать ее, как квинтэссенцию всего его возвещения.

И потому можно смело говорить о том, что Иисус в своем учении объявил любовь не одним из качеств и свойств Бога, а универсальной сущностью Бога!

А это влечет за собой очень важные и кардинальные выводы. Прежде всего, вывод о том, что любовь, представляя собой Сущность Божества, является, соответственно, и сущностью всего бытия, сущностью всего творения, сущностью всей жизни, а так же Божественной творящей энергией, силой и мощью, которой все сотворено, устроено и на которой все держится.

А из всего этого, в свою очередь, уже следует вывод о том, что игнорируя любовь в качестве основы, сути и смысла своей жизни, всего комплекса того, что понимается под жизнью, люди игнорируют саму сущность всей жизненной организации и ее движущую мощь — то, что заложено в нее Творцом, Который Есть Любовь!

Много ли хорошего может получаться в жизни, когда пытаешься строить ее, не понимая и игнорируя фундаментальные принципы ее существования и функционирования, саму ее суть? Очевидно, что не больше, чем если пытаться заниматься, скажем, сельским хозяйством, игнорируя «всякую там»… агрономию. Увы, именно такого рода результаты человечество и получало во все свои исторические эпохи, а по сути — в одну и ту же эпоху, метко названную российским поэтом «эпохой большой нелюбви».

И вот, 2000 лет тому назад, один еврей по имени Иешуа га Ноцри (Иисус из Назарета), проживший к своим примерно 30 годам бурную и, мягко говоря, неоднозначную жизнь, предпринял попытку эту эпоху прекратить и дать начало новой эпохе — эпохе Абсолюта Любви.

Произошедшее с ним, было просто невероятно по своему трагизму и мощи. Внутреннее столкновение двух противоположных типов его опыта — опыта жизни, полной лютого страха, ненависти и агрессивности, с одной стороны, и опыта переживания невероятного по своему могуществу действия любви, — с другой стороны, привело его к возрождающему озарению. Озарению о Боге-Абсолюте Любви, о Боге-Авве/Боге-Папочке, и о жизни, основанной не на страхе, а на любви. И это свое озарение Иисус понес людям, назвав свое возвещение евангелием — очень и очень радостной вестью…

Всей душей возжаждал он поделиться с людьми открывшимся ему пониманием Бога, бытия, мироустройства и организации жизни. Изо всех сил стремился он донести, объяснить и даже что-то показать на своем примере, что жизнь должна быть очищена от переполняющих ее страхов, освобождена от доминаты, от властвования страха и основана на доминанте любви. Об этом было возвещение Иисуса, в этом заключалась его цель!

Не с очередной разновидностью религиозной проповеди «бойтесь, кайтесь, подчиняйтесь» вышел Иисус к людям из своего пустынного отшельничества — он вышел именно с этим Возвещением Радости/Евангелием. И когда он говорил, что приблизилось к людям Царствие Небесное, он имел в виду не «грядущий ужас» суда, осуждения и мучения, и не мечтания о «рае небесном» для «удостоившихся».

Иисус имел в виду не «страшилки» и не «мечталки». Он имел в виду, что люди, пережившие метанойю, принявшие его мировоззрение и начавшие основывать свою жизнь уже не на страхах, а на любви — поистине обретают жизнь Царства Небесного, Царства Любви уже здесь, на земле! Его слова о близости Царствия Божия были не религиозными фантазиями, а словами о реальных последствиях принятия людьми Доминанты Любви, и переустройства жизни на ее основе.

Выраженное «буквально в трех словах» формулой «Бог Есть Любовь», учение Иисуса не только указывает нам путь Любви, но и показывает, как расчищать этот путь от препятствий. От тех многообразных препятствий, что порождаются противоположностью любви — страхом.

И прежде всего — религиозным страхом перед Богом. Формула «Бог Есть Любовь» это великолепное лекарство, чудесный эликсир против этого страха! Ведь если Бог действительно Есть Любовь, то предположить, что он может когда-то кого-то возненавидеть, с соответствующими последствиями для этого несчастного, становится просто невозможно.

Выше уже говорилось о том, что возненавидеть означает разлюбить. А в свете Иисусо-Иоанновой «формулы Бога», чтобы «разлюбить», Богу Который Есть Любовь надо каким-то образом перестать быть любовью, что означает, что Богу надо «всего лишь» перестать быть самим собой. Не перестать проявлять в чью-то сторону «одно из своих качеств» — качество любви, заменив его на проявление других своих качеств, скажем, гнева, а именно вообще перестать быть собой!

Понятно, что «Бог, который перестал быть самим собой», есть типичный оксюморон. Но это с одной стороны. А с другой-то стороны, Бог, который всегда есть только любовь и никогда, что бы там ни было, не-любовью не являющийся — такой Бог, с точки зрения религий страха и мира страха, представляется ничуть не меньшим оксюмороном. Такой образ Бога, такое понимание Бога, не просто разрушает страх — тут рушатся устои всех религий страха, устои целого мира страха!

Бог не отслеживающий, не манипулирующий, не угрожающий, не раздражающийся, не гневающийся, не судящий, не осуждающий и не казнящий — такой Бог с точки зрения религии страха и мира страха бессмысленнен, бесполезен и попросту опасен!

Поэтому, когда Иисус распространял свои идеи Абсолюта Любви и учил людей понимать Бога, как Того, Кто Есть Любовь, его настойчиво преследовали, горя желанием поначалу опровергнуть и дискредитировать, а затем — и попросту уничтожить. А когда христианство сложилось в религию, то последователи этой религии научились эти, доставшиеся им в наследие и вовремя не вычищенные, неудобные слова о Боге, Который Есть Любовь, попросту нейтрализовать.

И нейтрализуется Иисусо-Иоаннова «формула Бога» простым добавлением к ней всего двух слов — «конечно» и «но», — с последующим добавлением порции «необходимых пояснений». В результате «формула Бога», в христианском прочтении каждый раз звучит, как: «Бог, конечно, есть любовь, но…». После чего следует: «Но он, так же, есть еще и святость, нетерпимая к греху, и праведный судия, а потому — грядет он совершить решающий суд и свое вечное возмездие грешникам!..».

И — вуаля! — все становится на свои привычные места: любовь уходит на задний план, задвигается подальше от сцены жизненного действа, куда-нибудь на задворки сознания, а страх вновь утверждается на троне жизни. Ну, а слова «Бог есть любовь» превращаются из «формулы Бога» в одно из «не совсем ясных мест Писания», к которому необходимы дополнительные пояснения, дабы «не впасть в искушение».

И все, вроде бы, хорошо, да только одно плохо: жизнь у людей, исповедующих такой подход и понимание, как была несчастной, так ею и остается, — сквозь года, сквозь века, сквозь тысячелетия…

Впрочем, несчастная жизнь людей вполне вписывается в религиозную «нормальность» земного бытия. Люди, согласно религиозным постулатам, есть грешники — так с чего же им должно житься-то счастливо? Грешнику жить счастливо и «не положено»: грешник своими грехами сделал своим владыкой сатану, а у того нет цели кого-либо счастливым делать — только губить! Впрочем и праведнику не стоит очень уж рассчитывать на земное счастье: во-первых, трудно в мире греха избежать согрешений, а значит — и наказаний от Господа, а во-вторых, Господь может и в горнило испытаний ввергнуть, желая проверить верность и преданность…

В общем, как говорится, куда ни кинь, всюду клин. Религия, поделив счастье на «земное» и «небесное», первого даже и не обещает, а второе — если и обещает, то отнюдь не гарантирует. В результате, согласно религиозному пониманию бытия, запросто может случиться так, что несчастное человеческое существо и всю земную жизнь свою промучается, и на вечную муку потом отправится.

И отправится не оттого, что каких-то там ужасных злодейств насовершает, а просто потому, скажем, что не те, не так и не тогда, когда надо было, совершит религиозные действия (или вовсе никаких не совершит), чем Господу Богу-то и не угодит. А если ты не угодил тем, что не совершил правильных действий, предписанных Богом через истинную религию, то будь ты хоть семи пядей во лбу и добрейше-милейшей персоналией на свете — все равно, гореть тебе вечно в вечном же, соответственно, пламени!..

Таковы «светлые перспективы» для, как минимум, большинства человечества, с точки зрения обладателей религиозного менталитета. Причем, что особенно хочется отметить — с точки зрения христианского религиозного менталитета, то есть, с точки зрения той религии, которая, вроде как, объявила себя продолжательницей дела Иисуса Христа.

Только странное какое-то «продолжение дела» у христианства получилось. «Продолжение», результатом которого оказалось практически полное заимствование идей и представлений о «хорошо-плохо» у тех, кто 2000 лет тому назад люто ненавидели этого самого Иисуса Христа, противились всему, что он говорил, всячески старались его дискредитировать и яростно добивались его физического уничтожения!

Увы, но приходится с сожалением констатировать, что в традиционном христианстве все всегда обстояло и обстоит так, как будто никогда и не было никакого: «Бог есть любовь»…

Глава 7. Вместо подлинного учения Иисуса — учение «купли-продажи»…

А было и есть в понимании традиционным христианством Иисуса Христа то, что, как проповедник, он ничем в сути своего учения не отличался от всех прочих «лучших представителей» борцов за религиозную праведность. Однако, был он, при этом, особым «направленцем сверху», и если ничего принципиально нового сказать ему было и нечего (кроме как подтвердить авторитетность ранее сказанного «пророками и учителями»), то и не для разговоров он, собственно, на землю направлен и был. А для чего?

А для того, чтобы совершить великое и недоступное более никому, кроме него, как для Сына Божьего и Бога, дело искупления рода человеческого!

Что же означают эти слова: «искупление рода человеческого»? Простейший грамматический анализ слова «искупление» показывает, что оно является однокоренным с такими словами, как «купля», «купить», «покупать», «выкупать», то есть — получать нечто за некую плату, некую цену.

И нужно сказать, что в ту эпоху существования христианства, когда рабовладение и, соответственно, купля-продажа людей были полнейшей нормой, выражение «искупление рода человеческого» так буквально и понимали: Иисус заплатил кому надо то, что следовало, и выкупил людей себе в собственность. Например, в Первом послании Апостола Павла к церкви в Коринфе дважды прямо говорится: «Вы куплены за цену» (1Кор.6:20; 7:23).

В современном мире, в котором рабство и, соответственно, купля-продажа людей считается позорным анахронизмом, этически недопустимым для человека с нормальной психикой, слову «искупление» придается уже переносный смысл. В нем упор делается не на «купле-продаже» людей, а на необходимости исполнения принципа справедливости, согласно которому за содеянное зло должна наступить расплата.

И в соответствии с этим принципом каждый из нас должен был бы сам заплатить за все свои прегрешения, за все свои злые мысли, желания и поступки. Однако, требования Божьей святости настолько высоки, что на самом деле никому из людей никогда бы не удалось «расплатиться» с Богом за свои грехи, по какой причине всем поголовно грозила погибель, то есть осуждение на вечные адские муки.

И вот, Иисус Христос, в своей великой любви к людям (будучи сам свят и ни в чем не виновен!), добровольно принял на себя те страдания, которые должны были бы, по справедливости, пасть на наши головы, чем и было «заплачено» за наши грехи, в чем и совершилось «искупление».

Иисус Христос принял на себя ту расплату, которая предназначалась нам, и таким образом, мы и были им выкуплены, то есть — искуплены, и через это Христос стал нашим Искупителем. Вот, ради чего Иисус и приходил на землю, а возвещение этого искупления, и есть то единственно новое, что имеется в его проповеди, в его учении. Всё остальное, как уже говорилось, есть лишь «повторение пройденного», лишь подтверждение Сыном Божьим верности ранее данных Богом, через других истинных учителей и пророков, откровений и заповедей.

Что ж, надо признать, что в этих рассуждениях апологетов христианской религии есть своя логика. Только вот, что это за логика? А это есть логика тех древних, а лучше сказать — дремучих представлений о Боге или богах, которой люди следовали во все века и эпохи, во всех, когда-либо существовавших религиях!

Я говорю о логике необходимости задабривать своих требовательных богов, жестоко карающих в случае отсутствия или недостаточности задабривания. На этой логике всегда строились и обустраивались все религии, и логике этой веками и тысячелетиями не было никакой альтернативы, но только… ровно до тех пор, пока Иисус не возвестил миру своего Бога-Авву/Бога-Папочку!

Но, странное дело, христианство усвоило в качестве основной сути своих представлений именно тот дремучий менталитет, именно тот набор древних представлений о Боге, который безраздельно царствовал до возвещения Иисуса, а отнюдь не само это возвещение, не саму идею о Боге-Авве/Папочке — идею своего, вроде бы, «основателя».

С детства воспитанные на традиционных религиозных установках Иудаизма, основатели христианской религии так и не смогли выйти за ее рамки, и свою новую религию скроили по всем лекалам старой. В качестве Священного Писания были взяты древние Иудейские Писания, которые в течение трех веков и были единственным Священным Писанием для христиан. Только в 4 веке эти Писания были дополнены трудами уже христианских богословов, сгруппированными в сборник, получивший наименование Нового Завета, а сами Иудейские писания стали называться Ветхим (Старым) Заветом.

Но Ветхий Завет, как уже говорилось, является отражением того, как понимали характер своих богов древние люди, которые видели своих богов отнюдь не всегда добрыми и благословляющими их хорошей погодой, урожаем и рождением здоровых детей. Часто были эти «боги» жестоки и опасны, насылая на людей многие беды, болезни и лютую смерть, и потому, в попытках отвлечь их «смертоносное внимание» от себя, люди и стали предлагать своим богам жертвоприношения животных в качестве «заменителей себя».

Животных торжественно убивали, как в знак того, что гнев божеств должен быть перенесен с людей на этих представителей фауны, так и в качестве преподнесения даров, которые должны были понравиться богам и, соответственно — задобрить их. Именно такое понимание и такие практики цвели пышным цветом во всех религиях всего мира, составляя, в том числе и существенную часть древнего Иудаизма.

Поэтому, поскольку первая община последователей Иисуса, сформировавшаяся в Иерусалиме, даже и не пыталась хоть как-то отделять себя от Иудаизма, то и мыслила она, по сути, лишь его категориями, и жила его традициями и правилами, совершая, в том числе, и положенные жертвоприношения животных в Иерусалимском храме вместе со всеми Иудеями.

Однако длилось это лишь до 70 года н. э., когда Иерусалимский храм был разрушен римлянами и, соответственно, прекратились все храмовые священнодействия, включая и жертвоприношения, а иудеи были из Иерусалима изгнаны.

Эта ситуация потребовала от иерусалимских христиан внесения каких-то коррективов в их отношение к Иудаизму вообще, и в представления о жертвоприношениях — в частности. Спустя некоторое время эти вынужденные коррективы были выработаны, и в том, что касается жертвоприношений, они выразились в перенесении идеи жертвоприношения на факт казни Иисуса.

Казнь Иисуса была объявлена последним сакральным жертвоприношением, в котором Иисус добровольно принес себя в «совершенную» жертву Богу ради искупления грехов всего человечества!

То, что распятие Иисуса стало трактоваться, как принесение им себя в добровольную жертву, отнюдь не сразу, а спустя десятилетия существования христианских общин, подтверждается тем, что ни словом об этом не упоминается ни в, написанном первым, Евангелии от Марка, ни в Евангелии от Луки. В Евангелии от Матфея эта идея уже проявляется, но пока еще в виде лишь одного-единственного упоминания о том, что Иисус готовится отдать свою жизнь «во искупление многих» (Мф.20:28).

А вот Евангелие от Иоанна, написанное не ранее конца первого — начала второго века (то есть уже точно после разрушения Иерусалима и Храма, и прекращения практики жертвоприношений животных) — это Евангелие уже и начинается со сцены, где Иоанн Креститель называет Иисуса жертвенным «агнцем Божьим».

Причем тут необходимо отметить, что идея перенесения понятия жертвоприношения на казнь Иисуса пришлась как нельзя кстати не только бывшей иерусалимской общине христиан, изначально мыслившей себя частью Иудаизма, но и общинам, основанными апостолом Павлом, всегда дистанцировавшимся от практик Иудаизма. Ведь и этим общинам (как, впрочем, и иерусалимской тоже) приходилось сталкиваться с необходимостью объяснять себе и окружающим, почему же Иисус, если он действительно был Мессией/Христом и Сыном Божьим, не воцарился в могуществе, а был предан позорнейшей казни через распятие.

Впрочем, как-то ж эту казнь христиане вынуждены были объяснять и до появления идеи «добровольного жертвоприношения Христом самого себя, во искупление грехов человечества», но до выработки идеи «искупления», ясного объяснения все ж таки не было. Первые десятилетия христиане были сфокусированы на теме второго пришествия Христа, которое ожидалось буквально со дня на день, и объяснениями того, почему же он подвергся казни, себя не загружали, просто откладывая это до пришествия и суда, на котором Иисус всем и воздаст, и, если нужно, объяснит.

Но годы шли и складывались уже в десятилетия, а пришествие все как-то откладывалось и откладывалось, и необходимость ясно ответить самим себе и окружающим, почему же, все-таки, Бог допустил, чтобы тот, кого он Помазал — сделал Христом, был казнен — потребность в таком объяснении делалась все насущнее… И вот, объявление казни Иисуса его добровольным жертвоприношением, сняло все вопросы, всем все объяснив в категориях издревле привычного представления об умилостивляющих жертвах, необходимых богам/Богу!

Поэтому, можно допустить и то, что сформировалось это объяснение в результате параллельных процессов, протекавших не только в иерусалимской общине, из Иерусалима изгнанной, но и в общинах Павла, в его теологии, что нашло свое отражение в написанных им Посланиях.

Однако нам важно вовсе не то, в каких именно первохристианских общинах зародилась идея придать распятию Иисуса значение «искупительной жертвы». Нам важно установить, могла ли эта идея изначально являться частью возвещения Иисуса, будучи оттуда воспринятой христианским богословием, или она была целиком и полностью этим богословием и порождена.

Как уже говорилось, из всех многочисленных речений, вложенных в уста Иисуса авторами трех его жизнеописаний, лишь в одном-единственном говорится о его страданиях, как об «искуплении многих». Еще одно речение, выражающее эту же идею, имеющееся в Евангелии от Иоанна и указывающее на Иисуса, как на «агнца Божьего, который берет на себя грех мира» (Ин.1:29,36), вложено автором Евангелия в уста Иоанна Крестителя, а не Иисуса. Иисус же в этом Евангелии, так же, как в Евангелиях от Марка и от Луки, ничего такого о самом себе не говорит.

О чем же говорит тот факт, что лишь один из четырех Евангелистов, лишь однажды вложил в уста Иисуса сию идею? А говорит он, — и говорит с полной ясностью! — что Иисус ничего на эту тему своим сотоварищам никогда не высказывал!

Да, он говорил им о том, что ему предстоит распятие, и эти его речи хорошо запомнились его слушателям, что следует из того, что они нашли затем свое отражение во всех четырех Евангелиях. И понятно, что если бы Иисус действительно считал свое распятие актом искупительного жертвоприношения, то, без сомнения, он об этом его сакральном смысле упоминал бы своим ученикам ровно столько же раз, сколько говорил и о приближающейся казни. И в этом случае, его слова о предстоящем распятии запомнились бы именно в контексте сакрального жертвоприношения, о чем и было бы упомянуто в Евангелиях ровно столько же раз, сколько и о самом распятии. Однако ничего этого в Евангелиях нет!

Предположить, что-де про само распятие всем все запомнилось, а вот про объяснения его основного сакрального смысла все потом напрочь забыли, и вспомнил лишь один разочек лишь один Матфей — будет очевидно нелепо. Тем более что это единственное упоминание в Евангелии от Матфея приходится, ни много ни мало, — на девять имеющихся там речений Иисуса о страданиях, распятии и воскресении! А все остальные восемь раз, почему в речениях Иисуса нет ни слова о том, что эти его предстоящие страдания несут в себе смысл сакрального жертвоприношения?

Невозможная «забывчивость» Матфея и остальных Евангелистов невозможной и является, так что остается здесь только одно объяснение: на самом деле Иисус свое распятие никогда не считал актом «искупительного жертвоприношения» и, соответственно, никогда никому ничего такого не говорил!

Кроме того, повторюсь, все древние представления о необходимости принесения богам/Богу всякого рода жертвоприношений, смягчающих гнев этих божеств и склоняющих их к любви и благоволению, потеряли всякий смысл с момента возвещения Иисусом его Бога-Аввы/Бога-Папочки, его Бога, Который Есть Любовь.

Ведь какие могут быть нужны «умилостивляющие жертвоприношения» Тому, Кто есть Абсолютная Любовь? Любовь и без жертв будет всегда Любовью, и никакие жертвы не смогут сделать Абсолютную Любовь «чуточку большей», чем она всегда есть, всегда была и всегда будет! Так же, как и отсутствие жертв не может сделать Абсолютную Любовь «чуточку меньшей»…

Абсолют, это всегда не просто Максимум — это всегда есть ВСЁ, и никогда не «больше» и не «меньше», а только — ВСЁ!

Так что, еще раз отмечу: имея такие представления о Боге, о его сущности и характере, Иисус никогда не стал бы трактовать свои страдания, как какое бы то ни было «жертвоприношение», и, соответственно, никому не стал бы говорить такое. И это означает, что все имеющиеся в Новом Завете рассуждения на эту тему происходят исключительно от самостоятельного мыслетворчества последующих поколений христиан, чей менталитет так и остался укорененным в традиционных дремучих представлениях о Боге.

Что же касается рассуждений о необходимости Иисусу принести себя в жертву в контексте представлений о «законе справедливости», якобы требующим такового жертвоприношения в качестве «расплаты по чужим грехам», то здесь и у самих христиан процветает полнейший дуализм.

Ведь понятно, что в добровольных страданиях невинного за чужие провинности точно можно найти, скажем, любовь и благородство, но вот именно справедливости в этом как раз таки нет никакой! Закон справедливости прост: ты сделал — ты и получил, и ситуация «они сделали, а он — получил», по определению не может иметь никакого отношения к исполнению сего закона.

Поэтому христиане не смогли избежать того, чтобы включить в свою теологию, с одной стороны, утверждения о том, что смерть Христа покрыла все грехи всех людей, а с другой стороны — утверждения о том, что грядет финальный суд Божий, традиционно называемый «страшным судом», на котором судим будет «каждый по делам своим» (Откр.20:13), и никак иначе.

Однако если каждый будет судим по делам своим, то чьи грехи тогда были «выкуплены» у Бога смертью Христа?.. Ведь если и до этого «выкупа» всем и всегда обещался Божий суд, и после «уплаты выкупа» этот суд опять грядет — так какой же, тогда, смысл был в этом «выкупе»? Что поменялось-то после того, как выкуп был «заплачен»? На эти и подобные вопросы никакого ясного ответа в христианстве найти невозможно: все ответы даются в том же путанно-дуалистическом виде, в каком предстает и сама странная картина «все искуплены, но все и под судом».

И точно так же, в величайшее затруднение ставит христиан (по крайней мере, сегодняшних) и простой логический вопрос о том, что если Христос есть «искупитель», то есть тот, кто заплатил за людей выкуп, то кому, в таком случае, этот выкуп был заплачен?

Сегодняшним христианам очень сложно выговорить то, что пару тысяч лет тому назад было чем-то само собой разумеющимся, а именно, что выкуп был заплачен, разумеется, непосредственно самому Господу Богу. Современным христианам трудно озвучить такой ответ, поскольку он тут же вызывает массу последующих вопросов, которые в те давние эпохи, когда была придумана концепция «жертвы Христа», никому попросту и на ум-то не приходили.

Как уже говорилось, в те эпохи было полнейшей нравственной нормой рабовладение с его куплей-продажей людей, и ситуация, в которой кто-то кому-то что-то платит за право владения какими-то людьми, ни у кого не вызывал никаких негативных ассоциаций, эмоций и вопросов. К тому же и правила общения с вышестоящим начальством в то время были таковы, что сегодня их точно определили бы, как взяточничество и коррупцию.

Тогда же это было нормой, никем не ставившейся под сомнение. Поэтому и тема необходимости принесения такому «высокому начальству», как сам Господь Бог, какого-то подношения, выплаты выкупа и т. п., в те времена ни у кого не вызывала ни малейшего недоумения: во всех религиях все и всегда ходили к своим богам не иначе, как с подношениями!

Однако сегодня идея о том, что Богу нужны какие-то дары, подношения и выкупы, чтобы он сменил гнев на милость, особенно на фоне слов: «Бог есть любовь», — сегодня идея «Богу надо заплатить» вызывает-таки отторжение. Бог, которому надо платить за проявление доброты и милости — это для современного менталитета однозначный коррупционер, а не Всеблагой Создатель…

И потому, несмотря на то, что идея «искупления» продолжает царить в христианской теологии и умах христиан, простейший вопрос: «Кому же Христос заплатил выкуп своей кровью и смертью?..», — ставит современных христиан в нравственно-логический тупик.

Выход из этого тупика христиане пытаются отыскать в отсылках к уже рассмотренному нами «принципу справедливости», однако это никак им не помогает, поскольку, как мы имели возможность убедиться, принцип этот совершенно не приложим к идее страдания невиновного за виноватых.

Больше никаких выходов из тупика не обнаруживается, и христианская идея «жертвенной смерти Христа», как «выкупа за грехи» или «искупления», выявляется, как совершенно очевидно несостоятельная, и потому никак не может рассматриваться частью возвещения Иисуса. Эта идея и прямо противоречит возвещению Иисусом Бога, как Абсолютной Любви, и не имеет никакого смысла с точки зрения принципа справедливости.

Еще раз отмечу, что формировалась и утвердилась эта идея в христианстве не ранее, судя по всему, второй половины первого века, как, с одной стороны, ответ на необходимость объяснить факт казни Иисуса, а с другой — как реакция на прекращение сакральных жертвоприношений в Иерусалимском храме, разрушенным в 70 году. Древняя и привычная, на генетическом уже уровне, идея необходимости умилостивления божеств посредством жертвоприношений, так и не выветрившаяся из умов новообращенных христиан, очень пригодилась для объяснения, никак иначе не объяснимой, казни Иисуса, и в результате была синтезирована идея Иисуса-жертвы. А то, что она совершенно никак не сочетается с основной идеей возвещения самого Иисуса — на это не обратили внимания.

И не обратили внимания вовсе не случайно и не по недосмотру, а просто потому, что вообще не очень-то и понимали, в чем же основная идея возвещения Иисуса заключается, и как на ее основе можно строить практическую жизнь. Не понимали тогда, не понимали потом, и, торжественно пронеся это непонимание сквозь века и тысячелетия, не понимают и сейчас, предпочитая вместо этого «окормлять народ» весьма странной конфигурацией, под названием «искупительное жертвоприношение».

О степени странности можете судить сами. Картинка такова: Бог, создав горячо Им любимых людей, разработал для них правила поведения, обозначив их нарушение, как грех непослушания и оскорбления Его святости. Ввиду нестерпимости для Себя оскорбления Своей святости, Бог разработал принцип и механизм вечных мучений, как наказания за грех. Однако, внутренний конфликт между желанием наказать грешников вечными муками и желанием их же любить, побудил Бога искать возможности для их спасения от собственного наказания. Для осуществления этого спасения, Бог воплотился на земле, как собственный Сын, и принес Самого Себя (в лице Сына) в жертву Самому Себе (в лице Бога-Отца). Сделано это было, поскольку Бог решил, что только принеся Себя Себе в жертву, Он сможет предоставить Себе право проявить любовь, простить грехи и не отправлять людей на вечные муки.

Вот так. Как говорится — занавес и бурные аплодисменты!

Представить себе Бога, Который Есть Любовь, измышляющего подобные схемы и «планы спасения» грешного человечества от самого себя, я лично не могу. Но понимаю, что для человека с подлинно религиозным менталитетом и подходом, ничего невозможного нет…

Глава 8. Суд…

Вместе с тем, остается все же вопрос с принципом справедливости и тем, имеет ли он свое решение в системе возвещения Иисуса о Боге-Авве/Боге-Папочке, Боге Абсолютной Любви, или для достижения справедливости все же не обойтись без суда и наказания.

Здесь я, прежде всего, обратил бы внимание на то, что в Евангельских речениях Иисуса неоднократно выражается его отрицательное отношение к суду, как таковому. Во всяком случае, людям судить и осуждать друг друга он прямо запрещал.

Правда, тут можно, разумеется, сказать, что, отрицательно относясь к людскому суду и осуждению, Иисус провозглашал праведный суд со стороны Бога, о чем так же имеются его неоднократные речения. Что ж, таковые речения действительно имеются. Но означают ли они, что у Иисуса относительно суда была такая вот твердая позиция: людям друг друга судить не следует, а вот Бог всех судить будет? Нужно сказать, что в христианстве это именно так и понимается, и преподносится.

Однако речения Иисуса, приводимые в Евангелии от Иоанна, заставляют в таком понимании не просто усомниться, но и вовсе от него отказаться! Речь идет о следующих его словах: «Ибо Отец и не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Ин. 5:22).

Как можно видеть, право суда делегируется Отцом к Сыну, то есть к Иисусу, что само по себе примечательно, поскольку эти слова явно размывают образ Бога-Судьи! Почему этот образ только «размывается», а не прямо ликвидируется? Потому что идея тождественности Отца и Сына, все же позволяет образу Бога-Судьи так-таки сохраниться: какая разница Бог-Отец или Бог-Сын объявляется судьей, главное — в любом случае это именно Бог!..

Однако, дальнейшие тексты — это просто какой-то «контрольный выстрел» в идею Бога-Судьи! Не успеваем мы прочесть в 5 главе Евангелия от Иоанна, что все права судьи переданы Сыну, как уже в главах 8 и 12 мы видим, что Иисус эту «судейскую мантию» с себя решительно снимает: «Я не сужу никого… И если кто услышит мои слова и не поверит, я не сужу его… Отвергающий меня и не принимающий слов моих, имеет судью себе: слово, которое я говорил, оно будет судить его…» (Ин. 8:15; 12:47–48)!

Вот так: Бог не судит никого, отдав прерогативу суда Сыну, но и Сын от этой прерогативы отказывается, заявляя, что он никого не судит! Создается, прямо-таки даже пугающая ситуация, ибо без Божьего суда мы как-то не привыкли…

Однако, всем, обеспокоенным данной ситуацией, я предлагаю обратить внимание на то, что приведенные речения Иисуса, действительно оставляя «осиротевшее человечество» без судей Свыше, тем не менее, вовсе не оставляет никого без Божьего суда! Только вот суд этот осуществляется совсем не так, как нам привычно об этом думать.

Слова Иисуса: «Слово, которое я говорил, оно будет судить…», — означают, что здесь имеется в виду суд, который осуществляется не какими бы то ни было персоналиями, а — идеями! Греческое слово «логос», стоящее в исходном тексте, означает не только «слово», но и такие понятия, как «мысль», «смысл», «понятие», «идея». И понятно, что «суд слова/логоса» — это не тот суд, когда одни персоналии судят и приговаривают к чему-то других персоналий. Суд логоса — это суд, заключающийся в том, что сам человек воспринимает, оценивает и проецирует на себя, применяет к себе те идеи, тот смысл, который несет в себе воспринятый им логос.

То есть это — внутренний, личностно-индивидуальный процесс. А отличительной особенностью такого рода процессов всегда является то, что с их результатами, с их выводами, даже если они неприятны и болезненны, человек обязательно будет внутренне согласен, поскольку придет к ним сам! И это очень важное, радикальное отличие от любого рода внешнего суда, с приговором которого вполне возможно внутреннее несогласие подсудимого и отрицание, неприятие им решения этого суда.

Понятно, что в случае с судом человеческим, судью не интересует, согласен ли подсудимый с его решением или нет — судья в любом случае вынесет какое-то решение. И если подсудимый будет признан виновным, решение судьи просто обяжет его понести некое наказание, пусть сам подсудимый будет хоть тысячу раз не согласен со своей виновностью. Человек может и на эшафот пойти по приговору суда, будучи внутренне убежден в собственной правоте, и решение суда будет для него лишь печальным торжеством несправедливости, но это ровным счетом ничего не изменит.

Но разве в применении к понятию суда Божия такой подход и такие результаты этически допустимы? Разве можно себе представлять Божий суд, как некую «расширенную копию» земного, когда усталый Бог-Судья выносит миллиардный по счету приговор, не заботясь, что там об этом приговоре думает подсудимый, а подсудимый уходит с этого суда с мыслью: «Ну вот, и здесь правды нет»?!.

Такой результат Божьего суда, безусловно, нравственно недопустим, и потому Божий суд в приведенных речениях Иисуса из Евангелия от Иоанна, никоим образом не показан, как суд, в котором судья (кем бы он ни был!) извне навязывает свои представления и свою волю подсудимому. Божий суд в этих речениях Иисуса — это внутренний акт самого «подсудимого», это то решение, которое выносит о себе сам человек, соотносящий себя с тем словом, с тем логосом, который содержится в возвещении Иисуса.

А поскольку логос Иисуса — это возвещение Абсолюта Любви, то и сравнивать себя человеку предстоит не с неким набором законов и правил, запретов и дозволений, а — с любовью! И надо понимать, что происходит это не когда-то и где-то «там», а прямо здесь и сейчас…

Мыслю ли я категориями любви?.. Наполнены ли любовью мои эмоции и побуждения?.. Являются ли мои дела и поступки делами и поступками любви?.. Именно на такого рода вопросы отвечает каждый на том суде, на котором, как сказано в речении Иисуса, судит его слово, его логос!

И здесь я уже слышу, прямо-таки, «глас вод многих», глаголющий возмущенно о том, что если представлять себе Божий суд в таком вот «лайт-варианте», типа «сам с собой поговорил-пожурил и забыл», то кого же такой суд от чего ужасного остановит и как восстановит справедливость в отношении всех, в этой жизни несправедливо пострадавших?!.

Что ж, всем обеспокоенным такого рода мыслями, могу сказать, что суд Логоса Любви — это отнюдь не «лайт-вариант» суда, а это, прежде всего, есть вариант суда не бессмысленного, суда, не просто мщения кому-то за что-то, при том, что никакие проблемы этим никогда не решаются, а только множатся. Суд Логоса Любви, есть суд достижения реальных изменений во всех, кого он касается, и изменений, направленных именно к любви — к воцарению и проявлению любви и в самих «подсудимых», и во всех аспектах их жизней.

Суд Любви, это, напомню, именно тот самый суд, который совершился некогда в жизни самого Иисуса, тот суд, что убил в нем бандита и дал жизнь проповеднику Абсолюта Любви. Был ли это «лайт-вариант»? О, нет! Боль и муки при перерождении вполне сопоставимы с болью и муками при рождения, и эта боль — это никак не «лайт»…

Суд Любви, это когда мы теряем какую-либо возможность защищаться от того, от чего старательно защищали себя всю свою жизнь до этого момента, а именно — от зеркального переживания той боли, которую мы причиняли другим. И чем больше мы этой боли причиняли, и чем успешнее прятались от ее «рикошета» в самих себя, тем ужаснее оказываются наши переживания тогда, когда на Суде Любви мы оказываемся не просто голыми, без привычных покровов и масок, а попросту, можно сказать, без кожи…

О, все жаждущие быть отомщенными! Не сомневайтесь — вы точно будете отомщены, и вся ваша боль стопроцентно гарантировано обратится на ваших обидчиков, и будет испита ими до последней капли! Только помните о том, что и боль, причиненная кому-то уже вами самими, точно так же вернется, рано или поздно, уже к вам…

Суд Логоса Любви, о котором Иисус говорит в Евангелии от Иоанна — это поистине страшный суд! Страшный суд, на котором никто никого не судит, не осуждает и не наказывает… Страшный суд, мучительный огонь которого причиняет боль не ради боли, не ради отмщения. Огонь суда Логоса Любви, есть огонь осознания и очищения, и страдание от него подобно, как уже говорилось, муке рождения: как рождаясь в земной мир, мы мучаемся, так и, рождаясь из этого мира в Мир Любви, мы вновь проходим через боль…

И неслучайно в Евангелии от Марка звучат слова Иисуса: «Ибо всякий огнем осолится…» (Мр.9:49). Слова, не только подтверждающие сказанное выше о суде Логоса Любви, но и делающие невозможной христианскую концепцию суда и осуждения, с финальным распределением людей по райским кущам и адским мукам.

Глава 9. О «геенском пламени» и «вечных муках»…

В соответствии со сказанным у Марка, всякому человеку, — то есть, каждому, без единого исключения! — предстоит болезненное прохождение через огонь, в результате которого каждый же оказывается «осолен». Что значит «осолен»? Образ «осоления» здесь взят из древнего обычая посыпать солью мясо, предназначенное для жертвоприношения Богу. Через это символическое посыпание солью, мясо символически «становилось пригодным» для преподнесения его Богу, то есть — «чистым».

Таким образом, напрашивается ясный вывод, что под «осолением огнем» в этом речении Иисуса понимается ни что иное, как именно очищение, причем очищение полное, абсолютное, по высшим, так сказать, Божественным стандартам — очищение, делающее преподносимое пригодным для Бога. Поскольку же эти слова Иисуса венчают собой рассуждения ни о чем ином, как о «геенне огненной», они означают, что традиционное христианское понимание «геенны огненной», как образа вечных мук, образа некоего нескончаемого наказания, осуществляемого ради самого наказания, является полностью ложным!

Во-первых, если «геенна огненная» — это есть муки именно вечные, то о каком таком «осолении» (процессе, напомню, делающим «осоляемое» пригодным для Бога, то есть, процессе, имеющем конечную цель и завершение, а отнюдь не бесконечном!) тогда говорится в речении Иисуса? Это он просто неудачно шутит?..

Во-вторых же, если придерживаться образа «геенны огненной», как образа вечных мучений, принимая одновременно слова Евангелия, что через огонь этой «геенны» пройти предстоит абсолютно всем — «ибо всякий огнем осолится»! — то получается, что христианская доктрина помещает в вечные муки не иначе, как абсолютно всех людей! Выходит, рай — пуст, а провозглашаемое в христианстве «дело спасения рода человеческого» дает абсолютно нулевой результат?..

Да, сопоставление слов Иисуса в Марка 9:49 с христианской идеей «вечных мук» (и понимания «геенны огненной», как образа этих мук), ставят христиан в весьма затруднительное положение. Слова Иисуса о том, что «всякий огнем осолится» не только никак в концепцию вечных мук не укладываются, но и прямо опровергают ее, а потому возникает необходимость радикального выбора: либо отказаться от этого речения Иисуса, либо — от идеи «вечных мук».

Но как же можно отказаться от идеи о вечных муках, столь чудесно дисциплинирующей и дающей утешение «подобающего возмездия», которое совершится для всех этих мерзавцев, которые чем-то тебе досадили, да еще и позволяют себе делать то, чего тебе самому нельзя, а тоже хочется?!.

А с другой стороны — как можно отречься от того, что в Евангелии записано, как прямая речь самого Иисуса Христа?

И что же делают христиане с этой непростой дилеммой? Да ничего особенного: они просто никогда не сопоставляют одного с другим, отчего проблема сопоставления никогда и не возникает! Вечные муки продолжают широко возвещаться, а речения Иисуса об «осолении огнем» при этом просто не замечают, и, соответственно, громко о нем молчат. Ибо, как же можно — оставить себя и мир без «светлого упования» на вечные муки!..

А вот Иисус, судя по всему, имел совсем иные упования, возвещая людям суд своего Слова Любви, результатом которого всегда оказывается действительное торжество справедливости, а отнюдь не бессмысленно-садистские «вечные муки».

Всмотримся еще раз в его притчу о блудном сыне: разве был там какой-нибудь судья, который судил и приговорил этого «блудного сына» к наказанию? Разве в этой притче отец (представляющий, напомню, образ Бога) преследовал, судил, выносил приговор и наказывал своего непутевого и натворившего неблаговидных дел сына?

Нет, не было в этой притче никаких судей. А вот суд — состоялся, и наказание — было, и принцип справедливости восторжествовал полностью!

Человек, некогда посеявший недоброе своими поступками, худшее в своей жизни и пожал. И пусть его старший брат остался недоволен тем, что его непутевый младший брат вернулся домой и был с любовью и радостью принят отцом, но это лишь потому, что сам он не прошел через весь тот ужас, который пришлось пожать в своей жизни его брату.

Тут, как сказал однажды Иисус, по себе знавший цену этим словам: «…Кому мало прощается, тот мало любит» (Лк.7:47). Принцип же справедливости в этой истории, повторюсь, полностью восторжествовал, реализовавшись через закон сеяния и жатвы. Причем, реализовавшись через этот закон, а не через внешний суд, принцип справедливости привел не только к возмездию за содеянное, но и к полному преображению и возрождению «подсудимого».

А это уже есть торжество любви, то есть — самого Бога, поскольку Бог возвещения Иисуса, это Бог, Который Есть Любовь! Вот — настоящий Божественный суд, завершающийся подлинным торжеством Бога, торжеством Абсолютной Любви, а не массовыми однотипными приговорами к вечным мукам!

Причем, даже забавно было бы спросить сторонников идеи вечных мук, где и какую «справедливость» они находят в ситуации, когда абсолютно разным людям, прожившим абсолютно разные жизни и совершившим очень разные поступки, всем выносится один и тот же приговор? Причем приговор не одинаково ко всем милостивый (чего логично было бы ожидать от Бога, который есть любовь), а приговор одинаково карательный, приговор одинаково-максимальной, несуразной тяжести наказания!..

Представьте себе обычного земного судью, который в один день судил насильника и убийцу, затем мелкого воришку, а затем — примерного во всем гражданина, но, скажем, нарушившего правила парковки своего авто. И вот всех этих троих этот судья одинаково приговорил… к смертной казни, поскольку они все оказались виновны.

Вы в этом случае точно скажете, что его суд — это великолепный образец божественно-справедливого суда? Или, «что позволено Юпитеру, то не позволено быку»? Если человек-судья всех подсудимых будет одинаково к «высшей мере» приговаривать, это — авторитарный произвол и несправедливость в ее худшем виде, а если то же самое будет делать судья-Бог, то — все прекрасно и «торжество высшей справедливости»?!.

Поэтому, конечно же, не было в учении и возвещении Иисуса никаких «вечных мук». Да и какие «вечные муки» мог возвещать тот, кто возвестил Бога, как Абсолютную Любовь? Выше я уже рассуждал на эту тему, но давайте задумаемся еще раз: что Богу, Который Есть Любовь самому-то делать с этими муками? Ведь это будут муки его любимых созданий, а знать о муках своих любимых, созерцать их и не мучиться от со-страдания к ним — попросту невозможно…

К тому же, у любящего Бога, обладающего всемогуществом, тут еще проблем добавляется: к мучениям со-страдания, неизбежно добавятся и муки понимания, что ты, откликаясь на обращенные к тебе же вопли и мольбы о пощаде, мог бы в одно мгновение все эти муки прекратить — ты же всемогущий Бог! — но ты этого не делаешь… Мучителен ли этот нескончаемый внутренний раздрай между тобою придуманными принципами, и твоей сущностью любви? Еще бы!

В качестве разрешения проблемы этого мучительного внутреннего Божественного конфликта, можно, конечно, предположить, что Бог просто разлюбит тех недостойных, кого он к этим мукам приговорил. Поступит, то есть, так же, как это частенько бывает у людей: любили-любили, а потом разлюбили, и позабыли…

Что ж, вариант понятный, житейский. Но, вот «беда»: любовь разлюбить не может в принципе! Не может, поскольку для этого ей придется перестать быть любовью. А Богу, Который Есть Любовь придется превратиться в Бога, Который Был Любовь, а с этим возникают явные логические трудности: Бог — это, по определению, всегда Тот, Кто ЕСТЬ, и никогда «тот, кто был»! Так что, с наметившимся было житейским вариантом выхода из того тупика, в который заводит нас идея «вечных мук», выхода, в виде «разлюбил — позабыл!», ничего, увы, не получается…

А что же тогда получается? А вот это и получается, что вечные страдания мучающихся в аду, погрузят Бога в неизбежное вечное же со-страдание, и все бытие превратится в сплошную вечную муку: в аду будут «просто» вечно мучиться от безысходного страдания, а в раю будут вечно мучиться от безысходного же со-страдания! Нечего сказать, веселая перспектива вырисовывается из приложения идеи вечных мук к образу Бога в возвещении Иисуса — Бога, Который Есть Любовь…

Кстати, именно о такой перспективе идет речь в известной притче о богаче и Лазаре, на которую так любят ссылаться христиане в своих доводах в пользу вечных мук. Притча эта записана в Евангелии от Луки, 16:19–31, и там есть, в частности такие слова: «…Между нами и вами утверждена великая пропасть, так что, хотящие перейти отсюда к вам не могут, так же и оттуда к нам не переходят». Слова эти вложены в уста Авраама, представляющего население рая, и обращены к богачу, мучающемуся в аду и пытающемуся оттуда воззвать к милосердию Авраама, дабы хоть чуточку свои мучения облегчить.

И что же мы видим в этих словах Авраама? Мы видим, что, несмотря на то, что лично сам Авраам категорически отказался хоть как-то помочь богачу, тем не менее, в раю есть «хотящие перейти отсюда к вам». Обратите внимание — эти «хотящие» хотят перейти именно из рая в ад, а не наоборот! Зачем?!.

Надо полагать, не из мазохистских устремлений поменять свое райское блаженство на адские муки, а из того самого сострадания, с мольбой о проявлении которого вопиет бывший богач к Аврааму. И Авраам говорит, что среди райских кущей есть-таки те, кто (в отличие, может быть, от него самого) действительно испытывает сострадание к мученикам ада, и хотят им как-то помочь.

То есть, согласно этой притче, как минимум некоторая часть обитателей рая не только прекрасно осведомлена о муках тех, кто находится в аду, но и испытывает к ним сострадание, то есть — страдает вместе с ними! И это их страдание сострадания, несомненно, только усиливается тем, что как-либо проявлять свое сострадание им запрещено — та «великая пропасть», что «утверждена» между раем и адом, является для сострадальцев непреодолимой преградой.

А ведь сопереживать страдающему, очень хотеть хоть чем-то, хоть как-то облегчить его страдания и понимать, что тебе это запрещено(!) и ты ничего не можешь сделать — это и очень обидно, и очень больно, и очень унизительно! И весь этот букет ощущений называется «блаженством в раю»?! М-да…

Причем, если этот букет ощущений испытывают даже оказавшиеся в раю люди, с их несовершенной любовью, то снова зададимся вопросом: что же должен испытывать тот Бог, который предстает перед нами в возвещении Иисуса — Бог, Который Есть Сама Любовь?! Для Бога возвещения Иисуса, для Бога, который всегда — ныне и присно, и во веки веков! — является Любовью, мучения тех, кого он не может перестать любить в силу самой своей природы, всегда будут и его собственными мучениями!

И кого ж тогда, выходит, Бог будет на «страшном суде» приговаривать к «вечным мукам» — самого себя?!.

Нет, образ такого Бога, в таком возвещении, как возвещение Иисуса, безусловно, никак не может сочетаться ни с какими идеями никаких «вечных мук»! Так что надо бы, конечно, христианам сию очевидность осознать и честно признать, что идея вечных мучений взята ими откуда угодно, но только не из того учения, которое возвещал Иисус Христос.

Глава 10. Сущностное единение. Квинтэссенция

Учение, которое возвещал Иисус, не содержит ничего, что могло бы послужить основанием для мыслей о разделенности Бога и человека, разделенности, которая может перерастать и в вечное отделение человека от Бога, в «вечные муки». Подлинное учение Иисуса является возвещением глубочайшего единения Творца и творения, и более того — оно содержит в себе фундаментальную идею сущностного единства(!) Бога и человека!

Опосредовано, эта идея предстает перед нами каждый раз, когда мы встречаемся с образом Бога-Аввы, Бога-Папочки, образом, безусловно подразумевающим не только глубокое и трепетное единение любящего Отца с любимыми детьми, но именно сущностную общность, сущностное единство между ними. Но ярче всего, и уже не опосредовано, а самым прямым и непосредственным образом, эта идея выражена в ряде текстов Евангелия от Иоанна.

Вот, например, слова 20 стиха, 14 главы этого Евангелия: «В тот день узнаете вы, что я в Отце моем, и вы во мне, и я в вас». Как можно видеть, идея глубочайшего Божественного единства Творца и творения выражена здесь со всей очевидностью и полной ясностью.

Однако автор Евангелия от Иоанна не останавливается на этом образе единения («я — в Отце, вы — во мне, и я — в вас»), но идет еще дальше в развитии этой идеи. Ведь если вышеприведенное речение Иисуса можно понять, как указание на некое опосредованное пребывание людей в Боге-Отце через пребывание в Иисусе, то в речении, записанном в 17 стихе 20 главы, всякая «опосредованность» уже исчезает, поскольку сказано там уже следующее: «Восхожу к Отцу моему и Отцу вашему».

Бог здесь — уже ровно в той же степени Отец всем людям, в какой он является Отцом Иисусу. А это означает, что применительно к людям, термину «творение» никоим образом нельзя придавать смыслового значения «изделия»! Соответственно, полностью нелепо думать и говорить о том, что Бог может обращаться с людьми, как с «изделиями», критически оценивая их на «пригодность» и «выбраковывая» те, что «не прошли тестирования».

В приведенном речении Иисуса не только в очередной раз утверждается, что люди для Бога — это его дети, но и говорится уже о полном равенстве категории «сыновства Богу» между Иисусом и остальными людьми. Насколько Бог есть отец для Иисуса, настолько же он является отцом и для всех людей!

Мысль эта крайне неприятна для любого религиозного человека, в менталитет которого подобное равенство никак уложиться не может. Однако, Иоанн и на этом не останавливается, вкладывая в своем Евангелии в уста Иисуса идеи и вовсе уж «крамольные». В первой части этой книги, мы уже рассматривали ситуацию, которая описывается в 10 главе Еванеглия от Иоанна, — вспомним и вникнем в нее еще раз.

Итак, мы видим, что Иисус оказывается окружен крайне агрессивно настроенной по отношению к нему толпой, которую вывели из себя слова его ответа на один из вопросов, поскольку в своем ответе Иисус допустил выражение, расцененное, как однозначное преступное богохульство. И это были слова: «Я и Отец — одно» (Ин.10:30).

Далее в Евангелии следует описание последовавших событий:

«Тут опять Иудеи схватили каменья, чтобы побить его. Иисус отвечал им: Много добрых дел показал я вам от Отца моего; за которое из них хотите побить меня камнями?

Иудеи сказали ему в ответ: Не за доброе дело хотим побить тебя камнями, но за богохульство, за то, что ты, будучи человеком, делаешь себя Богом.

Иисус отвечал им: Не написано ли в законе вашем: „Я сказал: вы — боги“? Если Он назвал богами тех к которым было слово Божие, и не может нарушиться Писание, тому ли, которого Отец освятил и послал в мир, вы говорите „богохульствуешь“, потому что я сказал, что я сын Божий?» (Ин.10:31–36).

Как видно из приведенного отрывка, слова Иисуса о его единстве с Богом, воспринимаются толпой, как слова о равенстве с Богом, что классифицируется, как несомненное богохульство, за что в те времена положено было предавать казни. Понимая критичность ситуации, Иисус пытается объясниться с толпой, но делает он это, согласно тексту Евангелия, весьма и весьма своеобразно.

Он не пытается остановить толпу, жаждущую в своем «праведном гневе» крови, уверениями, что его «не так поняли», и что в свои слова о Боге, как об Отце он вовсе не вкладывал смысла бого-равенства. Не пытается он сказать и того, что жалкая толпа людишек должна бы усмириться, поскольку, если сами они и впрямь бесконечно неравны Богу, то вот, — они видят перед собой того, кто действительно есть Бог, а потому — берегитесь!..

Нет, он не пытается ни задобрить толпу, ни запугать ее. Вместо всего этого, он вдруг делает, самое что ни на есть, неожиданное заявление — он напоминает толпе то, что сказано в Книге псалмов, в Псалме 81. А сказано там буквально следующее:

«Бог встал в сонме богов, среди богов произнес суд: Доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым? Давайте суд бедному и сироте, угнетенному и нищему оказывайте справедливость. Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его из руки нечестивых. Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются.

Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы!

Но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей» (Пс.81:1–7).

Конечно, просто поразительно, каким образом Псалом такого политеистического содержания мог оказаться в Священных Писаниях монотеистической религии! Но факт остается фактом, такой Псалом имеется в Иудейских писаниях, откуда он перекочевал и в христианский Псалтырь, как часть Ветхого Завета.

И в этом Псалме, как мы видим, от имени Бога заявлено, что люди есть… боги!

Безусловно, для христианских богословов этот Псалом представляет собой непонятное и весьма малоприятное затруднение, из которого удается как-то выкручиваться лишь рассуждениями о том, что слово «боги» здесь употреблено исключительно в переносном смысле. Дескать, поскольку речь в Псалме идет о суде и судьях, а судьи — это такие люди, которые своими решениями-приговорами определяюще влияют на жизнь людей, то их, в этом плане, можно и впрямь уподобить «богам», что-де и сделал автор текста Псалма…

Однако, неужели автор Псалма, если он и впрямь употребил слово «боги» вовсе не в прямом его значении, не понимал, что такого рода словоупотребление, да еще и вложенное в уста самого Бога, выглядит, мягко говоря, странно, и может попросту вызвать «соблазн» принять его, как говорится, за чистую монету? Зачем ему могла понадобиться столь неоднозначная и опасная словесная эквилибристика — называть судей, — «всего-то лишь»! — богами?

Так, может быть, автор Псалма, все ж таки, вовсе не в образно-переносном смысле употребил здесь слово «боги», а в самом, что ни на есть, прямом? Во всяком случае, давайте посмотрим, как сам Иисус понимал это слово в этом Псалме, и на его понимание и сориентируемся!

Судите сами: Иисус цитирует этот Псалом толпе, разъяренной вовсе не разговорами на тему судей, а его словами о полном единстве с Богом, словами: «Я и Отец — одно». Тучи сгущались вовсе не вокруг темы судей и судейства, а вокруг недопустимого, с точки зрения собравшихся, заявления Иисуса о его единстве с Богом, и поэтому вполне логично сделать вывод, что именно по этой теме Иисус и высказался, процитировав слова: «Я сказал, вы — боги».

И если бы он понимал эту фразу из 81 Псалма, так же, как понимают ее христианские богословы — как иносказательное указание на неких «судей», — то с чего бы он вообще стал приводить именно ее в той конкретной ситуации? Просто с целью дать толпе, уже схватившейся за каменья, некий полупрозрачный, завуалированный намек на то, что надо судить «хорошо», а не «плохо»? Но, во-первых, вряд ли та конкретная ситуация была самым подходящим моментом для завуалированных намеков, а во-вторых, толпа и так была уверена, что судит она Иисуса, за его богохульство, очень даже хорошо и справедливо и ни в каких намеках на сей счет не нуждалась.

К тому же, Иисус не ограничился одним лишь цитированием, но дал и свое толкование приведенной им цитаты — толкование, недвусмысленно указывающее на его именно буквальное понимание слов: «Я сказал, вы — боги»! И вот почему.

Обратим внимание, прежде всего на то, что процитировал эти слова Иисус не просто в некоем отвлеченном богословском диспуте, а в ситуации прямой угрозы своей жизни, и целью его цитирования было снижение градуса противостояния, приглушение гнева толпы. И цитату из 81 Псалма он приводит для того, чтобы добиться совершенно конкретного результата, а именно — неожиданным логическим ходом переключить внимание собравшихся вокруг него людей с себя на них самих!

За что разъярилась на него толпа? За то, что он, по ее мнению, делал себя равным Богу. И тут Иисус говорит, вдруг, этим людям, — вот, посмотрите, в Псалме, в книге, которую вы почитатете частью своих Священных Писаний, записаны слова, в которых Бог называет «богами» неких людей, и эти «некие люди» есть те, «к которым было обращено Слово Божие».

А к кому же было обращено Слово Божие? Разве, в том числе, не к ним — тем, кто стоит сейчас перед ним, схватившись за камни?! А если это так, то собравшимся в толпе людям, жутко разозленным тем, что Иисус, называя Бога своим отцом, «делает себя равным Богу», надо признать, что в их же Священном Писани, Бог их самих(!) называет не иначе, как именно богами!

И в таком случае, какие же у них, — тех, кого Бог назвал богами и сынами Всевышнего! — могут быть претензии к Иисусу, за то, что и он называет себя сыном Божьим?!. Эти его рассуждения толпу если и не полностью охладили и успокоили, то, судя по всему, несколько обескуражили, что позволило тогда Иисусу выбраться из нее живым и здоровым.

Но нам сейчас важно даже не это, а то, что Иисус, как мы смогли убедиться, совершенно точно понимал слова: «Я сказал, вы — боги», — в их именно прямом смысле, а не так, как их трактует церковное богословие, пытающееся рассмотреть в слове «боги» слово «судьи». А что еще чрезвычайно важно, так это услышать и понять, что в словах Иисуса из этого диалога с толпой, явственно звучит его убежденность в поразительной идее: идее, ни много, ни мало — равенства Бога и людей!

Бог для Иисуса — это не бесконечно удаленный в бездушные дали абстрактный Абсолют, равнодушно-брезгливо отделяющий себя от всего не-абсолютного, от всего неидеального. Бог для Иисуса, есть Тот, Кто даже не просто бесконечно близок к своему творению, а Тот, Кто является непосредственно частью своего творения, его Сущностью.

Мысль этого абсолютного единства звучат и в Евангелии от Луки, где Иисус объявляет людям: «Царствие Божие внутри вас есть» (Лк. 17:21). Только вдумайтесь, Царствие Божие — а значит и его Царь! — это не что-то далекое и недосягаемо высокое, а то, что прямо внутри нас, и не будет, а уже есть!

И она же — в словах Апостола Павла, который в Афинском Ареопаге, говоря о Боге, заявил, что все мы, люди, «им живем и движемся, и существуем» (Деян. 17:28). Вслушайтесь: мы живем в Нем, и Он живет в нас! То есть, не с трона на небесах взирает на нас здесь Бог, а вместе с каждым из нас, Он совершает наш земной жизненный путь, будучи не просто где-то рядом, но будучи непосредственно в нас, являясь частью каждого из нас, являясь нашим сущностным содержанием!..

И поскольку Он Есть Любовь, то это наше сущностное содержание проявляется в нас, как самое прекрасное, что в нас есть, и как самое чудесное, чего мы ищем в себе, в других и вообще в жизни, а именно — как ЛЮБОВЬ. И слова: «Я сказал, вы — боги», — звучат не как призыв к нелепой гордыне и превозношению, а как указание на ту Сущность Любви, что образует нас, и как призыв каждому из нас — быть этой Любовью.

Именно в этом и заключена квинтэссенция подлинного учения Иисуса: учения о Боге, как Абсолютной Любви, и о бытии и человеке, как о воплощении Бога — Абсолюта Любви.

Его учение — это не набор предписывающих установок, не список правил, не перечень запретов и дозволений, с обещанием пряников послушным и кнута непокорным. На его учении очень трудно построить системную религию, поэтому системная религия христианства вынуждена была значительно переделать его учение, припрятав как можно дальше его суть Абсолюта Любви, и облепив его мишурой стандартных религиозных установок. В результате перед нами предстает учение, являющееся учением манипуляции, страха и подчинения, ложно называемое «учением Христа».

Подлинное же учение Иисуса, освобождающее человека от религиозного давления и манипуляций, — есть учение Любви и Свободы, в котором свобода является неотъемлемым составным элементом Любви, одним из ее фундаментальных свойств.

На этом учении не построишь системной религии, но зато можно построить замечательную, очень счастливую жизнь! Жизнь, основанную на раскрытии в людях внутренней Божественной Сущности Любви каждого, и потому основанную не на страхе и «принуждении к добру», а на пробуждении добра в человеке. Жизнь того подлинного, прекрасного, настоящего единения человека с Богом, что рождает внутреннюю гармонию человека с самим собой, гармонию, реализующую себя в построении межличностных и социальных отношений, в отношениях человека со всем окружающим миром.

Подлинное учение Иисуса Христа, это учение очищения внутреннего духовно-психологического пространства в людях от завалов страха и заполнения высвободившегося объемов этого пространства любовью. И поскольку таковое очищение и заполнение есть повседневная насущная необходимость для каждого человека во все времена, то учение Иисуса несет в себе грандиозный потенциал практическойпользы и помощи для каждого, кто желает преобразить в более счастливый образ себя и свою жизнь.

Именно с этой целью практического преображения реальной жизни людей (а не с целью добавить нам «в утешение и назидание» еще порцию религиозных сказок) и было возвещено Иисусом его учение. К сожалению, христианская церковь, сначала будучи не в силах оторваться от стереотипного религиозного менталитета, а затем и ставши частью государственной машины управления людьми, очень сильно постаралась видоизменить его и донести до нас в виде набора манипулятивных религиозных сказок.

Любовь постарались нейтрализовать страхом, а свободу — и вовсе прокляли, как страшнейший грех. Иисус был объявлен «добрым рабовладельцем», ведущим борьбу с «плохим рабовладельцем» за человеческие души, находящиеся у того в рабстве. Цель борьбы Иисуса — перевести души из плохого рабства сатане, в хорошее рабство самому себе, цель самих душ — поменять плохое рабство на хорошее, и какая уж тут свобода! Единственная «свобода» — это поменять «неправильное» рабство на «правильное», после чего изо всех сил служить новому — ну, очень хорошему! — хозяину, который за это не будет тебя вечно мучить, а будет холить и лелеять…

При этом, служить надо уже здесь, на земле, повинуясь указаниям служителей-представителей этого хозяина, а вот насчет «холить и лелеять» — это уже, в основном, все будет там и потом, уже за чертой этой жизни. Не нравится такое распределение «сейчас» и «потом»? Смотри, будешь роптать и непокорствовать, останешься ни с чем и здесь, и там! На такой вот идеологии, выдаваемой за «учение Иисуса Христа», христианская церковь веками и тысячелетиями выстраивала свою систему управления и подчинения.

Но к счастью, христианские Писания сохранили в себе, несмотря ни на что, драгоценные бриллианты и жемчужины подлинных слов, подлинного логоса учения Иисуса. И в этой книге мы с вами провели тщательные раскопки этих Писаний, и под вековыми наслоениями пыли и грязи отыскали эти жемчужины и бриллианты, способные не просто украсить, но полностью преобразить жизнь каждого из нас, жизнь всего человечества!

И каждый из нас, кто принимает свое, провозглашаемое Иисусом, априорное сыновство Богу-Авве/Богу-Папочке, находит в себе Его Царство, которое не «где-то там», «не на горе сей и не в храме» (Ин.4:21), а именно «внутри вас есть» (Лк.17:21)!

Каждый из нас имеет возможность погрузиться в безбрежный Океан Любви этого Царствия, ибо это есть Царство Бога, Который Есть Любовь. Погрузиться и наполниться любовью до краев, ощутить (и никогда уже не переставать ощущать!) любовь к себе и ко всему, что имеет бытие. Преобразиться самому и помочь другому преобразиться в любовь, высвобождаясь и высвобождая из пут всякого страха, ибо нет в страхе ничего, кроме мучения, и всякий боящийся мучается страхом лишь потому, что пока еще не доверился любви (1Ин.4:18).

И «да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф.5:45). Быть любовью — вот, что возвещал нам Иисус, вот в чем заключено его подлинное учение!..

Мы же с вами, продолжая наш, можно сказать, квест, совершим переход к теме следующей узловой точки в жизни Иисуса.

Согласно традиционным христианским представлениям, пребывание Иисуса на земле завершилось его распятием, воскресением из мертвых и вознесением на Небо. Мы рассмотрим все эти события и постараемся установить, что происходило на самом деле, и не было ли все происходящее просто… инсценировкой Пилата, прокуратора Иудеи?

Да-да, именно так — Инсценировкой Пилата!..

Часть IV. Инсценировка Пилата

Глава 1. Что мы уже знаем

В предыдущих частях книги, мы смогли, насколько это возможно, восстановить события периода детства, юности и зрелых лет жизни Иисуса. При этом пришлось буквально пробиваться сквозь стены замалчивания и засекречивания практически всего объема информации, относящейся к этим периодам его жизни. Но наши усилия отнюдь не пропали даром!

Благодаря внимательному и незаангажированному традиционными церковным установками анализу библейских и иных древних текстов и их сопоставлению с имеющимися историческими фактами, нам удалось восстановить правдивую картину. Картину, надо сказать, поражающую воображение…

Было установлено, что имеющиеся в Новом Завете сказания о рождении и раннем детстве Иисуса (истории Рождества) являются вымышленными и дописанными к текстам Евангелий от Матфея и от Луки лишь во второй половине 4 века. Реальная же картина детства Иисуса, представшая перед нами из крохотных «зацепок», имеющихся в канонических Евангелиях, а так же из текста неканонического Евангелия детства от Фомы, показывает, что рос Иисус «трудным ребенком», находясь в конфликтных отношениях с членами семьи и вообще — с окружающими.

В результате он в возрасте 12–15 лет сбежал из дома, совершив при этом некое преступление, скорее всего заключавшееся в похищении последних семейных сбережений. Произошло все это, несмотря на то, что со стороны своего отца Иосифа, являвшегося своим отношением к Иисусу настоящий образец родительской любви, Иисус всегда встречал лишь самое сердечное и доброе к себе отношение.

Увы, наперекор этой любви, взбунтовавшийся подросток Иисус совершил позорный побег из дома, и в результате оказался, выражаясь современным языком, вовлеченным в криминальную среду. Со временем он стал и главарем одной из разбойничьих шаек, и промышлял этим «ремеслом» примерно до 30-летнего возраста. Однако все эти годы в нем нарастал внутренний конфликт неприятия такого своего образа жизни, и в один прекрасный день он принял решение кардинально все в своей жизни поменять. Толчком к этому послужила его последняя встреча с его отцом, Иосифом, к тому времени оказавшемуся, по всей видимости, при смерти.

Поток любви, который Иисус встретил со стороны своего отца во время этой встречи, полностью изменил его, пробудив в нем его собственную внутреннюю Божественную Сущность Любви. Он понял, что жизнь его и всех людей должна быть наполнена вот именно этой любовью, а не злобой, враждой и страхом, столь привычно заполняющими собой этот мир, и заполнявшими до сих пор жизнь его самого.

И эта радикальная внутренняя революция не только сделала для него невозможным продолжение его прежнего жизненного пути — она не дала ему и возможности просто свернуть на путь обычной жизни обычного человека. Внутренняя революция Иисуса, перевернувшая его ум и сердце, привела его, в конце концов, на такой жизненный путь, о каком он до тех пор, надо полагать, и думать не мог: она привела его на дорогу проповеднического служения.

Начал Иисус свою новую жизнь с того, что попытался воспроизвести традиционно-религиозный опыт. Он пришел к имевшему тогда широкую известность аскету-отшельнику и проповеднику-обличителю Иоанну Крестителю, и принял от него обряд покаянного омовения. После чего, по-видимому, в подражание тому же Иоанну, Иисус тоже решает стать отшельником и аскетом, удаляется в пустыню, где принимает на себя максимально суровый пост. Однако уже месяца через полтора он раз и навсегда прекращает это свое пустынное отшельничество, и начинает странствовать по городам и весям Галилеи и прилегающих областей, проповедуя свое Учение Любви, названное им Возвещением Радости, или по-гречески — Евангелием.

Однако, несмотря на такую свою, казалось бы, традиционно-религиозную деятельность, образ жизни он вел весьма далекий от стандартов традиционной религиозности. Он окружил себя своими бывшими «соратниками» по разбойному промыслу и, приходя в различные города и селения, водил там компанию с такими людьми, с какими не стал бы общаться ни один даже просто приличный человек, не говоря уж о проповеднике. И время в этих компаниях Иисус проводил так, что в народе его прозвали «обжорой и пьяницей», какового прозвища он вовсе и не стеснялся, сам же цитируя его в разговорах со своим близким кругом.

Но и этого мало! Словно специально для того, чтобы совсем уж «добить» нормального обывателя, не говоря уж о глубоко религиозном человеке, Иисус допустил в свою компанию немалое число женщин, что по тем временам было абсолютно немыслимым. Нормальная приличная женщина тогда не должна была вообще появляться в компании каких бы то ни было мужчин, не относящихся к близкому родственному кругу, не говоря уже о том, чтобы проводить в такой компании дни и ночи!

Соответственно и мужчины не должны были допускать присутствия в своей компании женщин, как равных себе, на равных с собой условиях. В социальном плане женщина в те времена полноценным человеком не считалась, а в религиозном восприятии — и вовсе была существом априорно греховным, испорченным и опасным, как страшный источник гибельного соблазна. Женщины могли появиться в мужской компании только либо как обслуга, состоящая из близких родственниц, ну, либо как приглашенные для увеселения «жрицы любви». В общем, женщины могли либо прислуживать, либо обслуживать, но никак не находиться в мужском присутствии в качестве равных.

А вот в компании Иисуса женщины присутствовали на постоянной основе и на равных правах с мужчинами. Какие отношения были у этих женщин с Иисусом и с другими мужчинами этой компании? Биографы Иисуса хранят об этом абсолютное молчание. Почему? Вариантов ответа на этот вопрос возможно два. Первый — христианско-религиозный, заключающийся в том, что биографы молчали в виду того, что не о чем было и упоминать, поскольку никаких незаконных, внебрачных отношений в компании Иисуса быть не могло, потому что этого у них не могло быть никогда.

А вот второй — исходящий из текстологического факта наличия у Иисуса прозвища «обжоры и пьяницы», из коего со всей ясностью вытекает, что компания Иисуса любила регулярно проводить веселые и разгульные «корпоративы»! А во время таковых мероприятий, что тогда, что сейчас, мужчины и женщины всегда проявляют повышенное стремление к интимному сближению друг с другом, на фоне снижения влияния ментальных установок, таковое стремление сдерживающих. И в этом случае молчание биографов о взаимоотношениях мужчин и женщин в группе Иисуса является попросту вполне объяснимым умолчанием.

Более того, если бы взаимоотношения мужчин и женщин в группе Иисуса и впрямь были бы исключительно платоническими, то как раз об этом-то и не стоило бы молчать, дабы перекрыть все и всяческие спекуляции на эту тему. Спекуляции, которые не могли не возникнуть уже на основании самого по себе факта круглосуточного нахождения мужчин и женщин в одной и той же тесной группе людей, а уж тем более, если эта группа была известна своими развеселыми «корпоративами». Так что, в данном случае молчание относительно взаимоотношений является, как говорится, «очень громким».

В общем, все, что можно было сделать для того, чтобы испортить себе репутацию и сделать невозможным восприятие себя, как проповедника, а не как обычного гуляку и пропойцу, — все Иисус для этого и делал. Но поразительным образом, несмотря на все его «старания» и, как результат, всячески подмоченную репутацию, Иисус быстро приобретал широкую известность и популярность именно, как проповедник.

И объясняется этот феномен двумя факторами: самим характером его проповеди, ее освобождающим смыслом, разительно отличающимся от всего, что доселе было слышано людьми, плюс обнаружившимся у него экстраординарным целительским даром.

Его предосудительные поступки вполне могли бы свести к нулю то сильное впечатление, которое люди получали от его необычных, вдохновлявших и возрождавших проповедей, но своими чудесами исцелений он заставлял всех относиться к себе со всей возможной серьезностью.

И одни, прежде всего те, кому он помог выздороветь от их болезней, со всей этой серьезностью утверждали, что этот человек — посланец Бога, через которого действует всеблагое Божественное могущество. Другие же, прежде всего те, кто видел в нем угрозу господствующей религии, будучи не в силах опровергнуть совершенные им многочисленные исцеления, со всей серьезностью утверждали, что человек этот — слуга князя бесов, Вельзевула, «изгоняющий бесов силою князя бесовского».

Так, в служении одним и быстрорастущем напряжении противостояния с другими, и прошел то ли год жизни Иисуса, по сведениям Евангелий от Марка, от Матфея и от Луки, то ли три, согласно написанному в Евангелии от Иоанна…

Глава 2. Церковная версия «развязки» и ее странности…

Затем, согласно церковной версии, наступила быстрая развязка. Иисус, благодаря предательству одного из своих учеников, был схвачен иудейскими религиозными властями, подвергся скорому суду и, по обвинению в богохульстве, приговорен к смертной казни. Однако, поскольку произошел именно официальный суд, а не самосуд толпы, Иисус не был тут же побит камнями, а был передан римским властям для утверждения приговора и приведения его в исполнение. Это была вынужденная для иудейских религиозных властей мера, поскольку производить самим казни им было запрещено — это могли делать только римляне.

Иисус был отведен на суд к римскому прокуратору Понтию Пилату, который, в ходе короткого публичного разбирательства стал вдруг выражать к осужденному неожиданную симпатию и всячески уговаривать собравшуюся толпу отменить свое требование казни. Толпа, однако, стояла на своем, требуя казни Иисуса, и Пилат в итоге вынужден был подтвердить смертный приговор Высшего иудейского религиозного суда, и отдать распоряжение о казни через распятие.

Иисус, подвергшись издевательствам и пыткам, был предан этой мучительной и позорной казни и, через несколько часов страданий, умер на кресте. Тело его, после снятия с креста, было отдано некоему человеку по имени Иосиф из Аримафеи, который, не совершая никаких положенных обрядовых действий, а просто завернув тело в покрывало (плащаницу), поместил его в небольшую пещеру, ранее приобретенную им для использования в качестве гробницы.

Женщины, сопровождавшие Иисуса при жизни, видя, что он был погребен «не по человечески», не омытым и не помазанным положенными благовониями, решили, что они все же должны отдать ему последние почести, проводив Иисуса в Шеол — царство мертвых, — так, как должно.

Выждав субботний день, в который они не имели права что-либо делать, утром первого дня недели, они, неся с собой благовония, пришли к гробнице, однако обнаружили там вместо мертвого тела Иисуса неких Божьих вестников, Ангелов, которые возвестили им, что Иисус воскрес из мертвых.

Женщины рассказали об этом остальным ученикам, которые им не поверили, но затем, воскресший Иисус явился им сам, убедив всех в истинности невероятного события своего воскресения из мертвых. В дальнейшем, воскресший Иисус провел с учениками еще сорок дней, явившись за это время, по свидетельству Ап. Павла, более чем пяти сотням человек (1Кор.15:6), после чего вознесся на небо. Еще через десять дней после этого, церковь, получив особое благословение от Святого Духа, начала свою самостоятельную деятельность, будучи руководима Христом уже не напрямую, а посредством действия Святого Духа.

Такова, вкратце, официальная церковная (и общеизвестная) версия событий, описывающая завершение земного пути Иисуса Христа.

И все бы с этой версией было хорошо и гладко, если бы не наличие в ней целого ряда странностей и нестыковок, вызывающих целый ряд вопросов, остающихся без ответа со стороны официального христианства. Ситуация же, когда странности и нестыковки в официальной версии присутствуют, а ответы на порождаемые ими вопросы отсутствуют, — такая ситуация просто вынуждает ставить под сомнение достоверность такой версии.

О каких же странностях и нестыковках идет речь? Что ж, начать перечисление и анализ упомянутых странностей и нестыковок можно хотя бы с того факта, что первое из написанных Евангелий — Евангелие от Марка, вообще не имеет описания того, что принято считать «воскресением Иисуса Христа»!

Да-да! В изложении событий у Марка описывается, собственно, лишь то, что трое женщин ранним утром первого дня недели пришедших к гробнице Иисуса, просто столкнулись с тем, что тела Иисуса там не было, а вместо него они обнаружили в гробнице вполне себе живого незнакомого молодого человека, одетого в белое.

Отвлекаясь чуть в сторону, хочется заметить, что Марк совершенно не пытается придать этому персонажу какую бы то ни было сакральную атрибутику — ничего сияющего, громогласного и сверхъестественного, что появляется в более поздних текстах других Евангелистов, у Марка нет: в гробнице женщин встречает просто «юноша в белом одеянии». И если другие Евангелисты в своих описаниях решили «добавить величия» в эту сцену, то возникает неизбежный вопрос: а что еще они могли добавить в свои тексты, что могло сделать их ближе к «образу величия», но дальше от образа правды?..

Но продолжим. Молодой человек в белом, обнаруженный женщинами в гробнице, спокойно сообщает им, что Иисус на самом деле жив, и с ним можно будет увидеться, но только в отдаленной Галилее, а не здесь, в Иерусалиме. Причем юноша особенно подчеркивает, что встреча должна состояться именно в Галилее, дважды настоятельно повторив это в своей совсем коротенькой речи. И на этот аспект в тексте Марка стоит обратить особое внимание и нам.

Дело в том, что он является достаточно ярким звеном в цепочке несовпадений и прямых противоречий в евангельских текстах: в двух Евангелиях такого повеления нет вообще, а в Евангелии от Матфея оно хотя и имеется, но звучит уже при совершенно других обстоятельствах. Рассмотрим все поподробнее, и начнем с Евангелия от Матфея.

Здесь информация о том, что воскресшего Иисуса можно будет найти именно в Галилее, звучит уже из уст не прозаического юноши в белом, как у Марка, а спустившегося, с торжественными спецэффектами, прямо с небес к гробнице, Ангела. А чуть позже, уже лично сам Иисус, явившись женщинам, спешившим вернуться с находившегося за городскими стенами кладбища обратно в Иерусалим, велит им передать ученикам повеление идти, для встречи с ним, все в ту же в Галилею.

Так что, по Матфею получается, что Марии Магдалине и еще некой другой Марии, Иисус явился еще в Иерусалиме, а вот все остальные должны были предпринять примерно трехдневный пеший путь в Галилею, и только там, на некой горе, уже встретиться с Иисусом.

А вот у Луки, опять-таки, не некий юноша в белом, а уже «два мужа в одеждах блистающих», в своей речи, обращенной к женщинам, пришедшим к гробнице, хотя тоже и упоминают Галилею, однако совсем в другом контексте, прямо противоречащем (если не сказать — оспаривающем!) сказанное у Марка и Матфея. Два блистающих мужа здесь говорят о Галилее не как о пункте назначения, куда следует идти ученикам, а лишь как о той местности, где Иисус некогда предсказывал ученикам свое воскресение.

И согласно Луке, никуда ученики из Иерусалима на встречу с Иисусом не должны были идти и не ходили, а виделись с ним именно в Иерусалиме. Правда, появляется в его версии событий еще некое селение Эммаус, лежащее примерно в десятке километров от Иерусалима, куда в тот день зачем-то шли некие двое учеников, которым первым и явился Иисус. Однако явился он им в каком-то странном виде, так что длительное время они его совершенно не узнавали, беседуя с ним просто, как со случайным попутчиком. Запомним, на будущее, этот момент…

В Евангелии же от Иоанна никто, ни пара Ангелов в белом, ни явившийся Марии Магдалине Иисус (тоже, почему-то, не сразу ею узнанный), никому вообще ничего о Галилее не говорят, и первые встречи Иисуса с учениками происходят, опять-таки, в Иерусалиме. Однако затем, спустя порядка десяти дней, ученики почему-то все же оказываются в Галилее, где и происходит еще одна, явно неожиданная для них, встреча с Иисусом.

Так что, как вполне наглядно видно, оттолкнувшись лишь от одного небольшого обстоятельства, мы сразу обнаружили немалое число весьма существенных расхождений между текстами различных Евангелий, описывающих, вроде бы, одно и то же событие.

Почему же важно обращать внимание на эти, а так же и другие, им подобные нестыковки? Потому что, сколько ни объясняй традиционное богословие их наличие «нормальным расхождением в показаниях свидетелей» (при этом косвенно перечеркивая собственные утверждения о Библии, как о «безошибочном Слове Божьем»!), все равно они означают, что кто-то в своих описаниях либо ошибается, либо намеренно дает искаженную информацию.

А раз очевидно наличие в текстах либо ошибок, либо намеренных искажений, значит, напрашивается очевидный вывод: вопрос об определении правдивой картины событий не может решиться простым ознакомлением с библейскими текстами. Здесь нам никак не обойтись без их тщательного критического анализа и сопоставления между собой, а так же с другими текстами, имеющими отношение к теме, дабы, по возможности, все ошибки и искажения выявить и устранить. Чем, собственно, мы и продолжим заниматься, вновь обратившись к тексту Евангелия от Марка.

Глава 3. Анализ и сопоставление текстов. Евангелие от Марка

Итак, мы остановились на том, что увиденный женщинами (которых, согласно Марку было трое, согласно Матфею — двое, согласно Луке — целая группа, а согласно Иоанну — только одна) молодой человек в белом объявляет, что Иисус жив и что увидеться с ним можно будет в Галилее. В завершение своего короткого монолога, этот молодой человек велит женщинам идти и рассказать все ученикам, после чего те выходят из гробницы, и… со всех ног убегают неизвестно куда! Марк пишет, что они были в полнейшем шоке и ужасе, в каковом состоянии они и не подумали никому ничего рассказывать, и… И всё!

Как это ни странно, но библейский текстологический факт заключается в том, что именно на этом, прямо скажем, не слишком красивом эпизоде, и завершается оригинальный текст Евангелия от Марка. Всё, что написано после 8 стиха последней главы является более поздней вставкой, появившейся в тексте не ранее 4–5 веков.

Как же мог Марк, первый(!) из биографов Иисуса не дать описания последующих событий? И почему его повествование заканчивается на каком-то очень странном эпизоде, весьма, мягко говоря, далеком не только от того, чтобы вызывать у читателя ощущение грандиозного и назидательного финала, но даже и от того, чтобы вызвать вообще хоть какое-то уважение к происходящему?

Попытки объяснить эту более чем странную странность тем, что автор мог попросту не успеть закончить свою рукопись по причине, скажем, своей внезапной кончины, выглядят весьма малоубедительными. Марк ведь творил не в вакууме, а находясь в некоем сообществе, в некоей, надо думать, христианской общине, в которой уже знали историю Иисуса Христа в устной передаче. Так что, в случае чего, рукопись ни за что не оставили бы веками существовать, будучи оборванной на столь неуместном эпизоде.

Но что-то все ж таки должно было произойти, что привело к возникновению этой ситуации с рукописью Марка? И тут на ум приходит одна версия, которая единственная, пожалуй, и может объяснить всю эту престранную ситуацию. Версия эта заключается в том, что тексты, идущие после 8 стиха последней главы, на самом деле не простодобавляли к непонятно почему недописанной Марком рукописи, а что имизаменяли то, что Марк на самом деле написал… То есть, что финал Евангелия от Марка был попросту вычищен вплоть до 8 стиха, с тем, чтобы на его месте появилась некая более подходящая с точки зрения церкви версия, нежели та, что написал Марк!

В пользу такого варианта говорит не только то, что он делает объяснимым то, что иначе не объясняется, в общем-то, совсем никак. В его пользу говорит тот факт, что в тех самых рукописях 4 века (называемых Синайском и Ватиканском кодексами), в которых текст последней главы Марка написан только до 8 стиха, он не просто обрывается на этом месте, — в обоих случаях после него на пергаментных страницах оставлены пустые места. Логичен и естественен вопрос: почему и для чего?

Сказать, что эти пробелы могли остаться в текстах потому, что переписчики по каким-то причинам просто не успели переписать исходный текст до конца, невозможно. В одной из рукописей, а именно — в Синайском кодексе, на той же странице, на которой записана последняя глава Евангелия от Марка, тут же начинается текст первой главы книги Деяний Апостолов. А это ясно говорит о том, что пробел, оставленный в конце текста Марка, никак не является ни случайностью, ни результатом того, что переписчик «не успел» переписать копируемый им текст — у него вполне хватило времени, чтобы начать копировать на той же странице уже другую книгу!

Если же данные пробелы не могли остаться в рукописях по случайности или недоработке переписчика, то это может означать лишь то, что переписчику было приказано специально оставить их для последующего заполнения каким-то текстом. Причем понятно, что текст этот должен был взяться не из того же экземпляра Евангелия от Марка, который писцы копировали вплоть до 8 стиха последней главы — им явно должны были предоставить какой-то иной текст.

Однако, судя по всему, к концу работы переписчиков над этими конкретными рукописями, добавочный текст им так и не предоставили, так что рукописи так и остались в том неоконченном, «полуфабрикатном» виде, в каком они и дошли сквозь века до нас. А именно — с последней главой Евангелия от Марка, обрывающейся на 8 стихе, и с пробелами, оставленными для дописывания финального текста.

В дальнейшем же, когда нужный вариант был-таки окончательно составлен, утвержден в качестве официального и разослан по всем мастерским церковных переписчиков (что произошло в 5–6 веках), его уже и стали вписывать во все экземпляры Евангелия от Марка, в каком виде мы его и знаем сегодня.

То же, что упомянутые нами рукописи действительно могли быть некогда отложены в сторону, как «полуфабрикаты», подтверждается тем, что, в частности, Синайский кодекс был случайно обнаружен в 1844 году в монастыре Св. Екатерины как раз во время того, как монахи готовились использовать его листы в качестве растопки для камина. Трудно представить себе, чтобы таким малопочтительным образом монахи стали бы обходиться с рукописью своего Священного Писания, не числись она в непригодных для благочестивого чтения.

Так что, все указывает на то, что концовка Евангелия от Марка подверглась церковной цензуре и была переписана. Если же Марк завершил свое Евангелие, по мнению церковных властей 4 века, каким-то «не таким» финалом, потребовавшим переделки, то тут неизбежен целый ряд вопросов!

Прежде всего: а что ж такого «не такого» мог написать Марк? Как получилось, что биограф Иисуса, творивший по времени ближе всех к описываемым событиям, написал нечто такое, что потом пришлось вычищать и переправлять? И почему написанное им вычищалось — потому, что он написал какую-то неправду о событиях, последовавших за распятием Иисуса? Или же наоборот — потому что написанная им правда не вписывалась в, набиравший обороты, ход церковного мифотворчества?

И что же, в таком случае, на самом деле происходило во всей этой истории с распятием Иисуса, и, как утверждает церковь, с его воскресением и вознесением на небеса? Насколько близки или далеки от правды тексты последующих Евангелий, если текст, написанный по времени ближе всех к событиям, пришлось подчищать и править?..

В общем, так или иначе, а из всех этих вопросов, на которые нам еще только предстоит попытаться найти ответы, ясно проступает тот же логический вывод, о котором говорилось выше. Если первый из биографов Иисуса, либо совсем ничего не написал о воскресении Иисуса и связанных с этим событиях, либо (что наиболее вероятно!) написал нечто такое, что церковным властям пришлось потом вырезать и заменять, значит здесь налицо манипулирование информацией.

А это значит, что в событиях, связанных с завершением земного пути Иисуса, как минимум что-то происходило совсем не так, как мы привыкли думать, и как это веками подавалось церковью!

Глава 4. Разноголосица

Данный вывод только подкрепляется той явной разноголосицей и противоречиями в описаниях событий в других Евангелиях, о которых кратко говорилось выше, и о которых стоит поговорить поподробнее. В самом деле, сложно понять, что же происходило на самом деле и как сложить общую картину событий, если вспомнить, что:

— в Евангелии от Луки юноша в белом, о котором написано у Марка, превращается уже в двух, и причем уже не людей, а Ангелов в сияющих одеждах;

— в Евангелии от Матфея тоже говорится об Ангеле, но таки об одном, а не двух, причем, вовсе не ожидавшем женщин внутри гробницы, а на прямо их глазах спустившемся с неба и лично отвалившим тяжелый камень от входа в гробницу;

— там же у Матфея вдруг появляется стража у гроба, о которой почему-то нет ни слова ни в одном другом Евангелии;

— как уже упоминалось выше, у Марка юноша в белом настойчиво велит женщинам передать ученикам, чтобы они покинули Иерусалим и шли для встречи с Иисусом в Галилею, это же указание у Матфея дают и ангел, и сам Иисус, явившись женщинам, и прямо говорится, что ученики именно в Галилею и пошли, а вот у Луки, и у Иоанна первые встречи Иисуса с учениками происходят в Иерусалиме, а отнюдь не в Галилее;

— согласно Евангелию от Иоанна мать Иисуса присутствовала при казни сына, у остальных же Евангелистов — вообще нет никакого следа ее присутствия, хотя другие женщины, при этом, перечисляются ими поименно.

В том же Евангелии от Иоанна говорится о том, что утром к гробнице пришла одна-одинешенька Мария Магдалина, и, увидев отваленный от входа в гробницу камень, успела сбегать в город и рассказать об этом Петру и еще некоему ученику, не называемому в этом Евангелии по имени. Втроем они побежали обратно к гробнице, где ученик-аноним и Петр по очереди заглянули в гробницу и увидели, что она пуста. После этого мужчины вернулись обратно, а Мария Магдалина осталась у гробницы, где чуть позже ей явились внутри гробницы некие два ангела в белом, вся миссия которых в этом рассказе состояла в том, что они спросили у Марии, чего она плачет.

Ответив им, Мария оборачивается, видит стоящего за спиной Иисуса, но почему-то сразу не узнает его, ни внешне, ни по голосу, а когда все же узнает, он велит ей идти к ученикам и сказать им, что он «восходит к Богу». Что означают эти его слова, совершенно непонятно, поскольку никаких описаний каких-либо восхождений или вознесений, Евангелие от Иоанна не содержит вообще. И надо ли говорить, что совершенно ничего подобного в описании истории воскресения не имеется ни в одном другом Евангелии!

У Матфея, как уже говорилось, у гробницы появляется стража, выставленная для предотвращения похищения тела Иисуса учениками, а Мария Магдалина приходит утром в компании с еще одной Марией, о которой, кроме имени, более ничего не сказано. И в момент их прихода, вдруг происходит сильное землетрясение, вызванное эффектным появлением Ангела с небес, до смерти перепугавшего стражу и лично отвалившим камень от входа в гробницу. Сей Ангел возвещает женщинам, что Иисус воскрес и велит им идти, рассказать все ученикам, передав им так же повеление идти для встречи с Иисусом в Галилею. Две Марии бегут исполнить поручение, но на пути их вдруг встречает лично сам Иисус, который подбодряет их и еще раз подтверждает повеление ученикам идти в Галилею. Ученики повеление исполняют, уходят из Иерусалима в Галилею, и там встречаются с Иисусом.

Стражники же, тем временем идут к первосвященникам, рассказывают им все, после чего те велят им хранить историю с Ангелом в тайне, а в народе распространить слух, что они таки просто проспали момент похищения тела Иисуса учениками. При этом ничего не говорится о том, а что же им следует отвечать на естественный вопрос, почему их никто не наказал за такую вопиющую халатность в несении службы, — этот момент обойден странным молчанием…

В христианстве на все вышеназванные противоречия просто закрывают глаза, используя для компоновки того, что называется «общей картиной» просто искусственную компиляцию различных текстовых отрывков, выдернутых из контекста различных Евангелий. Стремление христианских богословов создать таким способом хоть какую-то, более-менее, стройную версию событий вполне понимаемо, но приводит оно, подчас, к курьезным ситуациям.

Так, например, небезызвестный художественный фильм «Иисус», снятый в 1979 году режиссером Джоном Хейманом по Евангелию от Луки (что особо подчеркивается создателями), содержит сцену бичевания Иисуса по приказу Пилата. То, что Иисуса бичевали, считается абсолютно общим местом в соответствии с христианской компиляционной картинкой событий, но парадокс в том, что именно в Евангелии от Луки ни о каком бичевании нет вообще ни единого слова!

Однако, вот пожалуйста — создатели фильма либо просто «на автомате» включили в сценарий отсутствующую в исходном тексте сцену, искренне не заметив, что она там попросту отсутствует, либо сознательно добавили ее, дабы не выбиваться за рамки стандартной компилированной христианский версии. То есть, таки слукавили, но слукавили так это, очень по-христиански — «немножечко» и очень «благочестиво»…

Глава 5. Зыбкие эмоции, «божественная селективность» и свобода выбора…

Однако не только разноголосица и противоречия характерны для евангельских текстов, описывающих завершение земного пути Иисуса. От внимательного взгляда не укрывается то, что при всей этой своей разноголосице, все эти тексты все же сходятся в двух вещах: во-первых в том, что через день после распятия Иисус оказался живым, а во-вторых — в описании какой-то невероятной инертности, зыбкости и двойственности в эмоциональной реакции на происходящее его учеников.

А ведь если речь идет о реакции на событие, являющееся — ни больше, ни меньше! — чудесным воскресением их лидера из мертвых, то, казалось бы, это не должно было вызвать у них ничего другого, кроме восторга, высочайшей эйфории и просто-таки сумасшедшего энтузиазма!

Но нет, во всех имеющихся евангельских описаниях, ученики Христа как-то уж очень тяжело и неустойчиво вдохновляются фактом воскресения. Они не сразу и с большим трудом верят в случившееся, а когда все-таки наглядно убеждаются, что только что казненный Иисус и впрямь жив — это производит на них впечатление, которое выглядит каким-то неадекватно вялым по сравнению с декларируемым грандиозным масштабом события. Они, конечно, выражают свою радость при виде живого Иисуса, но это выражение совсем не похоже на особый восторг и на проявления высочайшей эйфории.

Не говоря уже об отсутствии малейших следов не то что «сумасшедшего», а вообще — хоть какого-то энтузиазма с их стороны! Дальше выражения обычной приветственной радости у учеников вообще ничего не идет. Никто из них почему-то даже и не думает бежать на улицу и радостно возвещать народу, что все козни против Иисуса из Назарета оказались тщетными, что Бог чудеснейшим и могущественнейшим образом вывел его победителем из схватки не только с религиозными и политическими властями, но и с самой смертью! Ничего такого не делается ни в первый день и ни в тридцать первый, и даже ни в сорок первый…

Ученики ведут себя так, как будто они постоянно в чем-то сомневаются, в чем-то не до конца уверены. Все произошедшее держится ими в строжайшей тайне, информация не выпускается за пределы узкого круга лиц. И, как ни странно, полноправным участником в этом «заговоре молчания» является и сам Иисус. Впрочем, вполне возможно, что именно он и является инициатором этого «заговора». Во всяком случае, ни в одном тексте мы не найдем ни одного, прозвучавшего из его уст, призыва к своим ученикам проявить какую-либо публичную активность в связи с его воскресением из мертвых.

В имеющихся в Евангелиях от Матфея и от Луки повелениях воскресшего Иисуса нет ни слова о необходимости возвещения факта его воскресения, к тому же, согласно Евангелию от Луки и написанной этим же автором книге Деяний Апостолов, все повеления имеют «отложенный статус». Так в Деяниях говорится, что Иисус перед своим «вознесением на небо», оставляет ученикам довольно, надо сказать, странное повеление ровно ничем и никак себя не проявлять и ничего не предпринимать до получения некоего таинственного особенного сигнала. И после этого ученики еще полторы недели вели себя на публике так, как будто ничего не произошло, лишь на десятый день получив обещанный сигнал, описанный в книге Деяний, как чудо сошествия на них Святого Духа.

Лишь начиная с этого момента ученики Иисуса начали публичную проповедь, в которой воскресение Иисуса заняло одно из важнейших мест, будучи до этого почему-то полностью засекреченным. Почти полтора месяца Иисус показывался на глаза исключительно лишь узкому кругу своих последователей, всегда в обстановке тайны, всегда появляясь неожиданно, постоянно меняя места встреч и исчезая после встреч неизвестно куда. Что уж говорить о том, что ни в одном новозаветном тексте абсолютно ничего не говорится о том, где же он, собственно, находился все то время, пока его не было с учениками.

Почему, для чего, какой в этом был смысл?!.

Ведь более чем понятно, что такого рода событие надо было бы никак не в тайне держать, а напротив, опираясь на него, как говорится, «развить успех» и сделать мощный победный бросок вперед, восторжествовав над всеми силами зла!

Но нет, все делается почему-то с точностью до наоборот…

В христианстве этому странному ходу событий находятся два объяснения. Первое — Божественная селекция. Согласно этому объяснению, Бог заранее выбрал себе тех, кого он, как принято выражаться, «предуставил ко спасению» (Деян.13:48), и потому, что бы Бог ни решил сокрыть под покровом тайны, всем тем, кто им предуставлен обрести жизнь вечную, все тайное будет, так или иначе, раскрыто и явлено.

То есть, если уж Бог решил, что нужно что-то сохранить в тайне, значит именно так и должно быть, и именно так мы это должны принимать, не вдаваясь в излишние умствования, зная при этом, что всем, кому надо, сам же Бог в свое время все и открывает. Как говорится, «никто не пострадает». Правда, только «из своих», но какое добрым христианам может быть дело до «не своих»?..

Второе объяснение — «свобода выбора». Дескать, Бог не желал поражать воображение людей неоспоримым чудом воскресения, и потому специально сделал так, чтобы это чудо стало именно оспоримым, дабы человек мог «свободно» выбирать, откликнуться ли ему на Божий призыв или нет. Ведь Бог обращается к человеку с призывом любви, и отклик ему требуется только добровольный, а никак не вынужденный, проявленный под давлением, так сказать, «признаков величия»…

Что ж, объяснения понятные. Однако вызывающие вопросы. Прежде всего, вопрос о том, а может ли быть тому Богу, которого возвещал Иисус, Богу, Который Есть Любовь присуща та «селективность», о которой говорят христиане? Ведь эта селективность, по сути, означает ничто иное, как выбор между тем, кого любить, а кого — не любить.

Но как может подобного рода выбор — любить, или не любить, — ставить перед собой Сама Любовь? «Не любить» для Любви означает только одно — не существовать! Выходит, что и для Бога, Который Есть Любовь, христианская идея «селективности», идея «у Бога есть свои и чужие» означает именно такой вот, можно сказать, шекспировский выбор — «быть или не быть»?..

Нет, идея «селективного Бога», идея Бога, у которого есть «свои любимые» и «чужие, не любимые», это идея, применимая к каким угодно пониманиям Бога, но только не к тому пониманию, которое было у Иисуса, и которое он выражал в своем возвещении! Возвещении, которое хотя и было, по счастью, частично сохранено и донесено до нас в традиционном христианстве, но которое, при этом, самим традиционным христианством так и не было ни по-настоящему понято, ни по-настоящему принято, а потому — толком в нем и не выражается.

Так что, объяснение феномена той завесы тайны, которой Иисус окружил свое воскресение идеей «Божественной селективности», идеей, что «своим все равно все откроется» (а чужие — пропади они пропадом!), не пригодно.

В рамках древнейшего и традиционного для всех религий понимания Бога, как Бога «у которого есть любовь» (как одно из его качеств) — пригодно. А вот в рамках «преступно-нетрадиционного» понимания Бога, как Бога, который есть любовь (понимания, за которое Иисус оказался на кресте) — совершенно не пригодно!

И точно так же, непригодно и второе традиционное христианское объяснение «засекреченного воскресения», состоящее в том, что Иисус не явил себя воскресшим всему народу (то есть — человечеству), ввиду нежелания Бога подавить могуществом этого чуда «свободную волю человека». Непригодно по целому ряду причин.

Во-первых, согласно евангельским текстам, Иисус неоднократно публично являл людям чудеса воскрешения мертвых. Это и воскрешение дочери начальника синагоги Иаира (Лк. 8:41–42,49–56; Мф.9:18–26; Мр.5:21–43), и единственного сына вдовы из городка Наин (Лк.7:11–15), и воскрешение Лазаря (Ин.11:11–44). Кроме того, Евангелие от Матфея содержит текст, в котором утверждается, что в момент смерти Иисуса Христа на кресте, произошли различные явления, и в том числе «гробы отверзлись, и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святой град и явились многим» (Мф.27:52–53).

И что? Разве эти явные чудеса произвели на людей какое-то всесокрушающее впечатление, подавившее их «волю к сопротивлению» и лишившее их «свободы выбора»? Разумеется, ничуть не бывало!

Очень хорошо двойственная реакция людей на, казалось бы, самое «неотразимое» чудо описывается в том же Евангелии от Иоанна, где весьма подробно рассказывается о воскрешении Лазаря.

Там, с одной стороны, ясно говорится, что «многие из Иудеев…, увидевших, что сотворил Иисус, уверовали в него» (Ин.11:45), но тут же говорится, что на других свидетелей этого чуда, впечатление было произведено вовсе не столь убедительное, если не сказать, что нисколько не убедительное. Не уверовали ни они сами, ни те первосвященники и фарисеи, к которым эти люди пошли рассказать, а точнее — донести обо всем, чему они стали свидетелями.

И тут мне хочется обратить внимание на два аспекта. Во-первых, в тексте Иоанна не выражается никаких опасений, что те, кто уверовал под воздействием неопровержимого чуда воскресения из мертвых, приняли такое решение в результате насилия над свободой их воли. Тогда почему же христианам стоит беспокоиться о том, что если бы люди увидели своими глазами уже самого воскресшего Иисуса, и в результате этого уверовали в него, то это было бы какое-то «неполноценное» уверование, уверование «под давлением»?..

Не трактуют же христиане уверование ученика по имени Фома, заявившего, что не уверует, пока не увидит и не потрогает, как поступок человека, у которого отняли право свободного выбора! А ведь Фоме, чье имя стало нарицательным, явился воскресшим вовсе уже не Лазарь, а именно лично сам Иисус (Ин.20:24–28).

Во-вторых же, у Иоанна говорится о том, что воскрешение Иисусом Лазаря не просто не побудило к уверованию первосвященников и фарисеев — оно подтолкнуло их к движению в прямо противоположном направлении! Согласно Иоанну, информация о том, что Иисус воскресил человека из мертвых, благодаря чему многие люди уверовали в него, как в посланца Свыше, побудила первосвященников и фарисеев организовать совещание, на котором они приняли решение о физическом устранении Иисуса (Ин.11:46–53).

Понятно, что такая реакция объясняется убежденностью, что человек таких контр-религиозных взглядов, как этот Иисус из Назарета, просто не может быть человеком Божьим. Тот, кто проповедует априорную, безусловную, неразрывную и прямую (без всяких посредников) сущностную связь каждого человека с Богом, является опаснейшим обманщиком и совратителем!

И это подтверждается его разнузданным образом жизни, — образом жизни человека, который, претендуя быть рабби, вместо проявлений подобающей строгости и воздержания, не скрываясь, проводит дни и ночи в окружении не пойми каких женщин и зарабатывает себе в народе прозвище «обжоры и пьяницы». В общем, сам погибает, и других за собой в Геенну огненную утянуть пытается, оправдывая свой разврат словоблудием о «Боге-Авве»/«Боге-Папочке-Папуле», лишая людей спасительного страха Божия, разрушая в людях почтение и трепет перед подлинным образом Бога-Владыки, могущего как любить, так и погубить!..

И чем же еще могут быть все так называемые «чудеса» этого человека и его приспешников, как не злонамеренным колдовством и демоническими проявлениями? «Он изгоняет бесов силою князя бесовского!..», — и этому должен быть положен конец.

Такова была логика первосвященников, книжников и фарисеев, такова была логика тех, кто стоял потом в толпе, ревевшей: «Распни его!..». И не надо обладать никакими особыми интеллектуально-логическими способностями, чтобы понять, что появление перед этими людьми еще одного воскресшего, даже если этим воскресшим был бы и сам Иисус, никак этих их убеждений не изменило бы.

И если все предыдущие чудеса, совершенные Иисусом, включая и воскрешение им мертвых, никак не повлияли на тех, кто не желал верить ему и принимать его идеи, то и еще одно чудо ничего бы тут не добавило и не убавило. Эти люди, как ненавидели его, так, безусловно, и продолжили бы ненавидеть, объяснив его явление после казни живым и здоровым, либо ловким обманом, либо тяжелым колдовством. Так что на их «свободную волю» не принимать Иисуса, как посланца свыше, его личное воскресение, буде оно рассекречено, никакого давления явно не оказало бы.

Что, кстати, подтверждается и текстом Евангелия от Матфея, где, как мы помним, говорится о страже, оставленной по требованию религиозных властей, на ночь у гробницы. Ведь эти стражники, согласно описанию Матфея, так же явились свидетелями того, как с небес спустился Ангел, от явления которого сотряслась земля у них под ногами, и который возвестил во всеуслышание о том, что Иисус воскрес. Однако и от такого, весьма убедительного засвидетельствования воскресения Христа, по эффекту воздействия, вполне сравнимого с личным явлением воскресшего, мировоззрение стражников и их начальников, как мы читаем, ничуть не изменилось.

Но если это так, если в самих же Евангелиях описываются случаи, ясно дающие понять, что никакие явления воскресения из мертвых никоим образом не лишают людей свободы выбора (в том числе и отрицательного), то как так у христиан получается объяснять факт засекречивания воскресения Иисуса заботой об этой самой свободе?..

Нет, никуда это объяснение не годится, так же, как и первое, «селективное».

Так что из имеющихся в христианстве двух объяснений грифа «секретно», проставленного на воскресении Христа тогда, когда его можно было бы наглядно доказать — оба признаны непригодными по существу. А других у христианского богословия нет. Так что придется искать адекватные объяснения вне рамок традиционной христианской концепции, поскольку оставшись внутри этих рамок, мы остаемся с одними лишь недоумениями.

Так же, как с одним лишь недоумением остаемся мы и в вопросе о вышеупомянутой странной «расплывчатой» реакции на это событие со стороны учеников. Ведь, если действительно произошло то совершенно чудесное воскресение Христа из мертвых, как его описывают три Евангелия из четырех (кроме, напомню, Евангелия от Марка), то зыбкая, невнятная и двойственная реакция на такое грандиозное событие — реакция не от недругов, а со стороны ближайших друзей и соратников! — психологически совершенно невозможна!

Но о ней, именно о такой вот реакции и пишется, а значит она именно таковой на самом деле и была, поскольку придумывать ее не было совершенно никакого смысла.

А чем же ее можно, прошу прощения за настырность, объяснить? Можно, конечно, ничем и никак ее не объяснять, что, собственно, и делается в христианстве, где просто пожимают плечами, закатывая к небу глаза, давая ясно понять, что ничего тут не поделаешь — вот уж какие они были, такие и были…

Однако, какие же они в этом случае были? Неужели ученики, все до одного, были людьми с серьезными психическими проблемами, выражавшимися, в частности, в глубокой эмоциональной заторможенности? Нет, данный «диагноз» никак не подтверждается никакими другими описаниями поведения учеников, в коих они предстают вполне себе обычными людьми, с обычной психикой и адекватными реакциями на происходящее. И Петр, выхватывающий меч и кидающийся на защиту Иисуса, когда того пришли арестовывать, согласитесь, не проявляет ровным счетом никакой эмоциональной заторможенности — скорее уж наоборот…

Но тогда чем же, все-таки, можно объяснить эту эмоционально-заторможенную и неустойчивую реакцию, которую ученики проявили в ответ на появление перед ними живым того, кого они числили среди мертвых? И не кроется ли ответ на этот вопрос в той разнице, которую мы можем заметить и в собственных эмоциональных реакциях, когда об одном и том же событии мы услышим: «Он воскрес из мертвых!..», — или же: «Они увидели живым того, кого считали мертвым»?..

Чем же отличаются эти фразы и почему производят на нас разное впечатление? Очевидная разница между этими фразами заключается в том, что первая из них является одной из возможных трактовок второй: увидеть живым кого-то, кого считали мертвым — это ситуация, предусматривающая многовариантность причин своего возникновения. Оказаться в живых тот, кого считали мертвым, может и по причине каких-то информационных ошибок, и по причине сознательной дезинформации о его смерти, и по причине того, что смерть была ошибочно диагностирована.

К тому же, известно множество случаев так называемой «клинической смерти», когда после медицински-установленного факта смерти, люди, тем не менее, возвращались к жизни либо в результате реанимационных мер, либо сами по себе. Согласитесь, что увидеть такого бывшего умершего — событие тоже впечатляющее, однако не настолько, как грандиозное Божественное чудо.

Причем, чудо воскрешения из мертвых Иисуса Христа должно было продемонстрировать не только могущество Бога воскрешать к жизни, но — и это, пожалуй, главное! — его могущественную поддержку самому Иисусу и тем, кто с ним, при бессильной тщетности усилий противостоять им даже и самых высоких властей!

И этот аспект события просто не мог бы не породить и в самом Иисусе, и в его учениках такого прилива энтузиазма к немедленному победоносному продолжению их дела, что его трудно было бы сдерживать и несколько часов! Однако, согласно книге Деяний Апостолов, со дня воскресения Иисуса и до начала самостоятельной публичной деятельности его учеников прошло почти два месяца — пятьдесят дней, — и прошли они, судя по Евангельским описаниям, отнюдь не в попытках сдержать энтузиазм, а как раз наоборот, в трудах по его зарождению…

Подытожим сказанное. Судя по тому, что ученики Иисуса не разбежались, окончательно и бесповоротно растворившись в историческом небытии, а, пусть и спустя пару месяцев, но все-таки вышли на проповедь, одним из центральных пунктов которой был Христос распятый и воскресший, Иисус после казни действительно оказался жив. То есть, можно считать установленным, что, вскорости после казни через распятие, ученикам действительно явился живым тот, кого они считали мертвым.

Вместе с тем:

— сбивчивость и противоречивость евангельских описаний этих событий;

— при практически полном отсутствии таковых описаний в первом по времени написания Евангелии — Евангелии от Марка;

— в высшей степени странное засекречивание этих событий на весь тот срок, пока Иисус еще был с учениками, и когда его воскресение можно было, соответственно, не только возвестить, но и великолепно подтвердить;

— а так же описываемая в Евангелиях «блеклая» реакция учеников на появление перед ними Иисуса живым, тогда как они имели все основания считать его мертвым;

не позволяет принять церковную версию о том, что явление Иисуса живым после его распятия произошло в результате некоего религиозного чуда.

Глава 6. От правды к чуду…

Речь идет о том, что некие события, впоследствии преподнесенные церковными биографами, как «великое Божественное чудо воскресения Христа из мертвых», действительно имели место быть, однако в действительности имели они гораздо более прозаичный, приземленный характер. Это более чем возможно: множество событий в истории приобретали со временем и с передачей из уст в уста, и из поколения в поколение, все более и более величественный вид.

В Евангелиях эту тенденцию очень ярко иллюстрирует, например, то, как передавался в различных Евангелиях, от более ранних, к более поздним, эпизод входа Иисуса Христа в Иерусалим.

Так в описании Евангелия от Марка, Иисус въезжает в Иерусалим на ослике, сопровождаемый лишь своими учениками, восклицающими, по обычаям того, времени, хвалу своему рабби. Ни о каком стечении народа при этом, как и вообще ни о каком впечатлении, произведенном хоть на кого-то в Иерусалиме этим «событием», у Марка нет ни слова. Согласно Марку, в этот день Иисус с учениками были в Иерусалиме просто ничем не привлекшей к себе внимание очередной «группой туристов»: «И вошел Иисус в Иерусалим и в храм; и осмотрев все, как время было уже позднее, вышел в Вифанию с двенадцатью» (Мр.11:11). Вот и все, что произошло в тот день, согласно тому биографу, который писал первым…

В написанном на некоторое количество лет позже Евангелии от Луки группа учеников неопределенной численности превращается уже во «множество учеников» (Лк.19:37), а их восхваляющие своего рабби восклицания уже не остаются совсем незамеченными со стороны окружающих. Лука пишет, что со стороны некоторых фарисеев видевших и слышавших велегласные восхваления учеников, к Иисусу поступила вежливая просьба умерить пыл его учеников. Иисус ответил на это не очень вежливым отказом, сказав, что «если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк.19:39–40), на чем, впрочем, инцидент и был исчерпан. Ну и чтобы, по-видимому, не оставлять этот день совсем уж бедным на события, Лука перенес в него сцену изгнания торгующих из Храма, что, согласно Марку, произошло лишь утром следующего дня.

Обратившись же к Евангелию от Матфея, мы уже увидим резкое увеличение буквально всего, начиная с удвоения количества ослов, воссевши на которых Иисус въезжает в город. Да-да, согласно Матфею, Иисуса умудрились усадить сразу на «ослицу и молодого осла» (Мф.21:7)! Кроме того, одних лишь учеников, даже и во множестве, как у Луки, становится как-то маловато для подлинного величия, поэтому у Матфея появляется уже «множество народа», идущего впереди и позади едущего на двух ослах Иисуса. Естественно, все это множество народа активно славит Иисуса, постилая перед ним уже не только свои одежды, как у Марка и Луки, а и срезаемые с деревьев ветви.

И в Иерусалиме, куда пришла эта грандиозная и шумная процессия, ее уже не только вовсе не проигнорировали, как у Марка, или почти что не заметили, как у Луки — нет! Матфей пишет, что, оказывается, «весь город пришел в движение» (Мф.21:10). А в события этого дня Матфей включил уже не только изгнание торгующих из Храма, но и коллективное исцеление присутствовавших в Храмовых дворах хромых и слепых, а так же публичную дискуссию с находившимися там же первосвященниками и книжниками.

Кульминация же величия достигается в написанном позже всех Евангелии от Иоанна. Здесь процессия описывается уже, как сразу два людских потока, направляющихся навстречу друг другу! Один поток (судя по всему, наиболее грандиозный) выходит из самого Иерусалима навстречу той процессии, которая сопровождает Иисуса, направляющегося в Иерусалим, торжественно восседая на осле. Как мы видим, количество ослов вновь сократилось, зато явно возросло количество вовлеченного в события народа.

Тут уж какой там «игнор» со стороны населения Иерусалима, как было у Марка! У Иоанна, как мы видим весь город уже не просто «пришел в движение» (как у Матфея), а сформировал вторую процессию и осуществил вы-движение навстречу процессии с Иисусом! Причем не с пустыми руками, а с пальмовыми ветвями в руках, что, конечно, весьма эффектно, но о чем, почему-то, нет ни слова в других трех Евангелиях…

Но пальмы пальмами, однако, не они, конечно же, главные в описании Иоанна. Главными в его описании являются эти две идущие навстречу друг другу людские колонны, включающие в себя «множество народа», и его мнение обо всем происходящем, вложенное в уста некоего фарисея, в бессильной злобе восклицающего: «Видите ли, что не успеваете ничего? Весь мир идет за ним!» (Ин.12:12–19).

Вот так. От скромной группы одного из еврейских рабби с его учениками, на которую в Иерусалиме никто не обратил внимания, спокойно вошедшую в город, осмотревшую Храм и тихо убывшую на ночлег, у Марка, до многотысячной процессии с пальмовыми ветвями и «весь мир идет за ним», у Иоанна! Такова наглядная эволюция приписок и «величественных» приукрашиваний событий в Евангельских текстах, отстоящих друг от друга по времени написания на несколько десятков лет.

Так насколько же «неправдоподобным» оказывается на этом фоне наше предположение о том, что и события, связанные с распятием Иисуса и всем, что последовало вслед за этим, могут быть описаны в Евангелиях, скажем так, с «некоторыми преувеличениями», изменяющими их исходную прозаичность и приземленность в сторону «подобающей» чудесности и величия?..

И не потому ли мы имеем сегодня Евангелие от Марка с окончанием, переписанным в 4 веке? Что, если в своем исходном варианте текст автора, писавшего первым (то есть, ближайшим по времени к описываемым событиям!), содержал в себе как раз такое, более прозаическое описание?

С учетом того, что у Марка, даже и то, что решили оставить и не вычищать, выглядит куда прозаичнее, чем у прочих, писавших позже, это предположение выглядит вполне реалистичным, как более реалистичными выглядят сами тексты Марка.

Например, у Марка нет никаких Ангелов, не то, что сходящих с небес, но даже и хотя бы одетых во что-нибудь блистающее, и женщин в гробнице прозаично встречает просто «юноша», одетый в «белую одежду», ничуть не имевшую в своем составе ничего блистающего. Был он в таком виде похож не иначе, как на одного из римлян, имевших обыкновение носить именно белые тоги.

Не удивительно, что от такого зрелища оккупанта-язычника, каким-то образом оказавшегося в еврейской гробнице, и самим своим присутствием уже осквернившего и ее, и все вокруг, и заключавшего в себе угрозу еще большего осквернения, у бедных женщин голова пошла кругом. Понятен и их нервный срыв, и то их шоковое состояние, в котором они, ни о чем уже не думая, просто бежали с того места, не понимая куда, лишь бы подальше…

В общем, никуда нам не деться от того, чтобы детально разобрать «приземлено-прозаичный вариант» событий, связанных с распятием Иисуса, и постараться выяснить, как же все было на самом деле, если было все как-то вовсе не так «грандиозно-сверхчудесно». Так что, как говорится, приступим-с…

Глава 7. Поиски альтернативных объяснений

Для начала совершим небольшой экскурс в историю, и отметим, что попытки объяснить события связанные с распятием и воскресением Иисуса Христа как-то иначе, нежели это подается в традиционном христианстве, предпринимались неоднократно на протяжении уже нескольких столетий.

Одни, вовсе отрицая факт появления Иисуса живым, пытались все объяснить при помощи утверждений, что «воскресение» было инсценировано учениками, попросту укравшими тело и объявившими, что Иисус воскрес. Другие выдвигали идею некой коллективной галлюцинации, вдруг охватившей экзальтированных учеников, которым воскресший Иисус просто, соответственно, привиделся. Третьи выдвинули вариант навигационной ошибки, допустив, что плохо сориентировавшись в темноте в тот вечер, когда тело Иисуса относили в гробницу, женщины потом попросту перепутали гробницу, и пришли к какой-то другой, пустой.

Однако ни одно из этих объяснений не выдерживает критики. «Перепутавших» гробницы женщин быстро «поправило» бы простейшее расследование, которое легко нашло бы тех, кто непосредственно относил тело, благодаря чему, легко установило бы местоположение настоящей гробницы.

Коллективная галлюцинация — это само по себе нечто, больше похожее на мистику, нежели на реальное объяснение, а кроме того, для ее возникновения требуется наличие у учеников состояния мощнейшей экзальтации, коего нет ни в одном евангельском описании. Там есть описания растерянности, страха и скепсиса, но отнюдь не экзальтированного ожидания воскресения из мертвых любимого учителя.

Украсть тело и объявить о воскресении? Эта версия — самая древняя и куда более солидная по сравнению с двумя предыдущими. О ней упомянуто уже в Евангелии от Матфея, согласно которому этот слух распустили стражники, охранявшие гробницу (Мф.28:11–15). Хотя вряд ли тут могли быть потребны какие-то стражники (которых, скорее всего, не было вовсе, — во всяком случае, в других Евангелиях на них даже и намека нет), поскольку для возникновения такой версии никакого специального умысла не требовалось. Она самым естественным образом сложилась во многих головах, как реакция на то, что ученики лишь говорили о том, что Иисус воскрес, а «предъявить» его живым так и не предъявили.

И, тем не менее, несмотря на всю естественность возникновения данной версии в условиях засекречивания событий пост-распятия, она так же не может быть признана адекватной.

Во-первых потому, что разработать и осуществить тут надо было не просто план похищения тела, а и всю дальнейшую — на годы! — стратегию и тактику вранья на сей счет. Причем вранья группового — и вовсе не маленькой группой! — синхронного, постоянного, без сбоев и без допущения даже единичных срывов. Мало того, так еще и вранья не простого, а вдохновенного, а вдобавок — и это, пожалуй, главное! — вранья, требующего еще и серьезного самопожертвования, поскольку не могли же они не понимать, что, идя на открытый конфликт с властями, они запросто могут заработать себе немало серьезных проблем.

Чтобы все это проделать, ученики Христа должны были бы обладать какими-то просто сверх-способностями, в сочетании с коллективной параноидальной склонностью к мазохизму, подвигавшей их не отказываться от собственной лжи даже под пытками и под угрозой смертной казни!

Но, ни оными способностями, ни означенными склонностями ученики Иисуса явно не обладали, а потому и версия об «украденном теле», при всей своей кажущейся простоте, естественности и реалистичности, должна быть признана невозможной.

В свое время была выдвинута и еще одна версия, обычно называемая «версией обморока», но которую я бы назвал версией «естественного воскресения». Согласно этой версии, Иисус на кресте не умер, а лишь пережил состояние, которое когда-то окрестили «обмороком», а сегодня это состояние можно было бы назвать клинической смертью. Тогда все приняли его клиническую смерть за смерть настоящую, он был отнесен в гробницу, где затем и пришел в себя, выбрался из гробницы и пришел к ученикам. То есть, можно даже сказать, что он и воскрес, но только без всякой религиозно-волшебной атрибутики.

Опровергая эту версию, в традиционном христианстве ссылаются на ряд факторов. Прежде всего на то, что осуществлявшие казнь римские солдаты были, безусловно, большими специалистами в том, чтобы отличить живого человека от мертвого, так что уж и «обморок» Иисуса смогли бы распознать, без того, чтобы спутать его со смертью. К тому же, согласно Евангелию от Иоанна, один из солдат даже проткнул Иисуса копьем, именно для того, чтобы убедиться в том, что он действительно мертв.

При этом из раны от копья, согласно тексту, «истекла кровь и вода», и эта таинственная «вода» так же трактуется, как дополнительное свидетельство наступления смерти. Правда, толком никто эту «воду» объяснить не может, так что существуют две версии ее появления. Первая — это уже наступившее в мертвом теле свертывание крови, сопровождаемое разделением на фракции красных кровяных телец и кровяной плазмы, которая-то и была описана, как «вода». Вторая версия заключается в том, что копье вошло глубоко в грудную клетку, пробив легкое и сердце, и «водой» оказалась жидкость из пробитой околосердечной сумки. Так что, уж если Иисус даже и не умер бы непосредственно от распятия, то копье, пробившее его сердце, уж точно принесло бы смерть.

Однако, при ближайшем рассмотрении, первая версия опровержения оказывается вовсе не годна, поскольку, во-первых, свертывание крови наступает отнюдь не сразу после наступления смерти, а спустя достаточно длительное время, тогда как контрольный удар копья, согласно тексту, последовал сразу же после того, как Иисус продемонстрировал признаки наступления смерти. Ну, а во-вторых, уж если бы свертывание крови, по непонятным причинам, наступило бы сразу — то загустевшая кровь попросту вообще бы не вытекла.

Версия же номер два вызывает ряд вопросов. Прежде всего, о том, каким образом жидкость из околосердечной сумки пролилась именно наружу, преодолев толщу легкого, а не во внутренние органы? А так же — и это главное! — о том, как мог опытный римский воин допустить нанесение смертельной раны вместо тестирующего удара? Ведь он, без сомнения, должен был понимать, что нанесение смертельного удара в сердце преступнику, приговоренному к смерти медленной и мучительной — это серьезное преступление с его стороны! Так что его проверочный удар был бы именно проверочным, то есть — максимально болезненным и минимально вредоносным, но уж никак не смертоносным.

Да и вообще, персонаж этого воина с копьем весьма сомнителен, поскольку появляется он только в последнем из всех Евангелий, а в трех более ранних — почему-то нет ни слова ни о нем, ни о его тестирующем ударе копьем. Так что, вполне можно допустить, что появился этот персонаж в этом самом позднем Евангелии потому, что к тому времени и в той местности, где оно писалось, возникли дискуссии о том, следует ли разбавлять водой вино, используемое для причастия. Вообще, гастрономической нормой того времени было использование именно разбавленного вина, но, по-видимому, стали возникать мнения, что если вино причастия есть Кровь Христа, то как же и зачем же ее разбавлять? И вот тут-то в Евангелии и появляется воин с копьем, а из нанесенной им Христу раны истекает не только кровь, но и вода… Здесь, так сказать, и дискуссии конец, а кто победил в ней — молодец!

Возвращаясь же к возражениям против версии «обморока на кресте» и «естественного воскресения», нужно сказать, что остальные опровержения сводятся к тому, что если даже и принять возможность того, что Иисус действительно очнулся в гробнице от мнимой смерти, то, будучи изранен и обессилен, он не смог бы:

— выпутаться из пропитанных погребальными благовониями пелен;

— сдвинуть тяжеленный камень, закрывавший вход в гробницу;

— предстать перед учениками в таком виде и состоянии, которые могли бы вознести их падший дух и хоть на что-то вдохновить.

Разбирая по пунктам эти возражения, прежде всего, стоит отметить, что пункт первый, про погребальные пелены, пропитанные благовониями, с которыми очнувшийся Иисус попросту не смог бы справиться, целиком держится лишь на тексте Евангелия от Иоанна. Там действительно сказано, что тело Иисуса перед положением в гробницу было завернуто в специальные пелены, пропитанные благовониями, вес которых составлял порядка 100(!) фунтов, то есть около 50(!) килограммов. Разумеется, будучи полностью обмотанным слоями материи, залитой таким количеством липкой, вязкой жидкости, Иисусу вряд ли удалось бы не то что выпутаться, а и вообще — вдохнуть хоть один глоток воздуха! В таких условиях, он если бы и очнулся вдруг на мгновение, то тут же попросту и задохнулся бы.

Только вот дело в том, что тексты трех других Евангелий эту версию Иоанна не только не поддерживают, но и прямо опровергают. Все они в один голос заявляют, что в день погребения тело Иисуса было завернуто Иосифом Аримафейским лишь в чистую плащаницу, а погребальные благовония должны были нанести те самые женщины, которые именно для этого и пришли день спустя рано утром к гробнице. И если бы тело Христа действительно было бы уже умащено пятьюдесятью килограммами состава из смирны и алоэ, как пишет Иоанн, то кому и зачем могло бы понадобиться через день еще чего-то добавлять в эту, практически, ванну благовоний?..

Так что, с вероятностью три к одному (причем в пользу авторов, писавших в более близкие к описываемым событиям сроки), можно утверждать, что тело Иисуса не было бальзамировано перед положением в гробницу. Так что первое возражение против теории «клинической смерти» может быть снято: Иисусу, если бы он вдруг очнулся в гробнице, вовсе не пришлось бы выпутываться из пропитанных неимоверным количеством бальзамической смеси пелен!

Что же касается возражения второго, относительно возможности отодвинуть от входа в гробницу закрывавший его камень, то оно выглядит уже гораздо более серьезным. Действительно, камень тот должен был быть достаточно большим, чтобы закрыть отверстие, в которое, пусть даже и согнувшись, но все же проходил взрослый человек, а потому этот камень, безусловно, был и достаточно тяжелый. Во всяком случае, согласно Марку, трое женщин, идя ко гробу, явно не надеялись на свои совокупные «три женские силы», и по пути рассуждали о том, как бы найти того (или тех), кто мог бы отвалить камень от входа в гробницу.

Так что, конечно же, сдвинуть такой тяжелый камень одному ослабленному человеку, да еще и действующему изнутри, а не снаружи, было бы почти наверняка невозможно. Хотя «почти наверняка», все же не означает «стопроцентно наверняка», так что некая теоретическая возможность тут все же сохраняется, но под очень и очень большим знаком вопроса.

А вот что касается третьего аргумента, то он очень интересен, поскольку он скорее, как говорится, «льет воду не на ту мельницу»! Напомню, что суть этого аргумента против идеи «естественного воскресения» состоит в том, что оживший без применения чудодейственных сил Иисус, своим изможденным и израненным видом никак не смог бы вдохновить своих учеников ни на какие дальнейшие подвиги и в частности — на проповедь о его чудесном воскресении.

Однако, если вспомнить то, как же «вдохновлялись» ученики, увидевшие своего казненного Учителя живым, плюс учесть то обстоятельство, что на протяжении первых почти что двух месяцев они его «воскресение» почему-то тщательно скрывали, то на ум скорее приходит мысль именно о «вне-чудесном» варианте!

Та зыбкая и тяжеловесная эмоциональная реакция учеников, о которой у нас шла речь выше, и которая никак не вписывается в версию «великолепно-чудесного воскресения», оказывается полностью объяснимой именно такого рода вариантом! Так же, как и завеса тайны, которой на два месяца окружили тот факт, что казненный Иисус оказался жив, тайны, никаким образом не поддающаяся объяснению в варианте «Божественного чуда», в случае с естественным оживлением оказывается и объяснима, и понятна.

Да, именно так, с примесью сомнения, недоверия и страха, должны были отреагировать ученики на появление казненного Иисуса хотя и живым, но отнюдь не в блистании Божественной мощи, а скорее — в некотором состоянии немощи. И полтора-два месяца — это как раз подходящий срок для того, чтобы полностью прийти в себя после всего пережитого и перенесенного, как следует восстановить силы и способность к действию. Так что, по этим критериям именно «естественный вариант» как раз таки более всего и походит на возможную действительность.

Однако, не все здесь просто… Да, вариант «естественного оживления» дает адекватное объяснение двухмесячному грифу секретности на «воскресении», в чем его большой плюс. Но, вместе с тем, он оставляет не отвеченным другой очень важный вопрос — о тайне пост-воскресного исчезновения Иисуса.

Почему Иисус, придя в себя и набравшись за полтора месяца сил, не пошел, как говорится, в народ, не явил себя живого и здорового людям, не продолжил с еще большим блеском и успехом своего прежнего дела? Почему он куда-то исчез через 40 дней, после появления живым? Что кроется за описанным в книге Деяний Апостолов его «вознесением на небо»?..

В рамках гипотезы «естественного оживления» можно, конечно, предположить, что Иисус в тот день, все-таки так до конца и не оправившись после всех перенесенных им мучений, попросту умер, и таким вот образом был «вознесен на небо». Но такое предположение едва ли может быть принято. В этом случае ученики вряд ли смогли бы спустя десять дней вдруг «возродиться из пепла» и начать то, что они начали. Столь малоуспешное «воскресение» Иисуса, приведшее лишь ко второй, на это раз уже «окончательной», смерти, совсем уж никак не могло послужить для них источником мотивации к действию.

Можно еще предположить, что за «вознесением на небо» кроется просто бегство Иисуса, оказавшегося сломленным тем, что с ним произошло, и решившего все бросить, скрыться и как-нибудь тихо мирно дожить свои дни где-нибудь в глубинке, женившись на Марии Магдалине и растя с ней совместных детей. Но и это предположение не является приемлемым. Во-первых, не в характере бывшего главаря разбойников были такого рода «надломы». А во-вторых — такой поступок так же явился бы отличным анти-мотиватором для учеников, которые и в этом случае никак не вдохновились бы ни на какие проповеди, а скорее всего, последовали бы примеру самого Иисуса, и тоже тихо разбежались бы по тихим углам…

Так что, великолепно объясняя одну загадку — причину засекречивания первых двух пост-воскресных месяцев, — версия «естественной реанимации», вместе с тем, так и не позволяет обнаружить какой бы то ни было смысл в последующем таинственном исчезновении Иисуса. К тому же и проблема того, как все-таки смог неожиданно пришедший в себя в гробнице и явно находившийся в полуобморочном состоянии человек выбраться-таки наружу, сдвинув изнутри тяжеленный камень, так и остается нерешенной. И все это делает, увы, невозможным признать «версию обморока» адекватной. Хотя…

Эта версия явно обретает «второе дыхание», если ввести в нее кого-то, кто мог бы помочь Иисусу! Ведь эти помощники могли бы и камень убрать, и много чего еще необходимого сделать…

Глава 8. Тайные покровители

Но кто, кто мог бы помочь ему? Ученики? Нет, они были уверены, что Иисус мертв, так что мысль о какой бы то ни было «помощи» им бы даже и в голову не пришла. Случайные посетители кладбища? Но в субботний день никто из иудеев по кладбищу ходить бы не стал. Да и представить себе, что какой-то несчастный, таки оказавшийся на кладбище ночью и услышавший вдруг какие-то стоны и шевеления в одной из гробниц, кидается не прочь, сломя голову, а именно к этой гробнице, чтобы «помочь» — это уж совсем из области фантастики.

Что же, выходит, что версия с помощниками Иисуса рушится, не успев возникнуть? Не будем торопиться с выводами. Давайте сначала просто внимательно посмотрим на Евангельские тексты — ведь там, на самом деле, прямо написано, что помощники у Иисуса как раз таки были!

Вспомним, что в написанном первым Евангелии от Марка сказано, что пришедшие день спустя к гробнице женщины, обнаружили ее открытой, но отнюдь не пустой — внутри они увидели, явно поджидавшего их, «юношу, сидящего на правой стороне, одетого в белую одежду» (Мр.16:5). Это в дальнейшем, в Евангелиях, написанных позднее и с возрастающей помпезностью, юноша превратился уже в «ангела», а то и двух, а одежда из белой — в «блистающую». У Марка же — это просто юноша в белом, без малейших указаний на ангельское происхождение.

Таким образом, можно с полной уверенностью сделать вывод, что Иисусу явно помогали некие таинственные люди, не входившие в круг его учеников! Означает ли это, что идея «естественного оживления» сама начинает «естественно оживать»? Что ж, похоже на то, поскольку при наличии у Иисуса помощников, все возражения против этой идеи теряют всякую актуальность!

Но кем же могли быть те люди, что, согласно сведениям Марка, были причастны к исчезновению Иисуса из гробницы? Что ж, надо сказать, что для ответа на этот вопрос у нас имеется отличная «зацепка»: нам на помощь приходит указание текста Евангелия о том, что юноша, поджидавший женщин в гробнице, был одет именно в белое.

Эта, на первый взгляд (причем взгляд именно из сегодняшнего дня), малозначительная деталь, на самом деле говорит о многом! Благодаря ей можно с полной уверенностью сказать, что это был римлянин, причем — полноправный римский гражданин, поскольку в Римской империи лишь таковым позволялось носить одежду белого цвета. Кроме того, с большой долей уверенности можно утверждать, что юноша этот был из аристократического сословия, так как простые граждане Рима белую одежду не очень-то приветствовали ввиду ее непрактичности в повседневных делах, а вот аристократы — очень любили.

Итак, одна, казалось бы, незначительная деталь евангельских описаний, помогла нам установить, что у Иисуса точно были некие помощники, поспособствовавшие ему, как минимум, в том, чтобы выбраться из гробницы, и что помощники эти были римлянами, римскими гражданами и, причем, отнюдь не плебсом. Кроме того, очевидно, что ученики ничего об этой «группе поддержки» не знали.

Таким образом, нам становится очевиден такой интересный и весьма важный факт, как существование в жизни Иисуса-проповедника некоего тайного «закулисья». Закулисья, состоявшего из совершенно иных людей, нежели всем известных учеников Иисуса, людей, бывших влиятельными гражданами Рима, и оказывавших колоссальное воздействие на то, что происходило с Иисусом. Во всяком случае, именно эти таинственные люди, а не ученики, оказались прямо и непосредственно причастны к тому, что после своей казни, Иисус вдруг оказался жив!..

В чем еще можно проследить влияние этих людей? Да, вот, хотя бы в их очевидном участии в подготовке визита Иисуса с учениками в Иерусалим и его там пребывания. Ведь откуда взялся тот транспорт «в одну ослиную силу», на котором Иисус въехал в город? Он ведь был кем-то заранее «припаркован» в условленном месте, о котором был осведомлен Иисус, но ничего не ведали ученики. Иисус, послав их за этим средством передвижения, дал точные указания и о месте «парковки», и об условленной фразе, которую надо было произнести, чтобы те, кто охранял «транспорт» уверились, что отдают его в правильные руки.

Второй очевидный случай связан с местом, где Иисус провел последний Пасхальный ужин с учениками, — с местом для «тайной вечери» Христа и учеников. Согласно Евангелиям от Марка и от Луки, здесь так же была осуществлена целая секретная операция. Иисус послал двух своих учеников в некое условленное место, где они должны были встретить некоего человека с кувшином воды, молча проследовать за ним, зайти в указанный этим человеком дом, и сказать хозяину этого дома, что они от Иисуса, после чего тот должен провести их в уже приготовленную комнату.

Именно так все и произошло, в результате чего и ученики тогда, и мы с вами сейчас имеем возможность убедиться, что в деятельности Иисуса участвовал более широкий, чем принято думать, круг людей. И люди эти обладали существенными, как организационными, так и материальными возможностями, включающими, в том числе, и наличие в их распоряжении объектов недвижимости.

Но откуда же и каким образом могли появиться в окружении Иисуса такие люди, и почему они держались в тени? Ключом к ответу на эти вопросы может стать текст Евангелия от Луки, в котором дается список имен тех, кто сопровождал Иисуса в его жизни странствующего проповедника и целителя. Там, в перечислении имен женщин, сопровождавших Иисуса и «служивших ему имением своим», указана некая «Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова» (Лк.8:3).

А кто был этот самый Ирод, жена чьего домоправителя входила в команду Иисуса? А был сей Ирод одним из сыновей царя Ирода Великого, а конкретно, судя по всему, был это Ирод Антипа, властвовавший в Галилее и области на восточном берегу Иордана, называвшейся Перея. Эти земли он получил во владение после смерти отца, решением Императора Августа, поделившего владения Ирода Великого в 4 году до н. э. И управлял Ирод Антипа Галилеей и Переей вплоть до 39 года н. э., то есть — целых 43 года.

Как известно, Иисус проповедовал главным образом именно в Галилее, иногда заходя в прилегающие области, то есть основное время своего служения он проводил как раз во владениях Ирода Антипы. Так надо понимать, что информация о его деятельности дошла и до дворцовых покоев Ирода, поскольку, как мы видим, в команде Иисуса оказывается, ни много, ни мало, жена управляющего царским домом.

А управляющий царским домом — это по определению человек очень близкий к царю и, соответственно, очень и очень влиятельная персона. Тот же факт, что этот человек позволял своей жене находиться в команде Иисуса, говорит о том, что не только она — что понятно, — но и он не просто знал об Иисусе, но и сам был его сторонником, иначе никакой Иоанны в списках Луки никогда бы не появилось.

Как Иоанна могла оказаться в компании Иисуса? Понятно, что она могла как-то услышать проповедь Иисуса и проникнуться симпатией к его идеям, но этого, пожалуй, было бы маловато, чтобы решиться на такой экстраординарный поступок: солидной замужней женщине из высших кругов местной знати взять и примкнуть к какому-то бродячему табору! Такой поступок и по сегодняшним-то временам выглядит скандальным, а тогда он запросто мог быть расценен, как злостная измена супружескому долгу, за что можно было подвергнуться не только осуждению и остракизму, но и вполне реальному наказанию, вплоть даже и до смертной казни.

Так что можно с большой долей вероятности предположить, что либо сама Иоанна, либо кто-то из ее домашних (скажем, детей) были исцелены Иисусом от какого-нибудь очень серьезного заболевания. Именно такого рода событие вполне могло стать для Иоанны побудительным мотивом не только уверовать в Иисуса, но и последовать за ним!

И понятно, что об этом не могли не узнать люди из ее, как минимум, ближайшего круга, то есть — из круга высшей знати Галилеи. А поскольку и сам Ирод Антипа, и круг его приближенных, несомненно, общались с кругом элиты окружающих областей Палестины, которыми правили братья Ирода, то, надо думать, имя, дела и идеи Иисуса были неплохо известны достаточно многим влиятельным людям всей римской провинции под названием Иудея.

Поскольку же местные правители и знать, начиная еще со времен Ирода Великого, были приверженцами римской культуры и образа жизни, то они, разумеется, имели тесные контакты и с римской знатью. А потому, надо полагать, об Иисусе узнали и представители римских властей, с которыми их знакомые из Иудейских верхов, конечно же, не преминули поделиться удивительными рассказами.

К такому выводу приводит как простая логика, так, в частности, и один любопытный текст в Евангелии от Матфея. В нем говорится о том, что когда Понтий Пилат судил Иисуса, ему была передана просьба его жены не делать Иисусу ничего плохого. Объяснялась эта просьба тем, что жена Пилата прошедшей ночью видела некий сон, в котором она «много пострадала за него» (Мф.27:19).

Что за эпизод описывает здесь Евангелист Матфей? Был ли здесь действительно некий сон, или это просто попытка автора дать мистическое объяснение дошедшим до него достаточно странным сведениям? Ведь, в самом деле — как еще объяснить тот факт, что супруга самого Понтия Пилата почему-то ходатайствовала за какого-то, можно сказать, иудейского «дервиша», о ком она, казалось бы, и знать-то ничего не должна была?

Действительно, такое может случиться только либо при сверхъестественном Божественном вмешательстве, скажем, в сферу сновидений этой очень высокопоставленной дамы, либо… Либо же — при наличии иного рода обстоятельств, совершенно не мистического свойства, о которых мы уже знаем, и которые так же прекрасно объясняют информацию Евангелия от Матфея о том, что Иисус имел себе поддержку лично от супруги самого римского наместника — Понтия Пилата.

Оная достопочтенная дама могла узнать об Иисусе отнюдь не только из «вещих снов», но и попросту от своих подруг при дворе как Ирода Антипы, так и других Иудейских правителей. А вот тот факт, что она не просто знала об Иисусе, но и прониклась к нему явной симпатией, сподвигшей ее не только сопереживать, но и пытаться помочь ему — этот факт говорит о том, что супруга Пилата вполне могла быть знакома с Иисусом и лично. О том, о ком знаешь лишь по информации «сарафанного радио», сильно заботиться не станешь.

Впрочем, как мы знаем, ее ходатайство перед мужем за Иисуса было совершенно излишним — Понтий Пилат и без того предпринимал все усилия для того, чтобы вызволить Иисуса…

Глава 9. Иисус и Понтий Пилат

Симпатия, проявляемая Пилатом по отношению к Иисусу, была настолько явной, что однозначно напрашивается вопрос: а не возникла ли она еще до того, как они встретились на суде? Логичный ответ на этот вопрос, с учетом нахождения в команде Иисуса придворной дамы царя Ирода Антипы: да, вполне могла! Ведь благодаря связям и стараниям Иоанны, Иисус вполне мог оказаться знаком не только с супругой Понтия Пилата, но и лично с ним самим.

Более того — только в этом случае симпатия Пилата к Иисусу и сверхнастойчивые усилия, прилагавшиеся Пилатом к тому, чтобы защитить его на суде, становятся понятными и объяснимыми, в ином случае представляясь полнейшим нонсенсом!

Судите сами. Схваченного глубокой ночью Иисуса, ранним утром приводят на суд к Пилату, чему тот вовсе никак не мог быть обрадован. Во-первых, неизвестно как он провел прошедшую ночь, — может, по обычаю римских патрициев, в каком-нибудь увеселительном пиршестве, после которого полдня проспать бы, а не быть с утра пораньше разбуженным из-за того, что кому-то там неймется срочно потребовать его суда.

А во-вторых, в любом случае, начать день с того, что тебе сообщают о каком-то очередном возмущении среди этих треклятых иудеев, о том, что у твоей резиденции скапливается возбужденная толпа, с которой надо срочно разбираться — это плохое начало, никак не настраивающее ни на какой добрый лад.

И что же, с учетом всего сказанного, мы видим? А видим мы, что когда Пилату становится ясно, что толпа вовсе не пытается бунтовать, а наоборот, весьма законопослушно требует у него лишь законной санкции на смертную казнь какого-то своего «неправильного проповедника», он вдруг начинает с этой толпой какие-то бессмысленные пререкания, пытаясь зачем-то оправдать подсудимого!

Что за «приступ благотворительности»? Вместо того чтобы за одну минуту решить дело, просто отдав этому сборищу на требуемое растерзание того, кто для него, Понтия Пилата, был меньше, чем никто, он, ни с того ни с сего, начинает этого «никто» всячески выгораживать, чем только раззадоривает толпу и затягивает свои утренние хлопоты. Зачем это ему?!.

Зачем прокуратору Иудеи, главная задача которого состояла в том, чтобы обеспечивать мир и спокойствие на подведомственной территории, потребовалось вступать в противостояние с толпой, тем самым, безусловно, провоцируя ее на бунт, себя — на расправу, и, как результат — на очередной тревожный отчет в Рим? Ведь тревожные отчеты никогда и никакому начальству не бывают нужны, по ним могут сделать неприятные для тебя выводы о твоих способностях к руководству и о соответствии занимаемой должности…

А тут Пилат как будто нарочно напрашивается на неприятности, раз за разом отказывая толпе в ее требовании, при этом то заявляя, что вообще не считает Иисуса в чем либо виновным, то предлагая его формально наказать и отпустить, то отпустить его в честь праздника Пасхи. Зачем, почему он так поступал? Просто позлить, подразнить немного эту толпу жалких и нахальных людишек, осмелившихся потревожить его утренний отдых?

Едва ли он стал бы это делать, даже если бы ему и захотелось так вот «поиграть» с толпой. Ведь он должен был понимать, что в этой «игре» он окажется в роли проигравшего, поскольку его первоначальное сопротивление при заведомой последующей уступке требованиям будет расценено не иначе, как его слабость, как возможность «продавить», «прогнуть» его, если проявить достаточно настойчивости. И кому же в здравом уме захочется затевать такие игры на заведомый проигрыш?

Тем более, что он мог бы получить в итоге от Иудейских религиозных властей, вынесших приговор Иисусу, и донос в Рим, с жалобой на непротиводействие политическому бунтовщику-самозванцу, объявившему себя царем Иудеи. И судя по версии Евангелия от Иоанна, именно об этом и шла речь между Пилатом и теми, кто руководил толпой — см. Ин.19:12–13.

А ведь надо сказать, что во всех описаниях сцены суда, со стороны Иисуса не только не предпринимается ровным счетом ничего, чтобы как-то расположить к себе человека, от решения которого зависела вся его дальнейшая судьба, но наоборот — он ведет себя так, словно нарочно провоцирует его на негативное к себе отношение.

Согласно трем «синоптическим» Евангелиям — от Марка, Луки и Матфея, — между Пилатом и Иисусом никакого разговора не получилось вообще. На вопрос Пилата: «Ты царь Иудейский?», — Иисус, достаточно дерзко ответил: «Ты сам это сказал», — после чего вообще перестал отвечать на какие-либо вопросы. Согласитесь, что для римского прокуратора, уже раздраженного всем происходящим, такое поведение подсудимого, которого он видит первый раз в жизни, может послужить только дополнительным раздражающим фактором, а уж никак не поводом для возникновения симпатии!

И уж тем более такой их, с позволения сказать, «диалог», не может послужить основой для таких слов Пилата, произнесенных им, согласно версии Евангелия от Луки: «…Вот, я при вас исследовал и не нашел человека сего виновным» (Лк.23:14). Простите, этот обмен одним вопросом и одним дерзким ответом — это есть ничто иное, как «исследовал»?.. А горделивый отказ отвечать на дальнейшие вопросы судьи — это повод для судьи признать обвиняемого невиновным и лично ввязаться в конфликт на его стороне?..

На мой взгляд, совершенно очевидно, что в официальной церковной версии, согласно которой Пилат познакомился с Иисусом лишь на суде, увидев его там в первый и последний раз в жизни, — в этой версии поведение Пилата, описываемое в Евангелиях, является абсолютно противоестественным и потому совершенно невозможным!

Однако тот же самый пазл начинает точно, быстро и логично складываться в ясную и стройную картину, если принять допущение, что Пилат и Иисус были уже хорошо знакомы до этого. Именно в ходе такового знакомства Пилат единственно и мог стать, как минимум, симпатизантом Иисуса, а как максимум — его активным, хотя и тайным (по понятным причинам) сторонником.

Как уже говорилось, с организационной стороны возможность знакомства Иисуса с Пилатом полностью обеспечивалась наличием у обеих сторон связей с двором Ирода Антипы. Вполне понятно, что Иоанна, будучи, с одной стороны, супругой царского домоправителя, а с другой — преданной и активной сторонницей Иисуса, постаралась сделать все от нее зависящее, чтобы обеспечить Иисусу максимальную поддержку в высших кругах, в которых она вращалась. И познакомить, и, по возможности, подружить Иисуса с прокуратором Иудеи, эквитом Понтием Пилатом, безусловно, входило в ее планы и соответствовало возможностям ее положения. И судя по поведению Пилата во время суда над Иисусом, усилия Иоанны увенчались полным успехом!..

Впрочем, уместно ли говорить о «полном успехе», если, несмотря на все усилия Пилата, он, пусть и под давлением, но все же отдал приказ распять Иисуса? Что ж, на первый взгляд, это действительно так. Пилат действительно отдал приказ. И Иисуса действительно распяли. Но… Но, ведь, как мы знаем, в итоге-то Иисус оказался жив!

А это означает, что, несмотря на внешнюю видимость «поражения», Пилат на самом деле одержал победу, поскольку сбылось-то все же именно его желание — желание сохранить Иисусу жизнь.

Глава 10. План Пилата

Только вот теперь нам надо задуматься над одним словом, а именно — над словом «сбылось». Насколько точно оно отражает действительную ситуацию? Действительно ли желание Пилата просто «сбылось», то есть явилось результатом либо «счастливого случая», либо таинственного сверхъестественного вмешательства, или же… оно было сознательно и целенаправленно осуществлено?

Осуществлено? Кем осуществлено?

А что, если им же самим, прокуратором Иудеи Понтием Пилатом и осуществлено?! А точнее — людьми из его, как теперь принято это называть, «спецслужб», действовавшими по разработанному Пилатом плану. Многоходовому, тонкому, эффективному и успешному плану, обеспечившему Иисусу, как мы потом увидим, не просто выживание, но и еще несколько десятков лет активной жизни, хотя уже и с «другим паспортом»…

Понимаю, что такая идея может показаться совершенно невероятной, выходящей за рамки, переходящей границы и т. д. — в общем, чем-то из серии: «Нет, ну, это уж слишком!..». Ладно уж, допустить, что в числе сторонников Иисуса могли оказаться какие-то приближенные какого-то местного царька. Но записать в число последователей и чуть ли не учеников и самого римского прокуратора Иудеи, утверждая к тому же, что он еще и некий план разработал и осуществил — это уже явный перебор!

Согласен-согласен, я бы сам первый же и посмеялся над подобного рода фантазиями, если бы не одно «но», заключающееся в том, что к выводам относительно подлинной роли Понтия Пилата в жизни Иисуса приводит строго логическая цепочка рассуждений, основанная на библейских текстологических фактах. Давайте эту логическую цепочку еще раз освежим в своей памяти, и перепроверим выводы относительно Понтия Пилата и его роли в событиях «священной истории» христианства.

Итак: каким образом суровый римский прокуратор мог проникнуться симпатией к подсудимому-еврею, если, согласно официальной версии, видел он его впервые в жизни, и при этом услышал от него, по сути, одни лишь дерзости в свой адрес? Да никаким! В тех обстоятельствах суда, как они описаны в Евангелиях, возникновение у Пилата какой-либо симпатии к Иисусу совершенно невозможно.

Но, однако ж, она, эта симпатия, была, проявляясь более чем очевидно! И из этого факта, с учетом всего вышесказанного, можно сделать только один вывод: Пилат с Иисусом уже были к тому времени знакомы, и симпатия Пилата есть результат этого предыдущего, явно не одномоментного знакомства. Это — первое звено в нашей логической цепочке.

Звеном вторым является тот факт, что согласно Евангелию от Луки, в команде Иисуса состояла жена сановника высокого ранга при дворе царя Ирода Антипы, что позволяет считать знакомство Иисуса и Пилата не только не одномоментным, но и явно не случайным. Ведь понятно, что Иоанна, будучи преданной сторонницей Иисуса, и обладавшей высоким положением и соответствующими связями, просто не могла бы не попытаться организовать Иисусу такое знакомство.

Понятно, что знакомство было тайным, поскольку для них обоих никоим образом нельзя было афишировать такие свои связи. Для Иисуса это был, во-первых, контакт с язычником, что означало ритуальное осквернение, а во-вторых — с начальником оккупантов, что многими было бы расценено еще и как предательство. Для Пилата тоже лучше было держать свои контакты с Иисусом в секрете, поскольку открыто поддерживать Иисуса он бы не смог, а вот оказывать ему необходимое тайное содействие — это было и возможно, и эффективно.

И это естественное желание оказать содействие и помощь человеку, с которым ты, со всей очевидностью, пришел к согласию в очень важных жизненных вопросах, и чью деятельность ты считаешь полезной — это естественно возникающее желание является третьим звеном, завершающим нашу логическую цепочку. Симпатия, которую Пилат проявлял по отношению к Иисусу на суде, говорит о том, что они познакомились отнюдь не в то утро, а гораздо ранее, так что и помощь Иисусу со стороны Пилата тоже начала оказываться, соответственно, куда раньше, нежели непосредственно в день суда. Ну и разумеется, продолжила оказываться после этого дня…

Таким образом, возвращаясь к вопросу о степени «вероятности/невероятности» допущения о тайном покровительстве и помощи Иисусу со стороны прокуратора Иудеи Понтия Пилата, можно с уверенностью сказать, что этом допущении нет абсолютно ничего невероятного! Напротив, только этот вариант развития тогдашних событий логично складывается, как уже говорилось, в пазл со стройной и ясной картиной, в чем мы и убедимся вдальнейшем.

Когда именно могло произойти знакомство Иисуса и Пилата? Увы, имеющиеся в нашем распоряжении евангельские тексты не позволяют сделать на сей счет никаких определенных выводов. Хотя какую-то ориентировочную привязку к ходу событий нам может, пожалуй, дать знаменитая сцена «преображения Господня», имеющаяся в «синоптических» Евангелиях от Марка (Мр.9:2–9), от Матфея (Мф.17:1–9) и от Луки (Лк.9:28–36).

В этой сцене описывается, как Иисус проводит некую чрезвычайно засекреченную встречу с какими-то двумя «небожителями», и если допустить, что это описание может быть, на самом деле, отголоском одной из его тайных встреч с Пилатом, то вот — искомая «привязка» и образуется.

Во всяком случае, сама по себе, в своем, так сказать, «чистом виде», как некое мистическое действо, сцена «преображения» совершенно лишена всякого смысла. Она никак логически не вытекает из предшествующего повествования и никак не влияет на последующее. Зачем Богу вообще могло бы понадобиться организовывать такое «мероприятие», с воскрешением как минимум одного мертвеца (Илия-то, вроде, по библейским текстам, был взят на небо живым, а вот Моисей-то точно умер!), совершенно непонятно. Чтобы просто впечатлить Петра, Иакова и Иоанна, которых Иисус взял тогда с собой? Ну, впечатлились они, и что?.. А ровным счетом ничего — в Евангелиях можно наблюдать только полное отсутствие каких либо указаний на хоть какой-то полезный эффект от полученных ими впечатлений.

Может что-то такое важное от своего «преображения» и бесед с Моисеем и Илией получил для себя Иисус? Может быть. Но об этом остается только догадываться, поскольку в тексте никаких указаний и на этот счет, так же, не имеется. В общем, эта сцена в своем, как уже говорилось, «чистом виде», выглядит просто, как фейерверк: красиво, впечатляюще и… никчемно. Потребны ли Богу громкие и никчемные акции? Лично я так не думаю.

А вот если принять версию о том, что описание этой «встречи с небожителями» есть отголосок тайных встреч Иисуса и Пилата, то появление этой сцены становится объяснимым, а содержание — осмысленным и информативным.

Так, отмеченное в описаниях появление на Иисусе белой одежды, может говорить о том, что он был переодет в одежду римской аристократии — белый хитон, и вполне возможно, даже сотканный из драгоценного виссона, что и произвело неизгладимое впечатление на непривыкших к роскоши учеников. И смысл этого переодевания, произведенного, безусловно, по инициативе «принимающей стороны», был вовсе не в том, чтобы впечатлить учеников, а в том, чтобы выразить почтение к Иисусу, продемонстрировав, что он воспринимается никак не меньше, чем равный Пилату и его окружению.

Причем, стоит заметить, что такое предложение от хозяина встречи, как принять и надеть некую особенную одежду, не могло показаться Иисусу странным и неуважительным жестом по отношению к его обычному имиджу. В то время на востоке существовал обычай, согласно которому хозяева выдавали приглашенным особо почетным гостям некое особое праздничное одеяние, так что Пилат мог предложить Иисусу облачиться в особенно драгоценный хитон, в том числе и в качестве вежливого проявления им знания и уважения обычаев народа Иисуса. То есть, такого рода переодевание было вполне объяснимым предложением со стороны Пилата, как приглашающей стороны, и вполне понятным действием для Иисуса, как приглашенного.

Что же касается смысла этой встречи, то он, по-видимому, заключался в окончательном утверждении и запуске в действие плана Пилата по выводу Иисуса из-под удара со стороны иудейских религиозных фанатиков и религиозного руководства. Об этом говорит то обстоятельство, что по завершении встречи, Иисус велел бывшим с ним трем ученикам держать все в строгом секрете, вплоть до момента его «воскресения из мертвых», что означает, что на встрече речь шла о некой последовательности событий, которая в итоге привела бы к этому его «воскресению».

Ученики все поняли про необходимость секретности, а вот слова про «воскресение из мертвых» их озадачили, и они попросили у Иисуса разъяснений. Это обстоятельство говорит, прежде всего, о том, что к самим переговорам на той встрече «преображения» ученики допущены не были. Но так же, это говорит о том, что к разговорам Иисуса на всякие такого рода «оторванные от реальности» темы они относились крайне невнимательно и небрежно, видимо считая их за некую «блажь» своего предводителя. Ведь евангельские тексты говорят о том, что впервые Иисус завел с учениками разговор о том, что ему предстоит пройти через страдания, смерть и «в третий день воскреснуть», примерно за неделю до сцены «преображения» (Мр.8:31; Мф.16:21; Лк.9:22).

Мы же из этого текстологического факта можем сделать вывод о том, что примерно в это время и состоялись первые контакты Иисуса и Пилата. То есть, примерно за неделю до «преображения» план Пилата был представлен Иисусу, и после его недельного обдумывания, на следующей встрече с Пилатом, этот план был уже окончательно одобрен и приведен в действие.

Так что, на основе анализа этого текста, можно сказать, что знакомство Иисуса и Пилата состоялось, конечно, не в самом начале проповеднической деятельности Иисуса, но, все же, спустя сравнительно небольшой промежуток времени. Во всяком случае, в Евангелии от Луки сообщается о наличии в команде Иисуса такой придворной дамы, как Иоанна, в начале 8 главы, а вышеописанные события даются уже в середине следующей, 9 главы. А это означает, что эти два события — появление Иоанны в окружении Иисуса, и его знакомство с Пилатом, — по времени отстоят друг от друга сравнительно недалеко.

Таким образом, мы с вами получаем, пусть и приблизительное, но все-таки представление о том, когда могли познакомиться целитель и проповедник Иисус, и прокуратор Иудеи, эквит Понтий Пилат: где-то примерно в первой трети и едва ли позже первой половины времени служения Иисуса. И если его служение длилось (согласно синоптическим Евангелиям) один год, значит познакомиться с Пилатом он мог через четыре-шесть месяцев после своего выхода из пустынного отшельничества. Но еще раз хочу подчеркнуть — это лишь очень приблизительные прикидки, основанные на косвенных данных евангельских текстов…

Тем не менее, определившись, насколько возможно, с тем, когда могли познакомиться Иисус и Пилат, нам пора перейти и к самому главному вопросу: в чем же заключался тот «План Пилата», о котором здесь идет речь?

И тут надо сказать, что план этот, собственно, был отчасти кратко изложен Иисусом в его словах о том, что ему «много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мр.8:31). Понятно, что речь при этом идет о том, что все это должно было быть инсценировано, за исключением, разумеется, уже «имевшейся в наличии» вполне реальной ненависти со стороны иудейских старейшин, первосвященников и книжников.

Почему я говорю о том, что в этих словах Иисуса план отражен лишь отчасти? Потому что, прошу обратить внимание, в них ничего не сказано о том, а что будет после того, как Иисус «воскреснет из мертвых». А ведь совершенно очевидно, что план должен был содержать и пункты о том, что будет после «воскресения». Но, судя по всему, для учеников все должно было быть, во-первых, «по-настоящему», без всяких инсценировок (Иисус «по-настоящему» казнен, «по-настоящему» умер и «мистически-чудесно» воскрес), а во-вторых — на этом «воскресении» история Иисуса для них должна была завершиться.

Как известно, после «воскресения» Иисус виделся с учениками уже лишь спорадически, всегда в обстановке глубокой секретности, никогда заранее не договариваясь о встречах, всегда появляясь совершенно неожиданно, неизвестно откуда приходя и неизвестно куда потом исчезая, хотя до этого они проводили вместе все 24 часа в сутки. А примерно через полтора месяца он и вовсе исчез из их поля зрения, что они объяснили его «вознесением на небо».

И вот все эти моменты: где и как он будет жить, с кем и как встречаться в первые полтора месяца после распятия и «воскресения», а главное — куда и как потом «исчезнет» и чем будет заниматься после «исчезновения», — все это, разумеется, тоже было частью плана Пилата. Но эта частью плана ученикам была уж и вовсе неведома.

Почему? Да потому, что для полного и гарантированного избавления от угрозы со стороны Иудейского религиозного истеблишмента Иисусу нужно было именно очень убедительно «умереть», чтобы полностью «исчезнуть» из жизни. Мертвого преследовать не станут.

Ну, а его сторонников? Как показала практика, двухмесячное отсутствие какой-либо активности с их стороны было расценено, по-видимому, как их нейтрализация, страсти поулеглись, так что когда ученики вновь стали проявлять активность, реакция на это была уж не столь острой.

От них, правда, попытались потребовать, чтобы они прекратили упоминать в своих выступлениях Иисуса, и однажды даже посадили в тюрьму, но… Но за учениками явно «приглядывали», так что из тюрьмы они были выведены неким «ангелом Господним», после чего некто Гамалиил (это имя стоит запомнить — с ним мы еще столкнемся в дальнейшем) выступил в Синедрионе с предложением «не педалировать» ситуацию.

Он напомнил всем о бывших ранее случаях, когда казнь предводителей различных групп приводила к тому, что последователи казненных лидеров довольно скоро рассеивались и сами, без дополнительных мер принуждения. Вот и в случае с последователями Иисуса, Гамалиил предложил оставить их на некоторое время в покое и посмотреть, как ситуация будет развиваться сама по себе.

Члены Синедриона последовали его рекомендации, ученики Иисуса, после символического наказания, были отпущены, и им была предоставлена свобода действий. И надо сказать, что Гамалиил оказался прав — ситуация, в итоге, полностью уладилась сама собой. Ученики, хотя и не рассеялись со временем и продолжили проповедовать веру в Иисуса, как в воскресшего из мертвых Мессию, тем не менее, всю богослужебную и практическую часть жизни своей общины полностью заключили в рамки традиционного Иудаизма, что вполне устроило Иерусалимские власти.

На всякие там «россказни» о «воскресшем Мессии» стали смотреть сквозь пальцы, поскольку они были уже мало опасны. Главное, что сам Иисус при этом нигде и никогда больше не появлялся, последователи его вели себя, как нормальные Иудеи, на устои «истинной веры» никоим образом не покушались, так что про «проблему Иисуса» можно было забыть.

И вот именно это «забыть» со стороны Иудейских религиозных властей и было одной из важнейших целей первой части плана Пилата! Той части, которая предусматривала, как мы видим, «исчезновение» Иисуса, тайное покровительство и защиту оставшихся без него учеников, а так же оказание им негласного содействия, по меньшей мере, на начальном этапе их дальнейшей деятельности.

Поэтому-то учеников совсем не посвятили не только во вторую часть плана, касавшуюся «пост-воскресной» судьбы Иисуса, но и в первую, «пред-воскресную» часть плана они, по сути, посвящены тоже не были. Не случайно Иисус, даже взяв с собой на встречу с Пилатом троих наиболее, по-видимому, доверенных учеников, тем не менее, к самой беседе их не допустил.

Ученикам просто было явлено, что Иисус имеет некую очень могущественную поддержку, а сам план «суд-казнь-воскресение» был представлен им, как «пророчество» о том, что произойдет в результате некоего таинственного сверхъестественного вмешательства. Впрочем, не будучи посвящены в детали, ученики могли и сами все это так истолковать, а затем уже и излагать.

Во всяком случае, по итогу выполнения первой части плана, ученики должны были прийти в полнейшую уверенность, что Иисус, чудесным образом воскресши из мертвых, затем исчез с лица земли, будучи, подобно Илии, живым взят на небо. Именно эта информация, искренне распространявшаяся его последователями, плюс, как уже говорилось, их «подобающий» образ жизни, обеспечили и их спокойное будущее, и, если можно так выразиться, закрытие «дела Иисуса».

Впрочем, несколько забегая вперед, скажу, что среди учеников был один человек, который не только был посвящен во все детали плана, но и сам принял в его осуществлении личное и очень важное участие. Не удивительно поэтому, что и ему так же, как Иисусу, пришлось в конце «умереть» и исчезнуть. Но имя этого человека и его роль в плане Пилата мы узнаем чуть позже…

Возвращаясь же непосредственно к плану Пилата, хочу заметить, что на первоначальном этапе он заключался в простом негласном «присмотре» за Иисусом с целью, так сказать, «ненавязчивого» обеспечения его безопасности. На эти выводы наводят такие эпизоды, как описанный в 10 главе Евангелия от Иоанна случай, когда толпа, окружавшая Иисуса, уже схватилась за камни и приготовилась убить его, но Иисус каким-то образом «уклонился от рук их» (Ин.10:39). Или эпизод Евангелия от Луки, где разгневанная толпа уже схватила его и повела к какому-то обрыву, чтобы сбросить оттуда, однако Иисус, каким-то удивительным образом, «пройдя посреди них, удалился» (Лк.4:30).

Надо полагать, что в этих случаях не обошлось либо без чудесного сверхъестественного вмешательства, вызвавшего у толпы некое временное умственное затмение, либо (отвлекаясь от «чудесного») — не без вмешательства пары-тройки «просто людей из толпы», сумевших грамотно и вовремя отвлечь внимание присутствующих и обеспечить эвакуацию Иисуса.

Однако со временем ситуация вокруг Иисуса только накалялась. Ненавидевшие его религиозные фанатики готовы были в любой момент учинить самосуд над этим «самозванцем и еретиком», и возможность того, что какую-нибудь очередную разбушевавшуюся толпу уже не получится ни отвлечь, ни нейтрализовать, становилась все более реальной. Примирить Иисуса с иудейским религиозным истеблишментом явно не удавалось, и когда стало окончательно понятно, что его безальтернативно готовятся убить, в действие был запущен план «Исчезновение».

Суть его проста. Вы хотите смерти Иисуса? Хорошо, мы дадим вам смерть Иисуса!..

Для достижения запланированных целей, необходимо было обеспечить, во-первых, устранение угрозы самосуда толпы путем «сдачи» Иисуса в руки официальных Иудейских религиозных властей, проведения ими формального, гласного суда и вынесения официального смертного приговора. Официальность суда и смертного приговора, обеспечивала передачу Иисуса в руки уже римских властей, поскольку самостоятельно осуществлять казни местным властям было запрещено.

Далее, во время римского суда должна была быть предпринята последняя попытка уговорить иудейских религиозных лидеров снять с Иисуса обвинения, а если это не удастся (понятно было, что, скорее всего, именно так и будет) — подтвердить их приговор, и «казнить» Иисуса через распятие.

Почему именно распятие? Прежде всего, потому, что для простолюдина, не являвшегося римским гражданином и обвиненного в политическом преступлении самозваного покушения на титул «царя Иудейского», никакой иной казни римским законом и не предусматривалось. Во-вторых же — именно этот вид казни идеально подходил для организации инсценировки смерти осужденного!

Суть этой казни состояла в том, что осужденного обездвиживали, привязывая или же прибивая гвоздями его руки и ноги к дереву или столбу, и предоставляли ему «право» медленно и мучительно умирать, иногда — сутками. Поскольку же смерть осужденного при этом констатировали те же, кто приводил приговор в исполнение, то, безусловно, возникала возможность организовать, при необходимости, какую угодно манипуляцию. Во всяком случае, организаторам «Операции Исчезновение» было, конечно же, понятно, что «определить» в удобный момент наступление смерти у того, кто на самом деле еще оставался жив, большого труда не составит.

Ну, а дальше оставалось уже лишь переместить «тело» в подходящее, заранее подготовленное место, и произвести там необходимые медицинские восстанавливающие, а при необходимости — и реанимационные мероприятия. После этого оставалось перевести Иисуса на конспиративное жилье, где он пробудет месяц-полтора до полного восстановления сил, проводя в это время секретные встречи с доверенным кругом учеников.

Завершается «Операция Исчезновение» собственно «исчезновением», когда Иисус, попрощавшись с учениками, убывает в неизвестном направлении, навсегда покидая Иерусалим. А еще через десяток дней, ученикам дается разрешение начать публичную деятельность, в ходе которой они объявляют, что Иисус воскрес из мертвых, пробыл на земле еще 40 дней, после чего — был вознесен на небо. На этом первая часть плана Пилата — «Операция Исчезновение», — завершалась…

Глава 11. Иуда Искариот — испивший чашу «предательства»…

Началом же «Операции Исчезновение» можно считать прибытие Иисуса с учениками на праздник Пасхи в Иерусалим, где в те дни находился и Понтий Пилат, а так же, по свидетельству Евангелия от Луки, правитель Галилеи Ирод Антипа. То самый, о котором у нас уже не раз шла речь…

Первое, что необходимо было организовать в соответствии с планом исчезновения — это официальный арест Иисуса иудейскими религиозными властями. Арест, напомню, обеспечивал Иисусу гарантию от самосуда толпы и итоговую передачу в руки римлян.

От самосуда Иисус оказывался защищен благодаря тому, что официально арестовав его, иудейские религиозные власти, до этого бывшие совсем не прочь организовать именно «стихийное» побиения камнями, теперь оказывались в положении обязанных предотвратить такой вариант развития событий, дабы не нарушить законы Рима. А в руки римлян Иисуса передавал тот смертный приговор, который они, вне всякого сомнения, должны были ему вынести, но исполнить который они сами права не имели.

Арест решено было организовать с привлечением «предателя» из числа учеников Иисуса. И вот тут нам пришла пора вспомнить о сделанном выше заявлении, что среди учеников, дружно пребывавших в неведении относительно происходивших вокруг Иисуса тайных движений, был один человек, которого посвятили во все! Этот человек не только знал о плане Пилата, но и согласился сам сыграть в нем одну из ключевых ролей, хотя она и была, мягко говоря, не очень-то приятна. Зовут этого человека Иуда Искариот и роль, которую он согласился сыграть, была как раз ролью того самого «предателя»…

Почему я говорю, что Иуда Искариот лишь играл роль предателя, а не являлся таковым на самом деле? Давайте рассмотрим «предательство» Иуды с максимальной тщательностью и со всех возможных ракурсов.

И прежде всего, давайте вдумаемся в следующее обстоятельство. Все четыре Евангелия в один голос утверждают, что Иисус заранее знал о грядущем «предательстве» и о том, что «предателем» будет именно Иуда Искариот. Откуда он мог это знать? Вариантов возможно всего два: либо, как утверждает церковь, Иисус имел сверхъестественное знание и предвидение на сей счет, либо это было-таки частью плана Пилата, и в этом случае о «предательстве» знал не только Иисус, но и сам будущий «предатель».

В общем, и в том, и в другом случае, Иуда оказывается частью некоего плана: в первом — плана, согласно церковному варианту, «лично самого Господа Бога», а во втором — плана прокуратора Иудеи Понтия Пилата.

Только вот в первом случае получается, что его включают в план втихомолку, не ставя его об этом в известность, не спрашивая его согласия и не предупреждая о тяжких последствиях за совершение того, что он должен будет совершить. А это уже, согласитесь, ставит под сомнение возможность того, чтобы так мог поступить Бог, который по определению должен обладать качествами абсолютной честности и справедливости.

Кроме того, если аресту и всему, что после этого случится, Иисус должен был подвергнуться для того, чтобы добровольно принять на себя страдания за грешный человеческий род, то никакие предатели ему для этого были попросту не нужны! Он прекрасно мог и сам, без всякого Иуды Искариота и кого бы то ни было еще, лично явиться к тем же иудейским старейшинам, книжникам и фарисеям, плюнуть им в лицо, — и всей мерой страданий за грехи греховного человечества его обеспечили бы со стопроцентной гарантией!

И потому, если Иисус заранее знал о том, что Иуда готовится совершить, с одной стороны — бессмысленный, а с другой — безусловно, погибельный для своей души поступок предательства, то он просто обязан был бы сделать все, чтобы его предупредить, предостеречь и остановить! Но вместо этого, Иисус либо делает лишь какие-то туманно-злорадные намеки на последней вечере с учениками, либо, согласно Евангелию от Иоанна, прямо-таки подталкивает Иуду к совершению греха, заявив ему в лицо: «То, что собираешься делать, делай скорее» (Ин.13:27).

Так что, принимая официально-церковную версию событий, мы должны отдавать себе ясный отчет в том, что это есть версия, в которой некрасиво (мягко говоря!) вел себя отнюдь не только Иуда Искариот. Согласно этой версии, Иисус, в сущности, тоже предал своего ученика и друга, даже не попытавшись остановить его от совершения поступка, самого по себе бессмысленного, а лично для него — гибельного!

По сути, официально-церковная версия — это история двойного предательства, когда Иуда предает Иисуса, а Иисус — предает Иуду, причем предательство Иисуса является несравненно более страшным. Ведь, если из-за предательства Иуды Иисус подвергся неким временным страданиям (которым он, к тому же, и так собирался себя подвергнуть), то предательство Иисуса обрекло Иуду на страдания уже вечные, что, согласитесь, пострашнее будет!..

Полагаю, что рассмотрение официальной церковной версии с этого ракурса, с которого она раскрывается во всей своей, так сказать, «красе», со всей очевидностью переводит ее в разряд совершенно невозможных. Бог, придумывающий предателей там, где в них нет никакой нужды, Иисус, жестоко использующий и предающий своих друзей, назначенных Богом в предатели, — все это я считаю полнейшим абсурдом! А потому, никак не нахожу возможным принимать и ту версию, из которой вытекают такого рода абсурдные следствия.

Но, может быть, Иуда Искариот совершил все же настоящее, а не инсценированное предальство, но действовал он при этом чисто по собственной инициативе? Нет, версия «спонтанного решения» самого Иуды — так же невозможна, поскольку и в «мистическом варианте» прямого участия в событиях Высших Сил (при отсутствии у Бога выдумки с «предателем»), и в варианте «Плана Пилата», Иуда был бы попросту остановлен. И в том, и в другом случае Иуде, безусловно, не позволили бы осуществить никакой такой самостоятельной инициативы, даже если бы она и впрямь пришла ему в голову.

А это означает, что в качестве достоверной остается лишь версия, согласно которой Иуда Искариот был вовсе не предателем, а человеком, сознательно и добровольно исполнившим роль предателя в сложносоставном плане Пилата по спасению Иисуса. В этом плане — и только лишь в нем! — «предатель» был действительно необходим.

Ведь как еще можно было обеспечить гарантированное попадание Иисуса в руки Пилата таким образом, чтобы Пилат был бы «абсолютно ни при чем»? Плюс — избежать самосуда толпы, который легко мог быть организован, если бы Иисус сдался иудейским религиозным властям сам? А так же — обеспечить суд Пилата над Иисусом и распятие строго в нужный момент, коим являлась пятница, накануне Великой субботы Песах? Ведь иначе, снять распятого с креста в тот же самый день было бы невозможно, поскольку, по римскому закону, трупы распятых должны были висеть на крестах до полного разложения…

Надо согласиться, что именно «предатель», точно исполнивший свою роль в точно назначенный момент, обеспечивал решение всех этих непростых задач, никак иначе и не решаемых.

Именно поэтому Иисус не только знал, что должен будет сделать Иуда, но и, согласно описаниям всех четырех Евангелий, лично сам подал ему сигнал к началу действий. Именно поэтому Иуда, вышедший на «предательство» из той конспиративной квартиры, где проходила последняя вечеря Иисуса с учениками, повел затем силы, выделенные для проведения ареста, отнюдь не в эту же квартиру, а, почему-то, совершенно в иное место место за городом. Место, куда незадолго перед этим, пришел Иисус с учениками, и где он стал дожидаться своего ареста.

Да, вот эти все перемещения — это весьма странный момент для официальной церковной трактовки событий. Ведь если бы Иуда ушел из той конспиративной квартиры, которая была предоставлена Иисусу с учениками для празднования Пасхи, действительно на реальное, а не постановочное предательство, то и со стражей он должен был бы, самым логичным образом, вернуться опять туда же! Ведь в Евангелиях ничего не говорится о том, чтобы Иисус давал Иуде детальные указания, когда и куда он после его ухода уйдет, со всеми остальными, и сам.

Однако Иуда, совершив свое «предательство», получив за это свои 30 серебряных монет (что могло составлять от одной до четырех средних месячных зарплат среднего работника того времени), повел затем группу задержания вовсе не туда, где оставил Иисуса, а точно в то самое место, куда Иисус переместился уже после его ухода! Почему? Как это так могло получиться? Ведь Иуда никак не мог знать, что ему не надо возвращаться в дом, где он оставил Иисуса с учениками, а следует идти совсем в другое место, в какую-то загородную оливковую рощу, куда зачем-то, в ночной тьме, переместится вся группа!..

В официальной версии, в которой Иуда является предателем не «понарошку», а самым настоящим, на эти вопросы ответов нет и не предвидится. И это не удивительно, поскольку все эти странные обстоятельства могли возникнуть только как часть плана Пилата, только как часть заранее спланированного и разыгранного действа. Смысл ночного перемещения Иисуса в этом плане заключался в том, чтобы не производить лишнего шума и сутолоки арестом в жилых кварталах города, а так же и не «светить» конспиративное жилье. И именно и только в этом случае Иуда, сознательно участвовавший в «спектакле», точно знал, куда именно ему нужно будет повести стражу…

Кстати, а те 30 серебряных монет, что Иуде дали за «предательство» — это много или мало? Сейчас сложно точно сказать, насколько это было много или мало, но, рассуждая чисто логически, если это была одна среднемесячная зарплата — то получается скромненько; а если четыре — то, вроде, уже более-менее… Но важно то, что Иуда согласился на эту сумму не торгуясь и не пытаясь «повысить ставки». Для реального предателя, решившегося на такое дело ради денег — поступок, согласитесь, странноватый. А вот для исполнителя роли «предателя», который потом все равно собирался швырнуть все эти деньги обратно — для него нормально!

Но вернемся к обстоятельствам той ночи. Итак, вскоре после ухода Иуды, Иисус с учениками покидает то конспиративное убежище, где они отпраздновали Пасху, и они идут в условленное место в условленной оливковой роще. Там Иисус объявляет привал, поджидая Иуду с «группой захвата».

Судя по евангельским описаниям, ничего не подозревавшие ученики там просто уснули (все-таки ночь), а для Иисуса там тянулись бесконечные тяжкие минуты поистине мучительного ожидания… «И был пот его, как капли крови, падающие на землю…», — такими словами описывает его состояние в эти минуты Евангелист Лука (Лк.22:44)…

Когда же Иуда приходит со стражей в это условленное место, то он опять совершает поступок, психологически объяснимый только в варианте именно его «игры в предателя», но никак не реального предателя! Речь идет о знаменитом «поцелуе Иуды», когда Иуда выбирает, что он укажет пришедшим с ним стражникам на Иисуса тем, что, подойдя к нему, поцелует его.

С одной стороны, приветственный поцелуй при встрече мужчин — это обычная этическая норма вежливости на востоке и тогда, и сейчас. Но, с другой-то стороны, если бы Иуда действительно пришел той ночью не с миром, а совершая реальное предательство, то зачем ему было выбирать такую форму указания, предусматривающую не просто совершенно неуместное, но и реально опасное сближение с тем, кого он предавал, окруженного, к тому же, верными ему людьми?

Ведь для Иуды не было секретом прошлое и самого Иисуса, и его учеников, так что, если бы он был настоящим предателем, то должен был бы понимать, что при таком тесном сближении с Иисусом, как с человеком, прекрасно умеющим владеть оружием, он запросто мог бы получить и кинжал в бок. А, соответственно, совсем не получить никакой выгоды от своего предательства…

И уж во всяком случае, он точно должен был знать, что Петр, по прозвищу Глыба, вооружен мечом, который он, согласно Евангелиям, и пустил в ход! И удар, пришедшийся на некоего раба, мог бы достаться и ему… Так зачем же Иуде, будь он настоящим предателем, могло понадобиться такое рискованное сближение, когда более чем достаточно было бы просто указать на Иисуса рукой из-за чьей-нибудь спины, тихонько прошептав: «Вот, это он, берите»?

Разумеется, будь Иуда настоящим предателем, он ни за что не стал бы так бессмысленно рисковать! А вот Иуда, остающийся другом и учеником, но вынужденный играть роль предателя, Иуда, понимающий, что для его друга и учителя в любом случае предстоят очень нелегкие часы — для этого Иуды вполне нормальным было захотеть выразить Иисусу свою любовь и поддержку в эту тяжкую для него минуту.

Ведь Иисус, несмотря на то, что все было продумано и спланировано, все равно подвергался огромному риску, оказавшись в руках своих врагов. А что если у кого-нибудь из них попросту отказали бы нервы, и в затмении гнева он решил бы не ограничиваться одними лишь оскорблениями и тычками исподтишка? Да и в самих этих оскорблениях и тычках тоже ничего приятного не было.

А предстоявшее впереди распятие? Помучиться-то на кресте предстояло реально, даже если и смерть предстояла не настоящая…

В общем, Иисусу предстояла ужасная ночь и тяжелейший день, и, зная об этом, его друг и ученик Иуда Искариот, согласившийся исполнить тяжкую роль предателя, решил хоть чуточку поддержать его своим приветственным поцелуем, как это принято между друзьями на востоке.

И это было единственное, что с этого момента он мог для Иисуса сделать. Ведь пока он еще исполнял свою роль «предателя», он мог, лично присутствуя на собрании Синедриона и ведя за собой группу захвата, контролировать происходящее и как-то корректировать ход событий, в случае, если бы они вдруг стали принимать негативный оборот и отходить от канвы Плана Пилата. Но, с момента ареста, он, согласно плана, должен был исчезнуть…

Впрочем, надо полагать, что Иуда был посвящен в то, что негласный контроль событий осуществляет не только он один, но и еще, как минимум, один человек. И если Иуда был там, что называется, человеческом пришлым, то тот второй был непосредственно членом Синедриона, то есть считался самым что ни на есть «своим», что давало ему, соответственно гораздо больше возможностей влиять на ситуацию, нежели Иуде. Кто был этот человек, будет сказано чуть позже, когда и он, согласно Палана Пилата, выйдет непосредственно на сцену действия…

Самому же Иуде, после того, как он благословил Иисуса своим поцелуем, оставалось только исчезнуть. Что он и сделал. Но сначала он допустил, по моему убеждению, спонтанный, эмоциональный, благородный поступок, которого не было в Плане: он демонстративно вернул деньги, швырнов их к ногам тех, кто его «покупал», и… И то ли «повесился», как говорится у Матфея (Мф.27:5), то ли «бросился со скалы», как утверждается в книге Деяний Апостолов (Деян.1:18).

Эта разноголосица, «то ли повесился, то ли разбился», означает только одно: «Мы толком не знаем, но, вроде бы, он совершил самоубийство…». Распространение же таких слухов, безусловно, и должно было являться совершенно логичной частью Плана Пилата. Так что, как можно видеть, все, что нам известно из новозаветных текстов о делах и судьбе Иуды Искариота, однозначно говорит и о наличии «Плана Пилата», и о активной, сознательной и благородной роли в нем самого Иуды!

И лично у меня нет ни малейших сомнений: имя этого человека заслуживает полной и однозначной исторической реабилитации!

Глава 12. Арест и суд

Но вернемся к рассказу о том, что происходило непосредственно с Иисусом. После ночного ареста он был сопровожден стражей в дом Первосвященника. Там, для суда над ним, уже была собрана большая группа авторитетных религиозных деятелей. На этом суде Иисус был ожидаемо приговорен к смертной казни, после чего его должны были отконвоировать к прокуратору Иудеи Понтию Пилату, для утверждения приговора и приведения его в исполнение.

Но поскольку все это происходило ночью, то необходимо было дождаться утра, чтобы прийти к Пилату уже, так сказать, в «приемные часы». Сколько времени пришлось прождать наступления утра и «открытия офиса» Пилата, неизвестно. Зато известно, что, будучи в доме Первосвященника, Иисус подвергался и издевательствам, и физическому воздействию, бывшему для него, конечно же, болезненным физически и морально, но, все же, не угрожавшим его жизни.

Как и было предусмотрено в плане Пилата, полной расправы над Иисусом, иудейские религиозные власти не допустили, не желая самим оказаться в роли обвиняемых перед властью Рима за проведение незаконной казни. Тем более, что это могло быть расценено и как бунт, а в таком случае перспектива распятия могла бы «замаячить» уже перед самими судьями. За тем же, чтобы именно такие, — а не какие-либо иные! — мысли восторжествовали в головах членов Синедриона, как мы знаем, наблюдали, как минимум, двое участников событий, негласных исполнителей Плана Пилата…

Когда же настало утро, вся компания, собравшаяся ночью в доме первосвященника, дружно отправилась в резиденцию Пилата, ведя с собой связанного Иисуса. Состоялся недолгий суд, на котором, как мы знаем, Пилат проявил к представшему перед ним узнику симпатию, совершенно необъяснимую в рамках официальной доктрины, утвеждающей, что встреча Пилата с Иисусом на суде была «первой и единственной». Причем, напомню, симпатия была проявлена к узнику, которого Пилат не только «впервые в жизни видел», но и который вел себя с ним, мягко говоря, невежливо, а говоря точнее — непочтительно и дерзко, невзирая на что, римский прокуратор Иудеи, эквит Понтий Пилат, раз за разом, продолжал всячески его защищать и выгораживать!

Однако все его усилия оказались напрасны. Обвинители Иисуса продолжали упорно требовать от Пилата утверждения вынесенного ими смертного приговора и осуществления казни через распятие, и Пилат, в конце концов, так и поступил, отдав приказ распять Иисуса.

То, что согласно официально-церковной версии, последовало за этим вынужденным приказом Пилата, способно поставить версию о «Плане Пилата» под сомнение. Ведь согласно этой версии, Пилат приказал бичевать Иисуса и полностью отдал его в руки своих солдат, которые, помимо бичевания, подвергли Иисуса еще и целой серии издевательств и пыток. И если все именно так и было, то неизбежно возникает вопрос: что же за ужасающий «план», в таком случае, получился у Пилата?

С учетом получивших в последнее время популярность детально-натуралистических описаний того, насколько страшным было даже одно лишь наказание римским бичом, в результате которого тело человека оказывалось просто разорванным и иссеченным до костей, недоумение по поводу того, каким образом все это могло оказаться частью плана по «спасению» вполне логично. А уж представить себе, как вдобавок к этому на голову еще и одевают «венец», сплетенный из колючек, достигавших десятисантиметровой длины, после чего еще и бьют по голове палкой, буквально вколачивая эти колючки в череп — это уже и вовсе за какой-то гранью. Как Иисус вообще смог все это вынести, и как тут можно говорить о каких бы то ни было «планах спасения»?!.

Безусловно, при таком обращении с Иисусом, говорить о том, что это было частью «плана спасения» как-то нелепо, поскольку в любую секунду такое «спасение» могло бы обернуться в прямое убийство. Ведь и во время бичевания, рвущего плоть на куски, можно было умереть от болевого шока, не говоря уж о том, что каждый удар палкой по колючкам тернового венца, одетого на голову, мог привести к смертельной черепно-мозговой травме. Зачем же Пилат и его воины-профессионалы так рисковали?!.

Впрочем, тут надо обратить внимание на то немаловажное обстоятельство, что рисковали-то они, подвергая Иисуса такого рода диким пыткам, в любом случае: и в случае наличия «Плана Пилата», и в случае отсутствия такового! Понятно, что если существовал план спасения Иисуса, то описанные пытки были крайне рисковаными и грозившими сорвать этот план, поскольку Иисус мог от них попросту умереть. В то же время, если никакого такого плана не существовало, и Иисус по-настоящему был приговорен Пилатом к настоящему распятию, а не к его имитации, то и в этом случае воины, проводившие эти пытки, рисковали ничуть не меньше!

Ведь заключенный был приговорен к смерти медленной и мучительной, а отнюдь не к быстрому (пусть тоже и мучительному) удалению из этого мира в результате болевого шока или от проникающего ранения в мозг. Умри Иисус под пытками — и на распятие могли пойти уже те, кто допустил это! Так что наличие такого рода пыток в описаниях происходившего с Иисусом после суда у Пилата, вызывает вопросы в любом случае…

Однако удивление наше только увеличится, когда мы обратим внимание на то, что в одном из Евангелий, а именно в Евангелии от Луки, обо всех этих ужасающих пытках… вообще ровным счетом ничего не сказано! Как же так, почему?.. Неужели автор этого жизнеописания Иисуса счел недостойным своего внимания столь драматический момент событий? Неужели он смог просто равнодушно оставить в стороне эти страшные мучения Иисуса, не упомянув о них? И не упомянув ради чего — ради сохранения «динамики повествования»? Но, в таком случае он должен был проявить поистине потрясающий цинизм!..

Не будем, однако, торопиться с обвинениями в цинизме автора Евангелия от Луки, а лучше присмотримся к одной, казалось бы, малозначительной детали в тех текстах остальных Евангелий, где эти издевательства над Иисусом описаны. Этой «малозначительной» деталью, о которой идет речь, является указание на то, что для проведения экзекуции над Иисусом, как об это сказано, в частности, в Евангелии от Марка, «воины отвели его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк» (Мр.15:16).

Что же сообщает нам эта деталь описания? А сообщает она нам об одном очень и очень существенном обстоятельстве: ни один Иудей не мог видеть, того что там происходило!

Во-первых, в претории, как можно видеть, находились военные казармы, где был расквартирован целый римский полк (когорта), то есть это был режимный объект с соответствующим ограничением доступа. А во-вторых — никто из Иудеев и сам бы туда не пошел, поскольку присутствие в жилище язычников (да еще и оккупантов!) означало очень серьезное ритуальное осквернение!

В итоге мы приходим к тому, что все описания всех тех издевательств и мучений, о которых речь шла выше, могли быть составлены исключительно лишь на основании слухов, причем слухов, которые могли впоследствии распустить только римляне. Ведь ни один Иудей, ни из числа врагов, ни из друзей и учеников Иисуса, там, в претории, не был и своими глазами ничего не видел.

Думаю, именно в этом и заключается ответ на вопрос о том, почему Лука не отразил данный эпизод в своем Евангелии: он, по-видимому, просто не счел такой «источник информации», как слухи, распущенные римлянами, заслуживающим доверия.

Впрочем, необходимо отметить, что несколько особняком здесь стоит Евангелие от Иоанна. В описаниях этого Евангелия, во-первых, дается уже более реальная картинка, когда воины, сплетши венец из терна и одевши его на голову Иисусу, затем не колошматят его палкой по голове, вгоняя гвоздеобразные колючки в череп, а «ограничиваются» лишь пощечинами. Во-вторых же, Иоанн вводит в свое повествование сцену, отсутствующую в остальных трех Евангелиях — сцену, в которой Пилат выводит Иисуса из внутренних помещений претории на всеобщее обозрение прямо в том виде, в котором он там был. А именно — в красной накидке («багрянице») и терновом венце, во что нарядили его воины, издевательски кланявшиеся ему как «царю».

По версии Иоанна, Пилат, показывая Иисуса в таком виде толпе, приведшей его на расправу, пытался наглядно продемонстрировать, что Иисус уже жестоко наказан, чем попытался вызвать у толпы сочувствие к нему, дабы побудить отказаться от требования смертной казни. Но, увы, из этой его «уловки» ничего не вышло: требование казни осталось в силе, и, согласно этому Евангелию, Иисус был еще раз уведен внутрь претории, затем вновь выведен оттуда, получил вытребованный Иудеями смертный приговор, после чего — отправлен на распятие.

Собственно, этот эпизод ничего принципиально нового в ситуацию не вносит: у Иоанна никто из собравшихся во внешнем дворе претории Иудеев, точно так же ничего из происходившего во внутренних дворах и помещениях, не видел. Так что, демонстрировал ли Пилат Иисуса в «наказанном виде», или не демонстрировал — это мало что меняет, поскольку ясно, что было вовсе не сложно, уведя Иисуса, долой с глаз толпы, во внутренние дворы претории, изобразить там этот «наказанный вид» при помощи простейшего грима.

Правда, надо сказать, что в воздухе подвисает вопрос о терновом венце, о котором упоминается, лишь когда говорится о том, что он был одет на Иисуса. А вот когда и кем он был снят с него — об этом нигде и ничего не говорится. В Евангелиях от Марка и от Матфея говорится, что после того, как воины, одевшие Иисуса в багряницу и этот венец, закончили свои издевательства, они сняли с него багряницу и переодели его в его собственную одежду, в каком виде и повели на казнь. Был при этом снят так же и терновый венец — об этом нигде ни слова.

Почему важно в этом вопросе точно разобраться? Потому что, если на Иисусе, когда его вывели из претории, вели на казнь и распинали, терновый венец все ж таки был, то это может означать, что до своего распятия он все же подвергался реальным пыткам. Хотя, может и не означать, поскольку венец можно было специально сплести из веток терна с достаточно короткими (или подрезанными с внутренней стороны) шипами, так что, одетый на густую шевелюру, он мог и не причинять коже головы никакого вреда.

Вместе с тем, отсутствие какого-либо упоминания и о венце, и вообще об этом показательном наказании Иисуса вЕвангелии от Луки, склоняют тут чашу весов в пользу варианта, что Иисус был выведен из претории и ведом на казнь без каких-либо венцов.

Евангелист Лука, как уже говорилось, считал, судя по всему, рассказы о «происходившем» во внутренних дворах претории тем, чем они и были, а именно — не более, чем лишь слухами, распущенными римлянами, и, не имея каких-либо иных свидетельств, ничего и не написал ни о бичевании и пытках, ни о терновом венце. Так что, согласно Луке, никакого тернового венца на Иисусе ни перед распятием, ни во время его, не было вовсе.

Тот же факт, что римляне все эти слухи о своих «зверствах» над Иисусом, старательно распространяли, — это более чем логично укладывается в версию «Плана Пилата». Ведь Понтию Пилату, очень уж рьяно защищавшему Иисуса во время суда, дабы снять с себя все возможные в связи с этим «домыслы и подозрения», было попросту даже и необходимо распустить такого рода «компенсационные слухи» о страшных и жестоких пытках, которым по его приказу «подвергли» Иисуса.

Что же касается Евангелия от Луки, то хочу заметить, что оно вообще весьма существенно выбивается из общего хора описаний того, как проходил суд Пилата над Иисусом. Так, только у Луки имеется описание одного очень и очень интересного момента! Я имею в виду момент, когда, по ходу судебного разбирательства, Пилат зачем-то вдруг отсылает Иисуса ни к кому иному, как к многократно уже упоминавшемуся нами царю Галилеи и Переи — Ироду Антипе.

Вообще, складывается впечатление, что Евангелист Лука был явно неравнодушен к теме взаимоотношений Иисуса и представителей двора правителя Галилеи Ирода Антипы. Он явно обладал на сей счет какой-то эксклюзивной информацией, которую осторожно раскрывал в своем Евангелии. Ведь именно Лука, и только он один, указал в своих текстах, что в команду Иисуса входила, так же много раз помянутая нами, Иоанна, бывшая женой одного из ближайших сановников Ирода Антипы. И вот, только, опять же, у Луки мы находим историю встречи Ирода Антипы и Иисуса, встречи, организованной никем иным, как самим Понтием Пилатом!

Что же мы узнаем из эпизода, о котором идет речь? Прежде всего, мы узнаем о том, что как раз в те дни, когда вокруг Иисуса происходили все эти события ареста, суда и казни, Ирод Антипа находился не у себя в Галилее, а именно в Иерусалиме. Еще мы узнаем, что он действительно много чего слышал об Иисусе и «давно желал видеть его» (Лк.23:8), но, как можно судить, до этих пор у него, по каким-то причинам, осуществить это желание не получалось.

И вот, правитель Галилеи прибывает в Иерусалим, очевидно, с целью участия в праздновании Пасхи. Там же находится в это время и прокуратор Иудеи Понтий Пилат, к которому однажды приводят на суд того самого Иисуса Назаретянина, о котором Ирод был наслышан и с кем хотел бы встретиться лично. И надо ж так случиться, что прокуратор Иудеи вдруг преподносит ему совершенно неожиданный сюрприз! Под предлогом того, что Иисус родом из Галилеи, он велит отослать его к находящемуся с визитом в Иерусалиме вассальному правителю Галилеи, для того, чтобы… А вот и в самом деле — для чего?

С точки зрения юридической, поступок Пилата был абсолютно бессмысленнен. Никакой закон никоим образом не обязывал его так поступать, поскольку он обладал всей полнотой власти, как представитель Рима. Не стал бы он и пытаться переложить на Ирода ответственность за принятие решения о казни Иисуса, если бы такая мысль и пришла ему в голову — он прекрасно знал, что Ирод, как местный правитель, не мог принимать решений относительно казней.

Сам Евангелист Лука объясняет его поступок тем, что Пилат захотел узнать мнение об Иисусе так же еще и Ирода Антипы, как представителя именно местной власти, который должен был разбираться в тонкостях местных религиозных воззрений. И когда Ирод Антипа вернул Иисуса обратно к Пилату, не сопроводив его возвращение никакими обвинениями со своей стороны, Пилат предъявил этот факт, как дополнительный аргумент в пользу невиновности Иисуса. Что ж, такой резон, с одной стороны, понятен, а с другой стороны — он же и странен.

И странен он, прежде всего, своей наивностью. Пилат несомненно прекрасно знал, что «иудейство» клана Иродов всегда было, мягко говоря, под большим вопросом, поскольку, во-первых, глава клана, Ирод Великий был не иудеем, а идумеем, то есть представителем совсем другой народности. К тому же и он сам, и все его потомки были по своей культуре и образу жизни куда ближе к римлянам, нежели к Иудеям. Так что всерьез рассчитывать на то, что мнение Ирода Антипы относительно Иисуса будет воспринято, как некий существенный аргумент и окажет влияние на решение иудейской религиозной верхушки, было просто невозможно.

Мог ли Пилат, сам находясь в колебаниях относительно решения по Иисусу, пожелать узнать мнение еще одной стороны, занимающей как бы промежуточное положение между ним и фанатичными Иудеями? Да, в общем-то, едва ли возможно и это. Во-первых, ни в одном тексте нет указаний на какие-либо колебания у Пилата относительно того, что он считал Иисуса ни в чем не виновным. А во-вторых, он отсылал Иисуса к человеку, с которым сам находился на тот момент во враждебных отношениях (Лк.23:12), что делает весьма сомнительным возможность появления у Пилата желания узнать в этом деле мнение того, кого он числил в своих недругах.

Так зачем же? И вот тут я предлагаю обратить особое внимание на этот самый текст 12 стиха, 23 главы Евангелия от Луки, на который я только что сослался. Ведь этот текст говорит не только о том, что Пилат и Ирод Антипа находились во враждебных отношениях, но и о том, что они после этого случая с Иисусом почему-то вдруг помирились друг с другом! И вот это уже совершенно непонятно, если следовать только прямому смыслу текстов Луки, описывающих встречу Иисуса с Иродом Антипой, а не читать их, как говорится, «между строк»…

Ведь прямое содержание текста говорит о том, что эта встреча прошла из рук вон плохо. Ирод хотел лишь, чтобы Иисус позабавил его, как фокусник, Иисус же на контакт с ним не шел, и не только ничего не сотворил, но и на все его вопросы ответил лишь упорным молчанием. Ирода такое поведение Иисуса почему-то не оскорбило и не разозлило, а, как ни странно, лишь позабавило, так что «уничижив его и насмеявшись над ним», он «одел его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату» (Лк23:11).

В этой сцене, надо сказать, странно, ну просто абсолютно все! И какое-то, прямо-таки, ангельское терпение, проявленное Иродом по отношению к продолжавшему свою строптивую линию поведения Иисусу. И то, что он, так ни в чем относительно Иисуса и не разобравшись, но, тем не менее, поиздевавшись над ним, с этим и отослал его обратно к Пилату, после чего Пилат вдруг сделался Ироду другом.

В честь чего это? Ирод ничем Пилату не помог, да и его издевательства и насмешки над Иисусом, человеком, к которому Пилат испытывал явную личную симпатию, тоже едва ли могли послужить основанием для дружбы. И тем не менее, Лука пишет, что после этого случая Пилат и Ирод Антипа сделались друзьями. Что-то здесь явно не договаривается, но что именно?..

Чтобы понять это, давайте присмотримся к одной, на первый взгляд, малозначительной детали текста, которая, однако, как маленький ключик, поможет нам открыть те массивные врата, за которыми здесь скрывается правда. А именно — к словам о том, что прежде чем отослать Иисуса обратно к Пилату, Ирод «одел его в светлую одежду». И прежде всего, обратим внимание на то, что словом «светлый» в синодальном переводе Нового Завета, переводится греческое слово «лампрос», которое на самом деле имеет значение… «блестящий, сияющий, роскошный»!

То есть, в конце встречи, прошедшей согласно предшествующему тексту, далеко не в позитивном ключе и не по-дружески, Ирод вдруг одевает Иисуса в роскошную, блестящую, сияюще-белую одежду! Как же можно расценить этот яркий, в прямом и переносном смысле, жест царя Галилеи и Переи?

Христианское богословие, недолго думая, причисляет его к прочим издевательствам над Иисусом, считая, что Ирод нарядил его в драгоценную одежду в качестве насмешки и дополнительного унижения. И это действительно можно было бы трактовать именно таким образом, если бы не несколько весьма существенных «но».

Первое «но» — это то, что, как мы знаем, носить одежду белого цвета было исключительной привилегией римских граждан, причем привилегией, которой пользовались, главным образом, римские патриции. Так что, взять и в насмешку нарядить какого-то, трижды презренного, иудейского арестанта не просто даже в белую одежду, а в драгоценную белую одежду, то есть — в одежду, являющуюся эксклюзивной привилегией римской знати, было бы ничем иным, как насмешкой и оскорблением, прежде всего, именно этой самой знати!

Второе «но» — это то, что свой насмешливый мини-спектакль, задевавший отнюдь не только жалкого арестанта, но и всю римскую знать, Ирод не просто тихонечко поставил у себя во дворце, среди своих, но он отправил Иисуса, не переодевая, в таком вот виде, в этом сверкающем белоснежном одеянии, прямо лично к Понтию Пилату! Получается, он хотел задеть и оскорбить не просто обобщенно всю римскую аристократию, но прямо и лично такого ее представителя, как Понтий Пилат?! Отчаянный, однако, парень был этот Ирод Антипа…

И тут — еще одно «но». Из дальнейшего описания событий ясно видно, что отправляя Иисуса в белоснежном одеянии к Пилату, Ирод вовсе не храбро бросал в лицо римскому наместнику дерзкую насмешку! В тексте Евангелия, как мы помним, сказано, что после всего этого, Пилат и Ирод стали не иначе, как друзьями, преодолев — а не расширив! — существовавшую до этого между ними вражду. Так что, более чем очевидно, что жест Ирода с облачением Иисуса в одежду римской знати, Пилат никоим образом не расценил в качестве какой бы то ни было насмешки, на что Ирод явно и рассчитывал.

Еще раз подчеркну, будь инициатива Ирода по облачению Иисуса в белоснежное одеяние именно насмешкой над ним, это оказалось бы насмешкой и над римской знатью, что Пилат, уж конечно же, разглядел бы. И уж после этого ни о какой «дружбе» с Иродом не только речи не могло бы быть — в этом случае царю Галилеи впору было бы задуматься о том, как самому не предстать перед римским прокуратором в роли арестанта!

Однако, Лука пишет, что Пилат и Ирод после этого случая стали именно друзьями, что говорит о том, что переодевание Иродом Иисуса в драгоценный хитон римского патриция отнюдь не было какой-либо насмешкой. Но чем же оно, в таком случае, было? А в этом случае все произошедшее становится уже ничем иным, как почетнымдарованием почетного облачения, являющееся выражением высочайшего уважения!

И тут уместно будет вспомнить недавно нами проанализированную сцену, называемую «преображением Господним». Там мы пришли к выводу, что это была сцена тайной встречи Пилата и Иисуса, во время которой на Иисусе оказалась одежда, про которую было сказано, что она была «белая, как свет», и оказалось это одеяние на Иисусе, очевидно, будучи дарованным ему Понтием Пилатом в знак уважения и почтения. И вот, здесь, во время встречи с Иродом Антипой, на Иисусе опять появляется белое, сверкающее облачение… Что, если это не случайное совпадение?

Давайте подумаем, что могло произойти с тем «белым, как свет» одеянием после завершения встречи Пилата и Иисуса? Понятно, что носить это облачение в обычной жизни Иисус не мог, и, значит, он должен был его где-то хранить. Где? Таскать за собой по пыльным дорогам в какой-нибудь матерчатой сумке? Вариант, пожалуй, не самый лучший… Передать кому-нибудь на хранение? Пожалуй, да. Но кому?.. Может Иоанне, жене Хузы, домоправителя царя Ирода Антипы? Пожалуй, что да!

Жена царского сановника уж точно знала, как надо обращаться с такого рода вещами, как наилучшим образом сохранить этот драгоценный и почетный дар, так что именно ее дом и был самым подходящим вариантом! Так драгоценный хитон из струящейся белоснежной ткани, подаренный Иисусу Понтием Пилатом, мог оказаться у одного из ближайших сановников царя Галилеи Ирода Антипы. А поскольку Ирод стал живо интересоваться Иисусом наверняка с подачи именно Иоанны, то она могла рассказать ему и о контактах Иисуса с Пилатом, и о хитоне от Пилата, и о плане Пилата по спасению Иисуса.

В этом случае и приезд Ирода Антипы из Галилеи в Иерусалим, на то празднование Пасхи, и неожиданная отсылка Пилатом к нему Иисуса, становятся звеньями одной, заранее продуманной и организованной, цепи событий. А белоснежный сверкающий хитон, одетый Иродом на Иисуса, и, безусловно, узнанный Пилатом — ярким образным посланием царя Галилеи римскому наместнику: «Я в курсе всего, и я с вами!».

В этом случае, прекращение былой вражды между Иродом и Пилатом, и установление между ними отношений искренней дружбы, абсолютно логично и понятно. Чего никак не скажешь о традиционном варианте понимания этого эпизода.

Таким образом, еще один евангельский эпизод, странный и практически необъяснимый в рамках традиционной церковной версии, раскрывается полным значения и смысла благодаря версии «Плана Пилата»!

Но вернемся к рассмотрению дальнейшего хода событий того дня.

После того, как Иисус, согласно версии Евангелия от Луки, был, в белоснежном сияющем облачении, вновь возвращен на суд к Пилату, последний еще трижды обращался к собравшимся иудеям с предложением отпустить его. Но никакие обращения, к коим были прибавлены ссылки на мнение царя Ирода, не нашедшего причин для осуждения Иисуса, не дали никаких результатов, и Пилат был вынужден отдать приказ о распятии…

Далее, согласно этому Евангелию, Иисуса сразу, без всяких бичеваний, издевательств и пыток с использованием тернового венца, повели на казнь. При этом Иисуса даже и не пытались принудить нести тот брус, который использовался для закрепления рук распинаемого, и который, обычно, сам же осужденный и должен был тащить на себе к месту казни. Вместо Иисуса это заставили сделать первого попавшегося случайного человека.

Правда, насколько этот человек был действительно персонажем случайным — это, в общем-то, вопрос. Как-то многовато информации о нем оставлено в компактных евангельских повествованиях: сохранено не только имя его самого — Симон Киринеянин, но, почему-то, даже и двух его сыновей — Александра и Руфа. Не многие из «не случайных» участников событий удостоились такого рода упоминаний…

Но с чем это может быть связано, сказать, на данный момент, не представляется возможным, а потому — будем продвигаться дальше, и, собственно, подведем уже итоги рассмотрения этой части евангельских текстов, рассказывающих нам об аресте и суде над Иисусом.

Основной вопрос, на который здесь было необходимо ответить, заключался в следующем: как согласовать утверждение о том, что арест и суд были частью Плана Пилата, с текстами Евангелий, согласно которым Иисус, после вынесения приговора, был подвергнут серьезным мучениям — бичеванию, издевательствам и пыткам?

И ответом на этот вопрос, к которому позволил прийти внимательный анализ текста, является вывод о том, что ни издевательствам, ни бичеванию и ни каким-либо еще пыткам Иисус во время суда у Пилата подвергнут не был!

Как мы помним, факт их проведения не мог видеть никто из собравшихся тогда у резиденции Понтия Пилата иудеев, и потому все рассказы о них имеют под собой лишь одно основание — распущенные впоследствии римлянами слухи о них. И, судя по всему, именно по этой причине евангелист Лука в своем повествовании вообще ничего о них не упомянул.

Правда, согласно Евангелию от Иоанна, собравшемуся народу Иисус был предъявлен со следами некоего насилия, однако, во-первых, эти следы вовсе не сложно и изобразить с помощью грима, а во-вторых — полное отсутствие каких-либо упоминаний о чем-то подобном в остальных Евангелиях, приводит к мысли, что на самом деле такого эпизода не было.

Сами же слухи о пытках Иисуса римлянам потребовались для того, чтобы «обелить» Понтия Пилата, сняв с него подозрения в возможном сотрудничестве с обвиняемым, поскольку проявленная им во время суда симпатия к Иисусу была слишком уж очевидной.

Однако, даже если бы и не было никакого «Плана Пилата» по спасению Иисуса, то и в этом случае реальное осуществление такого рода пыток, как они описаны в трех Евангелиях (вспомним, что в четвертом о них — ни слова), было чревато тем, что приговоренный мог в любой момент умереть, не выдержав их. Но допустить смерть осужденного не в медленных муках распятия, а уже под предварительными пытками, для экзекуторов означало бы допущение преступной халатности, за которую могли жестоко поплатиться уже они сами. Так что, реальность описанных в трех Евангелиях пыток, является весьма сомнительной даже и в варианте официальной версии.

Так что, судя по всему, версия Евангелия от Луки, с ее полным отсутствием упоминаний о каких бы то ни было пытках и бичевании, а так же рассказом о «визите» Иисуса к Ироду Антипе и оказанном ему там почете в виде дарования драгоценного облачения, является наиболее близкой к реальности.

Кстати, стоит заметить, что это упоминание в версии Луки о драгоценном белоснежно-сверкающем хитоне, в который Ирод облачил Иисуса, делает понятной и ту небольшую подробность в описаниях всех Евангелий, что солдаты разыграли между собой одежду Иисуса в «лотерею». Изодранные лохмотья, пропитанные кровью, едва ли могли бы кого-то сподвигнуть на организацию лотереи, а вот целехонький белоснежно-сверкающий хитон — тут действительно было за что побороться! Бросать жребий об одежде двух других осужденных, там же и тогда же распятых, никому, почему-то, даже и в голову не пришло…

Собственно, непосредственно к самому распятию нам и пора переходить.

Глава 13. Распятие…

Суть казни через распятие заключалась в том, что приговоренного обездвиживали в неудобной позе и оставляли медленно умирать долгими и мучительными часами, а иногда и днями. Два бруса соединялись в т-образную конфигурацию, которую ставили вертикально, вкапывая в землю. Обычно такая, по сути, виселица была невысока — как раз в рост человека и казнимого к ней просто привязывали. Ноги, в области ступней, привязывались к нижней части вертикального столба, а раскинутые руки — к горизонтальной перекладине.

Так, страдая от боли в затекающем теле, от постепенно развивающегося отека легких и вызываемого им удушья, от дневного палящего солнца и ночного холода, от жажды и голода, от туч насекомых и вызываемого ими нестерпимого зуда, умирали, покрываясь ранами, струпьями и собственными испражнениями, несчастные, приговоренные к распятию…

В некоторых случаях руки и ноги распинаемых не привязывали, а прибивали мощными гвоздями. По умолчанию, принято считать, что именно так, с помощью гвоздей, и был распят Иисус. Однако тут стоит обратить внимание на тот факт, что из четырех Евангелий о гвоздях говорится только в одном — в написанном последним, Евангелии от Иоанна. Ни у Матфея, ни у Марка, ни у Луки вообще ничего не сказано о том, как именно был распят Иисус, что позволяет сделать вывод о том, что был он распят самым обычным, «стандартным» способом тех времен, то есть — будучи просто привязан.

Чем же объяснить, что у Иоанна появляются гвозди, на ранах от которых он существенно акцентирует внимание в своем Евангелии? Здесь надо сказать, что в своей версии изложения событий, Иоанн вообще заставляет Иисуса страдать гораздо больше, нежели в описаниях других биографов. Так, только у него, Иисуса, после всех издевательств, бичевания и пытки терновым венцом, заставляют самого тащить на себе массивную деревянную перекладину для распятия. У всех остальных Евангелистов, как мы знаем, римляне назначают для этого специального носильщика.

Только у Иоанна появляется некий воин, который наносит Иисусу, висящему на кресте, рану копьем. Только у Иоанна воскресший Иисус предстает перед учениками израненным, и несколько раз специально акцентирует внимание учеников на своих ранах. Еще раз — у первых трех Евангелистов, писавших свои труды за несколько десятилетий до Иоанна, ничего подобного нет и в помине.

У Марка не сказано вообще ничего — окончание его текста, напомню, было, по неизвестным причинам, вычищено в 4 веке и заменено на другое. У Матфея дается очень краткое, буквально в двух словах, какое-то совершенно формальное описание единственной встречи Иисуса и учеников, и ни о каких ранах в этом описании нет и речи. Лука дает описание нескольких встреч, и во время одной из них Иисус, так же, как и в тексте Иоанна, предлагает ученикам рассмотреть его руки и ноги, но и при такой детализации, у Луки нет ни слова ни о каких ранах на этих самых руках и ногах. Согласно версии Луки, Иисус предлагает рассмотреть его руки и ноги вовсе не для того, чтобы продемонстрировать некие раны, а просто для того, чтобы ученики могли убедиться, что он не призрак. «Посмотрите на руки мои и ноги мои — это я сам. Осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у меня» (Лк.24:39).

И надо полагать, что если бы Лука думал, что на руках и ногах Иисуса были раны от гвоздей, он бы непременно упомянул об этом в этой сцене. Но у него нет на сей счет ни слова, а вот Иоанн чуть ли не смакует эту тему! У него некий ученик по имени Фома, сомневающийся в воскресении Иисуса, желает не просто видеть раны Иисуса, но и влезть пальцем в раны от гвоздей, а рукой — пощупать его ребра через рану от копья. И явившийся ему затем Иисус, вновь, детально и натуралистично, поднимает эту же тему — «влезть пальцем» и «пощупать ребра»…

Зачем все это Иоанну? По-видимому, объяснение тут следует искать вовсе не в том, что Иоанн был единственным из биографов Иисуса, кто, спустя десятилетия, вдруг «вспомнил», что Иисус был именно прибит к кресту гвоздями, что его грудная клетка была пробита копьем, и что он очень хотел обратить на это внимание своих учеников. Такую своеобразную «памятливость» Иоанна на фоне «забывчивости» прочих Евангелистов трудно считать реалистичной.

Куда более реалистичным будет то объяснение, что к концу первого — началу второго века нашей эры, когда и было написано Евангелие от Иоанна, в христианской церкви сформировался культ страданий вообще и страданий Христа в частности. И понятно, что в христианской литературе того периода тема страданий должна была получать уже гораздо больший объем, образность и эмоциональную насыщенность, что мы и находим в этом Евангелии.

Так что в определении способа, каким Иисус был распят, нам следует ориентироваться все же на те описания, что создавались на несколько десятилетий раньше, нежели тексты Иоанна, и отсутствие в них упоминаний о гвоздях, принимать, как указание на то, что Иисус был не пригвожден к своему кресту, а лишь привязан. Что, разумеется, полностью соответствует версии о том, что все события того дня целенаправленно формировались в соответствии с планом Пилата, по которому казнь была лишь инсценировкой.

Как уже было сказано, к месту казни Иисус прошел налегке, поскольку положенную ему, как осужденному, тяжесть несения «креста своего» возложили на некоего крестьянина, по имени Симон, коему не повезло возвращаться со своего поля именно тогда и именно в том месте. Впрочем, как уже отмечалось, появление его в качестве именно случайного персонажа, вызывает сомнения, поскольку в Евангелиях сохранено несоразмерно много информации о нем.

Вместе с тем, надо заметить, что образ этого крестьянина, чье имя, вместе, почему-то, с именами его сыновей, навсегда осталось в истории человечества, не является сильно любимым и популярным в христианстве. Его согбенная фигура, с кряхтением тащащая на себе по ближневосточной жаре нелегонькое бревнышко, очень плохо и совершенно неказисто вписывается в стандартный, душераздирающий образ страдающего и изнемогающего Христа, совершающего свой тяжкий «крестный путь на Голгофу».

Что видится любому, кто услышал эту фразу: «Крестный путь Христа на Голгофу…»? Истерзанный, одетый в драные, серые, перепачканные кровью лохмотья, Иисус Христос едва бредет, сгибаясь под взваленным на него огромным деревянным крестом (именно крестом, никакой там не перекладиной!). Он бредет, истекая потом и кровью, сочащейся из-под тернового венца, бредет, периодически спотыкаясь и в изнеможении падая, а на него в ярости бросаются стражники, раз за разом поднимая его криками, пинками и ударами плетей…

И тут вдруг этот злополучный крестьянин… И римляне, нагрузившие именно его, а вовсе не Иисуса, тем неказистым бревнышком, которое он и понес на Голгофу… А как же крест и, соответственно, крестный путь, из последних сил совершаемый страдающим Христом? Это что же, получается, что вовсе не сгибался он под тяжестью креста своего?!.

Что ж, если принимать всерьез то, что написано у Марка, Матфея и Луки, то действительно — не сгибался!

А уж если же взять только текст Евангелия от Луки, то любому христианскому проповеднику надо будет просто в ужасе схватиться за голову, потому что то, как изображен «крестный путь» у этого уважаемого автора — это просто низвержение всех канонов и покушение на благочестие!

Судите сами. Как мы помним, Иисус, отосланный Пилатом к Ироду Антипе, вернулся от него, одетым в роскошную, сияющую белую одежду. По нынешним временам, это как если бы Иисус вернулся от Ирода, одетым, скажем, в блестящий белый шелковый фрак или смокинг. Так вот, в тексте Луки нигде не сказано, что когда Иисус вернулся к Пилату, с него этот «фрак» сняли. Из чего следует логический вывод, что Иисус, которого, согласно версии этого Евангелия, никто и пальцем не тронул ни у Пилата, ни у Ирода, совершал свой «крестный путь», будучи утомленным лишь бессонной ночью, плюс красиво одетым в переливающийся на солнце драгоценный белый хитон!

Ни к какому «кресту» он даже и не притрагивался, а по пути занимал себя наставительной беседой с некими многочисленными женщинами, находившимися в той толпе, что сопровождала его, и «которые плакали и рыдали о нем» (Лк.23:27). Контактам Иисуса с окружающими никто не препятствовал, так что вся процессия, возглавляемая, шедшим во всем белом и сверкающем, Иисусом, спокойно добралась до места, под названием Голгофа, где и должно было совершиться распятие.

Именно такая картина «крестного пути Христа на Голгофу» предстает перед нами, если просто читать Евангелие от Луки, выбросив из головы фильтры внедренных в сознание стандартных церковных представлений!

Слезу такая картинка, конечно, не выжимает, зато в версию о «Плане Пилата» вписывается прекрасно. Как, впрочем, и все то, что происходило на этой самой Голгофе, когда процессия прибыла туда…

Тут надо сказать, что словно специально для подчеркивания контраста, вместе с Иисусом в тот день и на том же месте подвергли казни еще двух приговоренных ранее людей. Эти двое были, как сказано в Евангелиях, разбойниками, то есть — обратим внимание, — бывшими коллегами по бывшему «ремеслу» Иисуса. Так что во всем, происходившем на Голгофе, для Иисуса был еще и особый, глубокий личный символизм.

Он, бывший некогда таким же разбойником, как и эти двое, но изменивший себя и свою жизнь, пришел, чтобы просто поучаствовать в спектакле, а ведь мог бы, не произведи он в себе той внутренней Революции Любви, точно так же оказаться на этом же самом месте, но только для того, чтобы быть распятым уже по-настоящему…

Я думаю, что глядя тогда на тех двух несчастных, Иисус особенно пронзительно осознал, из какого ужаса его выдернула любовь, причем, возможно, в последний момент перед катастрофой. Он стоит сейчас на этом страшном месте, но для него это лишь сцена, на которой целая команда людей, в которую входит и сам римский прокуратор, работает над осуществлением секретного плана по его спасению, и все это потому, что год назад он сделал свой выбор в пользу Любви.

Она явилась тогда ему в глазах, словах и поступках его умиравшего отца, и произвела в нем не просто бурю, а настоящий ураган, смерч! В этом смерче в едином вихре закрутились тогда восторг и вдохновение стремительного взлета к сияющим вершинам, смешанные с ужасом и тошнотворным отвращением осознания того, в какой же выгребной яме он копошился до сих пор.

Это был смертельно опасный ураган. Он мог породить смерть, утопив в нахлынувшем омерзении от самого себя и своей жизни, и подведя к черте самоубийства. А мог и возродить, вырвав с корнем и унеся прочь всю мерзость прошлого, и оставив после себя теплое, согревающее сияние солнца, освещающего не только поучительные руины прошлого, но и новый жизненный путь. Все зависело от того, на чем в большей степени сконцентрируется Иисус: на ужасе уходящего прошлого или на красоте явившейся ему любви и перспективах открывающегося в ее свете будущего.

К счастью, Иисус сделал свой выбор в пользу любви и нового будущего, и потому его внутренний смерч завершился для него поистине чудесным возрождением. Любовь, жившая в его отце, разбудила тогда ту любовь, что жила, как оказалось, в нем самом, но была им же самим загнана в летаргический сон. Проснулась любовь — проснулся от своего кошмара и он сам…

А вот эти двое несчастных, за свою короткую жизнь так ничего и не узнали. Некому было явить им любовь, и не пробудили они свою внутреннюю любовь от летаргии, и не пробудились сами… И вот — прожив жизнь в кошмаре, они умирают в муках… Какая же страшная и жестокая наглядность!

И думаю я, что тогда на Голгофе, Иисус еще яснее и пронзительнее осознал, что его предназначение до самого конца его дней — нести людям Слово О Любви, являть им Любовь, как некогда она была явлена ему отцом, пробуждать в людях их внутреннюю Сущность Любви, спасая людей от ужаса и кошмара безлюбовного существования!

Любовь, явившаяся ему через его отца и спасшая его, любовь, пробудившаяся в нем самом, теперь рвалась из его души, стремясь явиться уже через него как можно большему числу людей, чтобы пробудиться уже в них и спасти их. И именно этому служению Любви он без остатка посвятит всю свою дальнейшую жизнь!

Тут, правда, дотошный читатель может спросить меня, что это я имею ввиду под словами о дальнейшем исполнении Иисусом его жизненного предназначения? Разве он, вскорости после голгофских событий, попросту не исчез? На это я скажу пока, что не надо торопиться… Пока нам надо вместе с Иисусом пройти до конца не только этих событий, но и всего этого этапа его жизни, а там мы и посмотрим, что мы сможем узнать относительно того Нового Начала в его жизни, которое состоялось вместе с его «исчезновением»…

Пока же возвращаемся на Голгофу и внимательно присматриваемся к тому, что там происходит. А присмотреться там есть к чему. Ведь помимо обычных стандартных действий, которые римские солдаты проводят там с тремя, вроде бы одинаково приговоренными к казни через распятие, одному из этих приговоренных явно оказывается совершенно нестандартное внимание.

Так, во всех четырех Евангелиях в один голос говорится о каком-то загадочном напитке, который солдаты почему-то предлагали Иисусу. Причем — исключительно только ему. Ни в одном Евангелии нет ни слова и ни малейшего намека на то, что это их предложение касалось так же и двух других казнимых, будучи частью некой «стандартной процедуры», проделываемой со всеми распинаемыми.

Что же за питье и в какой момент предлагали Иисусу? В евангельских описаниях тут царит разноголосица. Так Марк, чье Евангелие было написано первым, утверждает, что питье предлагалось Иисусу дважды: первый раз — в самом начале распятия и было это «вино со смирною», а второй раз — непосредственно перед самой «смертью», наступившей примерно через шесть часов после распятия, и был это уже «уксус». (Мр.15:23,36). В первом случае Иисус, согласно Марку, пить отказался, а во втором случае — непонятно, то ли он отпил предлагаемого «уксуса», то ли нет: сказано лишь, что воин «давал ему пить».

Тут надо сказать, что «вино со смирною» представляло собой лекарственную смесь вина и смолы миррового дерева. Действие этой смеси сегодня до конца не понятно, но, как предполагают, оно могло быть, в частности, успокаивающим, сходным с действием современных транквилизаторов. А если это так, то получается, что приговоренному к максимально мучительной казни преступнику, воины, обеспечивающие приведение приговора в исполнение, предлагали некое средство, которое являлось, фактически, болеутоляющим. Прямо скажем — какие-то очень странные действия каких-то очень странных воинов!..

Ведь даже если предположить, что эти закаленные множеством боев и предыдущих расправ профессионалы, вдруг ощутили неодолимый приступ сострадания к одному из тех, чью казнь они обеспечивали, то вряд ли они бы забыли при этом об ответственности за исполнение своего солдатского долга. Рисковать, как говорится, собственной шкурой ради не пойми кого, к кому ты вдруг испытал какое-то сочувствие? Такое очень трудно предположить!

Единственно реалистичным объяснением такого поведения солдат под крестом может быть только получение ими соответствующего приказа от вышестоящего начальства. А никакое вышестоящее военное начальство никакого такого приказа самостоятельно, разумеется, не измыслило бы. Так что остается нам опять только выход непосредственно на самого Пилата и его план по инсценировке казни — вот единственный возможный вариант появления такого рода приказа.

Об этом питье, которое было предложено Иисусу в начале распятия, говорит в своем Евангелии так же и Матфей. У него оно, правда, называется (в синодальном переводе) «уксусом, смешанным с желчью» (Мф.27:34), но, скорее всего, речь и здесь идет о том же самом вине со смирной, что и у Марка. Дело в том, что греческое слово «оксос» можно переводить и как «уксус», и как «кислое, сухое вино», в отличие от «ойнос», то есть — вина сладкого. В греческом тексте Евангелия от Марка говорится, что в начале распятия Иисусу был предложен «ойнос» (сладкое вино) со смирной, а у Матфея — «оксос», под чем автор вполне мог подразумевать то же вино, но только кислое, а не сладкое.

Что же касается «желчи» в тексте Матфея, то здесь это слово могло быть употреблено и в переносном смысле «горечи». Поскольку же мирровая смола обладает приятным ароматом, но очень горьким вкусом, то и получается, что Матфей мог иметь в виду, что Иисусу предложили питье из вина (только кислого, а не сладкого), смешанного с тем же горьким мирром, что он образно назвал «желчью».

Причем оба слова — и «уксус», и «желчь», — Матфей мог употребить и для того, чтобы лучше «совместить» происходящее со словами 68 Псалма: «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс.68:22). В своем Евангелии он постоянно стремится показать, что все, происходящее с Иисусом, является исполнением древних ветхозаветных пророчеств, что, по его мнению, доказывает, что Иисус есть Мессия.

Таким образом получается, что в двух Евангелиях из четырех мы имеем свидетельство, что в самом начале распятия Иисусу было предложена некая анестезия, и предложил ее кто-то из римских солдат. И это при том, что задача-то этих солдат была прямо противоположной(!) — обеспечить беспрепятственное протекание казни во всей ее максимальной мучительности. И если у Марка Иисус сразу отказался от этой горькой анестезии, то у Матфея он таки сначала «вкусил» питье, и только потом отказался, то есть по версии Матфея анестезия Иисусом все-таки была, в определенной дозе, принята.

В двух других Евангелиях упоминаний об этой предварительной анестезии нет, но и в них, как уже было сказано, говорится о том, что солдаты таки давали Иисусу пить все тот же «оксос». Причем, если у Луки воины предлагают Иисусу «оксос» просто в качестве издевательства (причем издевательства, почему-то, только над ним — о двух других нет ни слова), то в трех других Евангелиях он фигурирует в еще одном очень странном и характерном эпизоде, связанном уже непосредственно с моментом «смерти» Иисуса…

Глава 14. «Смерть»…

Речь идет о том моменте, когда после шестичасового пребывания на кресте, Иисус стал громкими восклицаниями давать понять, что его мучения достигли своего предела. Согласно Марку и Матфею, он воскликнул: «Боже мой, Боже мой! Почему ты меня оставил?» (Мф.27:46; Мр.15:34). При этом в обоих Евангелиях сказано, что это восклицание почему-то не осталось без странно-обостренного внимания солдат из охранения.

Казалось бы — ну, мало ли, что там вопят эти распятые страдальцы? Им в их состоянии и положено вопить!.. Поэтому все страдальческие вопли нормально было бы просто пропускать мимо ушей, как это, судя по всему, и происходило с воплями двух других распятых. Они ведь тоже мучились ничуть не меньше Иисуса, и тоже наверняка не молчали, но, ни в одном Евангелии, нет ни слова о том, чтобы хоть кто-то обратил на их крики хоть какое-то внимание.

А восклицание Иисуса было воспринято просто, как какой-то условный сигнал, как некая, прямо-таки, команда! Один из воинов тут же вскакивает, наполняет губку из какого-то сосуда некой жидкостью, названной авторами Евангелий «оксосом» (уксусом?.. кислым вином?.. чем-то еще?..) и подносит Иисусу. И надо ж так совпасть — сразу после того, как Иисус «вкусил» поднесенной жидкости, он тут же и «умирает»!

И это «совпадение» наводит на размышления о том, а что же это такое сделал тот воин, который, услышав восклицание Иисуса, метнулся к некоему сосуду, наполнил чем-то из него губку, и дал Иисусу этого отпить? Ведь если распятый после этого его поступка скоропостижно скончался, то непременно должно было бы состояться расследование, поскольку никакой скоропостижной смерти казнь через распятие не предусматривала! И даже если Иисус ничего и не отпил из той губки (а из текстов Марка и Матфея не ясно, отпил ли он или нет), все равно, воину пришлось бы объясняться и оправдываться, что он-де только лишь предложил, а тот и не отпил, а просто взял, и вдруг именно в этот момент и умер, а он, воин, тут и ни при чем, и т. д., и т. п.

А уж если Иисус все же отпил из поднесенной ему чем-то наполненной губки, после чего тут же и умер, то воину должен был бы грозить скорый суд и жестокая расправа за самочинное вмешательство в ход казни и ее досрочное прекращение. И надо полагать, этот солдат должен был все это прекрасно понимать и возможные печальные для себя последствия своих действий просчитывать, а потому — ничего такого и не делать!

Но вот, большая странность — и воин свой поступок с губкой совершил, и Иисус «умер», а все вокруг, включая присутствовавшего там офицера в чине центуриона, восприняли произошедшее как нечто само собой разумеющееся. Никаких разборок, никаких ни у кого вопросов — ничего, как будто все именно так и должно было быть…

Так, может, все и впрямь, именно так и должно было быть?! Может все произошло так, как было заранее спланировано? Такой вывод из этой ситуации напрашивается просто сам собою! Особенно, когда читаешь описание этого же эпизода в Евангелии от Иоанна: «После этого, Иисус… говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, наполнив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось. И преклонив главу, предал дух» (Ин.19:28–30).

Обратим внимание — здесь нет уже никаких громких восклицаний Иисуса на арамейском наречии, которые могли бы вызвать любопытство у скучающих солдат и спровоцировать их на какие-то действия для того, чтобы как-то свою скуку подразвеять. Впрочем, как уже говорилось, к выкрикам на арамейском всех трех распятых, за прошедшие шесть часов их мучений, солдаты охранения наверняка должны были уже привыкнуть, как к рутинному звуковому фону. Так что и последний вопль Иисуса, как он описан у Марка и Матфея, тоже не должен был бы привлечь их внимания. Но все же — какую-то долю вероятности, что его громкое: «Эли!.. Эли!..», — все же каким-то чудом выбилось из общего фона стонов и жалоб, и привлекло-таки внимание солдат, тут можно усмотреть.

А вот каким образом могло подействовать на солдат, как сигнал к действию, простое слово «жажду», которое Иисус даже не выкрикнул, а, согласно Иоанну, просто произнес — это совершенно непонятно! Тут вероятность того, что несчастный, висящий шесть часов на кресте и пробормотавший вдруг, что он-де хочет пить, вызвал бы этим хоть какую-нибудь активность среди солдат, обеспечивавших его мучения, равна абсолютному нулю!

И потому описание этого эпизода у Иоанна выглядит никак иначе, как только полностью заранее спланированные и скоординированные действия. Иисус произносит кодовое слово: «Жажду…», — слово, на которое нормально не должно было бы последовать ровно никакой реакции, потому что и так понятно, что ты жаждешь, провисев на жаре полдня. Но это слово действует именно, как кодовое, и солдаты, реагируя на него, как на команду, без промедления приступают к заранее определенным действиям.

Они наполняют губку некоей жидкостью из заранее приготовленного сосуда и подносят ее к Иисусу. Иисус отпивает, произносит слово, имеющее смысл: «Вот теперь сделано все!..», — и тут же умирает. Ну, во всяком случае, оказывается в состоянии, которое фиксируется, как его смерть.

Как можно видеть, все действия солдат в описании Иоанна просто однозначно подпадают под состав служебного преступления. Зачем-то отреагировав на просьбу осужденного дать ему пить — просьбу, на которою они никак не должны были реагировать вообще! — солдаты поят осужденного, причем чем-то таким, что вызывает его практически мгновенную смерть. А ведь их (повторюсь!) поставили там вовсе не для того, чтобы по просьбам казнимых давать им попить и облегчать их мучения через быструю смерть. То есть римские воины совершенно очевидно, совершают прямое должностное преступление, но это, как мы видим, не имеет для них ровно никаких санкционных последствий.

Куда ж подевалась знаменитая римская воинская дисциплина? Более чем странно! Ведь это были солдаты во главе с центурионом, служившие в когорте, которая явно относилась к числу элитных соединений, поскольку в ее задачу входило обеспечение безопасности самого римского наместника. И чтобы в элитной римской воинской части царила такая вот расхлябанность?!. Полагаю, что это, мягко говоря, крайне маловероятно.

Поведение воинов элитного римского воинского соединения в этом эпизоде, ставит в тупик всех христианских толкователей Библии, так и не сумевших за 2 тысячи лет дать ему никакого вразумительного объяснения. Причина этого в том, что поступки солдат попросту выпадают за рамки обычной, естественной поведенческой логики, и поддаются объяснению только в рамках поведения искусственного, то есть — кем-то специально предписанного.

Весь этот эпизод становится объяснимым и логичным только в рамках концепции «Плана Пилата», и самим своим наличием в евангельских текстах великолепно эту концепцию и обосновывает, и поддерживает!

Именно и только в рамках этой концепции, действия римских солдат, обеспечивавших проведение казни, перестают выглядеть проявлениями шокирующей разболтанности и предельного легкомыслия, на фоне не менее шокирующего необъяснимого попустительства их начальников! Рассматривая эту ситуацию через призму участия данного воинского подразделения в исполнении Плана Пилата, становится понятно, что солдатам был отдан приказ наблюдать за состоянием Иисуса, с целью недопущения перехода его неизбежных страданий за черту невыносимости. Поэтому-то, перед началом распятия, Иисусу и был предложен напиток, притупляющий болевые ощущения.

Далее, поскольку за исполнением казни, разумеется, наблюдали его враги, Иисус должен был пройти через все мучения, которые выпадают на долю распятого человека. Но, при этом, лишь настолько долго, насколько ему хватит терпения и сил! О том, силы терпеть мучения у него на исходе, Иисус должен был дать знать какой-нибудь условной фразой. Согласно Евангелию от Иоанна, этой фразой был простой возглас: «Жажду!». Согласно трем другим Евангелиям — возглас на арамейском: «Элои, Элои, лема савахтани!» («Боже мой, Боже мой, почему ты меня оставил?!»).

Услышав условную фразу, воины должны были немедленно отреагировать, и дать Иисусу некий заготовленный заранее состав, действие которого погружало в состояние искусственной летаргии. Эта искусственная «смерть» и должна была стать окончанием его мучений. И смерть эта не могла быть просто «сыграна» Иисусом, как в театре. У тех, кто этой смерти жаждал, не должно было остаться ни малейших сомнений, что Иисус на кресте действительно умер! А потому ему пришлось согласиться на риск контролируемого отравления.

Именно яд и принял Иисус, когда через шесть часов своего распятия он почувствовал, что его силам терпеть крестные муки подошел конец, и воин, повинуясь его условному сигналу, наполнил губку и дал ему пить. И то, что это был именно яд, а не просто «оксос», объясняет ту примечательную деталь событий, что воин не пожелал даже мочить руки в этой жидкости, а насадил губку на какую-то палку, и так на палке уже подал ее Иисусу. В ином случае в этой палке не было ровно никакой необходимости: т-образные столбы («кресты») для распятий были обычно высотой примерно в рост человека, а не такими многометровыми монументальными сооружениями, какими их принято изображать на иконах и прочих благочестивых картинках.

И вот Иисус, вкусив жидкости из поднесенной ему на палке губки, «преклонив главу, предал дух» (Ин.19:30). Был ли после этого нанесен Иисусу тот контрольный удар копьем, о котором сказано у Иоанна? Судя по всему, нет. Об этом ничего не сказано в трех более ранних Евангелиях.

Иоанну же этот эпизод мог потребоваться как для того, чтобы «подогнать» описываемые события под еще одно «пророчество» Ветхого Завета: «Воззрят на того, которого пронзили» (Ин.19:37; Зах.12:10), так и для того, чтобы обосновать употребление для причастия в его христианской общине вина, разбавленного водой. Ведь из раны от копья «истекла кровь и вода»…

Хотя, возможно, что-то, убеждающее окружающих, что на кресте висит уже именно труп, а не живой человек, и было проделано, но это могла быть настолько обычная и всем тогда известная процедура, что об этом евангелисты не сочли необходимым упоминать. Впрочем, это и не важно, было ли предпринято что-либо «доказательное» или нет. Важно, что приказ о максимально убедительной инсценировке смерти был выполнен максимально хорошо, и ни у кого никаких сомнений относительно смерти Иисуса не возникло ни тогда, ни впоследствии. Для всех присутствовавших при казни и тех, кому они потом обо всем рассказали, Иисус на кресте однозначно умер…

Глава 15. «Восрешение»…

То, что происходило после этого, так же весьма удивительно и непонятно, в контексте официальной церковной версии, и, вместе с тем, весьма показательно в плане подтверждения версии, что ход тех событий целиком определялся ничем иным, как Планом Пилата.

Прежде всего, обращает на себя внимание тот удивительный факт, что сразу после того, как Иисус «преклонив главу, предал дух», на сцене совершенно неожиданно появляется новый действующий персонаж, ни разу не упоминавшийся до этого, и вновь бесследно исчезнувший из повествования после.

Звали этого человека Иосиф и был он родом из города Аримафеи, располагавшегося в Иудее, на том месте, где, как считается, сегодня расположен израильский городок Рамла. Человек этот был богат и входил в состав Синедриона. И это был как раз тот самый человек, о котором говорилось в главе, посвященной Иуде Искариоту, как о том, кто еще, кроме самого Иуды, присматривал за происходящим, конролируя ситуацию, чтобы не допустить ее отклонения от канвы Плана Пилата!

Будучи членом Синедриона, Иосиф Аримафейский был тайным последователем Иисуса, а значит и «глазами и ушами» в этом органе власти, как самого Иисуса, так, разумеется, и Пилата. Так что, осуществление Плана Пилата, в той его части, что была связана с процессами в Синедрионе (арестом Иисуса, его осуждения Синедрионом и нахождением в доме Первосвященника), отнюдь не было пущено, что называется, «на самотек» — все находилось под должным контролем.

И если в период ареста Иисуса и его суда Синедрионом, Иосиф Аримафейский себя не обнаруживал, действуя тайно, то когда пришло время забрать «тело умершего» Иисуса с места казни, он предстает перед нами уже не скрываясь. Согласно Плану Пилата, в его задачу, как можно видеть из евангельских текстов, входило:

А) — заблаговременное приобретение новой гробницы, представлявшей собой недавно высеченную в скале пещеру, ни разу еще не использовавшуюся по назначению, и

Б) — прибытие, по личному распоряжению Пилата, к месту распятия, аккуратное снятие Иисуса с креста, и бережное перенесение его с Голгофы в эту пещеру, где тем же вечером и ночью, соответствующие специалисты Пилата, должны были провести необходимые реанимационные мероприятия.

Как можно видеть, Иосиф выполнил все возложенные на него задачи наилучшим образом, после чего вновь удалился в тень истории…

Как уже отмечалось, это неожиданное появление некоего высокопоставленного члена Иудейского общества, который, сославшись на личную санкцию самого Римского наместника, забирает «тело» Иисуса, уносит его и размещает в некой пещере (отсекая возможность оказаться там кому бы то ни было еще из свидетелей казни) — этот эпизод смотрится логично только в версии «Плана Пилата». В традиционной христианской версии все в этом эпизоде выглядит сплошным набором каких-то, до предела странных, «невероятностей».

Зачем некоему весьма почтенному еврею, имевшему какой-то свой хороший гешефт и высокое положение в Иудее, вдруг понадобилось бы так подставляться? Зачем он, пусть даже будучи тайным сторонником Иисуса, но, вместе с тем, будучи и именитым членом Синедриона (того самого, что официально осудил Иисуса на смерть!), вдруг столь явно и недвусмысленно раскрывает свои симпатии к осужденному? Причем действием, которое уже ровно ничем самому Иисусу помочь не может? Ведь, согласно официальной христианской версии, Иисус на кресте умер-то по-настоящему!

К тому же, Иосиф не только саморазоблачился, как сторонник преступника, но и навлек на себя очень серьезное ритуальное осквернение: он общался с язычником Пилатом, а потом еще и прикасался к мертвому телу, причем к телу того, кто был осужден высшим религиозным судом, как богохульник и самозванец!

Всем этим Иосиф однозначно обрекал себя на полное разрушение всей своей жизни! Разумеется, он с позором должен был быть изгнан из Синедриона, а то еще и побит камнями, как отступник. Но даже если жизнь ему и сохранили бы, он точно потерял бы весь свой гешефт в Иудее, поскольку никто из иудеев уже не имел бы с ним никакого дела. Одним словом, он и члены его семьи превращались в полнейших изгоев, все потерявшими и подвергающихся стопроцентной общественной обструкции, и все это ради чего — ради того, чтобы просто по-человечески похоронить кого-то?!.

Вдумаемся еще раз: полностью разрушить жизнь свою и своей семьи только ради того, чтобы похоронить, пусть даже и очень уважаемого тобой, человека?!. Сказать, что это все более чем странно — это просто ничего не сказать!

Однако, что еще более странно, ни о каких такого рода последствиях ни в одном тексте нет ни слова. И это несмотря на то, что эти последствия не могли не наступить, и скрывать их евангелистам не было никакого смысла — ведь, в этом случае, Иосиф Аримафейский становился, пожалуй, первым мучеником за веру в Иисуса Христа!

Но нет в Евангелиях такого мученика за веру, и это может означать только одно — Иосифу все это каким-то образом сошло с рук. Но каким же образом это могло произойти? В рамках официальной церковной версии — никаким. Зато и неожиданное появление этого действующего лица, и все его действия, и последующее полнейшее исчезновение, просто великолепно вписываются в концепцию «Плана Пилата»!

Так, только в рамках этой концепции становится понятно, почему вопрос о том, как поступить с телом распятого преступника, решался на уровне высшего регионального представителя Римского императора — прокуратора Иудеи Понтия Пилата. Ведь если бы это не его собственный план исполнялся тем жарким вечером под его же личным руководством и контролем, давно уже Пилат отдыхал бы в теплом бассейне с чашей хорошего вина, даже и думать не думая ни о каких казненных иудейских голодранцах! И, уж тем более, не утруждая себя приемом посетителей с такими «важными вопросами», как вопрос о том, как поступить с их трупами. Прокуратору ли римской провинции эти вопросы решать, или тут и простой центурион из охранения справится совершенно самостоятельно, ничем не утруждая высшее начальство?

Да и Иосифу, уж если ему так приспичило, зачем нужно было «светиться» у Пилата, навлекая на себя обвинения в том, что этим визитом к язычнику он себя осквернил, плюс, как минимум, косые взгляды коллег по Синедриону за подозрительно близкие отношения с главой римских оккупантов? Будучи состоятельным человеком, он мог бы, уж если на то пошло, без малейшего затруднения, за скромную мзду тому самому центуриону, решить абсолютно все вопросы с любым желаемым ему телом на любом из крестов. Солдатам центуриона все равно надо было возиться с ними, снимая с крестов и куда-нибудь оттаскивая, а тут человек предлагает избавить их от лишних хлопот хотя бы с одним из трупов, да еще и денег дает. Все было б решено вмиг, как говорится, «без шуму и пыли», причем Иосифу даже не надо было самому и подходить — хватило бы и слуги с деньгами…

Но нет, все четыре Евангелия в один голос утверждают, что Иосиф Аримафейский, проигнорировав простейшее и логичное, лично сам пришел на Голгофу за телом Иисуса, заполучив на это санкции ни кого иного, как лично самого Пилата. Он был отчаянным психом, этот Иосиф? Или он был просто частью большой игры римского наместника?

А тот факт, что глубоким вечером этот римский наместник, эквит Понтий Пилат, как уже отмечалось, не отдыхает с наслаждением от проблем уходящего дня, а продолжает лично участвовать в судьбе того, до кого ему уже не должно было быть никакого дела — он о чем говорит? Не о том ли, что вовсе не отдыхал Пилат тем вечером, а продолжал держать в своих руках все нити происходящего с Иисусом, лично всем руководя, во исполнение своего плана по его спасению, через тонкую и точную инсценировку его казни?..

И в полном соответствии с этим планом, Иосиф Аримафейский, придя, разумеется, не один, а со своими слугами, велит им аккуратно отвязать Иисуса, аккуратно завернуть его обнаженное тело в льняное покрывало и отнести в заранее им приготовленное место. Там, как уже говорилось, в свежевысеченной в скале небольшой пещере, у соответствующих специалистов была целая ночь и весь следующий день для того, чтобы провести весь необходимый комплекс реанимационных мероприятий, выводя Иисуса из состояния, как сегодня сказали бы, искусственной медикаментозной комы.

Сам же Иосиф Аримафейский, исполнив свою миссию, навсегда исчезает из Иерусалима и из новозаветных повествований. И вскорости, надо полагать, где-то на огромных просторах великой Римской Империи, в каком-нибудь красивом античном городе, появляется никому там до этого не известный состоятельный римский гражданин, о чьей дальнейшей судьбе мы вряд ли что-либо когда-либо узнаем. Впрочем, трудно сказать наверняка — может он и оставил еще какой-то след в истории, но оставшись в ней уже под другим именем…

Но вернемся в Иерусалим. После того, как реанимация успешно завершилась, Иисуса перевели в какое-то тайное убежище, а возле высеченной в скале гробницы оставили одного или двух человек, дожидаться женщин, которые, спустя субботний день покоя, должны были прийти, чтобы совершить обряд погребения. Женщины, как мы знаем, пришли и стали первыми, кто узнал о том, что Иисус, кого они считали мертвым, на самом деле жив.

А далее последовала череда событий, описанная во всех Евангелиях, мягко говоря, по-разному. В Евангелии от Марка она была описана как-то так, что церковным цензорам IV века пришлось ее полностью вымарать. В Евангелии от Матфея она описана, почему-то, очень и очень скупо, а в том, что касается описаний происходившего непосредственно с самим Иисусом — так и вовсе, буквально в двух словах, причем полных какого-то ледяного формализма. В Евангелиях от Луки и от Иоанна — гораздо более детально и подробно, но, при этом, не имея ровно ничего общего между собой.

Все это со всей очевидностью отражает тот факт, что появление Иисуса перед учениками живым после того, как он был казнен, вызвало у них не только вполне ожидаемую радость, но и породило некое чрезвычайно сильное и стойкое смятение, отнюдь не рассеявшееся после того, как прошел первый шок. И уровень этого смятения никак не может быть объяснен с позиций официальной церковной версии сверхъестественного, чудесного воскресения из мертвых.

Чудесно воскресший Христос, после первого шокового впечатления, в дальнейшем уже только лишь подкреплял бы психоэмоциональное состояние своих учеников, так что от их первоначальной растерянности очень скоро и следа не должно было остаться. Его не просто великолепная физическая форма, но уже нескрываемо проявляющаяся полнота Божественного всемогущества, не должны были оставить и малейшей зацепочки ни для какого страха, недоверия или скепсиса в их душах!

И все это в будущем, когда пришло время для изложения всех событий на папирусе и пергаменте, должно было вылиться в спокойные и уверенные эпические описания, в которых гармоничного единства было бы на порядки больше, чем каких бы ни было мелких нестыковок.

Однако и с описаниями дело обстоит прямо противоположным образом, и с имеющимися в них свидетельствами о психоэмоциональном состоянии учеников тоже. Выше уже говорилось о том, что характер описания событий «воскресения» гораздо больше соответствует концепции «естественного оживления», нежели «чуда». Было лишь непонятно, каким именно образом могло произойти это оживление, как мог Иисус, очнувшись в гробнице, из нее выбраться, как бы потом он смог проделать путь к дому, где собрались ученики и т. д.

Концепция «Плана Пилата» снимает абсолютно все эти вопросы, плюс к этому, отвечая и на вопрос о более чем странном поведении «чудесно воскресшего» Иисуса по отношению к его ученикам. Ведь, согласитесь, читая о том, что «воскресший» Иисус, в течение последующих 40 дней, почему-то виделся со своими учениками лишь очень изредка (а согласно Матфею — так и вовсе один единственный раз!), всегда, при этом, появляясь перед ними совершенно неожиданно и только лишь на короткое время, а основную часть своего времени проводя неизвестно где и неизвестно с кем, как будто прячась, — читая все это, невозможно не прийти в крайнее недоумение!

Зачем «чудесно воскресшему» Сыну Божьему и Богу, так себя вести?! Почему-бы, напротив, не проводить все оставшееся время своего нахождения на земле именно с учениками, наставляя и укрепляя их перед предстоящим им в дальнейшем самостоятельным нелегким жизненным поприщем? Зачем все эти странные прятки, неожиданные появления и исчезновения неизвестно куда? Ведь понятно, что все эти «сюрпризы» никак не в лучшую сторону влияли на психику учеников, и без того пребывающих в глубоком стрессе!

Это необъяснимое поведение Иисуса так и остается абсолютно необъяснимым в рамках традиционной версии «чудесного Божественного воскресения». А вот в рамках концепции «Плана Пилата» все, что описано в Евангелиях о пост-воскресном поведении Иисуса, получает совершенно ясное и логичное объяснение!

Понятно, что многочасовое висение на кресте, а затем — искусственная кома и последующие реанимационные мероприятия, не могли не нанести ущерба здоровью Иисуса, так что, безусловно, возникла потребность в достаточно длительном периоде медицинского ухода и реабилитации. Понятно, что все это Иисус мог получить (вместе с обеспечением своей безопасности) лишь в таком месте, куда никто из непосвященных не только не мог иметь доступа, но о котором не должен был и знать. Так что, его пребывание не с учениками, а действительно «неизвестно где», становится вполне понятным и обоснованным.

Из этой секретной резиденции, в зависимости от того, насколько успешно шел процесс лечения и восстановления, Иисусу периодически позволялось навещать учеников для проведения встреч, которые, по понятным причинам, не могли быть долгими, и должны были проводиться в условиях строжайшей секретности. Так что, как можно видеть, все описанные в Евангелиях обстоятельства «пост-воскресного» поведения Иисуса, включая и кратковременность встреч с учениками, и его всегда неожиданные, без предварительного оповещения, появления на них, и незнание учеников относительно того, куда и как надолго Иисус потом исчезает, находят, в рамках концепции «Плана Пилата», свое полное объяснение!

Концепция «Плана Пилата» не только дает ясные ответы на все эти и им подобные вопросы, но и вообще придает гораздо более осмысленности всем сбивчивым и разрозненным описаниям, что приведены в Евангелиях, складывая из них, как из элементов пазла, ясную и стройную картину.

Как мы могли видеть, становится понятным и поведение Пилата, отчаянно старающегося защитить того, до кого ему и дела-то никакого не должно было быть…

И описанная в Евангелии от Луки сцена, когда Пилат отсылает Иисуса к Ироду Антипе — сцена иначе абсолютно непонятная и лишенная всякого смысла, и, возможно, именно поэтому не воспроизведенная ни в одном другом Евангелии…

И «бичевание» Иисуса, проведенное (вместе с «издевательствами») так, что из народа этого никто не видел и видеть не мог, и о чем «узнали» только из распущенных римлянами слухов…

И преступное потакание осужденному на смерть со стороны военнослужащих элитного римского воинского подразделения, давших ему сначала болеутоляющего, а затем и вовсе чего-то такого, что вмиг прекратило все его мучения…

И появление «из ниоткуда», с последующим исчезновением «в никуда», человека по имени Иосиф Аримафейский, решавшего на уровне, почему-то, никак не меньшем, чем сам римский прокуратор, судьбу «тела» Иисуса…

И длящаяся вовлеченность в судьбу Иисуса этого самого римского прокуратора, для которого естественно было бы полностью забыть об этом местном дервише и потерять к нему всякий интерес максимум через час после вынесения приговора…

И, разумеется, не раз уже помянутая, неоднозначная психоэмоциональная реакция учеников на «воскресение» Иисуса, совершенно выпадающая из концепции «чуда»…

И даже такая, малозначительная и совершенно необъяснимая в рамках концепции «чуда» деталь описаний, как упоминания о том, что некоторые люди, хорошо знавшие Иисуса, тем не менее, почему-то не сразу узнавали его после «воскресения». Если читатель помнит, ранее я в этой главе уже упоминал об этих эпизодах и просил отметить их в памяти — и вот теперь мы до них добрались.

Один такой случай описан в Евангелии от Луки (Лк.24:16), и дважды о такого рода инцидентах (правда, при совершенно других обстоятельствах) говорится в Евангелии от Иоанна (Ин.20:14; 21:4). И тут прежде всего надо отметить, что в рамках традиционной церковной версии вообще не понятно, о чем идет речь: ведь если Иисус воскрес в своем прежнем теле, то почему же вдруг его не сразу узнают — внешность-то не должна ж была измениться?

Для традиционного богословия эпизоды эти просто «подвисают в воздухе», оставаясь некими непонятными казусами, которые списывают на чудеса, смысла в которых не видно, но которые, «раз уж произошли», значит «так надо было». В рамках же концепции «Плана Пилата» они легко находят свое простое и естественное объяснение: Иисуса в его «новой жизни», скорее всего, сделали римским гражданином, а потому и одели уже, как римлянина, и побрили-подстригли соответствующим образом. И если человек ранее имел пышную шевелюру и окладистую бороду, к чему все и привыкли, то узнать его сразу без бороды и с короткой прической было действительно непросто!

В общем, какую деталь евангельских повествований ни возьми, ни одна из них не только не противоречит варианту «Плана Пилата», но и наилучшее (а подчас — и единственно адекватное!) объяснение себе находит именно в рамках именно этой концепции.

Концепции, в соответствии с которой (кратко подводя обобщающий итог), Иисус, начав свою деятельность целителя-проповедника, очень быстро снискал себе известность и популярность не только среди простого люда тогдашней римской провинции Иудея, но и среди представителей местной высшей знати. Причем не только знати иудейской — у Иисуса нашлись сторонники и среди знати римской, во главе с самим римским наместником, прокуратором Иудеи Понтием Пилатом, оказывавшего Иисусу тайное покровительство и поддержку.

Однако были у Иисуса не только могущественные друзья и покровители, — нажил он себе и могущественных врагов в лице представителей Иудейской религиозной верхушки. И когда до Понтия Пилата дошли сведения о том, что обстановка вокруг Иисуса складывается таким образом, что он негласно приговорен к смерти и в живых его точно не оставят, был разработан план по его спасению.

Основная идея плана была проста и абсолютно эффективна: мертвого убивать не станут, и потому Иисус должен был «умереть». «Умереть» несомненно, публично, на глазах у множества свидетелей, а главное — на глазах у своих врагов. Поэтому, в соответствии с планом, было организовано «предательство» со стороны одного из ближайших учеников, благодаря которому произошел официальный арест Иисуса, устранявший возможность самосуда и стихийной расправы.

Вынесенный затем Синедрионом официальный смертный приговор передавал Иисуса в руки уже римского правосудия, то есть — непосредственно Понтия Пилата. Предприняв последнюю попытку решить дело миром, отговорив обвинителей Иисуса от требования казни, Пилат утверждает смертный приговор Синедриона и отдает распоряжение о распятии.

Перед казнью, дабы устранить подозрения в личных симпатиях к осужденному, он, согласно текстам трех Евангелий, велит бичевать Иисуса. Однако публично отданный приказ «исполняется» воинами отнюдь не публично: Иисуса уводят во внутренние помещения претории, а спустя какое-то время выводят оттуда и ведут к месту казни. При этом в народе распускаются слухи о беспощадном бичевании, жестоких пытках и издевательствах, которым Иисус подвергся в претории.

По дороге на лобное место Иисуса, одетого, согласно версии Евангелия от Луки, в роскошный белый, переливчатый хитон, не утруждают переноской тяжелого деревянного бруса, использовавшегося в качестве перекладины при распятии, а заставляют сделать это некоего крестьянина из толпы. Почему делается именно так, ни в одном из описаний не объясняется, хотя обычно этот брус должен был нести именно сам приговоренный.

По прибытии к месту проведения казни, Иисуса и еще двух других приговоренных распинают, привязывая их к «крестам». При этом Иисусу дают выпить некое дурманящее, болеутоляющее средство. В распятом состоянии Иисус выдерживает около шести часов, примерно с девяти утра, до трех часов пополудни. Ощутив предел своих возможностей выносить страдания распятия, Иисус подает условный сигнал, и один из солдат охранения дает ему выпить некий состав, мгновенно вызывающий у Иисуса состояние искусственной летаргии. Для всех же окружающих Иисус в этот момент «умирает».

Об этом докладывают лично Пилату, и на место высылается человек, забирающий «тело» Иисуса и относящий его в заранее приготовленную, недавно высеченную в скале гробницу. Поскольку все это происходит непосредственно перед наступлением субботы (то есть, на заходе солнца в пятницу), проведение всех положенных погребальных процедур откладывается ровно на один день, что позволяет соответствующим специалистам провести необходимые реанимационные мероприятия.

Надо полагать, что именно с этой целью весь план был приведен в действие именно в пятницу, завершившись «предварительным погребением» Иисуса именно пятничным вечером. Суббота в Израиле (как и всякий день) наступала с заходом солнца, и потому никаких погребальных манипуляций с телом ни в эту ночь, ни весь следующий день, производить было нельзя. А иначе Иисуса туго запеленали бы в густо пропитанную вязкими благовониями плотную ткань, после чего, из-за закупорки дыхательных путей, никаких шансов на успешную реанимацию попросту бы не осталось.

Но благодаря тому, что все это было продумано и учтено, Иисуса успешно вернули к жизни, при том, что его враги пребывали в полной уверенности, что он мертв. Еще какой-то период времени — около полутора месяцев по сведениям книги Деяний Апостолов, — Иисус проводил тайные встречи с ближайшим кругом своих учеников, хотя и жил уже изолировано от них в некой конспиративной резиденции. После чего он окончательно покинул их, простившись с ними, по рассказу той же книги Деяний, на Елеонской горе близ Иерусалима. И то ли ушел в утренний туман, «и облако взяло его из вида их» (Деян.1:9), то ли, по впечатлению учеников, взлетел на небо и именно поэтому облако и забрало его…

Хотя, надо заметить, что согласно Евангелию от Матфея гора-то была вовсе не Елеонским холмом близ Иерусалима, а неким другим холмом совсем в другом месте, а именно — в Галилее, где Иисус просто дал последнее наставление, никуда потом, судя по тексту Матфея, не возносясь. Но эта вопиющая нестыковка — лишь один из ярких примеров целого ряда нестыковок, о которых не раз уже шла речь.

Так или иначе, а именно на одном из этих вариантов прощания Иисуса с учениками и заканчиваются жизнеописания Иисуса в Новом Завете. Согласно новозаветным текстам, Иисус с земли исчез, но «вот-вот», «скоро-скоро» совершится его «второе пришествие», когда он явится, чтобы судить, наказать, наградить, чем и завершить земную историю. Правда, ожидание данного пришествия растянулось уже на два тысячелетия, что, опять-таки, как-то не очень подкрепляет религиозную версию жизни Иисуса, но разве есть что невозможное для того, чтобы в это верить, если есть желание в это верить?..

Тем более, что и оправдание столь долгому ожиданию имеется. Почти все 2000 лет имеется. Ведь еще апостол Петр, реагируя на появившиеся уже тогда голоса недоумения относительно, уже тогда казавшегося слишком долгим, ожидания (знали бы они, сколько оно еще продлится!), написал в своем Втором послании: «Не медлит Господь, но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию».

Вот, оказывается, в чем дело! Господь, оказывается, просто милосердно терпит, не торопясь со вторым пришествием, поскольку-де «не желает, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию». Только странно как-то получается: за прошедшую пару тысячелетий сменились сотни поколений людей, из которых большая часть либо не были христианами вовсе, либо были христианами плохими, что означает, согласно церковному учению, что они как раз таки именно погибли, отправившись на вечные муки в ад!

То есть, религиозно-церковное представление об Иисусе, породившее версию о «втором пришествии», и объясняющее факт того, что оно всё никак не настанет, «нежеланием Господа, чтобы кто погиб», в очередной раз порождает нелепый парадокс: не желающий ничьей погибели, религиозный «бог» старательно тянет время, в результате чего число погибших только непрерывно множится!..

И этот парадокс, вкупе со всеми прочими парадоксами и противоречиями религиозно-церковного учения, на которые многократно было обращено внимание в предыдущих главах книги, раскрывает это учение, как мифологичное в своей основе и сути, как совершенно не соответствующее действительности.

Поскольку же центром данного моего аналитического исследования является стремление установить, что в биографии Иисуса является именно реальностью, а не сказкой, то я оставляю религиозно-церковной версии ее рассказы о том, что пребывание Иисуса на земле завершилось смертью, воскресением и полетом на небо (после чего всем остается только ждать его «второго пришествия»), и двигаюсь дальше в поисках следов и указаний на то, как же складывалась дальнейшая реальная жизнь реального Иисуса.

Ведь, спасенный от расправы планом Пилата — планом, мудро составленным и абсолютно успешно исполненным! — он на небо-то не улетал, а продолжил где-то и как-то жить, чем-то заниматься… Где, как и чем? Имеются ли какие-либо свидетельства и зацепки, позволяющие сложить реалистичный пазл его «жизни после жизни»?

Как оказалось — имеются!

Поэтому — движемся дальше.

Часть V. Сотворение нового

Глава 1. Апостол Павел

Разумеется, не мог такой человек, не могла личность такого масштаба, как Иисус, взять, да и попросту исчезнуть из исторического процесса, завершив свое участие в нем тем, чтобы просто спасти свою жизнь, и уйти, так сказать, на пенсию! Да и его могущественные сторонники, обеспечивавшие его спасение, тоже безусловно желали, чтобы он все же продолжил, тем или иным образом, свою деятельность, распространяя свое Учение Любви, некогда покорившее их самих. Продолжил бы уже не только и не столько в римской провинции Иудея, и, в общем-то, для одного-единственного народа, но уже для множества других жителей великой Империи.

Так что вряд ли, покинув Иерусалим, Иисус попросту спокойно осел в какой-нибудь «тихой гавани», обзаведясь семьей и посвятив себя жене, детям и внукам. Но где же и как он себя проявлял?..

Отвечать на этот вопрос я начну с констатации одного интересного новозаветного текстологического факта. И заключается этот факт в том, что в Новом Завете, на самом деле, имеются однозначные указания на физическое присутствие Иисуса Христа и его активную деятельность в тот период, когда, как положено думать, его уже «не было»!

Да-да, церковные постулаты о «вознесении», записанные в книге Деяний Апостолов, соседствуют в Новом Завете с полностью их опровергающими указаниями на то, что в тот период, когда Иисус должен был бы «пребывать на небе, сидя одесную Отца», он, на самом деле, вел совершенно земной и весьма активный образ жизни. И автором этих утверждений является никто иной, как хорошо всем известный Апостол Павел.

Тут необходимо принять к сведению, что человек, которого мы сегодня зовем Апостолом Павлом, не имел никакого отношения ни к ученикам Иисуса, ни к самому Иисусу на том этапе его жизни, что описан в Евангелиях — на этапе до «вознесения на небо». Имени Павла невозможно встретить в Евангелиях, поскольку, как действующее лицо истории, он появляется в новозаветных текстах только после завершения их повествований, уже лишь в книге Деяний.

И появляется он там отнюдь не как сторонник учеников Иисуса, а как их последовательный, активный и агрессивный противник. Поэтому такие его слова, как, скажем: «Я от самого Господа принял то, что и вам передал…» (1Кор. 11:23), — никак не могут означать, что он был знаком и контактировал с Иисусом тогда же, когда и другие ученики. В момент появления на исторической арене Павла, Иисуса на этой арене официально уже не было.

Савл (как звали тогда Павла) был молодым человеком, которого родители отправили из его родного города Тарс в столицу Иудеи — Иерусалим, для обучения в школе знаменитого рабби Гамалиила (Деян.22:3). Отец Савла был фарисеем, рабби Гамалиил — тоже, соответственно и молодой Савл воспитывался в тех же убеждениях фарисейской предвзятости и строгости. Правда школа Гамалиила считалась в фарисейской среде школой с некоторым либеральным уклоном, так что у молодого Савла были выработаны не только рефлексы подчинения законам Иудаизма, но и никакое-никакое уважение к некоторому свободомыслию.

Полагаю, что именно это допущение возможности смотреть на вещи шире, чем было принято в фарисейской среде и сыграло, в дальнейшем, решающую роль в судьбе Савла. Во всяком случае, начав свои отношения с зарождавшимся христианством с прямой и агрессивной конфронтации, как и положено доброму фарисею, Савл затем не просто стал христианином, но и сыграл в становлении новой религии роль, которую иначе, как определяющей, не назовешь.

Именно Павел создал тот образ христианского учения, который оказался интересен и актуален для людей самых разных народов, национальностей и культур. И произошло это потому, что Павел решительно и бескомпромиссно отказался от ряда фундаментальных положений того Закона, которому его старательнейшим образом обучали и в его семье фарисея, и в фарисейской школе Гамалиила, — Закона, которому он искренне собирался скрупулезно следовать всю свою жизнь примерного фарисея.

Однако для того чтобы такой человек, как Савл/Павел, впитывавший верность иудейскому закону, как говорится, вместе с молоком матери, в какой-то момент своей жизни вдруг выступил бы против необходимости его соблюдения, нужна не просто некая внутренняя работа. Чтобы эта внутренняя работа превратилась во внутреннюю революцию, низвергающую прежние религиозные устои и заменяющую их на новые, однозначно не обойтись без серьезнейшего, мощнейшего и достаточно длительного процесса восприятия каких-то новых, контр-фарисейских идей!

Но, от кого же юный и убежденный фарисей Савл мог эти «контр-фарисейские» идеи, во-первых, получить, а во-вторых, — когда, и где он мог пройти ту школу, в которой эти идеи были бы им как следует изучены, обдуманы, обсуждены и осознанно приняты? Что ж, казалось бы, тут все должно быть предельно ясно: все это он мог получить в «школе» иерусалимской общины, у первых Апостолов! Собственно, а где же и у кого же еще? Тем более, что в книге Деяний Апостолов именно так процесс превращения враждебного фарисея в ярого сторонника Иисуса Христа и описывается. И видим мы там следующую картину…

Савл идет в Дамаск, с целью инициировать и организовать там гонения на последователей зловредной ереси веры в Иешу, как Мессии. Но по пути он переживает видение вспышки ярчайшего света и слышит громогласный голос, который он воспринимает, как глас Божий. Глас объясняет Савлу, что с ним говорит никто иной, как тот самый Иисус, против которого Савл дерзает враждовать, и велит ему продолжить путь в Дамаск, где ему будут даны дальнейшие указания, как ему отныне следует жить.

Савл, морально оглушенный и физически ослепший, с помощью своих спутников, под руки приведших его в Дамаск, проводит первые три дня в этом городе в полнейшем ступоре и страшнейшей депрессии, не принимая ни пищи, ни питья… После этих дней, к нему приходит один из местных братьев, — один из тех, с кем Савл намеревался организовать в Дамаске бескомпромиссную и жестокую борьбу, — который исцеляет его от слепоты и преподает ему крещение. Таким образом, Савл превращается из недруга в друга, его принимают в общину, наставляют в новой вере, и там же, в Дамаске он уже начинает эту веру активно проповедовать.

Активная и успешная проповедь Савла вызывает против него ярый гнев тамошних иудеев, которые замышляют его убить. Спасая ему жизнь, братия отправляет Савла в Иерусалим, к Апостолам. Там он проходит дополнительную школу, получает дополнительные наставления уже от самих Апостолов, и тоже начинает активно проповедовать. В результате его активности, в Иерусалиме, так же, как и в Дамаске, у Савла возникает резкий конфликт с иудеями, и его вновь (опять-таки, спасая) эвакуируют, уже отсюда.

На этот раз, согласно книге Деяний, Савла отправляют уже гораздо дальше от центра событий, а именно — в его родной Тарс. Там Савл уже, почему-то, сидит тихо-тихо, ничего никому не проповедует, и ни на какие новые конфликты, соответсвенно, не нарывается… Наконец, спустя длительный период времени, к нему в Тарс приходит некто Варнава, посланный Иерусалимской церковью организовывать проповедь среди язычников народностей Малой Азии. Варнава благоволит взять Павла к себе в сотоварищи, приобщить его к своей миссии, и вместе они начинают общее большое дело, которому Савл, ставший уже Павлом, полностью посвятит остаток своей жизни.

Вот такая, в двух словах, картинка обращения Савла и превращение его из фанатика-гонителя в адепта новой веры, будущего Апостола Павла, картинка, нарисованная в книге Деяний Апостолов. В соответствии с этой картинкой, обращение его связано с чудом, а всё научение в вере Савл нормально получил от тех, от кого и должен был получить: от старших братьев по новой вере в Дамаске, и от иерусалимских Апостолов. Так что, все его слова о том, что он «от самого Господа принял» и им подобные — это просто его художественная метафора.

Что ж, версия стройная и понятная, но все же, есть парочка моментов, которые при знакомстве с ней, все ж таки смущают, а в итоге — и не дают ее принять…

Первый момент заключается в том, что обращение Савла произошло совершенно без всякого к тому его личного желания, прямым, оглушающим и подавляющим всякое возможное сопротивление, вторжением Бога в его жизнь. То есть — совершенно недвусмысленным подавлением его личной воли, о свободе которой в христианстве, вроде бы, весьма пекутся!

Ведь именно заботой об этой свободе, объясняют христианские богословы то, в частности, что «чудесно воскресший» Иисус почему-то где-то скрывался вплоть до самого своего «вознесения», вместо того, чтобы явить себя миру, во всем величии и блеске своей победы. И этим же радением о неприкосновенности свободы воли человека объясняется и то, почему Бог никому из людей ясно не объясняет и неоспоримо не доказывает, что «существует» ад, в который люди могут навеки угодить…

Но как же, в таком случае, расценивать то, что, по описаниям Деяний Апостолов, произошло с Савлом на пути в Дамаск? Ярчайшая вспышка света с небес, приведшая к потере зрения, громовой голос свыше, однозначно объяснивший, что враждуя против Иисуса, Савл идет против непосредственно Бога — разве, в соответствии с христианскими объяснениями, это было не проявление полного неуважения Бога к свободе воли Савла?!

Это первый момент, который, мягко говоря, смущает в описании обращения и знакомстве Савла с новой верой, данном в книге Деяний Апостолов.

Второй момент — он уже куда серьезнее, нежели противоречие определенным христианским доктринам. К тому же еще, доктринам, не всеми христианами разделяемым, поскольку есть часть христиан, которые убеждены, что Бог, в коего они верят, настолько замечателен, что никому никакой свободы воли не дает вообще, так что нечего тут и уважать.

Заключается же этот второй момент в том, что описания истории Савла, ставшего Апостолом Павлом, не только не находят никакого отражения в письмах-посланиях самого Павла, но, более того — они полностью им противоречат!

Судите сами — вот, как свою историю описывает сам Павел в Послании к Галатам.

«Я хочу, браться, чтобы вы знали: Радостная Весть, которую я вам возвестил, не есть нечто человеческое. И получил я ее не от людей, и не люди меня ей научили, а Иисус Христос, который мне ее открыл… Бог решил, по Своей великой доброте… явив мне Своего Сына, велел возвестить о Нем всем народам. И тогда я ни к кому из людей не обратился за советом, даже не пошел в Иерусалим к тем, которые стали апостолами до меня, но ушел в Аравию, а потом вернулся обратно в Дамаск. Только спустя три года я пришел в Иерусалим, чтобы встретиться с Кифой и пробыл у него две недели. Что касается других апостолов, то никого, кроме Иакова, брата Господня, не видел. Все, что я вам пишу — чистая правда, в том мне свидетель Бог!.. Потом я отправился в Сирию и Киликию. В христианских церквах Иудеи я никому не был знаком в лицо… Потом, через четырнадцать лет я снова пришел в Иерусалим с Варнавой, взяв с собой и Тита…», — Гал. 1:11–12, 15–22; 2:1, перевод РБО.

Как можно видеть, Павел, как и в 1Кор.11:23 (см. выше) заявляет, что и его миссия и то, что он возвещал, были получены им непосредственно от Иисуса Христа. При этом, в Послании к Галатам Павел не только говорит о том, от кого он получил свое посланничество, но он еще с особенной настойчивостью говорит о том, от кого он это посланничество не получал!

И тут его слова полностью опровергают то, что написано в Деяниях Апостолов! Помимо того, что у Павла нет и намека на свето-звуковое чудо по дороге в Дамаск, своими словами он еще и напрочь отметает версию о научении и наставлении в вере, которые, согласно Деяниям, были получены им сначала от братии в Дамаске, а вскорости — и непосредственно от Иерусалимских апостолов.

Не люди меня научили, можно сказать, кричит Павел! И настойчиво утверждает, что после некоей встречи с Иисусом (о которой Павел говорит столь же уверенно, сколь, почему-то, и туманно, не приводя никакой конкретики), он «ни к кому из людей не обратился за советом, даже не пошел в Иерусалим»! И тут уж, если не пытаться обвинить Павла в намеренном искажении хода событий, приняв его заявление, что: «Все, что я вам пишу — чистая правда, в том мне свидетель Бог!», — придется признать, что неправдой является написанное в Деяниях! Из слов же Павла складывается совсем другой пазл…

Согласно Павлу, никто из последователей Иерусалимской общины, ни в Дамаске, ни в Иерусалиме, в веру его не обращал, и в ней не наставлял, как никто из них не возвещал и не объяснял ему Евангелия — Радостной Вести. Всему этому, согласно его настойчивым заявлениям, он был научен непосредственно самим Иисусом, встреча с которым состоялась, судя по всему, в Дамаске.

Продолжилось же общение и обучение в «школе Иисуса» уже где-то в Аравии, откуда, спустя какое-то время, Павел вновь возвращается в Дамаск. А первый контакт с Иерусалимской общиной, да и то не со всей, а только с Кифой (Петром) и Иаковом, происходит у него только спустя целых 3 года, когда он, в первый раз после своего обращения, приходит в Иерусалим! И кроме сих двоих, пишет Павел, он никому в христианских церквах Иудеи не был знаком в лицо…

Мог ли он контактировать с христианами и чему-то научаться от них, пока жил три года в Дамаске? В принципе-то, мог, но сам Павел об этом не пишет ровно ничего, что на фоне его упорных утверждений о том, что он ни у кого из людей ничему, относительно Иисуса и его возвещения, не учился, свидетельствует о том, что таковых контактов все же не было.

И в Иерусалим Павел прибыл отнюдь не качестве ученика, нуждающегося в научении, наставничестве и благословении от Апостольской общины. Нанеся недолгий, двухнедельный, частный визит Петру, а так же повстречавшись еще с Иаковом, родным братом Иисуса, Павел отправился в Сирию и Киликию, где провел следующие 14(!) лет, ведя проповедническое служение и основывая новые общины единоверцев в самых разных городах. И только после этого. Спустя 17(!) лет после своего обращения, он вновь идет в Иерусалим, и встречается там уже и со всеми Апостолами, и с общиной.

В свете этой истории Павла, в изложении самого Павла, истории книги Деяний Апостолов, согласно которым, обращенный с помощью сломавшего его волю чуда, Павел сначала был наставлен братией в Дамаске, затем был наставляем и обучаем апостолами в Иерусалиме, откуда, по соображениям безопасности, отправлен в Тарс, где тихонько ждал, пока не придет посланец из Иерусалима и не пригласит его к себе на подмогу — все эти истории оказываются полнейшей выдумкой!

Так что, никуда не деться от признания того факта, что в Новом Завет наличествую две, противоречащие другу-другу, версии жизни апостола Павла. Одна, это версия самого Павла, представленная собственноручно им самим в его Посланиях (в его прижизненных письмах); вторая же — это версия, изложенная в книге Деяний Апостолов, написанной без участия самого Павла, существенно позже его писем, а возможно — уже и после его смерти.

В истории христианства, безусловно, предпринимались неоднократные попытки составить из этих двух версий одну общую компиляцию, но удовлетворительного результата они не дали, да и не могли дать. В результате, в массе своей, христиане в своем сознании эти противоречия просто «обтекают», как и все другие противоречия своего Священного Писания, показывая этим, что относятся они к нему, как, по сути, к сказке, в которой чего только не может совмещаться самым волшебным образом.

Если же попытками сказочных компиляций не заниматься, а обратить внимание на то, что в своей успешной проповеднической деятельности Павел проповедовал тот образ учения и устанавливал такие практики в своих общинах, которые имели, мягко говоря, мало общего с теорией и практикой общины Иерусалимской, то к его утверждениям о том, что отнюдь не первые апостолы и их последователи были его учителями и соратниками, надо прислушаться со всей серьезностью.

И если он действительно за 17(!) лет виделся только один раз только с двумя из апостолов — с Петром и Иаковом (что произошло только через 3 года после его обращения), но, при этом, он все эти 17 лет был активным и успешным проповедником, внесшим решающий вклад в формирование новой мировой религии, то со всей серьезностью следует прислушаться и к его утверждениям о том, что все это он делал, находясь в реальном контакте с реальным Иисусом!

Допускать, как это делается в христианстве, что какие бы то ни было зыбкие мистические «видения» (к чему сводят толкование всех упоминаний Павла о его ученичестве от Иисуса), могли бы развернуть на 180 градусов мировоззрение убежденного и фанатичного законника-фарисея, впитавшего фарисейское учение не только, что называется, с молоком матери, но и с систематическим образованием в школе одного из лучших учителей-фарисеев, просто нелепо.

Мировоззрение, наработанное годами обучения, и изменено может быть только за годы же систематического изучения альтернативы! И если брать за основу те сведения о своей жизни, которые сообщает нам Павел в Послании к Галатам, то такой период обучения у него как раз был.

Вспомним, что встретившись в Дамаске лично с Иисусом (а не с некой вспышкой света и гласом с небес, произнесшим три предложения, о чем у самого Павла нигде нет ни слова), Савл затем уходит оттуда, на некий неопределенный срок, в Аравию, а потом вновь возвращается в Дамаск, где живет следующие 3 года, прежде чем выйти на свое широкое миссионерское служение. Таким образом и вырисовываются как раз те самые годы — целых 3 года! — проведенные Павлом в «школе Иисуса», потребовавшиеся на то, чтобы новое мировоззрение могло быть Савлом полностью изучено, проработано и прочно усвоено!

Причем, понимание того, что никаких мистических видений не может быть достаточно для преобразования убежденного, хорошо образованного и имеющего развитый интеллект, противника в активного сторонника, имеется и в традиционном христианстве! И именно поэтому в книге Деяний Апостолов написано, что Савл, после обращения, был наставляем/обучаем сначала братией в Дамаске, а затем — и братией, включая самих Апостолов, в Иерусалиме. Однако, как мы уже знаем, с этими утверждениями имеется «одна маленькая проблемка» — их, прямо и недвусмысленно, опровергает сам Павел!

Поэтому, более доверяя тому, что пишет о себеон сам, чем тому, что написано о немкем-то, приходится отказать в достоверности сведениям книги Деяний, и принять, как достоверные, сведения Павла о том, что обучаем он был лично Иисусом. При этом все попытки истолковать слова Павла о личном общении с Иисусом, как «мистические видения», не могут быть приняты в качестве адекватного объяснения, причем не только по причине невозможности «видениями» заменить образования.

В том же Послании к Галатам, Павел говорит о том, что в случае каких-либо «видений», в ходе которых будет даваться информация, противоречащая тому, чему галатийцы были им обучены, приоритет должен однозначно отдаваться невидениям, а тому, что они получили в результате обучения! Вот, что он пишет: «Но если кто-то возвестит вам Весть, отличную от той, что была возвещена — даже если это буду я сам или ангел с неба — да будет он проклят!» (Гал.1:8, перевод РБО).

Разве мог такие радикальные слова сказать человек, который, согласно традиционному пониманию и толкованию, некогда сам полностью поменял свое мировоззрение именно на том основании, что он пережил какие-то видения, в которых ему было велено принять нечто, противоречащее его убеждениям?! Как-то совсем нелогично было бы, после такого собственного жизненного опыта, категорически требовать от других проклясть хоть бы даже и «ангела с неба», если тот вдруг возвестит нечто противоположное ранее привитым им убеждениям…

Так что, традиционную версию обращения Савла Тарсянина в того, кого мы привыкли называть Апостолом Павлом, нам придется полностью оставить в стороне, как не выдерживающую критики, в том числе и по причине ее полного противоречия сведениям самого Павла.

И если, таким образом, можно с полной уверенностью говорить о том, что Савл Тарсянин был обращен и образован лично самим — вполне себе живым и здоровым! — Иисусом, то с той же уверенностью можно говорить и о том, что когда спустя 3 года после возвращения из Аравии, он вновь покинул Дамаск и, зайдя на пару недель в Иерусалим, отправился в Сирию и Киликию, был Павел вовсе не один, а начал он свою деятельность вместе с Иисусом.

Об этом можно судить не только исходя из заявлений Павла насчет его прямых контактов с Иисусом, но и по результатам той миссии, которую он проводил. Я имею в виду то, что общины, основывавшиеся в тот период, представляли собой нечто, весьма далекое от понятия «религия», но зато очень близкое к тому образцу, по которому функционировала самая первая община, созданная Иисусом-проповедником — община его первых учеников и последователей!

Спустя многие годы, Павел напишет весьма критическое письмо в адрес общины христиан в городе Коринфе. Из этой его критики мы узнаем, в частности, о недовольстве Павла тем, как протекают их совместные регулярные встречи, и вот, что он пишет на сей счет: «Так вот, хотя вы и собираетесь вместе, это нельзя назвать Трапезой Господней. Каждый из вас налегает на собственную трапезу. И вот один уходит голодный, а другой сыт и пьян» (1Кор.11:20–21, совр. русский перевод, РБО).

Обратим внимание, Павел здесь критикует коринфян за то, что их встречи проходят, как «светские вечеринки», за едой и вином, да, к тому же, еще и так, что «один уходит голодный, а другой сыт и пьян», но, при этом, совершенно не задается никакими патетическими вопросами, типа: «Коринфяне, как вам вообще могло прийти в голову проводить ваши общие собрания в такой форме?!.».

Почему же? Надо думать, лишь потому, что ему было хорошо известно, что ничего тут коринфяне сами не измышляли, а как их изначально научили проводить общие встречи в формате общих вечеринок, с едой и вином, так они, собственно, их и проводят! А вот кто же это мог их научить такому, вот, образу проведения общих встреч? Сам ли Павел, основную часть своей жизни воспитывавшийся, все-таки, в фарисействе, предусматривавшим строжайшую регламентацию всего и вся, а отнюдь не вольницу дружеских посиделок с вином?

Очень и очень вряд ли. Тем более что вольнолюбие в общине распространялось отнюдь не только на формат проведения общих сборов. Тут и в сфере сексуальных отношений, как следует из Послания, тоже было явно слабовато с регламентацией, и каждый, судя по всему, сам решал, что здесь допустимо, а что нет!..

Так, Павел пишет, что до него дошел слух, что кто-то из членов общины имеет сексуальные отношения с собственной, судя по всему, мачехой («женой своего отца»), а община спокойно смотрит на это «сквозь пальцы», даже и не думая осуждать и пресекать подобный, в общем-то, инцест (1Кор.5:1–2). Павел в ужасе и ярости шлет указания немедленно и жестоко все пресечь, что, с его стороны, вполне понятно. Но непонятно здесь (как и в случае с формой проведения общих встреч), каким же таким образом в общине, если она была основана бывшим фарисеем, могла возникнуть именно такая, вот, «интересная» атмосфера?!.

Хотя, может быть, коринфяне попросту, что называется, «понахватались» этого «из мира»? Увы, такая версия не проходит. Такого рода поведение в греко-римской культуре считалось крайне предосудительным, извращенным и наказуемым! О чем, собственно, пишет и сам Павел, заявляя, что в общине допускается то, о чем «не слышно даже у язычников» (1Кор.5:1).

А это означает, что образ мышления, который у коринфских христиан стал развиваться, захлестывая далеко за все рамки общественно-допустимого, их община восприняла изначально, а не «заразилась» им потом! И кто же это мог привить коринфянам такой образ мышления, из которого у них получилось выстроить комплекс этических представлений, допускавших совершенно уже общественно-недопустимое?

Бывший фарисей Савл? Или бывший главарь разбойников Иешуа? Тот, кто с молоком матери впитал представление, что жизнь надо обустраивать по строгим, общественно-одобряемым, нормам? Или тот, кто в разбойном прошлом привык к общественно-одобряемому относиться с презрением, и у кого, в бытность проповедника, в народе сформировалась репутация никакая иная, как «обжоры и пьяницы», то есть — гуляки?.. Полагаю, что вопрос можно считать риторическим.

И хотя, судя по имеющимся документам, столь радикальное понимание свободы, к какому пришли коринфские христиане, никаким другим общинам, основателем которых считается Павел, присуще не было, все же само понятие свободы, занимало самое высокое место в системе ценностей всех общин. Видна ли в этом, как говорится, «рука мастера», осуществлявшего руководящее и определяющее, хотя и закулисное, влияние, а именно — Иисуса? Мое убеждение однозначно: ДА!

То же, что не только община в Коринфе, но и остальные общины, основанные формально — Павлом, а по сути — Иисусом, представляли собой, в общем и целом, примерно одну и ту же картину, подтверждается еще одним новозаветным источником, а именно — Посланием Апостола Иуды. Послание это называется «соборным», поскольку написано оно не какой-то одной конкретной общине, а вообще для всех христианских общин, так что оно обо всех общинах и позволяет судить.

Причем, хотя Иуда «политкорректно» не называет имен, однако его гнев, обращенный на тех «распутников», которые «отвергают начальства и злословят высокие власти» (Иуда,8), явно соотносится с категорическим непризнанием авторитета иерусалимских Апостолов, прямо и без обиняков выражаемым никем иным, как именно Павлом. Наиболее ярко это непризнание обозначено Павлом в его Послании к Галатам, и полемическая связь между этим Посланием Павла и Посланием Иуды совершенно очевидна. А это позволяет с уверенностью говорить о том, что адресатом Иуды были именно общины, основанные под эгидой Павла.

Так вот, в своем Послании к общинам, основанным Павлом, апостол Иуда, в двенадцатом, в частности, стихе пишет: «Таковые бывают соблазном на ваших вечерях любви; пиршествуя с вами, без страха утучняют себя».

Как мы видим, для описания общих встреч христиан в Павловых общинах, Иуда употребляет термин «вечери любви», или «трапезы любви», как сказано в современном русском переводе РБО. При этом он говорит о том, что на этих трапезах некие неназванные нехорошие люди «без страха утучняют себя», то есть — кушают не символически и скромненько, а едят и пьют вполне себе вдоволь.

То есть, как можно видеть, информация относительно формата проведения общих встреч христиан из послания Апостола Иуды полностью совпадает с информацией из послания Павла. Так что можно смело говорить о том, что традиция проводить свои общие встречи в виде вечеринок-пирушек была явно присуща всем первым христианским общинам, а не только общине города Коринф.

И надо полагать, что так же всем христианским общинам, основанным в первые, примерно, полтора десятилетия миссионерской деятельности Павла, был присущ и тот же общий дух свободомыслия и вольнолюбия, о котором говорится в Послании к общине Коринфа. Да, как можно увидеть из Послания Павла к Коринфянам, подчас это свободомыслие и вольнолюбие, очевидно, перехлестывало через край, порождая никому не нужные проблемы, но… Но совершенно очевидно, что на начальном этапе возникновения и существования христианских общин, никто в этих община не числил свободомыслие и вольнолюбие во «врагах», и не думал избавляться ни от того, ни от другого!

Как уже не раз здесь отмечалось, само по себе наличие этой атмосферы неформальности, непринужденности и раскрепощенности, является явными «отпечатками пальцев» руководящего участия в процессе зарождения и становления первых общин лично самого Иисуса. И как так же не раз отмечалось, бывшему фарисею Павлу его бывшее фарисейство просто не дало бы организовать что-либо такое вот «распущенное». Но, до поры, до времени ему приходилось, по-видимому, многое терпеть, пока над ним «давлел» авторитет Иисуса…

Поэтому, когда со стороны Павла начали поступать команды на «закручивание гаек», подобные двум его Посланиям к Коринфянам, это время можно определять, как тот период, когда Павел остался уже один… Один, без Иисуса, до сих пор бывшего и инициатором всего, и бравшего на себя ответственность за все происходящее.

Когда это могло произойти? Сколько лет до этого они действовали вместе? Из хронологии, которую дает Павел в послании к Галатам, можно сделать вывод о том, что провел он вместе с Иисусом, с того дня, когда он впервые встретился с ним в Дамаске, не менее полутора десятков лет. Во всяком случае, спустя 17 лет Павел появляется в Иерусалиме, к Иерусалимской церкви, уже с официальным визитом, как основатель множества общин чуть ли не по всей Римской империи, и из этого факта можно сделать вывод, что к этому моменту Павел остался уже один.

Явно официальный статус его визита, подразумевавший встречу и переговоры со всем руководством Иерусалимской церкви, визит, имевший своей целью установление официальных и добрых взаимоотношений, напрочь до того отсутствовавших, но в которых Павел теперь стал заинтересован, говорит именно об этом — он в течение какого-то периода времени вел свою деятельность уже без Иисуса.

Придя в Иерусалим, и выступая перед иерусалимскими Апостолами, Павел рассказал о проделанной работе, о достигнутых результатах и предложил вариант дальнейшего взаимодействия с иерусалимской общиной, на основе взаимоуважения и разделения сфер влияния: он будет проповедовать языческому миру, иерусалимская церковь — «обрезанным».

И формально тогда, вроде бы, договорились. Но Иерусалимская церковь выдвинула в качестве условия установления сотрудничества то, что Павел должен был публично продемонстрировать, что он по-прежнему привержен иудаизму, и что обвинения против него, «будто» он учит отказу от обрезания и соблюдения иудейских обычаев — ложны. И для того, чтобы это продемонстрировать, Павлу было предложено поучаствовать в одном из храмовых обрядов, а именно — в обряде очищения, который надо было провести вместе с четырьмя другими членами Иерусалимской общины, взяв, при этом, на себя все их общие расходы.

И Павел на это согласился. Причем согласился, явно покривив душой! Ведь в предыдущем абзаце, слово «будто» совершенно не случайно было взято в кавычки — Павел-то действительно учил и отказу от обрезания, и от соблюдения иудейских обычаев, в чем нетрудно убедиться, почитав то же самое Послание к Галатам.

Но в данном случае он проявляет слабость, идет на лукавые договоренности, что заканчивается для него достаточно печально: согласно 21 главе книги Деяний Апостолов, во время нахождения Павла в храме, против него восстали правоверные иудеи. Павла избили и почти убили, так что спасен он был только римскими властями, которые вынуждены были его арестовать, дабы успокоить толпу и спасти его самого.

Таким образом, 17 лет спустя после того, как Пилат спас от расправы Иисуса, новая римская администрация вынуждена была спасать уже Павла. При этом, Иерусалимская «апостольская община» от какого-либо участия в дальнейшей судьбе Павла полностью самоустранилась, не попытавшись и пальцем пошевелить, чтобы как-то ему помочь, что очень «громко молчит» о реальных взаимоотношениях между ними.

Павел же из-под ареста так уже и не освободился, поскольку потребовал для себя суда императора (как уроженец города Тарс, он обладал римским гражданством и имел право на такое требование), и вскорости отправился в далекое и неспешное путешествие в Рим. Прожил он там вполне, судя по всему, благополучно, лет еще с десяток, пока не был, как считается, казнен в 64 году н. э. императором Нероном…

Расставаясь на этом с апостолом Павлом, которого Иисус лично «породил», как одного из самых активных и продуктивных своих последователей, и в плотном взаимодействии с которым провел не менее полутора десятков лет своей жизни после «воскресения из мертвых», я хочу обратить внимание на один, обычно остающийся совершенно малозамеченным, текстологический факт. Я имею в виду неоднократные упоминания в разных Посланиях Павла и в книге Деяний Апостолов человека, по имени Аполлос.

Почему именно его?

Потому что его имя удивительным образом перекликается с именем другого человека, оставившего свой яркий след в античной истории, а жизнь, мировоззрение и дела этого человека имели удивительные параллели с жизнью, мировоззрением и делами Иисуса из Назарета. Звали этого человека — Аполлоний Тианский, и, возможно, между этим Аполлонием и Аполлосом из новозаветных текстов есть какая-то связь, и они не случайно носили одно и то же имя (Аполлос — это краткое произношение имение Аполлониус, или, в латинском произношении, — Аполлоний)?

Что ж, посмотрим…

Глава 2. Аполлоний Тианский

Когда я закончил первый вариант этой книги на описании истории Павла, я было совсем уже успокоился на мысли, что «пост-воскресная» биография Иисуса целиком состояла лишь из его совместной с Павлом деятельности, продолжавшейся около 17 лет, после чего, по-видимому, Иисус мирно и почил. Множество «отпечатков пальцев» Иисуса на том, что считается результатами трудов исключительно Павла, не оставляли сомнений в том, что более полутора десятков лет Павел трудился в плотном контакте с Иисусом, и, по большей части, под его непосредственным, хотя и негласным, руководством. О возможности какой-либо еще деятельности Иисуса (в период ли его совместных трудов с Павлом, или — после него) у меня никаких сведений не было.

Так что, я вынужденбыл сделать вывод, что спасенный в результате осуществления Плана Пилата, Иисус, вместе со своей новой уже командой единомышленников, всю свою дальнейшую жизнь посвятил исключительно формированию новых общин, впоследствии сложившихся в христианскую Церковь. И, вроде бы, все логично и правильно, но все же, где-то в глубине сознания меня не оставляла мысль о том, что неужели именно — и только! — этого ожидал от Иисуса, спасавший его Понтий Пилат, неужели исключительно такой он видел дальнейшую жизнь того, чьим другом и последователем он сам стал?..

Ведь политическому администратору, римскому наместнику, идея основать с помощью Иисуса еще одну религию, добавив ее в римский пантеон, и без того отличавшийся широтой и размахом, едва ли могла показаться пределом мечтаний. С гораздо большей вероятностью можно было предположить, что он постарался бы вывести Иисуса на знакомство с высшими кругами римской аристократии и власти, чтобы его воздействие на тех, от кого зависела жизнь миллионов людей в империи, могла бы изменить к лучшему и правителей империи, и тех, кем они управляли, но…

Но, повторюсь, никаких свидетельств, подтверждающих развитие жизни Иисуса именно в этом направлении, у меня не было, так что, приходилось довольствоваться вышеозначенными выводами о том, что вплоть до своего последнего вздоха на земле, Иисус был связан исключительно с деятельностью Павла.

Так длилось до того дня, когда, совершенно для себя неожиданно, я обнаружил на просторах интернета такую информацию об одном из героев античности, которая и поразила меня до глубины души, и заставила полностью пересмотреть концепцию второй половины жизни Иисуса из Назарета!

Да, речь идет о человеке, о котором я уже упомянул в конце предыдущей главы, о человеке по имени Аполлоний Тианский, о котором сегодня знает, в лучшем случае, лишь узкий круг специалистов по античной философии и истории, но который во второй половине I века н. э. имел поистине широчайшую известность в Римской империи!

Изучая имеющиеся о нем материалы, я был просто поражен теми параллелями, которые явно прослеживаются между ним и Иисусом Христом. Начиная даже с того, что все, известные на сегодня, письменные источники о жизни Аполлония, были составлены явно тенденциозно, с очевидным стремлением подогнать его историю и мировоззрение под заказ создания его определенного «божественного» образа, то есть — в точности, как это было и с Иисусом из Назарета, которого превратили в Иисуса Христа!

Но если историю и учение Иисуса из Назарета подгоняли (начиная с присвоения ему титула Христос, ставшего со временем восприниматься, как его фамилия) под потребность сделать из него объект религиозного поклонения и под формирование новой религии, то под какой же заказ подгоняли историю Аполлония Тианского?

И в ответе на этот вопрос мы вновь наталкиваемся на очередную параллель между Иисусом и Аполлонием! Дело в том, что из Аполлония Тианского постарались вылепить то же самое, а именно — объект религиозного поклонения, вокруг которого предполагалось сформировать новую религию, которая могла бы объединить в себе (и вокруг себя) все множество разрозненных языческих культов, и эффективно противостоять… Чему бы вы думали? Да, как раз таки, все более набиравшему популярность и влияние христианству!

То есть, из Аполлония Тианского старались вылепить альтернативу никому иному, как Иисусу Христу, чей образ (как именно Христа — объекта поклонения), к тому времени, был уже практически полностью вылеплен (за исключением «непорочного зачатия») из Иисуса из Назарета.

Кстати, о «непорочном зачатии»… В книге «Жизнь Аполлония Тианского», написанной в III веке н. э. Флавием Филостратом, имеется рассказ о том, что когда мать Аполлония была беременна, ей однажды явился египетский бог Протей, объявивший ей, что ребенок, которого она родит будет никем иным, как им самим — богом Протеем. А затем, когда подошел срок родов, она однажды, будучи на красивом, цветущем лугу, куда она вышла на прогулку, уснула, но была разбужена пением множества слетевшихся к ней лебедей, — и, тогда же и там же, она и родила своего сына, названного в честь бога солнца Аполлона.

С учетом того, что книга Филострата была написана примерно в 217 году н. э., а истории Рождества Иисуса были дописаны к двум Евангелиям не ранее 325 года, то есть — спустя более, чем столетие, то, с учетом конкуренции тех времен между образами Иисуса Христа и Аполлония Тианского, встает вопрос, не эта ли история Филострата послужила базисом для историй Рождества? Достаточно было лишь добавить, что и сама беременность была тоже сверхъестественной, заменить Протея на Гавриила, а поющих лебедей — на поющих ангелов…

Но оставим эту гипотезу просто гипотезой, поскольку и без Аполлония у авторов историй Рождества было с чего списывать: только в одной греческой мифологии это истории и Геракла, и Персея, и Тесея, и Орфея… Лучше зададимся более актуальным для нас вопросом, какие же еще параллели имеются между Иисусом и Аполлонием Тианским?

А параллели эти весьма существенные. Так, их мировоззрение, в своих основных, фундаментальных аспектах было очень близким, если не сказать — идентичным. Начать с того, что Аполлоний считался последователем философии Пифагора (неопифагорейцем), а это направление философии, с ее концепцией «монады», означавшей «божество» или «первое существо», то есть, по сути — «божество-первоисточник», было, как можно видеть, совсем не далеко от идеи монотеизма, на которой, как иудей, был взращен Иисус.

И если взять, например, строки из письма Аполлония «К брату Гестиею», то можно, пожалуй, смело сказать, что Иисус из Назарета точно мог бы подписаться под этими словами! Судите сами, вот, что там написано: «Впрочем, для вас не тайна, сколь прекрасно всю землю именовать отечеством, и весь род людской — братьями и друзьями. Ибо все люди суть чада единого Бога и единой природы, а потому им присуще сходство в помыслах и чувствованиях — все равно, где и как случилось человеку родиться, так что, будь он хоть эллином, хоть варваром, он всегда остается человеком».

Или эти строки, из «Письма к Валерию»: «Всякая явленная вещь присуща Единому, а говоря об этом Едином, можно ли назвать его вернее, чем Первобытием? Оно-то и творит, и претерпевает, рождая все для всех через все, оно-то и есть Вечносущее Божество, уделяющее именам и лицам их особенные свойства…».

Разве не похожие мысли прозвучали и в речи Павла в афинском Ареопаге, мысли, которым он никак не мог быть научен в своем фарисейском прошлом, и которые он мог получить только от Иисуса? Нет сомнения, что читая эти слова Павла, мы слышим именно Иисуса: «От одной крови Он произвел весь род человеческий, для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию. Дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем. Как и некоторые из ваших стихотворцев говорят: Мы Его и род», — Деян. 17:26–28.

Если же сравнить наставления Иисуса и Аполлония в сфере повседневной жизни людей, по вопросам человеческих взаимоотношений, то невозможно не увидеть, что и здесь они выражали практически идентичные мысли. Жить не в стремлении обогатиться любой ценой, вырывая, как говорится, кусок изо рта ближнего, но во взаимном уважении, любви и заботе не только о себе, но и о других — вот общая суть наставлений их обоих. Так что, как можно видеть, идеологически Аполлоний и Иисус сущностно были поразительно близки.

Еще одной их существенной общей чертой было то, что, как Иисус, так и Аполлоний — оба прославились, как целители и чудотворцы, так что даже описания воскрешения мертвых имеются в биографии их обоих!

Так что, как можно видеть, у тех, кто желал бы иметь достойную альтернативу христианской религии (с его образом Иисуса Христа, как ее основателя), — религии, получавшей все более широкое (и все более пугающее) распространение в Империи, — просто не было лучшей кандидатуры, чем Аполлоний Тианский! Мудрец, имеющий почти божественное происхождение, учащий людей прекрасным истинам, целитель и чудотворец — просто бери, сопоставляй его по всем параметрам с Иисусом Христом, и объявляй, что Аполлоний ни в чем не только не хуже, а еще и лучше, так что все нормальные эллины должны следовать именно за Аполлонием, а не за каким-то варваром Иисусом, основавшим мрачный варварский культ!..

И надо сказать, что если в начале III века н. э. Флавий Филострат, по заказу Юлии Домны, жены императора Септимия Севера, приступил к написанию книги «Жизнь Аполлония Тианского», в которой просто о жизни Аполлония и рассказывалось, то спустя еще столетие, в 303 году, по материалам книги Филострата была написана книга, в которой Аполлоний Тианский уже прямо противопоставлялся Иисусу Христу. Речь идет о книге «Филалит (Правдолюбец)», написанной Соссианом Иероклом (Гиероклом), одним из высокопоставленных имперских сановников (в разные годы конца III, начала IV веков он был наместником в Пальмире и Вифинии, префектом в Египте) при императорах Диоклетиане и Максимине Дайи.

В своей книге, Иерокл утверждал, что христианские Писания — лживы и иррациональны, что апостолы и евангелисты — сеяли ложь, будучи людьми необразованными и несведущими; Иисуса Христа он обвинял не иначе, как в разбое (что это, отголоски каких-то сведений о прошлом Иисуса?..), и заявлял о полном превосходстве над ним Аполлония Тианского, в частности, о том, что Аполлоний совершил столь же значительные, и даже более великие чудеса.

Сама книга Иерокла не сохранилась, поскольку столь нелюбимое им христианство все же победило, а победив, постаралось все подобного рода труды уничтожить, что называется, под корень. Но мы можем судить о ней по ее цитированию в книге «Против Иерокла», написанной христианским апологетом и «отцом христианской истории», Евсевием Кесарийским. Можно ли сомневаться, что в своем апологетическом контр-труде, Евсевий Кесарийский все сравнительные оценки Аполлония и Иисуса развернул ровно на 180 градусов, превознеся Иисуса Христа и всячески унизив Аполлония Тианского?..

Но не будем вдаваться в эти древние разборки, поднимемся, как говорится, над схваткой и отметим, что, так или иначе, а все эти книги и свидетельства рисуют нам совершенно поразительную картину, согласно которой у Иисуса — оказывается! — имелся практически… «брат-близнец»!

Начать с того, что Аполлоний и Иисус являются полными ровесниками. И хотя точной даты рождения нет ни в одном, ни в другом случае, все же и того, и другого считают родившимся в начале I века н. э. Но при этом, что интересно, на исторической сцене они никогда не пересекаются, не действуют ней вместе, одновременно, появляясь исключительно строго поочередно: Аполлоний становится общественно-известен лишь после того, как со сцены исчезает Иисус!

Аполлоний становится известен не ранее второй половины I века, то есть, как раз тогда, когда Иисус (с точностью +/- 5–10 лет) исчезает, сначала, как проповедник в Иудее и Галилее, а затем — и как спутник и негласный руководитель Апостола Павла. Вспомним, что Павел пошел «на поклон» к иерусалимским Апостолам лишь спустя 17 лет после своей встречи с Иисусом и своего обращения, то есть, где-то между 50-м и 60-м годами н. э. А это означает, что именно в это время — как раз во второй половине I века! — Иисус вышел из своей совместной с Павлом деятельности, и куда-то «исчез».

Иисус исчез, а вскорости на историческом горизонте начала восходить звезда человека по имени Аполлоний Тианский! И что удивительно, этот философ (что в переводе с греческого означает, «любящий мудрость»), точно так же, как и «исчезнувший» Иисус, не вел оседлого образа жизни, а перемещался по разным городам великой Империи, и учил людей, по сути, тому же, чему учил и Иисус: жить в любви к себе, друг ко другу и к миру. А еще он, опять же, как Иисус, мог исцелять и даже, вроде бы, воскрешать мертвых, так что его недруги утверждали, что он колдун, получающий свои способности от демонов, как в свое время обвиняли Иисуса, что «он изгоняет бесов силою бесовской»…

И здесь, на основании всех этих аналогий и общих черт буквально во всем, просто сам собой напрашивается вопрос: а не был ли Аполлоний Тианский не «близнецом» Иисуса, не его, современным языком выражаясь, «клоном», а… самим Иисусом, лишь сменившим имя и внесшим изменения в свою биографию?!.

Что ж, если посмотреть на ситуацию с перспективы возможных видов на судьбу Иисуса со стороны Понтия Пилата, то такого рода развитие событий выглядит весьма логичным.

Во-первых, к середине I века стало ясно вырисовываться, что первый этап деятельности Иисуса приводит к результатам не совсем тем — а можно сказать, что и совсем не тем, — которые хотелось бы видеть как Пилату, так и Иисусу. Вместо широкого служения Иисуса благу всего народонаселения Империи, его деятельность совместно с Павлом и через Павла, стала приводить к формированию системы самозамкнутых религиозных общин, вызывавших все больше непонимания, настороженности и страха, а потому — отторжения, со стороны большинства людей. Что и не удивительно, с учетом нескольких факторов.

Во-первых, в учении этих общин изначально имелись и постепенно усиливались идеи иудаизма, с его тотальной религиозной исключительностью, неприемлемой для открытого римо-греческого менталитета большинства тогдашнего населения. Во-вторых же, в недрах общин постепенно сформировался культ страданий, основанный на ожидании страшнейших бедствий, которые Бог готовится вот-вот обрушить на головы всех людей, спасением от которых может явиться только почитание Иисуса Христа, как единственно истинного сына, единственно истинного Бога.

То есть, смысл Радостного Возвещения Иисуса о Боге, который есть Абсолют Любви, о Боге — Отце всех людей, в любящих объятиях которого люди могут жить свободно и счастливо, сами все более преображаясь в Любовь, был искажен практически до своей полной противоположности. В общинах, которые стали называться христианскими, воцарилась весть о Боге — Абсолютном Законнике, для которого ничего дороже его Закона, его Правил и его Порядков просто не существует, и потому он готов любого из нарушителей его Закона-Правил-Порядков сурово карать при жизни и безжалостно предать вечным мучениям после смерти.

Впрочем, оставлена и «лазейка» для спасения от этого ужаса, — «дверь», «узкий путь», — лазейка, громко названная «благодатью» и заключающаяся в том, чтобы, во-первых, как уже говорилось выше, признать и почитать Христа, а во-вторых — жить, предаваясь не радостям и удовольствиям, а непрестанному покаянию в грехах, и неуклонным стараниям по их, впредь, недопущению. Поступающий так, идущий «узким путем», обретет спасение от гнева Бога и его кары, в каковом спасении и надлежит видеть ту радость, которая звучит в слове «евангелие», в переводе с греческого означающего «радостное возвещение».

Кроме того, инсценировка Пилата с судом, распятием, «смертью» и «воскресением» Иисуса, привела к неожиданным, я думаю, для Пилата и самого Иисуса результатам. Стремясь объяснить для себя, почему же Богом было допущено, чтобы его единственно истинный Сын, хотя и был воскрешен, но все же перед этим был предан в руки врагов, был ими унижаем, мучим и, наконец, предан позорной казни, христиане создали доктрину Иисуса-жертвы, принесенной Богу ради прощения грехов людей.

Ранее мы уже подробно разбирали эту парадоксальную доктрину христианства, согласно которой Бог самого себя, в ипостаси Сына, принес в жертву самому себе, в ипостаси Отца-Вседержителя, чтобы оправдать себя перед собой за нарушение закона справедливости, чем является дарование незаслуженного прощения грехов, и, оправдавшись, дать себе право на благодать. Да, такая, вот, доктрина… Не останавливаясь уже на ней подробно, отмечу здесь, что эту доктрину христиане использовали, во-первых, как основу для двух, прямо противоположных концепций, а во-вторых, — для создания культа крови Христа.

Указанными концепциями были, с одной стороны, концепция любви к Богу, как ответа на дарование людям незаслуженного ими прощения, но тут же, с другой стороны, — концепция прямой противоположности любви, а именно — страха. Страха «божьего», страха перед Богом, страха не угодить Тому, кто, уж если своего Единородного Сына принес себе в кровавую жертву, то уж с нами-то, грешными и вовсе никак церемониться не будет — страха, стимулирующего к святой жизни воздержания от всего, обозначаемого церковью греховным!

Обе эти концепции смешались и нашли свое выражение в создании культа Крови Христа, в разработке учения и практики Причастия, то есть — приобщения крови Христа, через что, согласно доктрине, достигалось приобщение и самому Христу, и Богу. И хотя причастие проводилось через символическое употребление красного вина, тем не менее, объявление причастия «таинством», то есть действом, во время которого вино «таинственно» превращается в «истинную кровь Иисуса Христа», порождало среди окружавшего христиан народа жуткие слухи о таинственных и страшных кровавых обрядах, проводимых христианами.

В результате, умножение христианских общин стало превращаться не в благо для жителей Империи, а в еще один источник социального напряжения, порождавшего периодические спонтанные выплески народного недовольства существованием и распространением этой жутковатой секты. И эта смута, как уже говорилось, была совершенно не нужна ни властям Империи, ни Иисусу, стоявшему за процессом создания христианских общин, ни Пилату, стоявшему за Иисусом.

Ситуация стала развиваться не в том направлении, как видели это Иисус и Пилат, исправить это не удавалось, и именно потому и могло быть принято решение от нее отстраниться. Я думаю, можно смело предположить, что именно это было первопричиной того, что Иисус, спустя полтора десятка лет, прекратил свою совместную с Павлом деятельность. И подтверждением этому выводу являются те отголоски именно этих, по моему убеждению, процессов, которые звучат, в частности, в Послании Павла к Коринфянам.

В нем, обрушивая на головы коринфян потоки грозной критики, Павел констатирует, в частности, что в общине нет единомыслия, что в ней образовались разные группировки, имеющие между собой острые разногласия. Перечисляя эти группировки, Павел на первое место ожидаемо ставит тех, кто объявлял себя последователями его самого, а вот на второе место он помещает последователей некоего человека, по имени Аполлос.

Кто же такой был этот Аполлос? Вспомним, что о нем я упоминал в конце первой главы этой части книги, где разъяснил, в частности, что имя Аполлос является сокращением греческого имени Аполлониус, или, в латинском произношении… — Аполлоний! И надо сказать, что для читателя Нового Завета, Аполлос/Аполлоний представляется персонажем достаточно, надо сказать, загадочным. Так, в книге Деяний Апостолов он упоминается в 18 главе, как талантливый и мудрый проповедник, обнаруженный в городе Эфесе семейной парой соратников Павла — коринфян Акилы и Прискиллы. Причем, — что весьма интересно! — для обнаруживших его там Акилы и Прискиллы, было полнейшим сюрпризом, что этот человек проповедовал учение Иисуса, не будучи никем из христиан к тому наученным!

Из всего своего «образования», он указал лишь то, что некогда он прошел обряд омовения у Иоанна Крестителя («знал только крещение Иоанново»). И потому, поистине удивительно, как же он мог знать и на удивление успешно проповедовать учение Иисуса, ведь у Иоанна Крестителя он ничему на сей счет научится просто не мог! В Деяниях на сей закономерный вопрос какого-либо ответа не дается вообще, и сказано лишь, что Акила и Прискилла «точнее объяснили» ему то, что в тексте названо «путем Божиим», что совершенно никак не делает понятным, как же Аполлос/Аполлоний умудрялся до этого «очень верно учить всему, что касалось Иисуса» (Деян.18:25), без какого-либо на сей счет обучения.

Здесь стоит обратить внимание на прямые аналогии этих сведений про Аполлоса, с историей самого Павла, который тоже стал успешным проповедником Иисуса, совершенно не контактируя и ни дня не обучаясь ни у иерусалимских Апостолов ни у кого-либо еще из тех, кого впоследствии стали называть христианами. Вспомним, чем же Павел объяснял этот парадокс? А объяснял он его тем (упорно настаивая на этом в своих посланиях), что его учителем и наставником был лично сам Иисус. Так, может и в случае с Аполлосом/Аполлонием произошло то же самое?

Но, нет ни слова ни о чем таком ни со стороны Аполлоса, ни со стороны, что характерно, Павла, которому-то было бы очень даже уместно сослаться на опыт Аполлоса, как на подтверждение собственной истории… Так чем же объяснить феноменальные способности Аполлоса? Что ж, с учетом сказанного выше об Аполлонии Тианском и о его тождестве с Иисусом, не остается, пожалуй, ничего другого, как сделать вывод о том, что Аполлосу не требовалось получать образование от Иисуса по той простой причине, что… он сам и был этим самым Иисусом, получившим после своего «исчезновения» имя Аполлоний/Аполлониус/Аполлос!

И если это так, то получает подтверждение сделанный ранее вывод о том, что Иисус/Аполлос участвовал в основании общин, считающихся сегодня «павловыми», и в частности — в основании конкретно общины в Коринфе, с которой у Павла впоследствии возник серьезный конфликт. Именно в этой общине были те, кто считал своим авторитетным основателем и руководителем отнюдь не Павла, а Аполлоса, то есть — Иисуса.

И судя по контексту Первого послания Павла к Коринфянам, последователей Аполлоса/Иисуса было большинство, и именно они определяли жизнь в общине. Во всяком случае, Павел в этом своем послании раз за разом упоминает Аполлоса, при этом, с одной стороны, всячески стараясь подчеркнуть отсутствие между ними разногласий, а с другой стороны, пространно жалуясь и обвиняя сторонников Аполлоса в умничанье, греховной жизни и искажении истины.

Все это говорит о том, что ко времени написания Павлом этого Послания к Коринфянам, расхождения между ним и Иисусом/Аполлосом уже вовсю, что называется, «процветали». Причем, если Павел явно не хотел их признавать и, уж тем более, углублять, то Иисус, по всей видимости, или уже принял решение о своем отделении от Павла, или был к этому предельно близок. Об этом явно свидетельствуют слова Павла в завершении его Послания: «О брате Аполлосе. Я его очень просил прийти к вам вместе с братьями, но у него нет сейчас такого желания. Он придет, когда представится возможность» (1Кор. 16:12, перевод РБО).

Как можно видеть, Павел призывает Аполлоса/Иисуса прийти в Коринф, продемонстрировать отсутствие сущностных разногласий между ними, и вместе с некими братьями навести там порядок (очевидно, в том виде, как он виделся самому Павлу). Однако ответ Аполлоса/Иисуса не оставляет сомнений: у него к этому нет никакого интереса, а потому и желания. И то, что «он придет, когда представится возможность», звучит уже лишь, как формальное самоутешение.

Таким образом, как уже говорилось, эти отголоски серьезных разногласий между Павлом и Иисусом/Аполлосом, присутствующие в Послании к Коринфянам, подтверждают вывод о том, что совместная деятельность Иисуса и Павла, прекратилась, спустя чуть более полутора десятков лет. И спутник Павла по имени Аполлос, позиционируемый в Деяниях, как иудей из Александрии, начал свой новый жизненный этап, оставив в истории яркий след уже как греческий философ-мудерец Аполлоний, родом из Тианы…

Как же была решена проблема создания «достоверного прошлого» для Иисуса, ставшего Аполлонием Тианским? Ведь, мало придумать, что Аполлоний родился в городе Тиана (на месте которого сейчас расположен поселок Кемерхисар в Турции) — нужно же было еще создать ему такое убедительное прошлое, которое не будет оспариваться жителями этого города. А для этого требуется семья, где он «родился и вырос», то есть, требуется найти таких абсолютно надежных и верных людей, которые будут годы и десятилетия исправно играть роль родных Аполлония. И где же создатели биографии Аполлония Тианского могли взять таких людей? Проблема, однако, решилась довольно просто…

В Тиане была найдена семья, в которой глава семьи и его жена скончались более чем за три десятка лет до появления на арене истории Аполлония Тианского, и после них остался единственный сын. Правда, выяснилось, что главу этой семьи тоже звали Аполлонием, так что наш Аполлоний-Иисус оказался полным тезкой своего «отца», но это никакой проблемы не представляло: тезка и тезка… А единственного оставшегося в живых представителя этой семьи назначили в старшие братья Аполлонию, как следует позаботившись о его благосостоянии. В книге Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» эта «забота» описывается, как добровольный отказ бессеребренника Аполлония от половины своей доли наследства в пользу брата.

Но выбрать для Иисуса, в ипостаси грека-философа, подходящую семью, было отнюдь не единственной проблемой, которую необходимо было решить. Так, надо было решить «проблему памяти» жителей Тианы, которые его, разумеется, помнить не могли. Что ж, эту проблему тоже решили несложным приемом: согласно «Жизни Аполлония Тианского», когда «маленькому Аполлонию» исполнилось 14 лет, родители, оказывается, отдали его на воспитание в храм бога-врачевателя Асклепия, и более он уже в «свой родной город» не возвращался, за исключением кратковременного появления в 20 лет, чтобы похоронить отца.

Поскольку же Иисус/Аполлоний, объявился в качестве «уроженца Тианы», будучи в возрасте уже за 50, то есть спустя порядка четырех десятков лет после того, как его «в 14 лет отдали в храм Асклепия», это означает, что едва ли в городе кому-то могло прийти в голову озаботиться тем, что они не помнят Аполлония в детские и юношеские годы. Ну, а «брат» — он, разумеется все нужные истории и рассказывал, и подтверждал. Таким образом была решена «проблема памяти тианцев».

Однако, необходимо было решить так же и аналогичную проблему гораздо более широкого круга людей, а именно — всех тех жителей Империи, которые могли задаться вполне логичным вопросом: почему же столь замечательный человек, философ и целитель, стал известен только сейчас, в возрасте уже за 50? А до этого-то — где он был и что делал?!.

Что ж, на сей логичный вопрос, был дан, согласно книге Филострата, исчерпывающий ответ, заключавшийся в том, что после завершения этапа своей жизни при храме Асклепия, и достигши возраста совершеннолетия, Аполлоний Тианский-младший отправился в странствия по разным местностям и странам, включая и очень долгое путешествие на Восток, вплоть до Индии, в ходе которого он детально знакомился с учениями и практиками лучших мудрецов этого обширного и удивительного региона земли.

Не вдаваясь в детальные описания жизни Аполлония Тианского, согласно книге Флавия Филострата (каждый желающий может найти эту книгу в интернете), отмечу еще одну деталь из нее, а именно — сведения о пятилетнем обете молчания, взятом на себя Аполлонием. Сей «обет» выглядит, как очень неплохой ход, обеспечивавший плавный переход иудея Иешуа, остававшегося иудеем Аполлосом Александрийским при Павле, к жизни в роли представителя уже совсем другой национальности — к жизни в роли грека-философа! Грек-философ, ведь, должен разговаривать на хорошем греческом, каковым вряд ли владел должным образом еврей, бывший разбойник, и «обет молчания» на протяжении 5 лет давал Иисусу/Аполлонию прекрасную возможность вжиться, не спеша, в сугубо греческую среду, потихоньку, но досконально, изучив греческий язык.

Правда в книге Филострата принятие Аполлонием на себя этого обета отнесено к более ранним годам его жизни, но не будем забывать, что писалась эта книга спустя более, чем 100 лет после смерти Аполлония и писалась на основании разрозненных материалов, так что относиться к ней, как к изложению, точно соответствующему реальной хронологии, нельзя.

Стоит отметить при этом, что, судя по словам Филострата о том, что Аполлоний изъяснялся на хорошем, правильном греческом, но при этом всегда немногословно и афористично, — полностью освоиться с греческим языком, так, чтобы начать абсолютно свободно разговаривать на нем, как на своем родном языке, у Иисуса так и не получилось. С учетом того, что было ему тогда хорошо за пятьдесят, это неудивительно, так что это свидетельство Филострата дает хороший аргумент в пользу утверждения о том, что Аполлоний Тианский был не греком-философом, а, судя по всему, тем, на кого он был «так похож» — Иисусом из Назарета!

И дальнейшие сведения «Жизни Аполлония Тианского» дают нам еще больше оснований к этому выводу. Когда начинаются описания деяний Аполлония, по его «возвращению из странствий», он, как уже говорилось, быстро обретает славу, как целитель, чудотворец и проповедник таких идей, которые, в своей сути, разве что не дословно, повторяют суть идей, проповедовавшихся Иисусом из Назарета.

И так же, как Иисус из Назарета, Аполлоний предстает перед нами, как человек, имеющий известность не только среди народа, но и как человек, имеющий многих друзей — впрочем, как и врагов, — среди высших кругов знати. Впрочем, Аполлоний вращался уже в кругах куда более высокого уровня и был несравненно более вовлечен в происходящее там. Что весьма логично для Иисуса из Назарета, спасенного некогда римским наместником провинции Иудея, с дальним прицелом на то, чтобы этот удивительный человек получил возможность оказывать именно максимальное, а не минимальное, влияние на жизнь в Империи!

Как можно судить по жизнеописанию Аполлония в книге Филострата, философ из Тианы принимал непосредственное и деятельное, хотя и тайное (до поры) участие в подготовке заговора по свержению императора Нерона — того самого (вспомним историю), кто устроил первые гонения на христиан в Риме и казнил апостола Павла. Учитывая, что Павел был далеко не последним человеком для Иисуса/Аполлония, и что, хотя и расстались они на волне разногласий, но все же Павел был одним из первых духовных чад Иисуса в его «пост-воскресной» жизни, — к Нерону у Аполлония явно был свой личный счет!

В книге Филострата из уст Аполлония не исходит ни одного доброго слова в адрес Нерона — в лучшем случае, лишь язвительная ирония, переходящая в разговорах с людьми, которым мог доверять, в прямые слова о том, что Нерон является тираном, преступником и никуда не годным императором, лишь позорящим трон своим «артистическим» фиглярством. Но отнюдь и далеко не только в словесной критике выражалась оппозиционность Аполлония Нерону.

Так, из пятой книги (пятого тома) «Жизни Аполлония Тианского» мы узнаем, что когда Аполлоний в своих путешествиях по Испании, остановился в городе Гадира (современный Кадис), относившийся тогда к римской провинции Бетика, у него там состоялась тайная встреча и переговоры с наместником этой провинции, специально ради встречи с Аполлонием прибывшим в этот город. Наместник прибыл в Гадиру лишь с узким кругом доверенных лиц, а переговоры с Аполлонием — длившиеся целых три дня! — и вовсе, все эти три дня, проводились в формате с глазу на глаз.

И хотя, ввиду такого формата, о непосредственном содержании переговоров ничего не известно, судить об их сути и итогах можно по фразе Аполлония, сказанной им в момент прощания с наместником: «Будь благополучен и помни о Виндексе!». И слова эти действительно очень многозначительны! Ведь Гай Юлий Виндекс был наместником римской провинции Лугдунская Галлия, располагавшейся на севере современной Франции, с центром в городе Лугдун — современный Лион. И в 68 году именно он поднял восстание против Нерона, заключив союз с наместником провинции Тарраконская Испания Сервием Сульпицием Гальбой, который был провозглашен новым Императором и двинул союзные войска на Рим.

Судя по всему, встреча Аполлония с наместником провинции Бетика (соседней с Тарраконой) проходила в 67 году, когда заговор против Нерона находился в завершающей стадии подготовки. Понятно, что поскольку над всеми участниками заговора висела смертельная опасность разоблачения, происходило все в режиме строжайшей тайны, к знанию которой был допущен лишь самый узкий круг самых доверенных людей. И вот, мы видим, что наш Аполлоний/Иисус оказался включен в число допущенных в этот круг!

Причем, заметим, он не просто был допущен в этот круг, но и прямо вовлечен в непосредственный процесс заговора, в его организацию, в ход его подготовки. Ведь никому другому, а именно ему доверяют ведение тайных переговоров с главой еще одной римской провинции в Испании, обеспечивая этими переговорами если не участие легионов провинции в заговоре, то, по меньшей мере, гарантию неучастия их в контр-операциях, когда восстание начнется. А началось оно в марте 68 года…

Аполлоний к тому времени из Испании убыл, и следил за ходом событий издалека, путешествуя, морем и посуху, сначала в Ливию, а затем по островам Тиренского моря. На Сицилии, в городе Мессина их настигли вести о том, что восстание против Нерона развивается успешно, несмотря на то, что его инициатор Виндекс погиб. Нерон был низложен и покончил жизнь самоубийством, но это, увы, не принесло ожидаемого блага для Империи, поскольку к борьбе за императорский трон подключились новые игроки, вступившие друг с другом в междоусобную войну. В Риме начался «год четырех императоров»…

Сначала в борьбу с Гальбой (которого, напомню, провозгласил императором покойный уже инициатор восстания против Нерона — Виндекс) вступил Марк Сальвий Отон, и в январе 69 года Гальба был убит преторианцами. Но императорство Отона не было поддержано рядом западных провинций, провозгласивших императором Авла Вителлия. Началась война между сторонниками Отона и Вителлия, которая сначала шла с переменным успехом, но в решающей битве, произошедшей в апреле 69 года у местечка под названием Бедриак, на севере Италии, победу одержали войска Вителлия, после чего Отон покончил с собой.

Но и Вителлию не суждено было править Римом сколь-нибудь значительное время, поскольку уже летом все того же 69 года, войсками, на этот раз уже восточных провинций, императором был провозглашен Веспасиан. По иронии судьбы, решающая битва между войсками Вителлия и сторонников Веспасиана, произошла в том же месте, у деревни Бедриак, где еще несколько месяцев тому назад войска Вителлия победили армию Отона. Но, к несчастью для Вителлия, на этот раз его войска были разбиты, а в декабре сторонниками Веспасиана был с боем взят Рим, где, державший в нем оборону, Вителлий был убит. Так закончился для Рима «год четырех императоров», а воцарившийся Веспасиан правил Империей уже не несколько месяцев, а следующие 10 лет.

Принимал ли Аполлоний/Иисус участие в организации этого воцарения Веспасиана? В тексте жизнеописания Аполлония, Филострат никакого упоминания об этом не приводит. Однако, историческим фактом является то, что после провозглашения его императором, Веспасиан, находившийся в тот момент в Иудее, где командовал армией, подавлявшей Иудейское восстание, не поспешил отправиться в Рим, а почему-то сделал сначала очень немалый крюк, и прибыл в Египет, в Александрию, где, согласно книге Филострата, в это время находился никто иной, как Аполлоний!

И для Филострата нет ни малейших сомнений, что Веспасиан предпринял это путешествие в Египет именно с целью личного знакомства и общения с Аполлонием, чтобы получить от него мудрые наставления и благословение на управление Империей! По всей видимости, у Веспасиана были и другие причины начать свое императорское правление именно с посещения Египта, но никакие другие историки об этом ничего не сообщают. Так что нам ничего не остается, как только согласиться с Филостратом, и принять, что если и не единственной, то, как минимум, главной целью визита Веспасиана в Александрию, была именно встреча с Аполлонием.

Можно, правда, предположить, что Веспасиан поступил так из чистой осторожности, поскольку в то время в Италии все еще велись боевые действия с не признавшим свое смещение Вителлием. Но для человека, который был не изнеженным аристократом, которого провозглашение императором застало на его вилле, а для боевого генерала, уже три года лично возглавлявшего успешную военную кампанию, такая осторожность выглядит совершенно неестественной.

Да и провел Веспасиан в Египте не пару дней или недель, а целых 10 месяцев, что весьма значительно превышало время, необходимое для установления безопасной обстановки в Риме, будь в этом причина его нахождения в Александрии! Так что, объяснить этот визит соображениями безопасности, не получается: и не нужна была такая «безопасность» боевому генералу, и сидеть ради нее почти год в Египте, не было никакого смысла.

А вот провести там этот срок в общении с мудрецом, к которому ты испытываешь величайшее и благоговейное уважение, и с мудростью которого ты желаешь познакомиться во всех деталях, дабы на своем посту императора быть настоящим благословением, а не позором и проклятием, для своей страны — это действительно возможно!

Но, возвращаясь к вопросу об участии или не участии Аполлония, лично и непосредственно, в процессах, которые в итоге привели Веспасиана к власти, стоит задуматься над тем, пришел бы или нет Веспасиан к тому уровню высочайшего пиетета к Аполлонию, если бы тот в деле приведения его к власти, индифферентно стоял бы в стороне? Ведь стоять в стороне от политических дрязг и интриг, это одно, а вот индифферентно наблюдать, как гибнет твоя страна, и не помогать тем, кто могут ее спасти — это уже нечто совсем другое…

Тем более, что Аполлоний был вовсе не отшельник из пещеры в пустыне, и Веспасиан безусловно знал о том, что он активно участвовал в заговоре против Нерона. И как-то странно предполагать, что достигши успеха в свержении, то есть — в разрушении, Аполлоний вдруг отказался бы участвовать в созидании, то есть — в процессах по приведению к власти достойной альтернативы Нерону. Ведь за свержением Нерона последовал целый год беспрерывной смуты и гражданских войн, приведших Рим к упадку и разорению, и мог ли Аполлоний не чувствовать свою личную ответственность за эту ситуацию и не участвовать в ее исправлении?

Это было бы слишком странно, и прежде всего с той точки зрения того, что это полностью противоречило бы тем нравственным принципам, которым сам Аполлоний настоятельно учил всех людей! А то, что о его участии в приведении к власти Веспасиана ничего не сказано у Филострата, то вспомним, что и о визите к Аполлонию главы провинции Бетика, Филострат сначала писал, как о желании сторон всего лишь побеседовать о философии, а потом выяснилось, что это были трехдневные тайные переговоры заговорщиков против Нерона…

Так что, на мой взгляд, из факта путешествия Веспасиана в Александрию, путешествия, главной, если не единственной целью которого было личное знакомство и общение с Аполлонием Тианским, можно сделать твердый вывод о том, что Аполлоний был, на самом деле, активным участником в тех тайных процессах и усилиях, которые, в итоге привели Веспасиана к трону императора Рима. Филострат же старается не писать о политическом аспекте в жизни Аполлония (хотя и «прокалывается» в случае с описанием его встречи с наместником провинции Бетика), поскольку в его задачу входило создание образа Аполлония не как политика, а как идеального философа и личности божественной, что «требовало» показа его не-вовлеченности в политические дела…

Хотя, даже и в истории с Веспасианом, Филострат вдруг упоминает об одном «слухе», который вполне возможно расценить, как намек на то, что между Веспасианом и Аполлонием были контакты задолго до их встречи в Александрии. Этот «слух» заключался в том, что в период, когда Веспасиан еще только обдумывал свою позицию в той ситуации, которая сложилась в Империи, он однажды пригласил Аполлония к себе, пожелав встретиться с ним в Иудее, где он вел в то время войну, подавляя иудейское восстание. Аполлоний же от этой встречи отказался, не желая, как объясняется, ехать в страну, где шла кровопролитная война, дабы не быть свидетелем людских страданий, этой войной вызванных.

Почему эту информацию следует рассматривать именно, как слух, Филострат не объясняет. Как и не поясняет, почему желание Веспасиана общаться с Аполлонием, даже в случае отказа последнего от личного визита в Иудею, не могло продолжиться, как говорится, в эпистолярном жанре. Так что, скорее всего, в этой информации Филострата следует усматривать описание не «слуха», а намек на то, что Аполлоний и Веспасиан, если и не были лично знакомы до встречи в Александрии, то в эпистолярном жанре связь между собой поддерживали.

Нам же эта информация интересна еще тем, что отказ Аполлония ехать в терзаемую войной Иудею, является небольшим, но ярким штрихом, косвенно подтверждающим, что «грек» Аполлоний являлся, на самом деле, иудеем Иисусом. Именно у иудея Иешуа и могло вызвать категорическое неприятие приглашение на встречу, пусть и на очень важную, но в разоренные войной родные края, поскольку боевые действия в тот период шли именно в Галилее…

И не его ли дальнейшая переписка и личные контакты с Веспасианом в Александрии, поспособствовала тому, что перерыв в войне, взятый Веспасианом в связи со смутой в Риме, продлился аж целых два года. Ведь Веспасиан не мог не понимать, что чем дольше затягивается перемирие, тем лучше оказывается укреплен Иерусалим, а значит, тем труднее и с тем большими жертвами придется его штурмовать. И, тем не менее, он посылает своего сына Тита на организацию штурма лишь в самом конце 70 года, хотя никакой политической необходимости держать его при себе, не было уже и в конце 69-го.

Такое затягивание возобновления боевых действий со стороны опытного полководца Веспасиана, очень плохо объяснимо с любой точки зрения. Кроме, пожалуй той, что Аполлоний Тианский, будучи вовсе не греком, а иудеем Иешуа из Назарета, движимый сочувствием к страданиям своих соплеменников, старался убеждать Веспасиана оттягивать начало штурма, в надежде на то, что в Иерусалиме возобладает разум, и умеренная партия в руководстве повстанцев сможет возобладать над радикалами и выйти на договоренности с Римом. Увы, этого так и не случилось, — радикалы в рядах повстанцев уничтожили «предателей-умеренных»…

Таким образом, повторюсь еще раз, маленькое упоминание Филострата о «слухе» относительно приглашения Веспасианом Аполлония на встречу в Иудею, приглашения, от которого тот «вдруг» отказался, является еще одним существенным аргументом в пользу версии о том, что в образе Аполлония Тианского перед нами предстает никто иной, как его «предшественник-близнец», галилеянин Иисус из Назарета!

А это значит, что именно он благословил на царствование Императора Веспасиана, перед этим приложив руку к тому, чтобы именно Веспасиан воцарился после низвержения Нерона, прекратив чехарду дворцовых переворотов и междоусобных войн. Веспасиан правил 10 лет, и за эти годы не только полностью устранил разрушительные последствия смуты «года четырех императоров», по сути, спасши Империю, но и вывел Рим на путь процветания, возрождения и роста его величия.

И если Понтий Пилат в это время был еще жив, как и некогда спасенный им Иисус из Назарета (которого он сделал сначала Аполлонием/Аполлосом Александрийским, а затем — Аполлонием Тианским), то он мог быть полностью удовлетворен плодами своих трудов: благодаря, в том числе, и ему, Империя получила, наконец достойного правителя.

Мог быть доволен и Иисус-Аполлоний. При его непосредственном участии был свергнут и покончил жизнь самоубийством Нерон — виновник казни Павла (который, несмотря на разногласия последнего периода их отношений, был, безусловно, дорог сердцу Иисуса) и первой волны репрессий против христиан в Риме, обвиненных в поджоге столицы Империи.

А пришедший к власти Веспасиан (к чему так же, как можно видеть, приложил руку Иисус-Аполлоний!), вместе со своим сыном Титом, сменившим через 10 лет своего отца на троне, были и вовсе его друзьями и учениками. Чего стоят хотя бы эти строки из письма Тита Аполлонию: «Я завоевал Иерусалим, а вы завоевали мое сердце»!

Правление Веспасиана и Тита было временем благословения не только для всей Империи вообще, но, в частности, и для христианских общин, основанных некогда совместными трудами Иисуса и Павла. Ни о каких репрессиях против христиан в этот период не идет и речи. В эти годы пишутся Евангелия, возникают епископаты, число христиан быстро растет, причем не только в нижних и средних слоях общества, но и в верхах.

И хотя Иисус-Аполлоний далеко не во всем был согласен с активно формировавшимся учением христиан, прекрасно зная, в частности, цену их вере в его «смерть и воскресение» (но, не имея, при этом, возможности открыть правду!), а потому сам и не принимал участия в христианской экспансии, он, все же, не мог не испытывать к христианам определенной симпатии. А потому за 12 лет своего спокойного существования и беспрепятственного развития при императорах Веспасиане и Тите, христиане должны быть благодарны именно ему, — тому, из кого они сформировали образ «воскресшего Господа», но кто, на самом деле, жил в одно и то же время с ними, и оказывал им тайное покровительство через влияние на своих друзей-императоров!

Когда же правление Веспасиана и Тита через 12 лет закончилось неожиданной смертью Тита, пробывшего у власти всего лишь два года, и императором стал уже младший сын Веспасиана — Домициан, совершенно не согласный с отцом и старшим братом в ряде аспектов их политики, включая и их терпимость к не традиционным для Рима религиям, и к философам, в частности нео-платоникам (к ним, напомню, относили и Аполлония Тианского), для Иисуса-Аполлония настал новый (и последний) этап его пребывания в активной оппозиции власти.

Домициан, славившийся своей подозрительностью, мнительностью и страхом перед возможными заговорами, сразу стал возрождать и развивать культ обожествления римских императоров. Понятно, что если будут считать, что ты есть бог, то число потенциальных заговорщиков само-собой понизится! Этому культу, разумеется, препятствовали любые представления, близкие к единобожию. А это и «монада» Платона, и, разумеется, вера в единого Бога иудеев и христиан.

Домициан изгонял и даже казнил философов. Несмотря на свою дружбу с отцом и старшим братом Домициана, был арестован и предан суду и Аполлоний Тианский. На всех иудеев была наложена подать, которую они обязаны были платить не просто в казну, а конкретно на храм Юпитера Капитолийского, что, конечно же, являлось для них осквернением и унижением. Понятно, что всех уклоняющихся от выпалаты этого налога, со всей строгостью наказывали, под что — и под саму подать, и под наказание за уклонение от выплаты, — подпадали и христиане из иудеев. Хотя каких-либо репрессий против христиан, как именно против христиан, при Домициане так и не было.

Ну, а Иисус из Назарета/Аполлоний Тианский, как уже было сказано, из друга и наставника двух предыдущих императоров, попал, на склоне лет, в императорские враги. Филострат, в своей «Жизни Аполлония Тианского», сообщает об аресте Аполлония, и о суде над ним, грозившем неминуемой казнью, от чего Аполлоний был избавлен, по описанию Филострата, через то, что чудесным образом исчез, вдруг, прямо из зала суда. Если оставить описание этого чуда любителям мифов, то из этой истории можно сделать вывод о том, что «чудесно» избавиться от суда и его последствий, Аполлонию вполне могли помочь его тайные сторонники из числа тех, кто был еще при дворе Веспасиана и Тита, но остался в должности и при новом императоре.

Домициан правил 15 лет, и в итоге, был-таки убит заговорщиками, несмотря на всю свою мнительность и подозрительность. Филострат пишет о том, что момент убийства Домициана предстал (чудесным, разумеется, образом) прямо перед глазами Аполлония, находившегося тогда в Эфесе, о чем он и сообщил окружавшим его людям, задолго до получения официального известия из Рима. Но, опять-таки, оставляя чудеса любителям мифов, сделаем предположение, что Аполлоний мог, как и в случае с Нероном, отнюдь не стоять в стороне от процессов, приведших к свержению и этого тирана (кстати, официально проклятого и преданного забвению Сенатом Рима), а потому и первым получить, по тайным каналам, извещение о его смерти.

Провозглашенный новым императором Марк Кокцей Нерва, названный в книге Филострата добрым другом Аполлония, менее, чем через месяц после прихода к власти, написал Аполлонию личное письмо с приглашением занять должность его советника. На что Аполлоний, находившийся к тому времени в возрасте уже под сотню лет, ответил вежливым отказом и напутственным от себя ответным письмом, с которым он отслал в Рим своего ближайшего многолетнего друга, соратника во всех делах и неизменного спутника во всех путешествиях — человеком, по имени Дамид.

По свидетельству Филострата, именно записки Дамида легли в основу его книги. И хотя многие почему-то считают, что Дамид может быть фигурой вымышленной, лично мне так не представляется. Во-первых, я не вижу никакой объекивной необходимости в выдумывании образа Дамида. А во-вторых, у Аполлония-Иисуса такой верный друг, неизменный сотоварищ во всем и абсолютно доверенное лицо, вполне не только мог, но и должен был быть!

Вспомним человека по имени Иегуда бен Шимон Ишкериот — того самого Иуду Симонова Искариота, который, будучи единственным из учеников Иисуса, посвященным в детали Плана Пилата, взял на себя исполнение тяжкой и исторически неблагодарной роли предателя. Исчезнув тогда, еще прежде Иисуса (поскольку то ли «повесился», то ли «бросился со скалы»), он, безусловно, не просто мог, но и должен был принять участие в новых главах новой биографии Иисуса, и, конечно же, в роли того, кем он на самом деле всегда и был — в роли ближайшего друга и соратника!

Так что, если Иисусу из Назарета в его новой жизни был сначала «выдан паспорт» на имя Аполлоса из Александрии, а затем он продолжил и завершил свою жизнь под именем Аполлония Тианского, то относительно Иегуды бен Шимона Ишкериот — Иуды Искариота, — можно, я уверен, достаточно обосновано сказать, что свою новую жизнь он вел под именем Дамида из Нинении, то есть — Дамида Ниневитянина.

Впрочем, надо думать, что был Иуда вместе с Иисусом и во время его совместных трудов с Павлом. И если Иисуса тогда звали Аполлосом Александрийским, о чем весьма убедительно говорят описания его, как человека, не только обладавшего удивительной мудростью, но и знавшего возвещение Иисуса, нигде и ни у кого тому не учившись, то о возможном имени Иуды можно высказать предположение лишь на основании созвучия имен. В посланиях Павла к Коллосянам и к Филимону значится, как член общины в в этом городе и сотрудник Павла, некто Димас, на которого он затем, во втором послании к Тимофею, жалуется, что Димас оставил его и ушел в Фессалонику, «возлюбив этот век».

Был ли именно этот человек тем Иудой Искариотом, который стал затем Дамидом Ниневитянином — сказать однозначно невозможно, но и исключать эту вероятность тоже нельзя. Так что, можем лишь предположить, с известной долей сомнения, что в совместной миссии Иисуса и Павла, Иуда Искариот принимал участие под именем Димаса Коллосянина.

Возвращаясь же к записям Дамида, на основании которых Филострат составил свое жизнеописание Аполлония Тианского, надо сказать, что заканчиваются они на описании того, как Аполлоний отсылает Дамида с неким важным и, как было подчеркнуто, тайным письмом к императору, после чего они уже больше друг с другом не видятся. Находившийся в возрасте, как было уже сказано, близком к столетнему юбилею, Аполлоний Тианский/Иисус из Назарета, вскорости попросту закончил свой земной путь…

Сам Дамид пишет, что Аполлоний специально отправил его в качестве посланника к императору Нерве, по-видимому, чтобы не терзать своего ближайшего друга моментом своей смерти. При этом он вспоминает одну очень для нас интересную фразу, которую Аполлоний говаривал не единожды: «Живи тайно, а если не умеешь, то хоть умри тайком…».

Да, для Дамида, Аполлоний умер именно «тайком», но вот почему греку-философу могло прийти на ум такое наставление, как «живи тайно»? Ведь, если судить об Аполлонии Тианском только по его жизнеописанию, составленному Филостратом, никакой такой уж «тайной» жизни он сам-то не вел! Так в чем же дело, откуда могла взяться у него такая поговорка?

Что ж, этот вопрос очень быстро превращается в ответ, если принять, что Аполлоний Тианский, до того, как предстать миру под этим именем и в образе грека-философа, был в своей жизни иудеем Аполлосом из Александрии, членом команды Апостола Павла и ее негласным руководителем, а до этого — Иешуа-Иисусом из Назарета, целителем и проповедником собственных поразительных идей о Боге-Любви, а еще до этого — малолетним беглецом из дома, ставшим сначала рядовым бандитом, а потом и главарем шайки…

Вот при такой биографии, свою жизнь иначе, как «жизнью в тайне» не назовешь, и к афоризму: «Живи тайно, а если не сможешь, то хоть умри тайком!», — придешь самым естественным и логичным образом!

Относительно того, как умер Аполлоний-Иисус, Филострат в своей книге пишет, что об этом «ходили разные толки», начиная с возраста, в котором он покинул этот мир: одни говорили, что было ему тогда 80 лет, другие — что за 90, а были и утверждавшие, что прожил он больше 100 лет. По обстоятельствам смерти описания разнятся от самых прозаических (и, надо думать, реалистических), до самых мифологически-фантастических. Причем эти мифологические описания имеют — как и такого же рода описания его рождения! — поразительные параллели с мифологией, созданной вокруг Иисуса из Назарета!

Вспомним сказание о том, как к матери Аполлония, перед его рождением, явился бог греко-египетского пантеона по имени Протей, заявивший ей, что родит она именно его — бога Протея. Кстати, одной из основных особенностей данного божества была его уникальная способность к перевоплощению, к принятию любых обличий, так что можно допустить, что те, кто этот миф создавал, могли быть знакомы с реальной жизненной историей Иешуа-Иисуса-Аполлоса-Аполлония…

Что же касается мифотворчества вокруг уже не рождения, а непосредственно смерти Аполлония, то Филострат сообщает о двух историях. Согласно одной, Аполлоний, будучи в городе Линдос на острове Родос, однажды вошел там в храм Афины, где попросту и исчез, то есть, так надо понимать, был живым восхищен на небеса. Параллель этой истории с вознесением на небо Иисуса Христа очевидна, однако она становится еще более яркой и очевидной во второй истории.

Согласно ей, Аполлоний, будучи на острове Крит, однажды зашел в полночь в храм местной богини Диктинны, при этом двери храма сами распахнулись перед ним, а затем тут же сами за ним захлопнулись, и внутри раздалось женское пение, суть которого была: «Вознесись от земли к небу!», после чего Аполлоний и исчез. Как можно видеть, здесь тема именно вознесения на небо, дается столь же четко и прямо, как и в книге Деяний Апостолов!..

Таковы мифы, а согласно прозаически-реалистической версии его смерти, умер Аполлоний в городе Эфесе на руках у двух своих пожилых служанок-рабынь. Причем, одной из них он дал вольную, а на жалобы второй, оставшейся рабыней, он пророчески сказал, что именно так для нее будет лучше всего. И в итоге, после его смерти, эта служанка была отдана в аренду одному богатому торговцу, который в нее снаала влюбился, а затем и женился на ней, так что получила она и свободу, и любовь, и семью, и детей.

Как поступили с телом Аполлония и где находится его могила, не известно не только сегодня — это было неизвестно уже и Филострату, хотя со смерти Аполлония прошло, к тому времени, лишь чуть более ста лет. По свидетельству Филострата, он лично объездил многие места, связанные с жизнью Аполлония, но могилы его так нигде и не нашел, но зато был в храме Аполлонию в Тиане, воздвигнутому и устроенному по образцу и подобию храмов, воздвигавшихся в честь императоров…

Мы же, учитывая, что Аполлоний Тианский был, на самом деле, иудеем из галилейского городка Назарет, вполне обоснованно можем допустить, что он мог завещать перенести свой прах для погребения в той земле, где он родился, что и было тайно исполнено. Потому и могилу его следует искать не в Малой Азии, и не на греческих островах, а где-нибудь на территории Израиля.

«Живи тайно, а если не умеешь, то хоть умри тайком…».

Но где бы ни был захоронен прах Иисуса из Назарета — Аполлония Тианского, и независимо от того, будет ли когда-либо найдено это место, мы можем смело считать великолепным монументом ему величественный Колизей в Риме, построенный именно теми двумя римскими Императорами, — Веспасианом и Титом, — которых он благословил и наставил на царствование, и которые были его личными друзьями!

Так завершилась долгая и поистине удивительная жизнь бедного еврейского мальчика из Назарета в Галилее. Жизнь, в которой он, опустившись сначала на самое ее дно, поднялся затем до самых ее высочайших вершин, повлияв на жизнь миллионов своих современников, и оставив после себя животворящее послание о Царстве Абсолюта Любви уже для миллиардов своих потомков во все времена!

Content

Евгений Нед
Иисус — крушение большого мифа

Предисловие

Часть I. Рождество, которого не было

Глава 1. Официальная версия прошлого Иисуса

Глава 2. Несуразности официальной версии

Несуразность Первая. Противоречия

Несуразность Вторая. Громкое молчание всего Нового Завета

Несуразность Третья. История о Марии, считавшей Иисуса… бесноватым!

Глава 3. Три столетия без историй о Рождестве

Глава 4. Император Константин Великий, как творец христианской церкви

Глава 5. Иисус, как «античное божество»…

Глава 6. Рождество и Отцы Церкви

Глава 7 и Семь аргументов против

Глава 8. Иисус Христос и остальные люди: эксклюзивность или «Я сказал — вы… боги»?

Глава 9. Рождество — выдумка, да здравствует Рождество!

Часть II. Иисус Христос — жизнь, «которой не было»

Раздел I. Детско-отроческий период

Глава 1. «Евангелие детства от Фомы»

Глава 2. Странности молчания и запретов

Глава 3. Слишком предосудительная информация…

Глава 4. Совсем не ласковое детство — отношения с матерью…

Глава 5. Отношения с отцом

Глава 6. Побег из семьи…

Раздел II. Взрослая жизнь

Глава 1. Покаяние «обжоры и пьяницы»…

Глава 2. Иисус и закон

Глава 3. Ученики Иисуса — кто они?

Глава 4. Ученики и вопрос денег: история Анания и Сапфиры…

Глава 5. Перерождение…

Глава 6. Нестандартный проповедник

Глава 7. Иисус и женщины…

Глава 8. Путь Божественной Свободы в Любви!

Часть III. Его настоящее Учение

Глава 1. Достоверность привычных текстов — три проблемы

Глава 2. Проблема нравственного дуализма

Глава 3. Учение Иисуса: парадоксы традиционного представления

Глава 4. Подлинное учение Иисуса и церковь — непонимание и неприятие…

Глава 5. Подлинное учение Иисуса — жизнь, в которой правит любовь!

Глава 6. Подлинное учение Иисуса — Бог Есть Любовь!

Глава 7. Вместо подлинного учения Иисуса — учение «купли-продажи»…

Глава 8. Суд…

Глава 9. О «геенском пламени» и «вечных муках»…

Глава 10. Сущностное единение. Квинтэссенция

Часть IV. Инсценировка Пилата

Глава 1. Что мы уже знаем

Глава 2. Церковная версия «развязки» и ее странности…

Глава 3. Анализ и сопоставление текстов. Евангелие от Марка

Глава 4. Разноголосица

Глава 5. Зыбкие эмоции, «божественная селективность» и свобода выбора…

Глава 6. От правды к чуду…

Глава 7. Поиски альтернативных объяснений

Глава 8. Тайные покровители

Глава 9. Иисус и Понтий Пилат

Глава 10. План Пилата

Глава 11. Иуда Искариот — испивший чашу «предательства»…

Глава 12. Арест и суд

Глава 13. Распятие…

Глава 14. «Смерть»…

Глава 15. «Восрешение»…

Часть V. Сотворение нового

Глава 1. Апостол Павел

Глава 2. Аполлоний Тианский