Лю Чжэньюнь

Один день что три осени

COPYRIGHT © Changjiang New Century Culture and Media Ltd. Beijing, China, 2021

The Russian translation edition is published in Russia by arrangement with Hyperion Publishing House.

© Издательский Дом «Гиперион», 2022

Предисловие

Картины Шестого дядюшки

Закончив этот роман и оглянувшись на написанное, мне захотелось рассказать ради чего я все это затеял.

А все ради Шестого дядюшки, ради картин Шестого дядюшки.

Когда-то Шестой дядюшка играл на трехструнке в яньцзиньской[1] труппе, исполнявшей хэнаньскую оперу. Поскольку родился он по счету шестым, то в молодости его называли Шестерочкой или Шестым братцем. Когда же он вступил в солидный возраст, младшее поколение стало величать его Шестым дядюшкой. В тот год, когда мне исполнилось восемь, яньцзиньская труппа объявила набор учащихся, и я тоже решил попытать счастья. Едва я вышел на сцену и пропел пару фраз, как руководитель труппы прогнал меня вон. «Самородок тут нашелся, верещит, точно резаная курица, таким жутким голосом и нарочно-то не запоешь», – раздалось вослед. Моя матушка в то время торговала соевым соусом на улице Дунцзе. Зайдя за соусом, Шестой дядюшка стал оправдываться: «Сестрица Лю, когда твой сынок вышел на сцену, я из кожи вон лез, мелодию в самый низ вывел». На что матушка ответила, мол, грязью стену не подопрешь. Шестой дядюшка, помимо того, что играл на трехструнке, также рисовал декорации.

Позже, когда в каждом доме появился телевизор, народ перестал ходить на спектакли, труппа тогда распалась, и Шестой дядюшка устроился на местный механический завод литейщиком; позже, когда завод обанкротился, он устроился на хлопкопрядильную фабрику механиком. В свободное от работы время Шестой дядюшка к инструменту уже больше не прикасался, зато вспомнив ремесло изготовления декораций, он стал рисовать дома. Перед Праздником весны[2] он писал новогодние пожелания на парных полосках красной бумаги и относил их на ярмарку, чтобы немного подзаработать.

Как-то раз на Праздник середины осени я вернулся в Яньцзинь навестить родных и, столкнувшись на улице с Шестым дядюшкой, вспомнил тот случай с моим поступлением в труппу.

– Твое счастье, что не поступил, – сказал дядюшка, – а то бы сейчас вместе остались не у дел.

Мы оба посмеялись. Потом Шестой дядюшка спросил:

– Слышал, ты теперь занимаешься писательством?

– Да уж, встал по ошибке на гибельный путь, – отшутился я, – А вы, слышал, сейчас рисуете?

– Твоя тетка каждый день ругается, называет меня придурком, – откликнулся он, – ну, придурок так придурок, а если себя ничем не занимать, так и помереть впору от скуки.

– Это точно, у меня то же самое: пишу, просто чтобы развеять скуку, не ахти какой уровень мирового масштаба.

Мы снова посмеялись. Позже я подарил ему несколько своих книжек, а он пригласил меня посмотреть на его художества. Со временем это вошло у нас в привычку: всякий раз, приезжая к родным на Праздник чистого света[3], на Праздник начала лета, на Праздник середины осени или на Праздник весны, я непременно приходил к Шестому дядюшке полюбоваться его картинами. Он время от времени рисовал, а я следом время от времени смотрел. Шестой дядюшка в основном рисовал Яньцзинь, но не тот Яньцзинь, который каждый видел перед собой. К примеру, Яньцзинь не стоит на берегу Хуанхэ, а на картинах дядюшки город изображался прямо у Хуанхэ, чьи волны вздымались до самых небес, а на берегу находилась переправа. Кроме того, Яньцзинь лежит на равнине, никаких гор в его пределах нет, а за Яньцзинем, что рисовал дядюшка, возвышались огромные горы, за которыми также виднелись горы; их вершины круглый год были покрыты снежными шапками. Как-то раз, навестив дядюшку на Праздник начала лета, я приметил одну картину, на ней озаренная лунным светом, загибаясь от смеха, хохотала прекрасная девушка, подле нее росло дерево, словно фонариками усыпанное красной хурмой. Я тут же спросил:

– Это кто?

– Фея, которая случайно попала в Яньцзинь.

– А над чем она смеется?

– Зашла в чей-то сон послушать шутку, и она ей понравилась, – ответил дядюшка и добавил, – а ты думаешь кто научил наших яньцзиньцев шутить?

Еще на одной картине я увидел целое скопище мужских и женских голов, дружно хохочущих во весь рот. А вот на другой картине все было с точностью до наоборот: скопище людских голов демонстрировало серьезные лица с закрытыми глазами. Картину со смеющимися физиономиями я еще как-то мог понять, учитывая страсть яньцзиньцев к шуткам, но при чем тут серьезные лица с закрытыми глазами? Шестой дядюшка мне объяснил:

– Их раздавили, – и тут же добавил, – есть любители пошутить, а есть любители оставаться серьезными, так что последних сгубила их серьезность.

Еще на одной картине была нарисована харчевня, в ней под столом лежал окруженный толпой человек, на заваленном объедками столе стояла тарелка с рыбьей головой, и эта рыбья голова смеялась.

– Что с этим несчастным, который на полу? – спросил я.

– Он ел рыбу, а за соседним столиком кто-то пошутил, он рассмеялся и подавился рыбьей костью, а может, просто от смеха.

Эта картина называлась «В общественных местах шутить запрещается».

– Прямо какой-то постмодерн, – заметил я Шестому дядюшке.

Тот замахал рукой:

– Всех этих словечек я не понимаю, просто рисую как подсказывает сердце.

– Так это и есть уровень мастера.

– Да я не то хотел сказать, не то, – замотал головой Шестой дядюшка.

В тот день тетка стояла рядом с нами. В молодости она тоже выступала в театральной труппе, у нее было амплуа женщины-воина. После роспуска труппы она устроилась на кондитерскую фабрику заворачивать конфеты.

– Раз уж тянет рисовать, почему бы не рисовать что-то дельное? – встряла она.

– Что значит дельное? – спросил Шестой дядюшка.

– Ну, скажем, что-то благопожелательное типа цветущих пионов[4] или сороки на веточке сливы[5], или феникса, глядящего на солнце[6], или тех же духов-хранителей ворот[7], тогда все это добро, как и новогодние надписи, можно было бы сбывать на ярмарке.

Сделав паузу, она добавила:

– Ведь сколько денег уходит на все эти письменные причиндалы, да на краски всякие.

Шестой дядюшка перечить не стал, я тоже воздержался от объяснений. Да и вряд ли тут что-то объяснишь. Как-то раз снова навестив дядюшку на Праздник начала лета, я заметил картину с танцующей над Хуанхэ девой, она словно фея возносилась ввысь, точь-в-точь улетающая на Луну красавица Чанъэ.

– Кто это? – спросил я.

Тетки в ту минуту рядом не было, и Шестой дядюшка ответил:

– Это душа.

– Чья?

Понизив голос, дядюшка пояснил:

– Раньше она тоже играла в труппе, можно сказать, была моей тихой гаванью в океане мирской суеты. Потом она вышла замуж за другого, а чуть позже повесилась из-за пучка лука. Несколько дней назад я увидел ее во сне, такой же вот танцующей над рекой.

Сделав паузу, он добавил:

– Взмывала все выше и выше. Только тетке не говори, – тихонько сказал он.

Как-то на Праздник середины осени я увидел на одной из его картин мужчину, который садился на поезд, прямо в его животе была нарисована женщина. Указывая на эту женщину, я поинтересовался, кто это? Шестой дядюшка ответил, что это тоже душа умершей.

– А почему она оказалась в животе? – спросил я.

– Она переместилась туда, чтобы добраться до родственников, живущих в дальних краях.

В другой раз, на Праздник чистого света, я увидел среди картин Шестого дядюшки преисподнюю. Заполнявшим ее грешникам приходилось несладко: кому-то отрезали нос, кому-то выковыривали глаза, кого-то распиливали пополам, кого-то поджаривали на огне, кого-то забрасывали на гору, утыканную ножами. Даже через картину я слышал душераздирающие вопли, однако изображенный на картине Владыка ада смеялся.

– Тут такая кровавая сцена, почему он смеется? – спросил я.

– Ему один из грешников перед смертью анекдот рассказал. И Владыка ада тут же поинтересовался, мол, ты, случаем, не яньцзинец?

Тут уж и я, покачав головой, рассмеялся. А Шестой дядюшка добавил:

– Как ни крути, Яньцзинь славится своими шутниками.

На другой картине я заметил женщину, похожую на буддийскую монахиню. Бормоча что-то под нос, она пришпиливала к доске бумажных человечков. Эта картина именовалась «Ни вражды, ни ненависти».

– Раз нет ни вражды, ни ненависти, зачем тогда их пришпиливать?

– Работа такая, – объяснил Шестой дядюшка.

– Понял, – сказал я, и спина моя покрылась холодным потом.

Шестой дядюшка также рисовал и реальных жителей, к примеру, Большеротого У, что у северных ворот торговал бараньей похлебкой, Лао Чжу, что у западных ворот замачивал в рассоле свиные лытки, слепого Лао Дуна, что на улице Дунцзе предсказывал судьбу, а еще дворника Го Баочэня, что подметал центр города и т. д. Все они выглядели очень правдиво и были выполнены в технике контурного рисунка. Показывая на Большеротого У, Шестой дядюшка прокомментировал:

– Во всем Яньцзине только он хорошо готовил баранью похлебку, жаль, что справил сорок лет и помер.

Сделав паузу, он добавил:

– Разжирел на своих харчах. Всегда сохранял серьезность, все горести копил в себе, вот они его и раздавили.

Он показал на гадателя Лао Дуна.

– А этот Лао Дун всю жизнь нес всякую чушь. Когда зрячий заходит в тупик, без слепца не обойтись.

Помолчав, он добавил:

– Тупиковые ситуации только нелепица и решает.

Он показал на Го Баочэня.

Старина Го в этой жизни метет улицы. По словам Лао Дуна, в прошлой жизни он занимал пост премьер-министра и косил людей как коноплю, теперь пришла пора пройтись по себе.

Помолчав, он добавил:

– У него мозги что кисель, зато сын уехал учиться в Англию, это называется минус на минус дает плюс.

Еще у Шестого дядюшки было большое полотнище в два квадратных метра, тоже контурный рисунок с изображением всех участников прежней театральной труппы, причем каждый из них имел свое выражение лица. Шестой дядюшка принялся рассказывать кто есть кто:

– Это – Чэнь Чжанцзе. Когда распустили труппу, его жена выпила ядохимикат и померла, он после этого перебрался в Ухань и устроился кочегаром в паровозном депо. Это – Сунь Сяобао, у него было амплуа комика, потом он уехал в Дацин, устроился бурильщиком на Дацинских нефтепромыслах[8].

Потом он показал на малыша лет пяти.

– А это – сынишка Чэнь Чжанцзе, Минлян. Пока был маленьким, целыми днями крутился за сценой, а когда вырос, то по одной неудобной причине переехал в Сиань.

Затем, показав на одну красавицу, дядюшка тихонько сказал:

– А это та самая, что парит над Хуанхэ.

Я сразу понял, что Шестой дядюшка намекает на свою задушевную подругу. Я приблизился рассмотреть повнимательнее и похвалил:

– И правда красавица.

– Лучше не бередить душу, – откликнулся он и добавил, – из тех, что на этой картине, семерых-восьмерых уже нет. Пока рисовал, обнаружилось, что многих уже позабыл, поэтому они тут и не появились.

Посетив дядюшку на Праздник весны, я заметил у него картину с бегущим вдоль рельсов мальчиком, в небе над ним парил воздушный змей, позади него шел старый бык.

– Почему этот мальчик бежит вдоль рельсов? – спросил я.

– Сел не на тот поезд.

Картина так и называлась «Ошибся направлением».

– Мальчуган ротозей еще тот, – заметил я.

– А редко ли мы в своей жизни движемся не туда? – откликнулся Шестой дядюшка.

Я согласно кивнул. Еще Шестой дядюшка создал длинный десятиметровый свиток наподобие сунской картины-панорамы «По реке в Праздник чистого света»; он тоже был выполнен в технике тонкого контурного рисунка, только изображал ярмарку у яньцзиньской переправы, правда люди на картине также были одеты по моде сунской эпохи; бурлящие волны Хуанхэ вздымались ввысь; под прибрежными ивами кто-то играл на флейте, кто-то – на трехструнке; стоявший на носу лодки рыбак держал в руках сеть, в которую вместо карпов, амуров, карасей или толстолобиков, попалась русалка; по пристани у переправы туда-сюда сновал народ с тележками, с коромыслами, со скотом; над дверью изображенного под мостом кабачка висела дощечка с простенькой надписью «Один день что три осени». Показывая на вывеску, я заметил:

– Дядюшка, на заведения такие надписи не вешают, здесь подойдет что-то типа «Пусть дела процветают» или «Пусть источник богатства не пересыхает».

Шестой дядюшка в ответ лишь засмеялся:

– Я в тот день малость перебрал, поэтому места для надписи практически не оставил. Такие цветистые фразы у меня все равно бы не поместились, вот я и написал «Один день что три осени», тут иероглифы попроще.

Кроме всего прочего, Шестой дядюшка искусно изображал животных: собак, кошек, лис, хорьков, причем у каждого было особое настроение; среди них была одна обезьянка, которая, прислонившись к иве, дремала, сложив лапки на животе, ее шею обвивал железный обруч, на котором крепилась привязанная к дереву цепь, конец этой цепи свисал ей на грудь. Ее голову и тело сплошь покрывали еще свежие рубцы.

– Судя по толстенным мозолям на ее попе и подошвах, обезьяна, боюсь, уже не молода? – поинтересовался я.

– Это мой автопортрет, – ответил Шестой дядюшка.

– За что побили-то? – спросил я, показывая на обезьяньи раны.

– Утратила ловкость, устала выполнять трюки, дрессировщик не сдержался, вот ей и досталось.

В позапрошлом году, приехав на Праздник середины осени, я узнал, что жена дядюшки впала в депрессию. Заглянув к нему посмотреть на картины, я убедился, что так оно и есть. Но если у других депрессия сопровождается молчанием, то у тетушки она вылилась в непрерывный поток жалоб, она старалась рассказать обо всех выпавших на ее долю напастях, и за все эти напасти был в ответе Шестой дядюшка. Шестой дядюшка, понурив голову, лишь молча показывал мне свои картины. Но разве в такой ситуации мне было до картин? Посмотрев вскользь штуки две-три, я сослался на то, что у нас в обед собираются гости и откланялся.

В прошлом году, приехав на Праздник весны, я узнал, что Шестой дядюшка умер, у него случился инфаркт. С момента его смерти уже прошло больше месяца. Я пошел к нему домой разузнать как там да что, теперь Шестой дядюшка превратился в фотографию на стене. Я завел разговор о нем с теткой, та рассказала, что утром того дня Шестой дядюшка ел себе спокойно острую похлебку, и тут голова его свесилась, и он испустил дух. Потом она стала описывать, как Шестого дядюшку повезли в реанимацию, откачать его не удалось, так что перед смертью он ей ничего сказать не успел. Потом последовал пересказ как она оповещала всех родственников и друзей, как устраивала дядюшкины похороны и т. д. и т. п.; учитывая темп и бойкость тетушкиной речи, которая походила на заученные реплики в театре, я понял, что эти слова она повторяла несметное количество раз. Спохватившись, я ее перебил:

– А что сталось с дядюшкиными картинами?

– В тот же день как он умер сожгла вместо жертвенных денег.

Я застыл на месте.

– Такие хорошие картины, как можно было их сжечь?

– Это же барахло, рисовал черт знает что, кроме него самого, никому они и не нравились.

– А вот мне нравились.

Тетка всплеснула руками:

– Про тебя забыла, если бы вспомнила, то сохранила бы.

Помолчав, она добавила:

– Мертвого не воскресишь, бумага стала пеплом, так что картин не воротишь, так уж получилось.

Так уж получилось. И неизвестно теперь, где витает зола от картин Шестого дядюшки. Той же ночью Шестой дядюшка явился ко мне во сне: яньцзиньская переправа, снег валит стеной, а на берегу стоит дядюшка в белом саване и, извиваясь всем телом, поет какую-то арию. Потом застилавшие небо снежинки преобразились в несметную россыпь его картин, он протянул в моем направлении руку и заголосил: «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?». Проснувшись, больше я уже глаз не сомкнул. Спустя месяц я принял решение взять и заново собрать все сгоревшие дотла картины Шестого дядюшки. Рисовать я не умею, зато могу соединить разные сюжеты картин в одном романе. Другими словами, раз уже нельзя увидеть картины Шестого дядюшки, остается лишь написать роман в память о наших с ним отношениях, а также в память о запечатленном на его картинах Яньцзине.

Но когда дело уже дошло до написания романа, это оказалось не так-то просто. Все эти картины представляли собой разрозненные эпизоды из жизни, между тем как персонажи и события романа необходимо было увязать между собой. Помимо этого, некоторые из картин Шестого дядюшки относились к постмодерну, соответственно изображенные на них люди и среда были искажены или преувеличены, в них читались переходы из нашего мира в потусторонний, их населяли добрые и злые духи; другие его работы напротив выглядели очень правдоподобно, на них отображались бытовые сцены, обычные люди и текущая рутина повседневной жизни; причем техники, в которых писались эти два вида картин, заметно отличались; применительно к картинам, которые рисуются каждая отдельно, это допустимо, но в пределах одного романа изобразительные приемы и стиль письма должны быть едиными. Написав две главы, я уже думал бросить это дело, но потом рассудил так: пусть я всего лишь писака, которому и курицу-то связать не по силам, однако своей писаниной я помогаю людям развеять тоску, к тому же в душе я всегда одобрял увлечение Шестого дядюшки. Надо использовать свое какое-никакое мастерство, чтобы оживить позабытые чувства и мечты моего друга, нельзя бросать слов на ветер и останавливаться на полпути, поэтому с горем пополам я продолжил писать дальше.

Пока я писал, то изо всех сил старался согласовать между собой все, что проявлялось в картинах дядюшки, от постмодернизма, всякого рода искажений, преувеличений и переходов из одного мира в другой с их добрыми и злыми духами до реалий повседневной жизни; при этом реалии повседневной жизни стали основой повествования, а все эти искажения, преувеличения и переходы из одного мира в другой с их добрыми и злыми духами послужили своего рода яркими лоскутами или острой приправой; в большинстве глав описывается самая будничная реальность, но есть главы, в которых присутствует и некоторая чертовщина, свойственная постмодернизму, все это сугубо смеха ради, хочу, чтобы читатель не воспринимал это серьезно; главных героев для романа я отобрал с того самого полотнища в два квадратных метра, на котором в технике контурного рисунка изображались все участники яньцзиньской труппы, именно они сопровождают все повествование от начала и до конца; разумеется, среди главных героинь не обошлось и без задушевной подруги Шестого дядюшки; в общем я старался устроить так, чтобы все эти персонажи стали еще ближе к Шестому дядюшке. Среди них главным героем стал человек, которому пришлось покинуть Яньцзинь, но ведь только тот, кто покинул Яньцзинь, способен его понять как никто другой; а вот на картинах Шестого дядюшки везде изображен Яньцзинь; в этом смысле мой роман от картин отличается; прошу Шестого дядюшку не осуждать меня за то, что здесь я малость выскочил за рамки. Расширив границы, мы тем самым дали простор для развития сюжета. Поскольку прах от картин дядюшки исчез без следа, то все они превратились лишь в память о прошлом, в память об оставшихся в памяти картинах, поэтому, восстанавливая их сюжеты, погрешностей все равно не избежать, полностью вернуться в мир дядюшкиных художеств вряд ли удастся; поэтому если при изображении тигра у меня получилось некое подобие собаки, то также прошу Шестого дядюшку меня не осуждать. Короче говоря, в этом романе есть места, где я остаюсь верным Шестому дядюшке, а есть места, где я ему изменяю, но когда я только начинал писать роман, то и думать не думал, что получится именно так. Однако все это вышло от чистого сердца и отразило правду. Шестой дядюшка говорил, что Яньцзинь славится своими шутниками, так что считайте, что этот роман тоже шутка.

Благодарю каждого из друзей, кто прочитал эту книжку. Заодно выражаю вам всем благодарность и от имени Шестого дядюшки.

Часть 1

Хуа Эрнян

Хуа Эрнян это девица, которая обожала смешные истории. Когда ее спрашивали, откуда она пришла, Хуа Эрнян отвечала, с горы Ванланшань. Когда ее спрашивали, зачем она пришла, Хуа Эрнян отвечала, за шутками. Когда ее спрашивали, почему ее брови покрыты инеем, Хуа Эрнян отвечала, потому что в горах лежит снег. На ее локотке висела корзинка, доверху наполненная красной, похожей на фонарики хурмой.

Хуа Эрнян отправлялась за шутками не днем, а по ночам.

Сама Хуа Эрнян была не из Яньцзиня. Она пришла в Яньцзинь издалека, преодолев все тягости пути, и прибыла она на переправу, чтобы дождаться одного человека. Этого человека звали Хуа Эрлан. Она ждала его уже больше трех тысяч лет, но Хуа Эрлан так и не приходил. Хуа Эрнян каждому объясняла, что договорилась с ним о встрече. Она знать не знала, нарушил ли Хуа Эрлан их договор, изменив ей, или же за три тысячи лет непрерывных войн и бедствий просто сгинул в пути. Устав стоять у переправы, она садилась у реки мыть ноги, и пока их мыла, приговаривала: «Ай да водица, только тебе и можно доверять, сказала придешь, и каждый день приходишь в назначенный час». Водица ей отвечала: «Эрнян, ты встречалась вчера не со мной, я появилась здесь лишь сегодня». Хуа Эрнян вздыхала: «Хорошо хоть река все та же, иначе мне бы некуда было идти». А водица ей отвечала: «Эрнян, раз вода не та, то и река изменилась». Завидев в небе вереницу диких гусей, Хуа Эрнян восклицала: «Ай да гуси, только вы и точны, в прошлом году улетали, а в этом вернулись в назначенный час». Гуси ей отвечали: «Эрнян, мы не те же самые гуси, прошлогодние гуси почили в южных краях». Прождав примерно до тех пор, когда на престол взошел сунский император Хуэйцзун[9], успев повидать нескольких журавлей-небожителей и нескольких золотых фазанов, Хуа Эрнян поняла, что все ее ожидание превратилось в анекдот, поэтому в ту же ночь неожиданно превратилась в гору, эту гору и назвали Ванланшань, что означало «Гора, ждущая жениха».

Это потом уже все поняли, что Хуа Эрнян – вовсе не девушка, а камень, который потом превратился в гору. Но у камня по идее должно быть и каменное сердце, кто же знал, что Хуа Эрнян податлива, словно вода. Эта податливость и сгубила Хуа Эрнян. С сунской поры до наших дней прошла еще тысяча лет. Благодаря тому, что три с лишним тысячи лет Хуа Эрнян скучала по любимому и не роптала, она стала бессмертной, и не просто бессмертной, а вечно молодой. Спустя три с лишним тысячелетия она по сей день остается такой же прелестной как в свои восемнадцать лет.

Некоторые поговаривают, что Хуа Эрнян не дождавшись любимого, умерла от слез, а когда воскресла, то возненавидела слезы так сильно, что стала являться людям во снах, чтобы послушать смешные истории.

Но не всем в этом мире дано шутить. Если Хуа Эрнян приходила к вам за смешной историей, а вы ее разочаровывали, не в силах рассмешить, то она вместо того, чтобы сердиться, просила посадить ее на спину и отнеси отведать чашечку острой похлебки. Но кому же под силу взвалить на себя гору? Стоило вам посадить себе на спину Хуа Эрнян, как та раздавливала вас насмерть. Другими словами, вы помирали из-за шутки. Если же вам удавалось рассмешить Хуа Эрнян, тогда она угощала вас хурмой из своей корзинки.

Как-то раз ей попался один соблазнитель, который оказался еще и мастером рассказывать анекдоты, он так сильно насмешил Хуа Эрнян, что та хохотала от всей души. Ну, посмеялись они, поели хурмы и, казалось бы, надо уже и прощаться, но тут зардевшаяся от смеха Хуа Эрнян стала еще краше и окончательно пленила шутника; этот повеса, поскольку все это происходило во сне, осмелел и принялся соблазнять Хуа Эрнян на непотребные делишки. Сотворить такое с камнем уже само по себе было анекдотом, Хуа Эрнян засмеялась, но смех смехом, а согласилась. Они освободились от одежд и едва придались утехам, как бедолага, не пережив нечеловеческого удовольствия, взял и откинулся. На следующее утро домашние нашли его совершенно голым, лежащим ничком на кровати и уже бездыханным; когда убрали тело, на простыне обнаружилось мокрое пятно; в больнице диагностировали, что никакого отношения к смерти сей инцидент не имеет, обычный инфаркт миокарда. Разумеется, это вовсе не означает, что у всех яньцзиньцев, у которых случился инфаркт, была связь с Хуа Эрнян. Некоторые инфаркты были инфарктами в чистом виде.

Другой сорвиголова, удачно рассказав шутку, насмешившую Хуа Эрнян, возьми и поинтересуйся: «Эрнян, вот вы всегда просите рассказать смешную историю, а могли бы вы сами рассказать что-то смешное?» Эрнян, которая, едва успокоившись от смеха, пребывала в благодушном настроении, ответила: «Могу, – и принялась рассказывать, – Недавно я переименовала свое пристанище. Еще с сунских времен оно называлось „Гора, ждущая жениха“, пора бы и поменять название». Тогда собеседник спросил: «И как вы его поменяли?» «Очень просто: „ждущая“ поменяла на „забывшая“. Я как истукан прождала его больше трех тысячелетий, пора бы и забыть этого ублюдка». «Тут вы, Хуа Эрнян, не правы, – ответил собеседник, – тот, кто постоянно твердит, что кого-то забыл, на самом деле хранит его в своем сердце». Но Хуа Эрнян в ответ лишь спросила: «Смешно?». Собеседник посмеялся. Потом Хуа Эрнян уже сама приставала со своей историей: «Ты меня рассмешил, а хочешь и я тебя рассмешу?» Все уже знали, что она будет рассказывать историю про «ждущую» и «забывшую», а потому вежливо отнекивались, мол, не смеем, Эрнян, вас утомлять.

Были и такие шутники, которые, долго не разглагольствуя, умели насмешить Хуа Эрнян всего лишь одной фразой. В таких случаях Хуа Эрнян, тая от восторга, выносила вердикт: «Талант», – и презентовала счастливцу целых две хурмы, а также на три года освобождала от шуток все его семейство. Но за три с лишним тысячи лет таких талантов нашлось не много.

Некоторые интересовались: «Хуа Эрнян, мир так огромен, к чему все время торчать в Яньцзине, хорошо бы куда-нибудь прогуляться».

Хуа Эрнян на это отвечала: «Запоздалый совет. Мир-то огромен, и я бы с удовольствием прогулялась, но покинуть Яньцзинь я могла лишь до тех пор, пока не превратилась в гору. А сейчас, уже став горой, как бы я не называлась, «ждущая» или «забывшая», меня уже не сдвинуть и не передвинуть, вот и приходится торчать в Яньцзине; я не то что бы не хочу покинуть Яньцзинь, у меня просто нет иного выхода; теперь я могу лишь стоять, ожидая или забывая весь мир.

Из-за опасности для жизни большинство яньцзиньцев, достигнув совершеннолетия, всегда держали про запас несколько шуток и перед сном несколько раз повторяли их про себя, чтобы быть во всеоружии. В этом кроются истоки яньцзиньского юмора. Если яньцзиньцы и ночью-то юморят, то что же тогда вытворяют днем? Однако есть среди них и совершенно бесшабашные, которые заранее шуток не заготавливают. Они рассуждают так, мол, в Яньцзине больше полумиллиона человек, когда еще очередь до меня докатится? Большая численность населения приводит народ к беспечности, вот поэтому, когда Хуа Эрнян все-таки навещает такого человека, тот тут же расстается с жизнью. А кто его просил быть беспечным?

Но нельзя сказать, что яньцзиньцы живут в постоянном напряжении. На Новый год и другие праздники Хуа Эрнян всем устраивает передышку. На Праздник начала лета, Праздник середины осени, Праздник весны и т. д. яньцзиньцам разрешается не рассказывать смешные истории. По праздникам яньцзиньцы весьма серьезны и по улицам ходят с каменными лицами; при встрече друг с другом они лишь обмениваются холодными взглядами, но это отнюдь не означает отсутствия дружелюбия, напротив, в этом проявляется сердечность; вот поэтому холодность здесь воспринимают как сердечность, а серьезность – как беззаботность.

Не далее, как прошлой зимой автор этих строк вернулся в родные края навестить родственников и во сне к нему тоже явилась Хуа Эрнян, пристав со своей просьбой рассказать ей что-нибудь смешное. Поскольку подготовиться я совершенно не успел, то несколько растерялся. Второпях я взял и ляпнул: «Те, кто уезжает из Яньцзиня, частенько принимают шутки за правду. Такое зачтется за шутку?» «Приведи пример», – потребовала Хуа Эрнян. «Если кто-нибудь скажет, что в реке плавает луна, непременно найдется человек, который захочет ее выловить…» «Это анекдот с бородой», – перебила Хуа Эрнян, – ведь он про «мартышку, вылавливающую луну». Тут же она сделала непроницаемое лицо и пригрозила: «Не смей меня дурачить, будешь дурачить, сам в дураках и останешься…». Я поспешил оправдаться: «Анекдот-то хоть и с бородой, однако, все-таки нашелся охотник выловить луну. Ну, разве не смешно?». На сей раз Хуа Эрнян засмеялась, так что я уцелел. Спасибо, что за пределами Яньцзиня находятся такие, кто шутки принимает за правду, они-то меня и спасли. Тогда же Хуа Эрнян спросила, хочу ли я услышать ее шутку? Поскольку я уже был наслышан, что Хуа Эрнян рассказывает историю про «ждущую» и «забывшую», которая уже тоже обросла бородой, то вежливо уклонился, мол, не смею утомлять. Единственное, чего я не понял, это почему других, кто удачно проходил испытание, Хуа Эрнян хурмой угощала, а меня – не угостила; видимо, моя шутка прошла с большой натяжкой, и то, что она меня не придавила, можно было считать за удачу; от этих мыслей меня прошиб ледяной пот. Вот уж и правда:

В тумане сна проступает Хуа Эрнян силуэт.

Все так же вкушает похлебку, когда наступает рассвет.

Один день что три осени длится, и конца ее мукам нет.

Промокло уж платье от слез, пока свой забывает обет.

Часть 2

Интао

1

Чэнь Чжанцзе прислал из Уханя письмо, в котором сообщил, что намерен снова жениться, поэтому приглашает Ли Яньшэна на свою свадьбу в Ухань: «Постарайся к восьмому июля быть как штык», «остальное расскажу при встрече, это крайне важно».

Десять лет назад Ли Яньшэн и Чэнь Чжанцзе играли в яньцзиньской труппе «Ветер и гром», исполнявшей хэнаньскую оперу. Образцовой постановкой этой труппы была «Легенда о Белой змейке», в которой Ли Яньшэн выступал в роли Сюй Сяня, Чэнь Чжанцзе – в роли Фахая, а Интао – в роли Белой змейки, иначе называемой девицей Бай. Помнится, своим успехом эта опера целиком и полностью был обязана задумке Чэнь Чжанцзе, который объяснил, что в основе «Легенды о Белой змейке» лежит пагубность, к которой ведут плотские утехи. Эта мысль потянула за собой и другие в том же роде. «Вот представь, – рассуждал Чэнь Чжанцзе, – некая змея тысячи лет провела в практиках совершенствования и наконец обрела бессмертие, а ведь каждый из людей тоже после смерти мечтает обрести бессмертие, во время похорон даже на траурных павильонах пишут: „Желаем быстрее взойти в царство бессмертных“. А эта змея, мало того, что обрела бессмертие, так еще и пожаловала в мир людей в облике девушки, чтобы придаваться плотским радостям; мало ей царствия небесного, так еще и земное подавай, это называется дай палец – всю руку откусит; и главное – все-то заранее обдумала, кого именно охмурить. Бедняки отпали, портовые грузчики на роль любовника, видите ли, не подходят; богачей тоже отсеяла, у тех полон дом наложниц, кто будет церемониться с очередной шлюхой? Поэтому она присмотрела себе изнеженного книжника Сюй Сяня; во-первых, он начитан, а во-вторых, приятен лицом; днем трудится подмастерьем в традиционной аптечной лавке, а по ночам один одинешенек томится в свете лучины, и вдруг к нему сваливается красотка, да тут пожару разгореться дважды два! Те, что читают книжки, в любовных премудростях разбираются; эта змея попала точно в яблочко; а что Фахай? Фахай это монах, ему путь к каким бы то ни было женщинам отрезан, другими словами, он, вроде, как и мужик, но не до конца; и тут он узнает, что в мир людей заявилась озорничать одна змеюка, как ему от зависти не лопнуть? Вот он эту красотку и вернул в первоначальную форму, а потом еще и придавил пагодой, так сказать, сам не ам и другим не дам; ну как, верно я понимаю? Такой тут замысел?» Ли Яньшэну доводы Чэнь Чжанцзе показались убедительными, Интао тоже. Поэтому эти трое и положили сию концепцию в основу сюжета. Каждый их выход на сцену вызывал у зрителей искренний отклик, в каждую свою реплику они вкладывали всю душу, и при всем при этом их игра была полна тонких намеков. Таким образом их изначально похотливая задумка вуалировалась под любовную трагедию вселенского масштаба. Увы, глубочайшую любовь между человеком и змеей можно встретить лишь в театре, часто ли такое встретишь у людей? Стоя на сцене, Фахай, обращаясь к Сюй Сяню, выводил:

Ты полюбил ее за красоту подобную цветку,

Но кто же знал, что ядовитая змея под той красой таится

…

Сюй Сянь ему парировал:

Когда в нее влюбился я, не знал, что то – змея,

Не верю до сих пор, вы сердце мне будто ножом пронзили

…

Тут, обращаясь к Фахаю, вступала девица Бай:

Нет у меня с тобой вражды ни близкой, ни далекой,

За что же ты нам навредил и счастье все разрушил?

…

Фахай на это отвечал:

Я погубил тебя не по причине личных счетов,

А для того, чтоб навести порядок в трех мирах,

А также чтобы разделить всех оборотней и людей.

…

Наконец, все трое, раскинув руки, хором заканчивали:

Что поделать? Что поделать?

Как быть? Как быть?

…

«Легенда о Белой змейке» стала коронной пьесой труппы «Ветер и гром». Благодаря ее успеху, эти трое актеров стали местными знаменитостями. Однако в этом же спектакле зародились и корни зла, попадая в неприятности, актеры и в обычной жизни привычно повторяли: «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?».

Интао играла в этой пьесе супругу Ли Яньшэна, то есть главного героя, Сюй Сяня; в реальности Интао вышла потом замуж за Чэнь Чжанцзе, который исполнял роль монаха Фахая. У Интао была тончайшая, как у змеи, талия, идеальный овал лица и миндалевидные глаза, прежде чем что-то сказать, она не забывала бросить на вас кокетливый взгляд. Ли Яньшэн, который много времени проводил с Интао, да еще и тесно общался с ней на сцене, тоже имел на нее виды, однако он замечал, как за кулисами Чэнь Чжанцзе постоянно помогает Интао настроиться на роль; помимо такой настройки, он также норовил чем-то ее насмешить; сперва выдаст одну шуточку – Интао знай себе заливается колокольчиком, потом выдаст другую – Интао заливается пуще прежнего; ну, Ли Яншэн и понял, что Интао обречена выйти замуж за Чэнь Чжанцзе: ведь коли тот мог завести шестеренки всего спектакля, то чего ему стоило завести женщину? Сам Ли Яньшэн потом женился на Ху Сяофэн – оберточнице конфет с кондитерской фабрики. Пышногрудая, с огромными глазами, в свободное работы время она любила смотреть спектакли, ей нравился Сюй Сянь, этот изнеженный красавец-книжник, которого играл Ли Яньшэн. Как-то вечером, после спектакля, когда Ли Яньшэн снял грим и вышел из театра через черный ход, там его уже поджидала Ху Сяофэн; завидев его, она вынула из кармашка горсть конфет и протянула ему.

– Отведай конфеток, – предложила она и тут же добавила, – эти конфеты не простые.

– Что значит не простые?

– Разгляди поближе.

Ли Яньшэн пригляделся, оказалось, что на обертке каждой из конфет краснело специально нарисованное сердечко.

– Вот он плюс от моей работы на кондитерской фабрике, – сказала Ху Сяофэн.

– Я твой намек понял, – откликнулся Ли Яньшэн, – но только у меня зубы гнилые, я сладкого не ем.

– А что ты сейчас собираешься делать?

– Я целый вечер пел, устал, хочу просто пойти домой и лечь спать.

– Пел целый вечер и не проголодался? Спать голодным вредно для желудка, – не отставала Ху Сяофэн, – Лао Ху, что торгует на перекрестке острой похлебкой, еще не закрылся, пойдем угостимся остреньким.

– У меня в горле все пересохло, не рискну сейчас есть острое.

– Харчевня Большеротого У, что у северных ворот, тоже еще открыта, пойдем туда, отведаем бараньей похлебки, от нее точно ничего не будет.

Так, от случая к случаю они месяц с лишним угощались бараньей похлебкой. Всякий раз Ху Сяофэн наряжалась во что-нибудь новое. Как-то вечером за очередными посиделками она завела такой разговор:

– Яньшэн, если я спрошу, как есть, ты не будешь меня осуждать?

– Дарую тебе невиновность, – ответил Ли Яньшэн репликой из спектакля.

– С кем бы тебе хотелось иметь романтические отношения: с девушкой или со змеей?

Ли Яньшэн приподнял лицо от исходящей паром похлебки и сказал:

– Это же спектакль. Кто в обычной жизни пойдет встречаться со змеей под городской стеной у западных ворот, разве что идиот? Романы, понятное дело, заводят с людьми.

Тогда Ху Сяофэн отложила ложку.

– Ну раз так, чем я не вариант?

– С чего вдруг?

– Я лучше, чем девица Бай.

– И чем ты лучше?

– У девицы Бай нет груди, а у меня есть.

Ли Яньшэн задумался: Интао обворожительна, спору нет, но плоскогрудая, Ху Сяофэн не такая изящная, зато пышногрудая. Глянув перед собой и упершись в два объемных шара, от которых едва не лопалась застежка на блузке, Ли Яньшэн прыснул со смеху.

Первые года два Ху Сяофэн просила Ли Яньшэн гримироваться по ночам под Сюй Сяня. Ли Яньшэн спрашивал:

– Ты кого любишь, меня или Сюй Сяня?

Ху Сяофэн, елозя по нему своими телесами, отвечала:

– Когда ты в таком облике, я чувствую себя девицей Бай.

Оказывается, ей хотелось превратиться в гибкую змейку.

Потом, когда все обзавелись телевизорами, народ перестал ходить в театр, и труппа «Ветер и гром» распалась. Больше ста ее участников, подобно крысам с тонущего корабля, разбежались кто куда и стали зарабатывать кто чем. Ли Яньшэн, Чэнь Чжанцзе и Интао устроились на яньцзиньский механический завод. Директора завода звали Ху Чжанькуй, ему нравилась опера и конкретно спектакль «Легенда о Белой змейке», поэтому он и приютил у себя трех ее главных исполнителей. Ли Яньшэн стал литейщиком, Чэнь Чжанцзе – жестянщиком, а Интао пристроили в столовую готовить пампушки. На праздники или во время визитов на завод гостей, Ху Чжанькуй просил их исполнить «Легенду о белой змейке». Оркестра при них не было, поэтому петь приходилось без аккомпанемента. В отсутствии массовки они не могли играть весь спектакль, поэтому ограничивались лишь отрывком. Частенько они пели тот самый отрывок, который кончался словами «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?». И пока эти трое выводили на сцене свое «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?», смотревший на них Ху Чжанькуй поглаживал свою лысину и хохотал во весь рот. Потом завод обанкротился и эти трое уже окончательно распрощались с Сюй Сянем, Фахаем и Белой змейкой, разойдясь каждый своей дорогой. Чэнь Чжанцзе и Интао отправились на местную хлопкопрядильную фабрику, где Чэнь Чжанцзе стал работать механиком, а Интао – оператором на прядильных машинах. Ли Яньшэн устроился в бакалейную лавку на улице Дунцзе, где торговал соевым соусом, уксусом и засоленными овощами. Слева от его прилавка находился прилавок с сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу. Торговавшая всем этим добром Сяо Бай, будучи женой военного, позже вслед за мужем отправилась в провинцию Ганьсу, так что перец, бадьян и соленый доуфу также перешли в распоряжение Ли Яньшэна.

Поскольку Ли Яньшэн и Чэнь Чжанцзе стали работать в разных местах, то и виделись они теперь не каждый день. Иногда, случайно встретившись на улице, они останавливались и перекидывались парой фраз либо договаривались сходить к западным воротам в ресторанчик «Маршал Тяньпэн»[10] отведать свиных лыток. Раньше, когда они вместе играли в труппе или работали на заводе, то часто захаживали туда полакомиться этим блюдом. Но раньше-то они виделись каждый день, что там было договариваться; теперь же, работая в разных местах, для того чтобы поесть свиных лыток, приходилось договариваться специально. Сперва они встречались раз в неделю, потом раз в месяц, потом их затянул семейный быт, всякого рода повседневные проблемы, дел становилось все больше и желание встречаться друг с другом остыло. Соскучившись за свиными лытками, они уже наведывались в «Маршал Тяньпэн» в одиночку, где заказывали блюдо на вынос и отправлялись с ним домой. Когда первенцу Чэнь Чжанцзе исполнилось сто дней, оба семейства от мала до велика собрались отпраздновать это событие вместе. Чэнь Чжанцзе и Интао выбрали для сына имя – Ханьлинь[11]. Ли Яньшэн их намек понял, дело в том, что в «Легенде о Белой змейке» сына девицы Бай тоже звали Ханьлинем, впоследствии он стал победителем на столичных экзаменах. Так что, выбрав своему ребенку такое имя, родители надеялись, что тот станет таким же перспективным. Чэнь Чжанцзе, показывая на Интао, сказал, что это она подобрала такое имя. Ли Яньшэн и Ху Сяофэн тут же отреагировали: «Отличный, отличный выбор, гляньте какой у малыша выпуклый лоб, блестящее будущее ему обеспечено!» После того застолья мужчины виделись лишь от случая к случаю. А когда долго с кем-то не видишься, то и новости друг о друге получаешь от третьих лиц. Так, от третьих лиц Ли Яньшэн сперва узнал, что сыну Чэнь Чжанцзе и Интао исполнился годик; потом от тех же третьих лиц он узнал, что когда Ханьлинь научился говорить, то стал твердить, что перед глазами у него темно, поэтому бабушка дала ему другое имя – Минлян, что означало «свет»; в один миг пролетело два года, и Ли Яньшэн еще от кого-то узнал, что отношения между Чэнь Чжанцзе и Интао совсем испортились, что ни дня у них не проходит без сор. Потом Ли Яньшэн и Чэнь Чжанцзе случайно столкнулись на улице. Долгое время не общаясь по душам, они утратили эту способность, поэтому им было как-то неловко лезть в личные дела друг друга. И вот однажды Ли Яньшэн вдруг узнал, что Интао повесилась. И кто бы мог подумать из-за чего? Из-за пучка лука. Из-за обычного лука у Интао и Чэнь Чжанцзе разгорелась ссора, Чэнь Чжанцзе выпалил в сердцах «чтоб ты сдохла» и вышел за порог. Он и подумать не мог, что Интао возьмет и повесится. Во время похорон Ли Яньшэн пришел выразить ему свое соболезнование. В Яньцзине существует обычай: те, кто носит траур, должны держаться на полголовы ниже окружающих, поэтому, увидав Ли Яньшэна, Чэнь Чжанцзе, опустился перед ним на колени. Ли Яньшэн тут же принялся поднимать того с пола. Чэнь Чжанцзе, ухватившись за его руку, запричитал:

– В двух словах всего не расскажешь.

– Человека не воскресишь, сейчас уже поздно о чем-то говорить, – пытался успокоить его Ли Яньшэн.

– Не надо было мне тогда заводить роман с Интао, мы с ней не одного поля ягода, женившись на ней, я тем самым ей только навредил.

– Ты не можешь так говорить.

– Почему не могу? Ведь в нашем спектакле мы с ней играли соперников: она была Белой змейкой, а я – уничтожившим ее Фахаем.

– Жизнь и спектакль – разные вещи.

Тут Ли Яньшэн заметил на траурном павильоне надпись – «Желаем быстрее взойти в царство бессмертных». Перед портретом умершей стоял трехлетний Минлян. Облаченный во все траурное, он хлюпал носам, уставившись на Ли Яньшэна. Ли Яньшэн обратился к Чэнь Чжанцзе:

– О прошлом лучше забыть, главное сейчас – вырастить сына.

– В нашем городе теперь все думают, что это я свел жену в могилу, нельзя мне оставаться в Яньцзине.

– Это все твои домыслы, никто так не думает.

– Мы с тобой и в одной труппе играли, и на одном заводе работали, всю жизнь вместе провели, ты знаешь меня как облупленного.

– Я тебя понимаю, – сказал Ли Яньшэн и добавил, – если захочешь излить душу, только скажи, сходим вместе в «Маршал Тяньпэн», поедим свиных лыток.

Чэнь Чжанцзе закивал головой:

– У меня в Яньцзине только ты и остался, с кем можно поговорить по душам.

К удивлению Ли Яньшэна спустя месяц после похорон Интао Чэнь Чжанцзе и правда взял и навсегда покинул Яньцзинь. Его дядя по материнской линии работал стрелочником в паровозном депо города Уханя, поэтому Чэнь Чжанцзе вместе с трехлетним Минляном перебрался в Ухань. Ли Яньшэну о своем отъезде он ничего не сказал.

В один миг пролетело три года, и от Чэнь Чжанцзе пришло письмо, в котором он сообщал, что снова хочет жениться, поэтому приглашает Ли Яньшэна в Ухань на свадьбу. Письмо пришло в Яньцзинь на адрес бакалейной лавки на улице Дунцзе. Ли Яньшэн, там же прочитав письмо, принялся вспоминать как они с Чэнь Чжанцзе когда-то играли в труппе, как работали на заводе, как вместе ели свиные лытки и много чего еще. Еще минуту назад до чтения письма, ему казалось, что все это забылось, но едва он взял письмо в руки, так все в его памяти разом ожило, так что не поехать в Ухань он не мог. Вечером, вернувшись домой, он завел разговор о своих планах с Ху Сяофэн. Ху Сяофэн теперь была не только пышной в грудях, но округлилась всем телом; по ночам она уже не просила Ли Яньшэна гримироваться под Сюй Сяня, да и сама перестала изображать из себя гибкую змейку. Ли Яньшэн и подумать не мог, что в ответ на его заявление о поездке в Ухань на свадьбу к Чэнь Чжанцзе, Ху Сяофэн резко отрежет:

– Не поедешь.

– Мы же друзья, нельзя не поехать, еще тогда, на похоронах, он сказал, что в Яньцзине у него остался лишь я, с кем можно поговорить по душам.

– Мне плевать, хоронит он кого-то или берет в жены, интересно лишь узнать, на чьи деньги ты собрался в Ухань?

– Разумеется, на свои.

– Раз это свадьба, то и конверт надо будет преподнести?

– Разумеется, и конверт надо будет преподнести.

– До Уханя от нас не близок путь, ты в месяц зарабатываешь около семидесяти юаней, билеты, да еще конверт, это две твоих зарплаты! У меня уже два месяца такая слабость, что я ни стоять, ни сидеть не в силах, при этом я не могу себе позволить сходить в больницу и провериться. И что же, нет чтобы позаботиться о своей жене, ты считаешь, что лучше съездить женить друга!

Ли Яньшэн и подумать не мог, что одно потянет за собой совершенно другое. Спустя несколько лет супружеской жизни подобные ситуации случались все чаще. Опасаясь, как бы Ху Сяофэн не распалилась пуще прежнего, Ли Яньшэн поспешил закрыть эту тему:

– Ехать или нет, это собственно мое дело, – сказал он и тут же добавил, – его дело пригласить, мое дело – принять приглашение или отказаться.

На следующее утро, придя на работу, Ли Яньшэн попросил торговавшего табаком и алкоголем Лао Мэна, чей прилавок находился справа, присмотреть за его прилавком с соевым соусом, уксусом, засоленными овощами, сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу, а сам в это время направился к своим бывшим напарникам по театральной труппе, а потом к некоторым товарищам, с которыми раньше работал на заводе. Он спросил, знает ли кто-то о свадьбе Чэнь Чжанцзе в Ухане и собирается ли кто-то на эту свадьбу. В ходе опроса выяснилось, что никто не знал о том, что Чэнь Чжанцзе собирается в Ухане жениться. Некоторые и вовсе забыли, кто такой Чэнь Чжанцзе, а потому спрашивали: «А что за Чэнь Чжанцзе?», получив ответ, они тут же, поддакивали: «А, а, тот самый тип, что свел в могилу свою жену». Похоже, о своей женитьбе Чэнь Чжанцзе сообщил в Яньцзине лишь Ли Яньшэну. Раз так, то не будет ничего особенного, если он вдруг не приедет; но именно из-за того, что приглашен был лишь он один, его отсутствие точно обнаружится; да и это не важно, а вот раз уж Чэнь Чжанцзе пригласил только его, то значит и правда считал его единственным другом в Яньцзине, поэтому отказ Ли Яньшэна будет выглядеть как предательство, тем более, что письмо оканчивалось фразой «остальное расскажу при встрече». Что скрывалось под этим «остальное»? Однако поехать к другу Ли Яньшэну мешала неприступная застава в лице Ху Сяофэн. Наведя справки, он узнал, что билет на поезд до Уханя и обратно обойдется ему больше сотни юаней; за свадебный подарок, даже если его покупать вскладчину, придется выложить еще не меньше пятидесяти юаней; итого уже почти двести юаней; между тем месячная зарплата Ли Яньшэна составляла всего шестьдесят пять юаней, так что на разовую поездку в Ухань ему бы не хватило даже двух зарплат, в этом смысле Ху Сяофэн была абсолютно права; «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?» – сетовал про себя Ли Яньшэн.

Чтобы не усложнять себе жизнь, Ли Яньшэн написал Чэнь Чжанцзе письмо, в котором поздравил его с женитьбой, а также объяснил ситуацию: «Изначально собирался к дорогому другу на свадьбу, но, к сожалению, на прошлой неделе подвернул ногу и теперь на нее не наступить». В самом конце он приписал: «Впереди еще целая вечность, про остальное расскажешь позже». С помощью такой брехни он это дело и уладил.

2

У северных ворот Яньцзиня находилась харчевня под названием «Баранья похлебка Большеротого У». Когда Ли Яньшэн и Ху Сяофэн крутили роман, то больше месяца ели там баранью похлебку. Всего в Яньцзине насчитывалось около полсотни заведений, где готовили баранью похлебку, но считалось, что именно у Большеротого У дела шли хорошо. В его харчевне, помимо похлебки, также предлагались шашлычки из баранины, пирожки с бараниной, обваренная баранина, тушеная лапша с бараниной и т. д. Если другие харчевни принимали посетителей днем, а на ночь закрывались, то харчевня Большеротого У днем закрывалась, открывалась вечером и работала вплоть до самого рассвета. Поток посетителей не прекращался даже к пяти утра. Народ привлекало то, что похлебка здесь всегда была свежей, а мясо – нежным; а все потому, что баранов хозяин закалывал каждый день.

Большеротый У закалывал баранов днем, примерно часа в три после полудня. Коренастый, круглоголовый, с выдающимся пузом, без всяких признаков растительности на лице, он вытаскивал из загона барана, тот начинал блеять, оставшиеся в загоне собратья блеяли ему вослед. Большеротый У, прижимая его к длинному столу, увещевал:

– Кончай уже блеять, все равно это зря. Не зарежу я, так попадешь в другие руки и зарежет кто-нибудь другой… Я открывал харчевню, чтобы заработать, и ты мне кстати не даром достался, неужели думал, что будешь у меня до старости доживать?… Тут уж ни ты, ни я не виноват, кто тебя заставлял перерождаться в барана?… Вечером тебя оприходую, так что забудешь о суете и попадешь в рай… А то, что ты попал в мои руки, считай, тоже судьба.

Удар ножом и баран умолкал, его собратья в загоне тоже умолкали. Булькая, свежая кровь выплескивалась из бараньей шеи и с шумом лилась в подставленный под стол железный таз. Баранью кровь посетители тоже часто заказывали.

День-деньской, пачкая нож в крови, Большеротый У, помимо предсмертных бесед с баранами, в обычной жизни был неразговорчив и попусту болтать не любил. Пока Чэнь Чжанцзе крутил роман с Интао, то они тоже частенько приходили в харчевню Большеротого У полакомиться похлебкой. У Чэнь Чжанцзе во время таких свиданий рот не закрывался, он без перерыва развлекал Интао шутками. Выдаст одну шуточку, Интао знай себе заливается колокольчиком, выдаст другую – Интао заливается пуще прежнего. Большеротый У в таких случаях сперва упирался в них взглядом, после чего разворачивался и уходил на задний двор. Позже, когда роман завязался у Ли Яньшэна и Ху Сяофэн, они тоже приходили сюда полакомиться похлебкой, но и с Ли Яньшэном Большеротый У не шибко считался, полагая, что все актеры – пустые людишки; ему было невдомек, что все, кто зарабатывает своим языком, тоже отличаются друг от друга; в этом смысле поговорить любил как раз Чэнь Чжанцзе, а не Ли Яньшэн.

Яньцзиньского дворника, что подметал в центре города, звали Го Баочэнь. Несмотря на то, что Го Баочэнь всего лишь мел улицы, он был в друзьях у Большеротого У. Эти двое сблизились благодаря тому, что оба предпочитали держать язык за зубами и испытывали отвращение к болтовне. Разузнали что хотели и замечательно, к чему лишние разговоры? Сделали что-то и прекрасно, к чему об этом распространяться? Что такого смешного есть в этом мире, чтобы целыми днями хихикать да хохотать? Доведись любому клиенту заглянуть в харчевню Большеротого У, тот на них и внимания не обращал, знай, получал от них деньги и все; если же в харчевню приходил Го Баочэнь, Большеротый У непременно подсаживался к нему, чтобы выпить. Обычно на столе у них было четыре блюда: вареный земляной орех, холодная закуска из степной мяты, яичница с цветками софоры – в Яньцзине растет много софор – и баранина, разорванная на нити – баранина предназначалась Го Баочэню, Большеротый У баранину есть давно перестал. Гул за соседними столиками, где ели и выпивали другие клиенты, напоминал клокотание кипящего котла, между тем Большеротый У и Го Баочэнь могли уговорить две бутылки практически молча, они просто поднимали рюмки и, обменявшись взглядами, выпивали. Другие думали, что они заливают тоску, а им такое застолье приносило настоящее удовольствие. «Такое молчание будет поважнее иной беседы», – говаривал Ли Яньшэн, пока сидел в харчевне Большеротого У.

Как-то ночью Го Баочэнь снова заглянул к Большеротому У. В полном молчании они снова прикончили две бутылочки. На следующее утро родные Большеротого У обнаружили его в постели мертвым. В больнице выяснилось, что тот умер от инфаркта.

Вторая из старших сестер Большеротого У работала на яньцзиньской кондитерской фабрике в конфетном цеху, она резала конфетную массу, а Ху Сяофэн заворачивала готовые конфеты в фантики, и, хотя женщины работали в разных цехах, все равно они были сослуживицами. Поэтому, когда устраивались похороны Большеротого У, его сестра пригласила на них и Ху Сяофэн. В день похорон Ху Сяофэн предложила Ли Яньшэну сходить на поминки вместе с ней.

– А на поминки надо приносить деньги? – спросил Ли Яньшэн.

– Разумеется, надо, – ответила Ху Сяофэн.

Тут Ли Яньшэн вспомнил про недавнюю свадьбу Чэнь Чжанцзе и про то, как Ху Сяофэн не пустила его на эту свадьбу, и пробурчал:

– Как у твоей подруги что-то случилось, так мы идем, а как у моего друга – так значит нельзя.

Ху Сяофэн поняла, что Ли Яньшэн говорит о свадьбе Чэнь Чжанцзе в Ухане, и тут же завелась:

– Как можно сравнивать такие вещи? Твой друг женился в Ухане, а Большеротого У хоронят у нас в Яньцзине. К тому же, – добавила она, – разве сравнятся расходы на свадьбу и на похороны?

В те времена по местным нормам деньги на свадьбу собирались посерьезнее, по пятьдесят юаней, а на похороны – поскромнее, по двадцать юаней. Опасаясь, как бы Ху Сяофэн не распалилась пуще прежнего, Ли Яньшэн поспешил закрыть тему:

– Я просто так сказал, а ты все приняла всерьез… Может просто боишься, что если пойдешь на поминки одна, то двадцать юаней не окупятся?

Ху Сяофэн прыснула со смеху.

Поминки само собой проходили в харчевне Большеротого У. Семейство У пригласило немало гостей, накрыв около двадцати столов по десять человек за каждым. За столом, где сидели Ли Яньшэн с Ху Сяофэн, были как знакомые, так и незнакомые. Но после трех рюмок перезнакомились уже все. Закусывая, народ самозабвенно обсуждал внезапную кончину Большеротого У.

– В тот вечер он выпивал с Го Баочэнем, сидел как раз вон за тем столом.

– Удивительное дело, такой крепкий мужик и вдруг помер от инфаркта.

– Еще бы, столько выпить, они с этим дворником целый литр уговорили.

– Избыток веса тоже сделал свое дело, при росте метр шестьдесят весил больше ста килограммов.

Кто-то тихо сказал:

– Жизней много загубил, вот и поплатился.

Тут к их столу, держа наготове рюмку, подошел младший брат Большеротого У и обратился к присутствующим:

– Кончайте уже строить свои домыслы, я все слышал, что вы тут насочиняли… Ответственно заявляю, что мой брат умер не от инфаркта, возмездие тут тоже ни при чем.

– А из-за чего? – встрепенулся народ.

– Из-за шуток.

Большеротый У всегда сохранял серьезность, а вот его младший брат любил потрепаться. Все говорили, что младший брат высказывается еще и за старшего; при жизни Большеротый У частенько обзывал младшего брата «дурнем»; тот выполнял в харчевне всякого рода черную работу, еще издали завидев старшего брата, он старался тут же умолкнуть и взяться за дело; теперь, когда Большеротый У помер, он, с одной стороны, опечалился, а, с другой, даже немного обрадовался; опечалился из-за того, что потерял брата, а немного обрадовался из-за того, что теперь было некому одергивать его за болтовню.

– Из-за шуток? – опешили гости, – ты хочешь сказать…

– Яснее ясного, – перебил младший У, – мой брат наткнулся на Хуа Эрнян.

Сделав паузу, он продолжил:

– В тот вечер брат выпил с Го Баочэнем литр водки и как обычно уснул. Раньше они выпивали ровно столько же и ничего, а тут он вдруг взял и помер. Просто он и подумать не мог, что ночью к нему во сне заявится Хуа Эрнян, которая потребует с него шутку; но куда там, ведь мой брат упрямец еще тот. Естественно, Хуа Эрнян рассердилась и потребовала отнеси ее отведать чашечку острой похлебки, не успел брат и глазом моргнуть, как его раздавило горой.

Хуа Эрнян обреталась в Яньцзине уже больше трех тысяч лет. Ежегодно в Яньцзине происходило несколько случаев, когда Хуа Эрнян являлась людям во снах и придавливала их насмерть, поэтому здешний народ уже ничему не удивлялся; единственное, среди сотни скоропостижно умирающих каждый год, было сложно провести грань между теми, кто умер сам и теми, кого придавила Хуа Эрнян. Поэтому, гости тут же спросили младшего У:

– Откуда ты знаешь?

– Как ты определил, что это сделала Хуа Эрнян?

Тот всплеснул руками:

– У него ведь голова при жизни была круглая? А когда его в гроб укладывали, голова оказалась сплюснутой. Пузо у него было большое? А теперь стало плоским, словно лист бумаги. Ясное дело – горой придавило.

Сделав паузу, он продолжил:

– Я рассказал об этом Сыма Ню, он пришел провести экспертизу. Изучив труп, он тоже постановил, что это проделки Хуа Эрнян.

Сыма Ню проживал у южных ворот Яньцзиня и работал учителем химии в средней школе № 1, помимо химии, он увлекался рассказами о чудесах периода Вэй-Цзинь[12], а также эпохи Южных и Северных династий[13]; поскольку Хуа Эрнян прибыла в Яньцзинь издалека и жила здесь уже больше трех тысяч лет, Сыма Ню задался целью в свободное от преподавания время написать «Жизнеописание Хуа Эрнян»; по его словам, он задумал эту книгу не только ради описаний ее деяний, но для того, чтобы изучить химическую реакцию, которая возникла между Хуа Эрнян и Яньцзинем вследствие одного анекдота; все, что содеяла Хуа Эрнян в Яньцзине, Сыма Ню собирал по крупицам уже более тридцати лет; можно сказать, что он был настоящим экспертом по Хуа Эрнян; поэтому его заключение о том, что Большеротого раздавила именно Хуа Эрнян, никакого сомнения не вызывало.

– К тому же, в ту ночь я слышал, как во дворе завыл ветер, – добавил брат Большеротого У после чего подытожил, – Всегда обзывал меня дурнем, а сам-то не лучше оказался, вечно ходил с каменным лицом, не понимал важности шуток.

С этими словами, он пригласил всех выпить и пошел к другому столу.

Гости все как один закивали:

– Ну раз уж Сыма Ню сказал, что это проделки Хуа Эрнян, тогда это точно необычная смерть.

Тут же народ завел разговор о том, как Хуа Эрнян выбирает себе жертву.

– Эрнян ведь заведомо знала, что Большеротый упрямец еще тот, вот она нарочно к нему и явилась.

– Справедливость в том и заключается, что на кого натолкнулась, тот и попался, небо обрушилось на его голову, иначе получится, что она специально выбирает жертв.

– Хуа Эрнян живет в Яньцзине уже больше трех тысяч лет, прилипла к нам точно пластырь из собачьей кожи[14], не отодрать.

– Такая уж у Яньцзиня судьба, из поколения в поколение одно и то же, без нее уже никак.

– Как бы то ни было, то, что у нас есть Хуа Эрнян, дает свои плюсы, если бы не она, откуда бы у яньцзиньцев взялось такое чувство юмора?

– А если чувства юмора нет, придется угощать ее острой похлебкой.

– Надо было Большеротому взять и перед смертью ей предложить, мол, Эрнян, на кой тебе сдалась эта острая похлебка, лучше пожалуй ко мне на похлебку баранью.

Гости засмеялись, Ху Сяофэн и Ли Яньшэн засмеялись тоже.

Потом кто-то сказал:

– А все-таки брат Большеротого прав, нельзя быть таким неосмотрительным, если ты – яньцзинец, как можно ложиться спать, не заготовив хоть одну шутку?

– А кто его заставлял ненавидеть шутки? Вот и поплатился.

Гости засмеялись, Ху Сяофэн и Ли Яньшэн засмеялись тоже.

– Впредь нам всем следует быть осмотрительнее, – доносилось в ответ.

В разгар застолья Ли Яньшэн поднялся из-за стола и направился на задний двор справить нужду. Рядом с туалетом находился загон, где жили бараны Большеротого У. Опустив головы, животные жевали траву, словно ничего и не произошло. Увидав этих баранов, Ли Яньшэн, вздохнул: сколько жизней сгубил Большеротый У и не думал, что сам попадется в руки Хуа Эрнян; всегда такой серьезный он и предположить не мог, что помрет из-за шутки. К самому Ли Яньшэну Хуа Эрнян во сне еще не приходила. Как и Большеротый У, Ли Яньшэн не любил разговаривать, так что если бы Хуа Эрнян заявилась к нему, его бы ждала развязка не лучше, чем у Большеротого У; на всякий случай не помешало бы срочно выучить несколько анекдотов; тут ему стало противно от того, что такому серьезному человеку как он, вдруг придется грузить себя подобной чепухой; при таком раскладе он загонит себя в гроб еще прежде, чем это сделает Хуа Эрнян, что уже само по себе станет анекдотом; в Яньцзине, продолжал рассуждать он, проживает больше полумиллиона человек, а Хуа Эрнян – одна, да и выходит она лишь на минутку-другую, вряд ли она до него доберется. Тут и осторожность не поможет, и паника не спасет, а если целыми днями находиться в подвешенном состоянии, то скорее помрешь от страха, чем от визита Хуа Эрнян, что тоже станет анекдотом. Лучше уж уподобиться этим баранам: когда Большеротый У забивал одного, остальные, поблеяв пару раз, продолжали спокойно жевать траву. Иначе говоря, пока тебя не схватили, лучше всего было и дальше спокойно заниматься своими делами; бояться было без толку. В этом состояла вся суть Яньцзиня. Тут же Ли Яньшэн задался вопросом, продолжит ли брат Большеротого У держать эту харчевню. Если даже харчевня сохранится, вкус бараньей похлебки из-за смены хозяина-молчуна на хозяина-балабола наверняка изменится. А вот если харчевня и вовсе закроется, тогда ему придется столоваться не иначе как в ресторанчике «Маршал Тяньпэн».

3

Прошло, наверное, уже дней семь, а на Ли Яньшэна все накатывала и накатывала хандра. В те годы по Яньцзиню ходила песенка «Надо есть, надо пить», в которой были такие слова: «Надо есть, надо пить, ни за что не смей хандрить. От своей судьбы ни ты, ни я не уйду, думать о пустом совсем ни к чему. Ничего не бойся и не беспокойся, будет падать небо, все равно не скроешься. Надо есть, надо пить, что поделать, надо просто жить…». Эту песенку пели все кому не лень, и Ли Яньшэн тоже ее пел. Бывает охватит его беспокойство, он споет куплетик, и беспокойства сразу как не бывало, на сердце становилось веселее; а тут он пытался ее петь уже дней семь, но вместо веселья, на душе становилось лишь тревожнее. Он пытался понять причину, но причины как таковой не было: каждый день он все так же ходил на работу в свою лавку, все так же трижды в день ел у себя дома, ничего нового. С Ху Сяофэн он в последнее время не ссорился, да и с соседями по прилавку был в ладах. Выражаясь словами торговавшего рядом табаком и алкоголем Лао Мэна, это называлось искать проблемы там, где их нет. Однако эти проблемы проявлялись вполне конкретно. Если раньше Ли Яньшэн и так говорил мало, то теперь он стал говорить еще меньше, ограничиваясь тремя фразами в день и проводя все время в каком-то оцепенении. Когда к нему приходили покупатели, он частенько вместо соевого соуса подавал уксус, а вместо сычуаньского перца – бадьян. Дома за столом, теперь он, бывало, ел, ел, а потом вдруг откладывал палочки и замирал, глядя в окно.

– Ли Яньшэн, о чем задумался? – спрашивала его Ху Сяофэн.

Тот вздрагивал и, очнувшись, быстро отвечал:

– Да ни о чем.

Проснувшись ночью, Ху Сяофэн часто обнаруживала, что Ли Яньшэн сидит, свесив ноги, на краешке кровати и смотрит, уставившись в непроглядную тьму. А однажды она вдруг пробудилась от его завываний и увидела, как Ли Яньшэн, уставившись в непроглядную тьму, тихонько напевает себе под нос арию из «Легенды о Белой змейке». «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?…», – повторял он, срываясь в рыдания.

– Ли Яньшэн, ты решил в могилу меня свести? – испугалась Ху Сяофэн.

Она отвела Ли Яньшэна на осмотр в больницу, там ему измерили давление, взяли кровь на анализ, сняли электрокардиограмму, сделали компьютерную томографию всех органов, но никаких отклонений не нашли. Тогда она сводила его в психиатрическую клинику, но и с психикой у него оказался полный порядок.

– Ты явно болен, но при этом у тебя ничего не находят, в такой ситуации и помереть недолго, – сказала Ху Сяофэн.

– Я и сам этому не рад, но ничего не могу поделать, – ответил Ли Яншэн и тут же добавил, – Сяофэн, умру я или нет, ты больше обо мне не беспокойся.

Ху Сяофэн заплакала:

– Ты специально пугаешь меня, чтобы прежде, чем умереть, сначала померла я, да?

Вдруг, спохватившись, она спросила:

– А может, ты встретил во сне Хуа Эрнян?

Ли Яньшэн покачал головой:

– Если бы я ее встретил, меня бы постигла участь Большеротого У, поскольку шутить я не мастак, она бы уже давно меня раздавила, и я бы тут с тобой не разговаривал.

Ху Сяофэн встрепенулась:

– Раз так, значит ты весь в мыслях о том, что Хуа Эрнян вот-вот нагрянет к тебе. Не лучше ли тогда просто заготовить анекдот? Если припасешь заготовку, то, может, и тоска вся пройдет.

Ли Яньшэн снова покачал головой:

– Не смеши меня, я тут даже песню «Надо есть, надо пить» сколько раз вспоминал, все без толку.

– Но из-за чего в конце концов вся эта напасть?

– Если б я знал, то уже бы не мучался.

Ху Сяофэн, которую до этого то и дело мучала потливость, из-за постоянного беспокойства за Ли Яньшэна в результате избавилась от своего недуга.

А вот у Ли Яньшэна через какое-то время заметно ухудшился аппетит. Спустя месяц он сильно похудел, глаза его совсем запали, а скулы выступили наружу.

Лао Мэн, что торговал табаком и алкоголем, его увещевал:

– Яньшэн, нельзя так себя изводить.

А Ли Яньшэн ему отвечал:

– Эта тоска лишь усиливается, я теперь уже и жить не хочу.

– Тогда тебе явно надо обратиться к Лао Дуну, – посоветовал Лао Мэн и тут же спросил, – Пойдешь? Если пойдешь, могу составить тебе компанию.

4

Лао Дун был яньцзиньским гадателем. С его собственных слов, он являлся слепцом с открытыми глазами. Будучи незрячим от рождения, он никогда не видел, как выглядит этот мир и как выглядят люди. Во время гадания он восстанавливал человеческий облик, ощупывая лицо и телосложение клиента. Однако кто-то говорил, что Лао Дун слепой-то слепой, но не совсем, пусть кое как, но тех же прохожих он распознать, может: кто-то видел, как Лао Дун какое-то время шел по улице, ощупывая дорогу палкой, но едва начался дождь, как тут же сунул палку под мышку и припустил к дому. Как-то раз, когда Ли Яньшэн работал литейщиком на заводе, он вместе с Чэнь Чжанцзе отправился в «Маршал Тяньпэн» полакомиться свиными лытками. Пока они там ели, в зал, постукивая палкой, вошел Лао Дун и, подсев, к ним, тоже заказал себе свиную лытку. Когда Ли Яньшэн и Чэнь Чжанцзе свои лытки уже обглодали, Лао Дун обглодал свою лишь наполовину. Тогда Чэнь Чжанцзе решил подшутить над Лао Дуном и пока тот, задрав голову, облизывал пальцы, забрал с его тарелки недоеденную лытку и вместо нее подложил обглоданную кость. Лао Дун взял эту кость, и пока ее грыз все ворчал, мол, как я сегодня быстро управился, хотя помню, что мясо еще оставалось. Не даром говорят: «Не верь чужим речам, а верь своим очам», так что лично Ли Яньшэн верил, что Лао Дун полностью слепой.

Независимо от того, был Лао Дун полностью слепым или только наполовину, если зрячие сталкивались в этом мире с чем-то неразрешимым или необъяснимым, они непременно обращались за помощью к Лао Дуну. Потеряется, к примеру, у кого-то свинья, собака, трактор или человек – тотчас идут к Лао Дуну разузнавать о местонахождении пропажи, о том, как ее вернуть; заболеет кто-нибудь в семье раком или надо кому-то поступать в вуз, идут выяснять, выздоровеет ли больной, удастся ли сдать экзамен; доведись коммерсанту или чиновнику вляпаться в серьезную переделку, идут узнавать, удастся ли оживить бизнес или избежать тюрьмы… Одним словом, все, кто шел к Лао Дуну, непременно шел к нему по какому-то делу, без дела к Лао Дуну никто не шел. Прямо как в случае со здоровьем: если ты болен – идешь к врачу, а если нет – то и врач ни к чему. Клиент излагал Лао Дуну суть своей проблемы, а Лао Дун, выяснив подробную дату его рождения, включающую год, месяц, день, час и т. д., составлял свой прогноз; если прогноз не складывался, он прибегал к гаданию по форме костей. Такое гадание подразумевало ощупывание формы двухсот шести костей клиента, что позволяло расписать всю его жизнь и предсказать судьбу. По словам Лао Дуна, за последние десятилетия он ощупал несколько тысяч людей, и этот опыт совершенно разбил ему сердце, потому как из нескольких тысяч людей лишь единицы имели человеческие кости, в то время как подавляющее большинство скрывало в себе сущности свиней, баранов и прочей живности, о чем говорило соответствующее направление их хребтов. Народ его спрашивал, неужели среди такой массы людей, не находится ни одного, кто в прошлой жизни был человеком? На что Лао Дун отвечал: «Находится. К примеру, дворник Го Баочэнь, что подметал в центре города, в прошлой жизни возжигал благовония на могиле предков, в первые годы республики он занимал пост военного губернатора, после чего дослужился до премьер-министра; в прошлой жизни он косил народ как коноплю, поэтому в этой жизни подметает Яньцзинь, а заодно очищается сам».

Помимо гаданий по гороскопу и по форме костей, Лао Дун также мог устраивать сеансы общения, когда кто-то из живущих хотел передать послание кому-нибудь из умерших или наоборот; клиент сообщал Лао Дуну подробные гороскопы живущего и умершего, а также точную дату смерти умершего, после чего Лао Дун, сотворив заклинание, устанавливал между ними сеанс общения. В такие минуты живому передавались послания от духа умершего, а духу умершего – послания от ныне живущего. Помимо передачи сообщений, были возможны и так называемые прямые эфиры, что позволяло живым и умершим встречаться. Сам Лао Дун поклонялся высочайшему наставнику Чжао, поэтому перед прямыми эфирами Лао Дуну требовалось совершить жертвоприношение наставнику. Явившись Лао Дуну, наставник Чжао перемещал дух умершего прямо в его тело, благодаря чему клиент мог лично встретиться с умершим. Такая услуга пользовалась популярностью у тех, кто совсем недавно потерял отца или мать, они хотели встретиться с родителями, чтобы сказать недосказанное при жизни или выяснить, где же те припрятали сберкнижку. «Я уж и не мечтал, что мы встретимся снова», – задыхаясь от волнения, причитал клиент, потрясая руку Лао Дуна, принимая его за родителя; другой, изменившись в лице, вопил что есть мочи: «Отец, куда ты, в конце концов, упрятал сберкнижку?»

Находились и такие, кто просил предсказать последующее перерождение, но Лао Дун лишь отрицательно мотал головой. «Замысел Неба, – говорил он, – разглашать нельзя». И дело тут не только в гадательном этикете, для самого человека так тоже лучше, иначе, если наперед знать все, что тебя ждет в этой и последующей жизнях, какой интерес вообще жить? Все говорят, что так было бы проще, но если б человек и правда знал все наперед, то, скорее всего, расхотел бы жить.

Все понимали, что Лао Дун в общем-то несет бредятину: «Лао Дун, ты и этот-то мир разглядеть не можешь, как же тебе удается видеть то, что и нам не под силу?» «Именно потому, что я не могу разглядеть этот мир, я могу видеть то, что вам не под силу». Все эти слова тоже были бредятиной. Однако, когда человек попадает в тупик, он гораздо охотнее будет слушать всякие бредни. А без этих бредней Лао Дуна, многие яньцзиньцы просто бы умерли от тоски. Да и число страдальцев от депрессии тоже увеличилось бы на треть.

Предсказывая судьбу, Лао Дун никого не заставлял ему верить. Хочешь верь, хочешь – не верь. Закончив гадать, Лао Дун добавлял свою привычную фразочку: «Это все домыслы, так, забавы ради». Гадательный салон Лао Дуна назывался «Мир иллюзий Великой пустоты». При этом он любил повторять: «Пустота, Великая пустота, это просто мир иллюзий, не стоит в это верить». Парные надписи на входе в дом гласили:

По делам, разрешимым на этом свете, не обращаться.

Домыслы слепца не стоит принимать на веру.

Горизонтальная надпись сверху гласила:

Развей тоску.

Поскольку и Лао Дун, и Хуа Эрнян находились в Яньцзине, то некоторые задавали гадателю вопрос:

– Лао Дун, ты ведь все равно незрячий, у тебя что с открытыми глазами – ночь, что с закрытыми – ночь. Приходила к тебе во сне Хуа Эрнян или нет?

– Все ее явления во снах – это бредятина, мои предсказания – тоже бредятина. Как одна бредятина может повстречать другую? – отвечал Лао Дун и добавлял, – это называется минус на минус дает плюс, или колодезная вода речной не помеха.

Эти слова скорее всего тоже были бредятиной. А если нет, то выходило, что слепой Лао Дун был единственным в Яньцзине, кто благодаря своим бредням мог укрыться от проделок Хуа Эрнян.

5

Ли Яньшэн решил пойти к Лао Дуну, чтобы тот ему погадал и объяснил, что же за печаль гложет его сердце, доведя до последней черты. Как и все остальные, кто попадал в тупиковые ситуации, он надеялся получить объяснение, слушая нелепицу. Направляясь к Лао Дуну, Ли Яньшэн не стал брать себе в провожатые ни Лао Мэна, что торговал табаком и алкоголем, ни свою жену Ху Сяофэн. По идее, ничего зазорного в том, чтобы решать свои проблемы за компанию с кем-то, нет, к примеру, в ту же больницу или психиатрическую клинику он ходил в сопровождении Ху Сяофэн. Но когда Ли Яньшэна посетила мысль отправиться к Лао Дуну, ему захотелось сходить к нему в одиночку. Если Лао Дун будет распознавать, что у него на душе, то он бы предпочел, чтобы никаких свидетелей рядом не было.

Дом Лао Дуна располагался в восточной части Яньцзиня в переулке Чжамэн. Поскольку Лао Дун уродился незрячим, то справедливо было бы предположить, что поиск жены оказался для него делом непростым. Однако его ежемесячный доход от гаданий по гороскопу, по форме костей и от прямых эфиров в несколько раз превышал заработок Ли Яньшэна, который торговал в бакалейной лавке, так что найти жену ему труда не составило. Разумеется, женщины без физических недостатков замуж за Лао Дуна идти не желали, поэтому в жены ему досталась слепая на один глаз Лао Куай, второй глаз у нее был в порядке, такой вот наполовину слепой вариант. Будучи слепой не полностью, а лишь наполовину, можно сказать, что Лао Куай пошла на мезальянс. Впоследствии она родила Лао Дуну девочку и мальчика, и дочь, и сын оказались зрячими. Ли Яньшэн шел на гадание к Лао Дуну впервые, так что это был первый визит в его дом. Зайдя во двор, сперва он наткнулся на дочь Лао Дуна, вооружившись палкой, эта девчушка лет семи гоняла по двору кур. Заметив Ли Яньшэна, она остановилась и, уставившись на него, спросила:

– Чего надо?

– Я к твоему папе за советом.

– А ты записывался?

Как оказалось, чтобы получить от Лао Дуна совет, сперва следовало, прямо как на прием к врачу записаться.

– Не знал, что надо записываться.

– Так нельзя, сегодня запишись, а потом по записи придешь.

– У меня очень срочное дело.

– Если хочешь пройти без очереди, придется заплатить за срочность.

Ли Яньшэн невольно улыбнулся. Тут же он поймал себя на мысли, что за месяц с лишним это была его первая улыбка. Вместе с тем ему показалось, что едва он ступил на порог этого дома, как почувствовал какую-то теплоту, и тогда он понял, что поступил верно, что пришел к Лао Дуну. Поэтому он сразу ответил:

– Скажи сколько, и я заплачу.

Тут он увидел, что под карнизом дома Лао Дуна собралось больше десятка человек, кто-то сидел на корточках, кто-то стоял, один сидел на пеньке, оцепенело уставившись в небо. Ли Яньшэн убедился, что ребенок его не обманывает, и что желающих послушать «бредни» Лао Дуна и правда немало. «Похоже, – подумал он, – тупиковых проблем более чем достаточно, не я один мучаюсь от тоски». Ли Яньшэн подошел к ожидающим, сознательно становясь в самый конец очереди.

Солнце с востока переместилось к самому югу, стоявшие перед Ли Яньшэном люди по одному заходили внутрь и потом так же по одному выходили и уходили прочь. За Ли Яньшэном уже пристроилось человек пять, и вот, наконец, подошла его очередь. Ступив на порог, он заметил, что напротив прямо по центру стены висит изображение небесного божества. Ли Яньшэн слышал, что фамилия наставника, которому поклоняется Лао Дун, Чжао, так что скорее всего это был портрет высочайшего наставника Чжао. Наставник был облачен в красное монашеское одеяние, в воздетой вверх руке он держал металлическую плеть и при этом восседал на цилине[15]. В верхней части портрета имелась надпись: «Мир иллюзий Великой пустоты». Перед портретом на столе восьми бессмертных[16] размещалась курильница с тремя зажжёнными благовонными палочками. Лао Дун сидел за столом, а прямо перед ним стоял мужчина и, встряхивая, руками восклицал: «Значит, я и тут виноват, и там тоже?». Жена Лао Дуна, Лао Куай, увидав, что Ли Яньшэн, отведя занавеску, пытается пройти внутрь, поспешила к нему. Показывая на мужчину, она тихонько шепнула:

– Подождите немного, он еще не закончил.

Ли Яньшэн все понял, тут же вышел за порог и в ожидании пристроился под карнизом. Прислушиваясь к происходящему внутри, он улавливал то голос клиента, то голос Лао Дуна. Неожиданно клиент зарыдал, а Лао Дун принялся его успокаивать: «Не плачь, не плачь, слезы тут не помогут». Буквально в следующую минуту заплаканный посетитель вышел на улицу. Услыхав, как Лао Куай крикнула изнутри «следующий», Ли Яньшэн сообразил, что вызывают его, и, снова отодвинув занавеску, прошел в комнату и уселся на табурет перед Лао Дуном.

– Прошу, доложите ваше имя.

– Меня зовут Яньшэн, тот самый Яньшэн, что в лавке на улице Дунцзе торгует соевым соусом, уксусом и засоленными овощами.

– А, Яньшэн, вспомнил тебя, ты раньше играл Сюй Сяня в «Легенде о Белой змейке», я ходил тебя слушать.

Оказалось, что Лао Дун еще и ходил его слушать. Тут же он вспомнил, что Лао Дун слепой, видимо, поэтому он и сказал, что ходил «слушать».

– С тех пор уже прошло лет восемь, – ответил Ли Яньшэн.

– Какая у тебя проблема?

– Меня что-то гложет изнутри, чувствую, вот-вот сойду с ума, а в чем дело не пойму, хочу, чтобы ты погадал и установил причину, ведь только тогда я смогу избавиться от этой напасти.

В этот момент в ним подошла Лао Куай, она вынула из стоявшей перед наставником Чжао курильницы три сожженные палочки и воткнула на их место три новые. Ли Яньшэн сообразил, что вынутые палочки относились к прошлому клиенту, при смене клиента палочки полагалось обновлять. Когда Лао Куай зажгла благовония, Лао Дун встал со своего места, подошел к курильнице, что-то пробормотал, и, расположившись напротив портрета высочайшего наставника, отвесил ему три поклона; после этого он опустился на колени и совершил еще три поклона; потом встал и снова отвесил три поклона; потом уселся на свое место и обратился к Ли Яньшэну:

– Доложи свою полную дату рождения.

Ли Яньшэн доложил ему свою дату и Лао Дун, загибая пальцы, углубился в подсчеты. Закончив с подсчетами, он задумался, уставившись в одну точку. Подумав, снова принялся загибать пальцы, все эти действия он повторил дважды, наконец, хлопнув рукой об стол, изрек:

– Все ясно.

Ли Яньшэн насторожился:

– Что ясно?

– Тебя гложет не печаль, а кое кто внутри тебя.

Ли Яньшэн от испуга вскочил с табурета:

– Внутри меня? Это еще кто?

– Разумеется, кто-то из уже умерших.

Ли Яньшэн снова опешил, оказывается, внутри него поселился мертвец.

– С какой стати? – заикаясь, спросил Ли Яньшэн.

– Да ни с какой, просто прилепился к тебе и все. Так что это не тебя печаль гложет, а того, кто поселился внутри тебя.

Ли Яньшэн потерял дар речи. После долгой паузы он спросил:

– И кто этот человек?

Лао Дун попросил Ли Яньшэна придвинуться к нему поближе, после чего принялся ощупывать его кости. Лао Дун ощупал его руки, ноги, грудь, спину, а также шею и голову.

– Ну как, можешь сказать, кто это? – спросил Ли Яньшэн.

– Глубоко спрятался, не прощупать.

– А можешь хотя бы определить, мужчина это или женщина?

Лао Дун принялся заново ощупывать Ли Яньшэна, после чего вынес вердикт:

– Женщина.

Ли Яньшэн снова испугался:

– Женщина? Это еще кто? Неужто Хуа Эрнян?

– Эти дни она приставала к тебе с просьбами ее развеселить?

– Не было такого, – замотал головой Ли Яньшэн.

– Раз так, то это точно не Хуа Эрнян, кто-то другой.

– А кто именно?

– Не прощупывается.

– А можно узнать каким-то другим способом?

– Можно.

– А каким?

– Через послания.

– Так давай через послания.

Тут в разговор вмешалась Лао Куай:

– Неудобно говорить, но за простое гадание плата одна, а за передачу посланий – другая.

– Это само собой. Я это понимаю, – откликнулся Ли Яньшэн.

Тогда Лао Дун поднялся, снова подошел к курильнице, что-то пробормотал, и, расположившись напротив наставника Чжао, отвесил ему три поклона; после этого он опустился на колени и совершил еще три поклона; потом встал и снова отвесил три поклона; потом уселся на место и углубился в медитацию. Какое-то время спустя он открыл глаза и сказал:

– Послания не передаются.

– Почему?

– Эта женщина плачет, опустив голову, и не говорит, кто она.

– Как же быть? А есть еще какой-то способ узнать?

– Есть, можно устроить прямой эфир. При таком раскладе прятаться ей будет некуда, тогда запросто разглядим ее лицо.

– Тогда давай прямой эфир.

Тут в разговор снова вмешалась Лао Куай:

– Хотела предупредить, что за послания цена одна, а за прямые эфиры – другая.

– Не беспокойтесь, у меня с собой достаточно денег.

Тут Ли Яньшэн заметил, что в отличие от простой передачи посланий, перед устроением прямого эфира Лао Дун решил переодеться. Если до сих пор Лао Дун сидел в обычной домашней одежде, то теперь ему потребовалось монашеское одеяние, как у высочайшего наставника Чжао, и такой же, как у наставника, головной убор. Поэтому Лао Куай принесла ему красный халат и черную даосскую шапочку. Лао Дун встряхнулся и облачился в монашеское одеяние. Потом Лао Куай поднесла ему тазик с чистой водой, Лао Дун ополоснул руки, лицо, подошел к портрету наставника, заново совершил все положенные поклоны; потом он дважды кашлянул, прочистил горло и начал произносить какие-то непонятные для Ли Яньшэна заклинания; прочитав заклинания, он принялся кружиться на месте, трижды в одну сторону и трижды в другую, потом, приняв чудную позу, он мелкими шажочками засеменил по комнате, топ-топ-топ, и вдруг Лао Дун куда-то испарился, перевоплотившись в женщину. Глядя на манерную походку нарезающей круги дамочки, Ли Яньшэн тут же обронил:

– Я узнал, кто это.

– Кто же я? – раздался встречный вопрос Лао Дуна.

– Ты – Интао.

Когда-то Интао, как и Ли Яньшэн, состояла в труппе хэнаньской оперы «Ветер и гром». В те времена он играл в «Легенде о Белой змейке» Сюй Сяня, а Интао – Белую змейку, в этом спектакле они исполняли роль супружеской пары; и двигалась Интао именно так: исполняя арию, извивалась всем телом; ни дать ни взять – настоящая змейка; проведя на одной сцене с Интао восемь лет, эту ее походку и выгибания Ли Яньшэн запомнил на всю жизнь; позже Интао вышла за Чэнь Чжанцзе, который играл Фахая; а потом поссорилась с Чэнь Чжанцзе из-за пучка лука и, в порыве злости повесилась. Выходило, что с тех пор, как померла Интао, минуло уже три года. У Ли Яньшэна никак не укладывалось в голове, почему раньше Интао никак не вмешивалась в его жизнь, тем более спустя три года после кончины, а тут вдруг месяц назад взяла и запрыгнула в его тело? Поэтому он спросил:

– Интао, зачем я тебе понадобился?

Лао Дун, он же Интао, ему ответил:

– Хочу, чтобы ты передал кое кому послание.

Закончив этой фразой и посчитав, что дело прояснилось, Лао Дун остановил прямой эфир и замер на месте. Лао Куай помогла ему снять монашеский халат и шапочку. Ли Яньшэн заметил, что Лао Дун сильно вспотел, от него разве что не валил пар. Вытирая лицо полотенцем, он сказал:

– Эти эфиры отбирают много сил, обычно я стараюсь их избегать.

Ли Яньшэн между тем постарался уцепиться за главное:

– Интао сказала, что хочет передать послание, а кому оно предназначено?

Лао Дун, который снова стал сам собой, передал Лао Куай влажное полотенце, уселся в свое деревянное резное кресло и занялся подсчетами на пальцах. Прошло достаточно много времени, прежде чем он изрек:

– Выяснил, это какой-то человек с юга.

– С юга? А откуда конкретно?

Лао Дун снова углубился в расчёты, наконец, сказал:

– Издалека, за тысячу ли[17].

Ли Яньшэн впал в ступор:

– За тысячу ли? У меня за тысячу ли никого знакомых нет.

– Ну, тогда не знаю, по гексаграммам выходит, что так.

И тут Ли Яньшэна словно осенило, ведь к югу на тысячу ли располагался Ухань, а в Ухане жил человек, который имел отношение и к Интао, и к нему, Ли Яньшэну, это был ее муж, Чэнь Чжанцзе. Месяц назад он приглашал Ли Яньшэна в Ухань на свадьбу. Ли Яньшэн тут же поведал об этом Лао Дуну. Тот кивнул:

– Точно он.

– Но я в ближайшее время не собираюсь в Ухань, поэтому не смогу помочь Интао с посланием.

– Ты же говорил, что собираешься в Ухань, она услышала, вот и привязалась к тебе.

Тут Ли Яньшэн вспомнил, что месяц назад и правда говорил о том, что поедет в Ухань. Он хотел съездить на свадьбу к Чэнь Чжанцзе, но ему воспрепятствовала Ху Сяофэн, потому как эта поездка сулила большие траты.

– Месяц назад я и правда говорил, что поеду в Ухань, но как это могла услышать Интао?

– Без ветра не подымятся волны, подумай хорошенько и наверняка поймешь.

И тут Ли Яньшэн вспомнил, что в той самой лавке, где он день-деньской торговал соевым соусом, уксусом и засоленными овощами, на стене висела афиша с рекламой спектакля, который когда-то исполняла их труппа. На рекламе была запечатлена сцена из арии, где они пели: «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?». Еще в ту пору, когда Ли Яньшэн, Интао и Чэнь Чжанцзе выступали, эту афишу купила и приклеила на стену Сяо Бай, что торговала сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу. Сяо Бай тоже увлекалась оперой. В свой первый день работы в этой лавке Ли Яньшэн увидел афишу, покачал головой и со вздохом сказал: «Так хорошо пел, никогда не думал, что докачусь до того, что стану торговать соевым соусом, уксусом и засоленными овощами». Позже Сяо Бай следом за мужем-военным отправилась в провинцию Ганьсу, а эта афиша так и осталась висеть на стене. Со временем она выцвела, покрылась пылью и даже покосилась на один бок, но никто этого не замечал. Потом Ли Яньшэн вспомнил, как месяц назад получил письмо от Чэнь Чжанцзе с приглашением на свадьбу, которое было отправлено на адрес этой самой лавки. Ли Яньшэн вскрыл конверт, вынул письмо и принялся его читать прямо там же; прочитав письмо, он перекинулся парой фраз с Лао Мэном, что торговал табаком и алкоголем; и теперь Ли Яньшэн переживал, что именно тогда его и подслушала Интао. Кто бы мог подумать, что давным-давно оставленная Сяо Бай афиша превратится в обиталище для тела и души умершей Интао.

– Лао Дун, – подал голос Ли Яньшэн, – а ты бы мог прогнать Интао из моего тела?

– Подойди, надо еще раз прощупать.

Ли Яньшэн придвинулся ближе, Лао Дун снова его ощупал, после чего лишь покачал головой и сказал:

– Не могу.

– Почему?

– Прогнать – не проблема, но через какое-то время она привяжется к тебе снова. На этот раз чересчур упряма, не передашь ее послания, будет приставать снова и снова.

Сделав паузу, Лао Дун продолжил:

– Если ты обратишься к другому гадателю, он тебе наверняка поможет изгнать Интао, а когда она пристанет к тебе снова, поможет еще раз; только за каждый раз тебе придется платить. Я – не такой человек, я тебя обманывать не буду. И это даже не для твоего блага, просто я забочусь о своей следующей жизни. Чтобы переродиться зрячим, мне необходимо совершать благие поступки.

Ли Яньшэн понимающе закивал головой. Тут в разговор встряла Лао Куай:

– Похоже, в Ухань тебе, хоть умри, а съездить придется.

– Про поездку в Ухань речь шла месяц назад, и я не поехал, а теперь ехать туда уже и повод пропал.

– Это уже не ко мне, – ответил Лао Дун.

– Только одного не пойму, я же для Интао не родственник и не приятель, чего она привязалась именно ко мне?

– То есть как это не родственник и не приятель? Ты ведь в свое время играл Сюй Сяня, а она – Белую змейку, выходит, что вы были супругами.

– Так, то на сцене, а на сцене я – это не я. На сцене все понарошку.

– По правде там или понарошку, но брачные узы между вами были, вот она и нашла пристанище.

Тут Ли Яньшэн, словно опомнившись, спросил:

– Лао Дун, а все-таки, что за послание хотела передать Интао?

– Этого я знать не вправе, оно касается лишь тебя и Интао.

Тут их разговор прервала Лао Куай:

– Прием окончен, – сказала она, подавая знак Ли Яньшэну, что пора уходить.

Ли Яньшэну пришлось встать и рассчитаться. Лао Куай, приняв оплату, выкрикнула во двор:

– Следующий.

Ли Яньшэн дошел почти до порога, но, кое-что вспомнив, остановился и обратился к уже вошедшему клиенту:

– Братец, подожди чуток, я еще не закончил.

Когда тот снова вышел на улицу, Ли Яньшэн вернулся к Лао Дуну и спросил:

– Лао Дун, позволь задать еще один дурацкий вопрос.

Не успел Лао Дун отреагировать, как Лао Куай, нахмурившись, проворчала:

– А не много ли ты хочешь сверх уже оплаченного?

Лао Дун в ответ оборвал Лао Куай:

– Он же местная знаменитость, не стоит равнять его с другими.

Тогда Ли Яньшэн задал свой вопрос:

– Не связано ли адресованное Чэнь Чжанцзе послание со смертью Интао? Ведь когда-то именно Чэнь Чжанцзе спровадил ее на тот свет.

Лао Дун подозвал Ли Яньшэна поближе, чтобы снова прощупать его кости. Прошло немало времени, наконец, он покачал головой и сказал:

– Никак не прощупать, глубоко спряталась.

Делать нечего, пришлось Ли Яньшэну откланяться. Итого за свой прием, включая оплату за срочность и прямой эфир, он заплатил двадцать пять юаней восемь цзяо. Это равнялось выручке Ли Яньшэна за десять с лишним дней от продажи соевого соуса, уксуса и засоленных овощей. Что поделать, дороговато, но зато он хотя бы выяснил, что его тяготило. Покинув дом Лао Дуна, он вдруг осознал, что пойти к Лао Дуну его сподвигла именно засевшая внутри него Интао; ведь только обратившись к нему, Ли Яншэн мог обнаружить Интао; осознал он и то, что его нежелание брать с собой на прием Лао Мэна и Ху Сяофэн также было навязано ему Интао. И тогда он, обращаясь к самому себе, спросил:

– Интао, раз дела приняли такой оборот, скажи мне, что за послание ты хотела передать?

Он и подумать не мог, что обретшая во время прямого эфира душу Интао вдруг возьмет и оживет; пока он находился в доме Лао Дуна, она не показывала никаких признаков жизни, а тут вдруг показала; этого, наверное, и Лао Дун никак не мог ожидать; тут же Интао подала голос:

– Как только отправишься в путь, сразу обо всем узнаешь.

– Это же обычное послание. Может, не надо никуда ехать, а просто написать Чэнь Чжанцзе?

– Нельзя, это нужно сообщить лично.

– Лично или в письме, какая разница?

– Разница большая, если сообщишь лично, то получишь немедленный отклик, а если писать об этом в письме, то отклик получишь лишь в ответном письме, а на это уйдет уйма времени, – выдержав паузу, Интао продолжила, – при личном общении собеседнику сложно уклониться, а в письме он будет искать слова оправдания и отговорки. Взять тот же случай, когда месяц с лишним назад Чэнь Чжанцзе просил тебя приехать в Ухань на свадьбу. Обратись он к тебе лично, ты бы не смог сказать, что подвернул ногу, а в письме у тебя была возможность ему соврать.

Понимая, что Интао в общем-то права, Ли Яньшэн спросил:

– А если я дам обещание съездить в Ухань, когда ты покинешь мое тело?

– Как отправишься в путь, так сразу и выйду.

Ли Яньшэн вздохнул. Похоже, на этот раз от поездки в Ухань ему не отвертеться.

6

Поскольку от поездки в Ухань было не отвертеться, ведь Интао обещала выйти из Ли Яньшэна, лишь когда тот отправится в путь, то Ли Яньшэн ни о чем другом уже и не думал. Но думы о поездке тоже наводили на Ли Яньшэна тоску. Чтобы отправиться в Ухань сперва ему требовалось пройти заставу в лице Ху Сяофэн. Месяц с лишним назад, когда речь шла о свадьбе Чэнь Чжанцзе, Ли Яньшэн уже принял решение никуда не ехать; тогда с чего вдруг он собрался туда спустя полтора месяца? Что ему понадобилось в этом Ухане? Не мог же он сказать правду и признаться, что внутри него прячется какая-то женщина. Да не просто какая-то, а сама Интао, которая раньше играла на сцене его жену; да если Ху Сяофэн услышит такое, то сразу лишится рассудка и тогда уже поведет в психиатрическую клинику не его, а отправится туда сама. Поскольку в Ухане праздновалась свадьба Чэнь Чжанцзе, то теперь этот город вызывал в их семье не лучшие ассоциации. Некоторое время назад Ли Яньшэн поссорился с Ху Сяофэн из-за похорон Большеротого У, что имело прямое отношение к свадьбе Чэнь Чжанцзе в Ухане; вот не случись бы той ссоры, все было бы нормально; теперь же приходилось ворошить прошлое, а это лишь обостряло дело; если он хотел уехать из дома, то будет лучше вообще не упоминать Ухань, а вместо него придумать любое другое место; причем для поездки необходимо придумать железобетонную причину. И тут Ли Яньшэн вспомнил, что каждый месяц их лавка делала закупки соленых овощей на одной из фабрик Лояна; сообразно сезону и ситуации с продажами в прошлом месяце, они корректировали ассортимент товара и в зависимости от этого заказывали или острую редьку, или острую капусту, или маринованный имбирь, или маринованную капусту, или маринованный зеленый лук, или маринованные листья горчицы, или маринованные каперсы, или маринованный чеснок или маринованный арахис, или маринованные огурцы, или маринованные черные водоросли или пасту из соевых бобов… В свою очередь лоянская фабрика по производству солений отправляла заказанный товар на своем грузовике в Яньцзинь. Обычно такие заказы организовывал Лао Мэн, тот самый, что торговал табаком и алкоголем. Казалось бы, Лао Мэн торговал не соленьями, а табаком и алкоголем, однако один из двоюродных братьев Лао Мэна работал начальником цеха на лоянской фабрике солений, поэтому Лао Мэн мог заказать в Лояне так называемый нестандарт, то есть овощи, которые во время переработки или случайно нарезались криво, или превращались в крошку и т. д., но после маринования эти овощи, кроме внешних дефектов, на вкус в общем-то не отличались от нормальных; зато цена такой продукции была наполовину дешевле; в Лояне бракованную продукцию сбывали за полцены, зато в их яньцзиньской лавке такие соленья можно было продавать по полной цене. Итак, Ли Яньшэн мог договориться подменить Лао Мэна и отправиться в Лоян вместо него; сказать, что мол, появилось срочные семейные обстоятельства, а времени вырваться туда нет, так что он будет рад съездить в Лоян вместо Лао Мэна и заодно решить свои дела; поскольку соленьями торговал Ли Яньшэн, то его поездка в Лоян вместо Лао Мэна выглядела бы совершенно резонно; когда же подойдет время отъезда, Ли Яньшэн вместо Лояна напрямую отправится в Ухань; а состав заказа на следующий месяц Лао Мэн возьмет и просто изложит своему брату в письме, перечислив необходимые соленья, сообразно сезону и текущей ситуации; это Интао не позволяла передать свое послание в письме, а Лао Мэн мог запросто скорректировать и отправить свой заказ в письменном виде; Ли Яньшэн с Лао Мэном работали вместе уже больше четырех лет, при этом ни разу не ссорились, Ли Яньшэн полагал, что обратись он к Лао Мэну за помощью, тот ему не откажет. Что же касается Ху Сяофэн, то она в таких аргументах тоже не усомнится. Придумка с Лояном выглядела вполне себе правдоподобно, ничего более удачного Ли Яньшэн выдумать не мог. Однако, несмотря на всю свою убедительность, поездка в Лоян все-таки подразумевала поездку в Ухань, а тот находился намного дальше Лояна. От Яньцзиня до Лояна было больше трехсот ли, и дорога туда и обратно занимала на автобусе пару дней; от Яньцзиня до Уханя было уже две с лишним тысячи ли, так что в этом случае приходилось выбирать поезд. Поезда в то время ходили со скоростью пятьдесят-шестьдесят километров в час, к тому же следовало учитывать множество остановок по пути следования, стоянки на них были длительные, выходило, что поездка туда и обратно на поезде отнимала уже четыре дня; приехав в Ухань, в котором Ли Яньшэн никогда раньше не бывал, ему требовалось от вокзала добраться до дома Чэнь Чжанцзе, поговорить с ним, потом снова вернуться на вокзал – с учетом всех его блужданий и остановок, выходил еще целый день; и притом, совершенно не обязательно, что на вокзале будут подходящие рейсы, там-сям задержался, вот и еще угрохал полдня; итого на поездку в Ухань следовало закладывать пять с половиной дней; вместо двух дней на Лоян вырисовывались целых пять с половиной дней на Ухань, – и что прикажете делать с этой разницей в три с половиной дня? Тогда Ли Яньшэн придумал такой ход: спустя два дня он по межгороду позвонит из Уханя Ху Сяофэн и скажет, что в Лояне у него поднялась температура, что он не может в таком состоянии отправляться в путь, и что ему придется на несколько дней задержаться в Лояне; такое ведь с каждым может случиться, никто от болезней не застрахован, так что Ху Сяофэн, скорее всего, ни о чем не догадается. Надо только четко объяснить, что у него температура, а не какое-нибудь нервное расстройство, от которого он мучился недавно, не то Ху Сяофэн мигом примчится в Лоян, и тогда весь его хитроумный план рухнет. После того как Ли Яньшэн уже придумал причину отлучки из дома, его одолели думы о дорожных расходах. Он подсчитал, что если от Яньцзиня до Лояна билет на автобус в обе стороны обходился в двадцать юаней, то от Яньцзиня до Уханя билет на поезд в обе стороны стоил уже сто двадцать юаней. И как же ему закрыть эту прореху в сто юаней? И потом, нельзя же в дороге ограничиваться лишь тратами на билеты? Неужели все это время вы обойдетесь без еды и питья? А где гарантия того, что деньги не понадобятся на что-то еще? Верно ведь говорят, дома и тысяча дней пройдут сладко, а на чужбине и час покажется мукой. Как ни крути, а сотней юаней тут не ограничиться. Если б он отправился в Лоян, то эта поездка считалась бы за командировку, соответственно и все путевые расходы ему бы возместили на работе, а вот на поездку в Ухань Ли Яньшэн должен был спустить свою заначку; между тем, из своей припрятанной от Ху Сяофэн заначки он уже двадцать пять юаней восемь цзяо потратил на гадателя, так что на настоящий момент у него оставалось лишь десять юаней два цзяо. И где же ему, спрашивается, сверх этих десяти юаней двух цзяо раздобыть остальные сто с лишним юаней? Похоже, придется у кого-нибудь занять. И у кого же их занять? Пока Ли Яньшэн сбывал покупателям соевый соус, уксус и засоленные овощи, а заодно сычуаньский перец, бадьян и соленый доуфу, все это время его не отпускала мысль о том, кто бы в Яньцзине мог одолжить ему денег. Такой человек должен был отвечать двум критериям: во-первых, иметь под рукой свободные деньги; что значит свободные деньги? Это деньги, которые остаются помимо ежемесячных расходов на пропитание и семейные нужды. Во-вторых, этот человек должен быть близким другом Ли Яньшэна, чтобы охотно дать ему взаймы. Сперва Ли Яньшэн перебрал в уме всех своих родственников: дядьев и теток по отцу, дядьев и теток по матери, двоюродных братьев по отцу, двоюродных братьев по матери и т. д. Все они состояли с Ли Яньшэном в более менее близком родстве, и таких людей во всем Яньцзине выходило больше десятка, однако, пересчитай он их конкретно по пальцам, и среди них не нашлось бы ни одного со свободными деньгами; иначе говоря, все его родственники были голодранцами, поэтому принимать их в расчет не приходилось, так что эту мысль он отбросил; тогда он стал думать о близких друзьях; таковых в Яньцзине тоже имелось больше десятка, однако у большинства друзей торговца соевым соусом, уксусом и засоленными овощами лишних денег так же не водилось. Ли Яньшэн промаялся целое утро, но никого подходящего так и не вспомнил. Причем, подбирая такого человека, Ли Яньшэну требовалось проявлять осмотрительность, ведь поездку в Ухань он планировал скрыть от Ху Сяофэн, соответственно одалживающий должен уметь хранить тайны. В момент полного отчаяния он едва не обратился к торговавшему табаком и алкоголем Лао Мэну, но потом рассудил, что тот получает практически столько же, сколько и он, при этом содержит детей и родителей, какие там у него свободные деньги; и потом, Ли Яньшэн и так уже попросил прикрыть его во время поездки в Ухань, так что приставать к нему еще и с деньгами было бы совсем неловко, поэтому Лао Мэна он тоже исключил. Никто другой, кроме родственников, друзей и Лао Мэна, Ли Яньшэну в голову как-то не приходил. Промучившись полдня, в обеденный перерыв он отправился домой. Пройдя от улицы Дунцзе к улице Бэйцзе, он оказался рядом с баней; когда Ли Яньшэн заметил баню, его словно озарило, он тут же подумал про банщика Лао Бу, ведь деньги можно было одолжить у него.

Лао Бу жил бобылем, в этом году ему перевалило за пятый десяток. Когда-то Лао Бу тоже обзавелся семьей, но вот детей не нажил. Когда же ему исполнился тридцатник, жена сбежала от него вместе с его же двоюродным братом; куда именно до сих пор никто не ведал. После случившегося его не раз пытались познакомить с кем то еще, однако, с одной стороны, у Лао Бу после этого остался неприятный осадок, первые два года после побега жены он то и дело всплескивал руками и вопрошал: «Как это брат, с которым мы провели все голозадое детство, мог отважиться на такое?»; с другой стороны, новые претендентки в большинстве своем ему не подходили; как говорится, лучших он бы не потянул, а худших ему и самому не хотелось, вот он все время и колебался, откладывая женитьбу на потом; когда же Лао Бу стукнуло пятьдесят, то он уже и сам к этому делу охладел. «Жизнь в одиночку, – говорил Лао Бу, – имеет свои плюсы. Что называется – один наелся и все семейство сыто, табуретка от голода взаперти не помрет». Раз так, то, казалось бы, Лао Бу мог тратить деньги в свое удовольствие и ни в чем себе не отказывать, однако он проявлял бережливость, и, если к нему в руки попадали деньги, он старался их не тратить и по возможности даже копить. Он рассуждал так: «Иные богачи могут жить и ничего не копить, а мне следует кое чего и запасти, я эти денежки своим трудом по два цзяо вышкрябывал, они мне не просто так достались». Это означало, что его услуги банщика стоили два цзяо за помывку. А еще он говорил так: «Если у человека есть сын или дочь, ему можно обойтись и без накоплений, а я – один как перст, мне без накоплений никак; о других в старости позаботятся дети, а мне нужно позаботится о себе самому, верно я говорю?» Все с ним соглашались, и Ли Яньшэн тоже, заодно понимая, что у него водятся деньжата.

Ли Яньшэн подружился с Лао Бу, поскольку при каждом посещении бани на улице Бэйцзе обращался за услугами именно к нему. Всего в этой бане работало пять банщиков, но Ли Яньшэн выбирал Лао Бу не только потому, что тот проявлял усердие, но еще из-за своей любви к его речам. Речь Лао Бу отличалась особой убедительностью, то есть, касаясь какой-либо темы, он всегда мог раскрыть суть чего бы то ни было. Ну, к примеру, пока он тер его мочалкой, то рассуждал о том, что самое ужасное на свете это отношения, когда один считает кого-то своим другом, а другой – нет; тут есть опасность открыть душу абсолютно чужому человеку; и хорошо, если на этой почве не возникнет конфликта, иначе – позора не оберешься. Ли Яньшэну такие мысли казались здравыми. В другой раз, натирая Ли Яньшэна мочалкой, Лао Бу начинал рассуждать о том, что самое ужасное на свете – это шляться по улицам на пустой желудок, тут легко удариться в потребительскую лихорадку. И здесь Ли Яньшэн тоже не мог с ним не согласиться. Торгуя в своей лавке соевым соусом, уксусом, засоленными овощами, сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу, он замечал, что в определенные часы перед обедом или ужином покупателей, желающих приобрести соевый соус, уксус, засоленные овощи, сычуаньский перец, бадьян и соленый доуфу, становится больше; причем помимо необходимого товара, прихватывается что-то еще; а вот после обеда или ужина, в лавке воцарялось спокойствие; если даже кто и заходил, то покупал что-то конкретное: пришел за солью – купил соль, пришел за уксусом – купил уксус. Единственное, чего не мог взять в толк Ли Яньшэн, это как у такого разумного человека как Лао Бу, кто-то смог взять и увести жену? И не просто кто-то, а двоюродный брат. Поскольку Ли Яньшэн часто прибегал к услугам Лао Бу, то они подружились; поэтому сейчас, столкнувшись с трудностью, Ли Яньшэн решил обратиться к нему.

После обеда Ли Яньшэн вернулся в лавку, попросил Лао Мэна присмотреть за товаром, а сам, не спеша, направился в сторону улицы Бэйцзе, где находилась баня. Прежде чем просить денег он решил помыться, а заодно поговорить о своей проблеме; это выглядело как-то естественнее, чем просто взять и попросить в лоб. Уже у самого входа в баню Ли Яньшэн вдруг спохватился и обратился к сидевшей в нем Интао:

– Интао, тебе дальше нельзя, это мужская баня.

– Ну раз так, – ответила она, – подожду снаружи.

С этими словами она из него выпрыгнула. Ли Яньшэну тут же показалось, что он даже стал легче, но, подумав, что на выходе из бани Интао снова запрыгнет в него, он понял, что никуда ему от нее не деться, а потому пригорюнился снова.

Зайдя в баню, Ли Яньшэн как обычно разделся, перевязал одежду веревкой, подвесил ее к балке и запрыгнул в бассейн отмокать; как следует пропотев и раскрасневшись, он вылез из бассейна и направился к кушетке Лао Бу, чтобы тот растер его мочалкой.

Заняв каждый свое место, мужчины для начала перебросились обычными фразами:

– Лао Бу, как продвигается твое дело? – спросил Ли Яньшэн.

– Кое как, – ответил тот, – ведь баня – это дело зимнее, а поскольку на носу уже «начало лета»[18], то народ может и дома нормально помыться, кто пойдет в баню сорить деньгами?

Сделав паузу, Лао Бу поинтересовался:

– Яньшэн, ты ведь месяц с лишним уже не заглядывал? Такие струпья отваливаются, словно вылез из грязной ямы.

Ли Яньшэн про себя согласился, что весь последний месяц он и правда целиком растворился в своей тоске, забыв о мытье.

– Это точно, совсем замотался, чувствую, что тело уже зудится, дай, думаю, помоюсь.

Поддержав разговор, Ли Яньшэн тут же перешел к главному:

– Лао Бу, как ты считаешь, у нас с тобой как у земляков нормальные отношения?

– Нормальные, – ответил Лао Бу, не отрываясь от дела, – ты ведь всякий раз, когда в баню приходишь, у меня обслуживаешься.

– Хочу с тобой потолковать по душам.

– Говори.

– Можешь мне немного денег занять?

Лао Бу замер:

– А сколько?

– Сотню с лишним.

– На какие цели?

Ли Яньшэну не хотелось рассказывать про Ухань и про послание для Интао, поэтому он принялся фантазировать на ходу:

– Моя вторая тетка перестраивает дом, попросила немножко помочь финансами; она всегда была ко мне добра, а когда я женился, дала мне больше сотни юаней, поэтому сейчас как-то неудобно ей отказать.

Лао Бу, снова взявшись за мочалку, ответил:

– Надо было тебе вчера с этой просьбой обратиться.

– В смысле?

– Вчера моего дядю положили в больницу, пришлось одолжить деньги тетке.

Немного помолчав, он продолжил:

– У тебя строительство дома, а там речь о спасении человека. Как говорится, деньги надо одалживать тому, кто в этом срочно нуждается. При таком раскладе я вынужден был отдать деньги им, но никак не тебе.

Ли Яньшэн тут же уловил в его словах нестыковку и понял, что отговорку с болезнью родственника Лао Бу придумал только что; даже если представить, что его дядя и правда заболел, да еще прямо вчера, то тогда сейчас Лао Бу ни к чему было прикрываться «таким раскладом»; ведь дилемма кому именно отдать деньги была возможной лишь при условии, если бы деньги у него просили одновременно; всегда такой рассудительный Лао Бу вдруг совершенно запутался, это говорило о том, что он просто решил придумать отговорку, чтобы не давать денег и все. А может, дело тут было вовсе и не в деньгах, а в их недостаточно дружеских отношениях, что соответствовало одному из высказываний Лао Бу про «самое ужасное на свете», когда один считает кого-то своим другом, а другой – нет, и когда один открывает душу абсолютно чужому человеку, и хорошо, если при этом не возникнет конфликта, иначе – позора не оберешься.

Лао Бу, похоже, и сам понял, что сморозил глупость, поэтому попытался выкрутиться:

– Если бы речь шла о десятке, то и проблем бы не было, но больше сотни юаней – сумма немаленькая.

Выдержав паузу, он продолжил:

– Я и тетке своей сказал, что деньги мне достаются непросто, я их своим трудом по два цзяо вышкрябываю, поэтому дать – дам, но при малейшей возможности хорошо бы их вернуть.

– Ничего страшного, просто к слову пришлось.

– Раз уж ты все-таки поднял этот вопрос, а денег не получил, то хотя бы не плати сегодня за мои услуги.

«Это погоды не сделает», – подумал про себя Ли Яньшэн. Завершив процедуру, он взял бамбуковую бирочку с фамилией Лао Бу и направился к кассе, чтобы заплатить два цзяо.

Едва он вышел из бани, как в него снова запрыгнула Интао; тело Ли Яньшэна тут же отяжелело, а душа словно заросла бурьяном. Однако, не обращая на это никакого внимания, Ли Яньшэн опять принялся ломать голову, у кого же ему занять денег. Ведь только заняв денег, он мог отправиться в Ухань; только съездив в Ухань, он мог избавиться от Интао. Но почему ему в голову никак не приходил тот, кто смог бы дать ему взаймы? И тут он заметил Лао Бая, мясника с местной скотобойни. Тот шел по улице, толкая перед собой тачку с корзиной, доверху набитой свиными лытками. Ли Яньшэн знал, что эти лытки он везет в ресторанчик «Маршал Тяньпэн». Всего в Яньцзине было три скотобойни, и большая часть свиных лыток всегда отправлялась туда. Увидав лытки, Ли Яньшэн вдруг вспомнил про Лао Чжу, который держал это заведение; наверняка, тот мог бы дать ему в долг. Все эти дни он с головой погряз в горестях и переживаниях, поэтому так же, как и в случае с баней уже долгое время не ходил в ресторанчик «Маршал Тяньпэн», чтобы полакомиться лытками, позабыв даже про саму такую возможность. Тушеные лытки в исполнении Лао Чжу шли на ура, так что в Яньцзине он слыл человеком при деньгах. Помимо этого, Лао Чжу любил слушать оперу; из-за этого он, как и гадатель Лао Дун, до сих пор воспринимал Ли Яньшэна как местную знаменитость, хотя тот уже давно был не у дел; это в чем-то сближало его с директором яньцзиньского механического завода Ху Чжанькуем, который когда-то из-за любви к опере приютил на заводе Ли Яньшэна, Интао и Чэнь Чжанцзе. Лао Чжу не только любил послушать оперу, но еще и с удовольствием драл горло сам. Прямо за ресторанчиком «Маршал Тяньпэн» протекала речка, каждый день с утреца пораньше Лао Чжу выходил к берегу и, обратившись лицом к полю, затягивал какую-нибудь арию, отмечая наступление нового дня. Однако, если в готовке лыток он слыл мастером, то до исполнения опер он явно не дотягивал, не было ни одной ноты, которой бы он не переврал. Понимая, что с пением у него нелады, всякий раз, когда в ресторан захаживал Ли Яньшэн, он пытался разузнать у него певческие хитрости. Ли Яньшэн хоть и понимал, что Лао Чжу явно не рожден для того, чтобы стать певцом, тем не менее, обгладывая лытки, терпеливо объяснял ему все тонкости этой профессии. Лао Чжу непрестанно кивал, а иногда даже кормил Ли Яньшэна за бесплатно. Если Лао Чжу и прежде был так добр к Ли Яньшэну, то обратись тот к нему за помощью в трудную минуту, проблем бы наверняка не возникло.

Подойдя к ресторанчику «Маршал Тяньпэн», Ли Яньшэн решил внутрь не заходить. Там оказалось полно народу, поэтому заводить речь о деньгах Ли Яньшэну было бы неудобно; Лао Чжу, который крутился как белка в колесе, тоже было бы несподручно проявлять внимание к другу. Поэтому Ли Яньшэн подошел туда между обедом и ужином. Он не появлялся здесь уже больше месяца, и сейчас сбоку от входа он заметил новый навес; чуть поодаль стояло несколько огромных железных тазов, доверху наполненных лытками, рядом толклись пять-шесть разнорабочих; вооружившись скребками, они очищали копытца от щетины; обработав лытку, они бросали ее в другой таз. Под самим навесом располагался огромный котел, на вид в целый чжан[19] в обхвате, под ним, треща на все лады, пылали дрова и, облизывая края, поднимались языки пламени; в набитом до отказа котле, в кипящем бульоне ворочались свиные лытки.

Ли Яньшэн отдернул занавеску, зашел внутрь и тут же увидел сидевшую за прилавком жену Лао Чжу, которая, перебирая костяшки счет, подбивала выручку.

– А чего у вас котел с лытками у порога? – поинтересовался Ли Яньшэн.

Жена Лао Чжу, подняв голову, мельком взглянула на Ли Яньшэна и сказала:

– На кухне ремонт, выкручиваемся как можем.

– Раз на кухне ремонт, значит дела идут в гору.

– Более-менее, – ответила жена Лао Чжу, не отрываясь от дела.

– А где Лао Чжу?

– Зачем он тебе?

– Разговор есть.

– Если что-то срочное, то разговора организовать не получится.

– Это почему? – удивился Ли Яньшэн.

– Он уехал в Дацин.

– А что в Дацине?

– У него была тетка, которая вместе с мужем уехала на Дацинские нефтепромыслы, там их семья пустила корни, а несколько дней назад тетка померла, поэтому он уехал на похороны.

Ли Яньшэн на секунду осекся, после чего спросил:

– А когда вернется?

– Трудно сказать, самое меньшее – дней через семь, а самое большее – через полмесяца, тут надо выдержать седьмицу, а потом уже хоронить. А если учесть, что от Яньцзиня до Дацина больше четырех тысяч ли, да и ехать туда приходится на двух поездах, то как все оно сложится вообще непредсказуемо.

Ли Яньшэн понял, что и тут занять деньги ему не повезло. Мобильных телефонов в те годы не было, связаться с Лао Чжу он никак не мог; если с Лао Чжу Ли Яньшэн все-таки общался, то с его женой он ни в каких дружеских отношениях не состоял, они лишь знали друг друга в лицо; оперных арий жена Лао Чжу не пела, певческих хитростей у него не разузнавала, поэтому озадачивать ее своими проблемами Ли Яньшэн не стал, чтобы не совершить ту же ошибку, которую он допустил с Лао Бу, открыв душу абсолютно чужому человеку. Пока Ли Яншэн, качая головой, выходил из ресторанчика «Маршал Тяньпэн», он не переставал сетовать на тетку Лао Чжу, которую угораздило помереть настолько невовремя.

За целый день так и не найдя никого, кто мог бы одолжить денег, и не придумав иных вариантов, Ли Яньшэн потерял весь сон. Проснувшись среди ночи и уже не в силах сомкнуть глаз, он пристроился на краешке кровати и, уставившись в темень за окном, затосковал. Окунувшись в свою тоску, он принялся бормотать себе под нос:

– Интао, эта твоя прихоть с Уханем меня скоро в гроб загонит.

– Я же не думала, что твои отношения с окружающими окажутся столь безнадежны, – ответила Интао.

Тут неожиданно проснулась Ху Сяофэн и, заметив, что Ли Яньшэн, уставившись в окно, снова разговаривает сам с собой, перепугалась:

– Снова обострение?

– Да нет, – поспешил отбрехаться Ли Яньшэн.

– С кем ты тогда разговаривал?

– Ни с кем, просто вспомнилось кое-что по работе, выскочило случайно.

На следующий день, торгуя в своей лавке, Ли Яньшэн снова все время промаялся в своих думах, у него даже черепушка заболела, но ничего дельного он так и не придумал. Дождавшись окончания рабочего дня, Ли Яньшэн в одиночестве поплелся домой. Шел он шел и подойдя к перекрестку, заметил местного дворника Го Баочэня, который в свете уличных фонарей накалывал на палку с иглой бумажный мусор. Вдруг Интао возьми, да и подай голос:

– Яньшэн, обратись к нему, он сможет тебе одолжить.

Ли Яньшэн, услышав такое от Интао, решил, что это полная чушь, Го Баочэнь работал обычным дворником и в месяц получал в половину меньше, чем Ли Яньшэн, к тому же у него было пятеро детей, поэтому он еле-еле сводил концы с концами; в свободное от основной работы время он собирал на улицах бумажки и сдавал их в пункт утиля, где выручал еще какие-то крохи на домашние расходы. Откуда у него могли водиться деньги? Ну раз уж Интао дала ему такой совет, ничего не поделаешь, и Ли Яньшэн решил попробовать. Как говорится, попытка – не пытка, по крайней мере, если потом придется спорить с Интао, у него появится бонус; а еще он подумал, что занимать у Го Баочэня как минимум было безопасно, поскольку тот не любил болтать и умел хранить тайны.

Хотя Го Баочэнь и был дворником, по словам гадателя Лао Дуна, выходило, что в прошлой жизни он занимал посты военного губернатора и премьер-министра. Даже в нынешнем своем существовании Го Баочэнь имел военную выправку, багровое лицо и звучный, словно колокол, голос, ни дать ни взять как у военного губернатора или премьер-министра. Однако, подобно Большеротому У, который держал харчевню у северных ворот, несмотря на свой звучный, словно колокол голос, Го Баочэнь ограничивался максимум десятью фразами в день. Как говорил гадатель Лао Дун, благородный человек не спешит разглагольствовать. Между тем яньцзиньцы частенько подшучивали над Го Баочэнем; проходя мимо и заметив того с метлой в руках, они начинали его задирать: «Как поживает премьер-министр?» или «Кабинет министров нынче переехал на перекресток?» Го Баочэнь, понимая, что над ним насмехаются, поначалу не обращал на это внимания; но кто же думал, что чем больше он будет не обращать на это внимания, тем больше над ним будут потешаться; со временем Го Баочэнь перешел к другой тактике, перестав мести улицу и опершись на метлу, он сурово отвечал: «Раз понимаете, что здесь министерство, а не хухры-мухры, нечего тут шнырять, убирайтесь отсюда!» Тогда народ со смехом, расходился.

Некоторые приставали к Го Баочэню с расспросами, с кем именно он встречался, что интересного с ним случалось на посту премьер-министра. Поначалу Го Баочэнь не обращал на это внимания; но кто же думал, что чем больше он будет не обращать на это внимания, тем больше его будут донимать этими вопросами; со временем Го Баочэнь стал отвечать так:

– Вспомнил, кое-что любопытное имело место быть.

– И что же?

– В те годы твоя сестрица была моей наложницей, да только в постели от нее не было никакого толку. Так и скажи ей, когда вернешься, чтоб сегодня ко мне не приходила.

И тогда спрашивающие, фукая, огрызались:

– Это от твоей сестрицы нет толка.

Когда же Го Баочэнь оставался один, то частенько бормотал себе под нос:

– Был бы я сейчас премьер-министром, уже давно бы вас, выродков, изничтожил, не шлындали бы тогда и не чесали бы языками.

А иной раз он, тяжко вздыхая, вспоминал фразу из учебника начальных классов: «Страна погибает, а горы и реки целы»[20].

В прошлом месяце на тот свет ушел хозяин харчевни у северных ворот Большеротый У, буквально накануне перед тем как помереть он выпивал с Го Баочэнем. Поэтому теперь некоторые ему говорили:

– Старина Го, а ведь смерть Большеротого У имеет отношение к тебе.

Тогда Го Баочэнь убирал в сторону метлу, устраивался на корточках поближе к перекрестку и от всей души начинал рыдать.

– Ты друга в могилу свел, теперь слезами горю не поможешь, – подначивали его.

– Я оплакиваю друга, а заодно и себя, потому что теперь у меня больше не осталось в Яньцзине друзей.

Всхлипнув для порядка пару раз, он, наконец, поднимал голову, к этому времени местный зубоскал уже успевал удалиться прочь. Го Баочэнь вытирал слезы, прочищал нос, брал метлу и возвращался к работе.

Поскольку Интао наказала Ли Яньшэну обратиться к Го Баочэню, Ли Яньшэн прямиком направился к нему.

– Баочэнь, у меня к тебе одно дело.

Го Баочэнь перестал натыкать бумажки на палку и спросил:

– Какое?

– Можешь мне немного занять?

– Сколько?

– Примерно сотню.

– Ладно.

Ли Яньшэн приятно удивился:

– У тебя правда есть деньги?

– Но с одним условием, – продолжал Го Баочэнь.

– С каким?

– Если хочешь занять, сперва одолжи.

– Это как? – удивился Ли Яньшэн.

– У меня денег как бы и нет, но я могу помочь их выиграть.

Несмотря на то, что дома у Го Баочэня было хоть шаром покати, он страстно любил азартные игры. Наверное, эта дурная привычка передалась ему из прошлой жизни, когда он находился в теле премьер-министра. Будь то зарплата или дополнительный заработок, который сперва он планировал пускать на семейные нужды, проходило всего лишь несколько дней, и больше половины его заработка утекало в подпольные игорные дома, в результате его домочадцы часто оставались голодными. Он то и дело занимал деньги у всех, с кем только был знаком. При этом удивительно, что он никогда не обращался с такой просьбой к Большеротому У; наверняка, хотел оставить за собой шанс выпить. Занимая у людей деньги, Го Баочэнь обычно говорил так:

– Не переживайте, верну буквально через пару часов.

Постепенно его раскусили и в ответ говорили:

– Раз через пару часов у тебя появятся деньги, просто пережди эти два часа и все.

Ли Яньшэн, услыхав условие Го Баочэня, остолбенел:

– То есть я одолжу тебе, ты вроде как одолжишь мне, после чего пойдешь играть, а если не выиграешь?

– Исключено, я сверялся с календарем, на этот месяц он сулит всем, родившимся в год свиньи, удачу в денежных делах, такое выходит лишь раз в тридцать лет. Так что если тебе нужны деньги, и ты пришел за ними ко мне – это судьба. Дай мне в долг, а я выиграю и, помимо этого долга, еще накину тебе необходимую сотню, как тебе такой вариант, сплошная выгода.

– А вдруг ты проиграешь?

– Если проиграю, будем считать, что я тебе ничего не должен, а если выиграю, то ты мне ничего не должен, а если у тебя кишка тонка, то, тогда извини, денег нет. А раз денег нет, так и разговор окончен.

Ли Яньшэн не знал, как ему лучше поступить, но тут он вспомнил слова гадателя Лао Дуна, который рассказывал, что Го Баочэнь в прошлой жизни был премьер-министром, а премьер-министрам сопутствует удача, поэтому если ему выпала удача в денежных делах, то наверняка так и произойдет. Если он прямо сейчас не даст в долг Го Баочэню, то вряд ли найдет другой способ, чтобы получить необходимую сумму, поэтому он решился на авантюру. От перекрестка Ли Яньшэн вернулся в свою лавку, достал припрятанные за стеллажом последние десять юаней два цзяо, два цзяо вернул на место, с собой взял десять юаней, вернулся к перекрестку и отдал их Го Баочэню. Го Баочэнь взял деньги и с серьезным лицом произнес:

– Завтра в восемь утра на этом же месте.

С этими словами он отбросил свою дворницкую палку и умчался прочь.

На следующий день ровно в восемь Ли Яньшэн подошел к перекрестку и заметил метущего улицу Го Баочэня; тот махал метлой и зевал. Ли Яньшэн подошел к нему и спросил:

– Ну как, Баочэнь, выиграл или проиграл?

– Проиграл.

Заметив волнение Ли Яньшэна, он тут же поспешил его успокоить:

– Хоть и проиграл, зато нашел того, кто сможет тебе занять.

– И кто это?

– Лао Шан, он вчера восьмерых обыграл.

Сделав паузу, Го Баочэнь добавил:

– Я хоть и проиграл, зато не забыл про друга, которому нужны деньги, ну что, есть от меня толк?

Попав в такой переплет, Ли Яньшэн лишь спросил:

– А сколько этот Лао Шан может одолжить?

– Сказал, что сотню одолжит. Но сразу хочу предупредить, что отдает он их под тридцать процентов.

Делать нечего, Ли Яньшэн лишь сказал:

– В таком случае попроси, чтобы он дал две сотни.

Покинув Го Баочэня, Ли Яньшэн обратился к сидевшей в нем Интао: «Ну, Интао, горазда же ты издеваться надо мной».

7

Вечером за ужином Ли Яньшэн объявил Ху Сяофэн, что завтра должен ехать в Лоян на фабрику солений, чтобы заказать товар.

– Завтра едешь, а почему говоришь об этом только сейчас? – спросила Ху Сяофэн.

– Так я только-только узнал, вообще-то в Лоян должен был ехать Лао Мэн, тот самый, что торгует табаком и алкоголем, он туда каждый месяц ездит, у него на этой фабрике родня, но сегодня в обед его прохватил понос, а с фабрикой-то уже договорились, так что мне тут никак не отвертеться.

Сделав паузу, он добавил:

– Мы почти пять лет как вместе работаем, не удобно отказывать.

И снова добавил:

– А я как раз соленья продаю, мне лучше знать, что именно заказывать.

– Раз ты едешь в Лоян, тогда я с тобой, – отозвалась Ху Сяофэн.

Ли Яньшэн перепугался, ведь на самом деле он собирался в Ухань, если Ху Сяофэн отправится вместе с ним, вся правда откроется. При этом он знал, насколько Ху Сяофэн упряма, уж если втемяшит что-то в голову, пиши пропало, начнешь противоречить – и десять быков не помогут; поэтому тут следовало найти такую причину, чтобы она сама отринула свою же идею, тогда все бы встало на свои места; поэтому он с самым радостным видом сказал:

– Ну и здорово, будет веселее в дороге.

Перед тем как лечь спать Ли Яньшэн снова завел разговор:

– Давай, пока не уснули, обсудим нашу поездку, если выдвинемся с утра, значит после обеда уже прибудем в Лоян, я сразу поеду на фабрику, чтобы сверить заказ, посмотреть, что там они засолили к этому сезону, чего у нас хватает не хватает, что у нас нарасхват, а что продается не очень. Надо по каждому пункту пройтись, посчитать, что там у каждого товара выходит по цене, на что можно сделать скидку, на что нельзя и только потом уже делать окончательный заказ. На ночь придется остаться в Лояне, а уже утром следующего дня поедем назад; а ты как, поедешь со мной на фабрику или просто погуляешь по городу?

– Зачем мне фабрика, я еду в Лоян, чтобы развеяться; это тебе не Яньцзинь, Лоян – большой город.

– Хорошо, тогда каждый займется своим делом, – ответил Ли Яньшэн и тут же спросил, – а ты хочешь просто развеяться или у тебя какие-то конкретные идеи?

– Конкретные идеи, хочу походить по магазинам, прикупить чего-нибудь.

– А что именно-то?

Ху Сяофэн принялась загибать пальцы:

– Крем под пудру, гель-блеск для волос, мыло с ароматом османтуса, потом еще ребенку пластиковые сандалии бегать по лужам, себе брюки из лавсана, потом еще килограмм пряжи из верблюжьей шерсти, вернемся – свяжу тебе свитер с высоким воротом.

– Я, конечно, извиняюсь, – встрял Ли Яньшэн, – но все это продается и в нашем магазине в промтоварах и в отделе одежды; причем те же вещи в Лояне будут стоить на треть дороже, чем у нас. Правильно ты говоришь, Лоян – большой город, и вещи там стоят дороже.

Ху Сяофэн осеклась, после чего спросила:

– Что-то не пойму, ты не хочешь, чтобы я ехала?

– Да нет же, просто заранее предупреждаю, чтобы ты потом не жаловалась, что поездка в Лоян принесла больше ущерба, чем пользы. Помнишь тот случай, когда ты купила в Синьсяне эмалированный тазик? Ведь сама же попалась на удочку, а меня обвинила, что не подсказал по ценам, даром, что продавец, и мне тогда пришлось молча это проглотить.

Пока Ху Сяофэн потеряла дар речи, Ли Яньшэн продолжал гнуть свое:

– Я тут посчитал, все, что ты задумала там купить, в Яньцзине обойдется тебе максимум в двадцать юаней, а в Лояне за это же придется выложить как минимум больше тридцати.

Ху Сяофэн, подумав, сказала:

– Тогда обойдусь без покупок, просто погуляю.

– И все-таки я должен тебе сказать, что просто погулять в Лояне не получится. Я-то еду туда в командировку, поэтому мне все дорожные расходы компенсируют, а ты едешь в Лоян погулять, так что твои дорожные расходы придется покрывать из нашего кармана. Если добираться туда на междугороднем автобусе, только билеты туда и обратно обойдутся в двадцать юаней, за эти деньги можно купить все, что ты хотела.

Ху Сяофэн снова замолчала, наконец, после долгой паузы произнесла:

– Я у себя в оберточном цехе в месяц получаю чуть больше пятидесяти юаней, а тут на одну поездку понадобится двадцать, так и быть, езжай один.

Сделав паузу, она добавила:

– А эти вещи я и здесь куплю.

И снова добавила:

– А раз так, то с покупками можно и подождать, ладно, потом обсудим.

С этими словами она разделась и шмыгнула под одеяло. Ли Яньшэн с облегчением вздохнул. Вдруг Ху Сяофэн снова уселась на кровати и спросила:

– А вдруг у тебя в дороге снова начнется приступ?

– Со мной уже все в порядке, – откликнулся Ли Яньшэн, – разве ты что-то замечала в последние три дня?

С тех пор как Ли Яньшэн сходил к гадателю Лао Дуну и лицезрел там Интао, как раз минуло три дня.

– И правда не замечала, – подумав, сказала Ху Сяофэн.

– Значит все прошло. В поездке я хоть развеюсь, мне это только на пользу пойдет.

– Только будь осторожнее в дороге, – наказала ему Ху Сяофэн.

– Не переживай, все будет хорошо.

Ху Сяофэн снова шмыгнула под одеяло и уснула.

8

На следующий день с утра пораньше Ли Яньшэн покинул Яньцзинь и отправился в Ухань. Поскольку с пустыми руками к другу не поедешь, Ли Яньшэн, помня, что раньше они с Чэнь Чжанцзе часто лакомились свиными лытками, перед самым отъездом заглянул в ресторанчик «Маршал Тяньпэн» и на пять юаней купил десять лыток.

Ли Яньшэн рассчитывал на то, что Интао передаст ему сообщение для Чэнь Чжанцзе еще в Яньцзине, после чего он отправится в путь, а Интао его покинет и останется в Яньцзине. Однако он уже сел в автобус до Синьсяна, а Интао так ничего ему и не сообщила, при этом продолжая оставаться в его теле.

– Интао, – обратился к ней Ли Яньшэн, – автобус вот-вот отправится, скорее говори уже что хотела, и уходи.

– Я провожу тебя до Синьсяна, а там уже все скажу.

– У нас же тут не сценка «Мост Дуаньцяо», где молодые никак не могут расстаться из-за того, что у них один зонт на двоих.

Этот отрывок, как и ария со словами «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?», представлял собой фрагмент из «Легенды о Белой змейке», в нем рассказывалось о том, как девица Бай едва спустившись с небесных чертогов в мир людей, оказалась на берегу озера Сиху, где попала под дождь, но тут к ней с зонтом подоспел Сюй Сянь и предложил проводить ее; из-за этого зонта молодые люди провожали друг друга, пока между ними не завязалась любовь.

– Раз уж провожала из-за какого-то зонта, то из-за послания тем более провожу, – ответила Интао.

– А как ты собралась возвращаться из Синьсяна? Это же свыше ста ли.

– Об этом не беспокойся, у меня имеются свои способы.

Пока они разговаривали, автобус отправился в путь. Пришлось Ли Яньшэну под нее подстроиться. Добравшись до вокзала в Синьсяне, Ли Яньшэн купил билет на поезд в Ухань. До отправления поезда оставалось еще два часа, он присел на ступеньках привокзальной площади и снова обратился в Интао:

– Интао, передай мне уже свое послание, мне скоро на поезд садиться.

– Это без надобности, в Ухань я поеду вместе с тобой.

Ли Яньшэн прямо остолбенел:

– Интао, нельзя бросать слов на ветер, ты ведь говорила, что тебе надо передать послание в Ухань, а теперь вдруг собираешься отправиться туда сама.

– Просто передавать послание без толку, я должна увидеть Чэнь Чжанцзе лично.

– Так и ехала бы к нему сама, что ты ко мне-то прицепилась?

– А без тебя мне в Ухань не попасть.

Только сейчас Ли Яньшэн понял намерения Интао. Оказывается, ей надо было не просто передать послание, а добраться до Уханя самой, таким образом, она с самого начала его обманывала. Тогда он решил с ней поссориться, однако, прикинув, что все равно согласился ехать в Ухань, большой разницы от того, что именно он будет передавать: послание или собственно человека, не было; ну, подумаешь, еще пару дней он потаскает ее в своем теле; в конце концов, ни есть ни пить она не просит, никаких денег на нее он не тратит; если же они поссорятся, то Интао чего доброго взбрыкнет и поселится в нем надолго, тогда он, что называется, из-за малого потеряет большое; поэтому он не стал с ней препираться; подумаешь, по одному билету прокатятся сразу двое; с виду-то человек один, а на самом деле – их двое; при этом никто ему не поверит, сочтут за сумасшедшего; со стороны все это казалось несколько абсурдным, но при этом было чистейшей правдой; расскажи ему об этом кто-то другой, он бы никогда не поверил; так что если сейчас он нечто подобное расскажет другим, ему тоже никто не поверит; кто в этом море людей может что-нибудь разглядеть и о чем-нибудь догадаться? Вздохнув, он сказал:

– А ты, Интао, намного смышленее, чем я.

– Это все от безысходности, – смутилась Интао и добавила, – стала бы я добровольно забираться в чужое тело.

– И все-таки мне не понятно, вот увидишь ты Чэнь Чжанцзе, и что ты ему скажешь?

– Не твое дело.

– Если не скажешь, я никуда не поеду, хватит уже держать меня в неведении; я всеми правдами и неправдами выбрался с тобой в Ухань, ну не идиот ли? А если я не поеду, то и ты никуда не поедешь.

Тут Интао заплакала:

– В двух словах не расскажешь.

– Не плачь, не плачь, – проговорил Ли Яньшэн, выкладывай обо всем по порядку.

– Три года назад я повесилась, а поскольку это было самоубийство, а самоубийц на родовом кладбище не хоронят, то Чэнь Чжанцзе похоронил меня на заброшенном кладбище к югу от города. Все эти три года там было спокойно, но полгода назад там похоронили преступника, расстрелянного за убийство с изнасилованием. Узнав, что я раньше была певичкой, он каждый вечер заставлял меня наряжаться девицей Бай, сам наряжался в Сюй Сяня, а после исполнения арий приставал ко мне с непотребными просьбами, я не подчинялась, тогда он меня бил, убеждая, что мы – супруги, я говорила, что игру на сцене нельзя приравнивать к жизни, но он настаивал, что должно быть именно так; позже я тоже, что называется прозрела, я же умерла, причем, что в спектакле, что в жизни, чего мне терять? Но когда он добился своего, ему и этого показалось мало, тогда он стал предлагать меня другим, причем за деньги; если я не соглашалась, он меня избивал; устала я от такой жизни или, лучше сказать, смерти, вот и решила найти Чэнь Чжанцзе и попросить его, чтобы он меня перезахоронил.

Ли Яньшэн впал в ступор, только теперь до него дошло, в каком положении находилась Интао и почему она пристала к нему со своей просьбой.

– Вот оно значит, как. Оказывается, тебе непросто, – вздохнув, он тут же добавил, – но раз речь о перезахоронении, не легче ли найти родню в Яньцзине, чем отправляться за тридевять земель и искать Чэнь Чжанцзе?

– Закапывал меня он, и последнюю лопату земли тоже бросил он, так что на нем осталось своего рода клеймо; недаром говорят, отвязывает колокольчик с шеи тигра тот, кто его туда привязал, поэтому переносить мою могилу может лишь тот, кто бросил последний ком земли; у вас в мире живых существует закон соответствия причины и следствия, в царстве мертвых этот закон соблюдается еще жестче, если причина и следствие не совпадают, никакого эффекта не жди, так что раз уж последний ком земли на мой гроб бросил Чэнь Чжанцзе, то и перемещать меня должен он; такая же ситуация была в «Легенде о Белой змейке»: пагодой меня придавил Фахай, и только Фахай мог эту пагоду убрать; если же меня перезахоронит кто-то другой, тогда переместится лишь мое тело, а душа останется на прежнем месте, а это будет еще хуже, чем каждый день попадать в лапы насильников. Поэтому переносить мою могилу должен не иначе как Чэнь Чжанцзе, другие тут не помогут.

Сделав паузу, она добавила:

– И потом, этот маньяк-убийца уже перешел все границы, а Чэнь Чжанцзе исполнял роль Фахая. Поскольку Фахай мог укрощать демонов, он мог бы расправиться с этим злым духом, загнав его под пагоду укрощения демонов, здесь можно, что называется, одним выстрелом убить двух зайцев.

Узнав всю подоплеку, Ли Яньшэн невольно опечалился, оказывается, все было не так-то просто. Но кое чего Ли Яньшэн по-прежнему не понимал.

– Ну, хорошо, а почему бы мне на словах не передать Чэнь Чжанцзе, чтобы он перенес твою могилу и расправился с демоном, зачем тебе непременно надо следовать за мной?

– Боюсь, что Чэнь Чжанцзе тебя не послушает. А так, в случае отказа я устрою ему скандал и заставлю вернуться в Яньцзинь вместе со мной любой ценой.

Ли Яньшэн уже смирился с тем, что должен был доставить Интао в Ухань, но кто бы мог подумать, что она планирует прихватить обратно в Яньцзинь Чэнь Чжанцзе?

– Раз так, – сказал он, – когда прибудем в Ухань и встретимся с Чэнь Чжанцзе, скажешь ему что хотела, а дальше я тебе не помощник.

– Само собой, на этот раз я свое слово сдержу.

Тут Ли Яньшэн, вспомнив обстоятельства смерти Интао, предложил:

– А давай с тобой просто поболтаем, хочу спросить тебя об одной мелочи.

– О какой мелочи?

– От чего ты все-таки померла три года назад?

– Это не мелочь, разве можно разговоры о смерти называть мелочью?

Ли Яньшэн поспешил исправиться:

– Я просто не так выразился, просто не так выразился, хотел лишь узнать, неужели правду говорят, что из-за лука?

Интао вздохнула.

– Можно сказать, что из-за лука, а можно сказать, что и не из-за лука. В тот день я и правда поссорилась с Чэнь Чжанцзе из-за пучка лука. Чэнь Чжанцзе ушел, хлопнув дверью, а я, оставшись наедине со своими мыслями, распалялась все больше, потом повалилась на кровать и рыдала, рыдала, пока случайно не уснула. А во сне я вдруг наткнулась на Хуа Эрнян, которая пристала ко мне со своей просьбой рассказать что-нибудь смешное. Не повезло так не повезло, обычно Хуа Эрнян приходила за шутками по ночам, с чего мне вообще приспичило уснуть средь бела дня? Уснула я вся в слезах, о каких шутках могла идти речь? Тогда я ей сказала: «Хуа Эрнян, рассказчик из меня никакой, позволь лучше что-нибудь спеть». Хуа Эрнян ответила: «Знаю, что раньше ты исполняла оперу, хочешь петь – пой». Для начала я исполнила арию «Мост Дуаньцяо» из «Легенды о Белой змейке», потом стала петь другие арии, и когда запела «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?», то постаралась вложить всю свою душу, чтобы выразить обиду и скорбь Белой змейки, при этом я не подумала, что обида и скорбь Белой змейки вытащит наружу всю обиду и скорбь Хуа Эрнян. Теперь плакала и я, и Хуа Эрнян. Едва я закончила петь, как Хуа Эрнян рассердилась: «Я пришла за шутками, а ты заставила меня проливать слезы, что ты еще задумала? А ну, неси меня есть острую похлебку!» Только тогда я вспомнила с какой именно целью приходила во снах Хуа Эрнян. Чувствуя, что допустила оплошность, я предложила: «Эрнян, можешь себя не утруждать, я все сделаю сама, возьму веревку и повешусь».

Ли Яньшэн так и замер, оказывается, Интао померла не просто из-за пучка лука, а из-за анекдота; Ли Яньшэн и подумать не мог, что пока он мучился от своих приступов, а Ху Сяофэн подозревала в этом Хуа Эрнян, та приходила во снах не к нему, а к Интао; то есть он заболел из-за Интао, а Интао померла из-за Хуа Эрнян; от такого поворота событий Ли Яньшэн невольно покачал головой и вздохнул. Тут же его осенило:

– Раз Хуа Эрнян имеет отношение к твоей смерти, возьми и расскажи ей про своего обидчика, пусть она уничтожит этого злого демона и делу край.

– Хуа Эрнян может являться лишь к людям, – вздохнула в ответ Интао, – во сны умерших ей не попасть.

Помолчав, она добавила:

– И потом, Хуа Эрнян приходит за шутками, а у таких как я, внутри, кроме обид, и нет ничего. Начни я рассказывать Хуа Эрнян о том, что меня домогаются, разве это ее рассмешит?

Ли Яньшэн, понимающе закивав, промолчал в ответ. Между тем Интао продолжала:

– Раз уж у нас зашел такой разговор, так уж и быть, расскажу тебе одну хорошую новость.

– Какую? – удивился Ли Яньшэн.

– А ты знал, что Большеротый У, тот самый, что держал харчевню у северных ворот, месяц с лишним назад ушел на тот свет тоже из-за анекдота?

– Про это знаю, я и на похоронах его был, человек помер, какая это хорошая новость?

– Да я же не про земные дела говорю, а про то, что случилось в мире мертвых, – ответила Интао, – поскольку мы оба померли из-за шутки, то здесь оказались вроде как товарищами по несчастью, в прошлом месяце во время праздника изгнания бесов я случайно встретилась с Большеротым У на базаре, он то и рассказал мне одну хорошую новость.

– Так что за новость?

– Оказывается, те, кто помер из-за шутки, отличаются от обычных умерших – из-за своего занудства им сложно переродиться вновь. Но Большеротый У рассказал, что, когда он месяц с лишним назад попал в загробный мир и предстал перед Яньло-ваном[21], тот объявил ему, что он попал к нему в счастливую минуту. Недавно кто-то из их местных патриархов обратился к Яньло-вану с предложением об амнистии занудных духов. А поскольку сам Яньло-ван в общем-то добряк, он выпустил закон, по которому умершие зануды могут попытать счастья и исправить прошлые ошибки, чтобы зажить по-новому, для этого им нужно представить Яньло-вану пятьдесят анекдотов, и тогда они смогут переродиться вновь.

– Отличная новость, – оживился Ли Яньшэн, – и кто же этот патриарх?

– Про это Большеротый У спросить не удосужился, – ответила Интао, – но указанные пятьдесят анекдотов должны быть не просто анекдотами, а умещаться в одну смешную фразу.

– А вот это непросто, – откликнулся Ли Яньшэн.

– Нынче в мире мертвых, – продолжала Интао, – среди тех, кто помер из-за шутки, случилось настоящее помешательство, все усиленно тренируются шутить. Взять того же Большеротого У, уж каким занудой он был при жизни, а тут, не прошло и месяца, а его словно подменили, таким шутником заделался – рот не закрывается.

Сделав паузу, она добавила:

– В этот раз я еду в Ухань не только для того, чтобы попросить Чэнь Чжанцзе вернуться в Яньцзинь перенести мою могилу и расправиться с демоном, заодно я хочу, чтобы он научил меня разным шуточкам. Помнится, когда мы крутили роман, он то и дело, то и дело меня смешил. Я совсем не умею рассказывать анекдоты, он же в этом деле – настоящий мастер; вот обучит он меня пятидесяти анекдотам, я их хорошенько выучу, вернусь назад и расскажу Яньло-вану, если рассмешу, то смогу переродиться, и тогда мы снова свидимся в земной жизни.

Ли Яньшэн удивился пуще прежнего, оказывается, поездка в Ухань нужна была Интао еще и для того, чтобы выучить пятьдесят коротких анекдотов. Эти бесконечные сюрпризы сыпались на него столь неожиданно, что ему только и оставалось, что вздыхать да качать головой. И тут Интао спросила:

– Яньшэн, мы ведь столько лет провели на одной сцене, может, поможешь мне придумать несколько анекдотов, которые бы укладывались в одну фразу?

Но Ли Яньшэн, во-первых, в принципе не умел рассказывать анекдотов, поэтому никогда их и не рассказывал, а во-вторых, он боялся, что согласись он помочь Интао, та тем более от него не отлипнет, поэтому он тут же ответил:

– Интао, мы ведь работали в одной труппе, ты прекрасно знаешь, что я двух слов связать не могу, я и на серьезные-то темы говорить не мастак, травить анекдоты – тем более не мое… Да и запросы слишком уж высокие, попробуй рассмеши кого-нибудь одной фразой. Я бы рад помочь, но не в моих это силах.

Интао больше настаивать не стала, лишь горько вздохнула. В этот момент раздался гудок, приехал поезд. Ли Яньшэн с притаившейся в нем Интао пошел на перрон; заходя в вагон, он все думал о том, как его угораздило согласиться на поездку в Ухань: ведь в конце концов, все эти истории будь то про пучок лука или про Хуа Эрнян, про перезахоронение или укрощение демона, про Яньло-вана или анекдоты, по сути, касались исключительно Интао. Но поскольку Интао находится в нем, то все эти проблемы легли и на его плечи; это уже само по себе превращалось в анекдот; он невольно помотал головой и вздохнул.

9

Чтобы пораньше оказаться в Ухане, Ли Яньшэн сел на поезд, у которого конечным пунктом значился вокзал Учана[22]. Вообще-то говоря, он планировал сесть на поезд, который шел до вокзала Ханькоу, потому как Чэнь Чжанцзе жил именно в этом районе, но поезд до Ханькоу был лишь часов через пять, поэтому Ли Яньшэну пришлось купить билет до Учана. Поскольку поезд являлся проходным, то вагон был забит под завязку, народ стоял даже в проходе, так что о том, чтобы присесть, не было и речи. Протискиваясь сквозь толпу, Ли Яньшэн прошел через пять-шесть вагонов; наконец, потеряв надежду найти сидячее место, он, прижав к груди сумку, пристроился на корточках в тесном тамбуре; умотавшись за целый день, он тут же попал под гипноз монотонного «чух-чух», «чух-чух» и заснул. Сидевшая в нем Интао тоже заснула.

Всю дорогу они промолчали. Когда поезд прибыл в Учан, часы уже показывали восемь тридцать утра следующего дня. Едва покинув здание вокзала, нагруженный сумкой Ли Яньшэн тут же побежал к находившемуся на площади зданию телеграфа, чтобы позвонить в Яньцзинь на кондитерскую фабрику. В те времена на фабрике имелся единственный телефон, звонки на который принимал вахтер Лао Чжан. В рабочее время никому из работников отвечать на звонки не разрешалось, поэтому все сообщения передавались через Лао Чжана. Ли Яньшэн сообщил Лао Чжану, что по приезде в Лоян, где он якобы собирался заказать соленья, у него вдруг поднялась температура, что он не может подняться с постели, и что ему потребуется пару дней отлежаться, после чего он сразу вернется в Яньцзинь, все это он попросил вахтера передать Ху Сяофэн; Лао Чжан на другом конце провода не стал углубляться в детали, сказал «хорошо» и повесил трубку. Закончив разговор, Ли Яньшэн прочувствовал все плюсы от установленных на фабрике строгих правил в отношении пользования телефоном. Благодаря этому Ху Сяофэн не могла ответить на звонок лично, что избавило его от всевозможных расспросов, включая психическое самочувствие и тому подобное.

На конверте письма, которое пришло от Чэнь Чжанцзе больше месяца назад, и в котором он приглашал Ли Яньшэна на свою свадьбу, значился его уханьский адрес: р-н Ханькоу, улица Цзинханьлу, ворота Дачжимэнь, переулок Синьисян № 7, 3-й подъезд, 4-й этаж, кв. 433. Покинув здание телеграфа, Ли Яньшэн вынул этот самый конверт и вместе с Интао отправился на поиски дома Чэнь Чжанцзе. Чтобы из Учана попасть в Ханькоу следовало пересечь Янцзы; рядом с вокзалом обнаружилась переправа. Ли Яньшэн вместе с Интао добрался до переправы и пошел за билетами на паром. Денек стоял пригожий, но ветреный, высокие волны с шумом ударяли о берег. Купив билет, Ли Яньшэн принялся забраться со своей сумкой на паром; под натиском волн сходни, как и сам кораблик ходили ходуном, вдруг он услышал, как к нему обращается Интао:

– Яньшэн, подожди.

– Что еще?

– Не смогу я на этом переправляться.

Ли Яньшэн так и замер:

– Это еще почему?

– Я связана с водной стихией, при виде воды мое сердце трепещет, словно мчатся вперед десять тысяч коней, – вдруг выпалила она репликой из оперы.

– А чего раньше молчала? – рассердился Ли Яньшэн.

– Я же не думала, что на Янцзы будут такие огромные волны.

– По-другому нам до Чэнь Чжанцзе не добраться.

– Но мы ведь можем выбрать сухопутный вариант и перебраться через мост.

Ли Яньшэн всплеснул руками:

– Я только что спрашивал об этом, если поедем на автобусе через мост, то придется делать крюк в десять ли, так что потерпи уж как-нибудь.

Сделав паузу, он добавил:

– Сдам тебя Чэнь Чжанцзе, а сам поеду назад в Яньцзинь, пока Ху Сяофэн обо всем не узнала.

– А если я из-за качки помру? – спросила Интао и тут же добавила, – во мне душа уже еле держится, я таких испытаний не выдержу. Я ведь, итак, уже умерла, если умру повторно – разница не велика, но если я помру, находясь в тебе, то мне из тебя уже никак будет не выбраться.

Ли Яньшэн растерялся и тут же пошел на попятную:

– Хорошо, Интао, через мост так через мост, только не надо так пугать.

Вздохнув, он добавил:

– Попался же я на свою голову.

Вместе с сидевшей в нем Интао Ли Яньшэн снова вышел на берег, сдал билет и направился на автобусную остановку. Наконец они сели в автобус, который мало того, что останавливался на каждой остановке, так еще и еле полз, пробираясь через бесконечный поток велосипедистов и переходивших улицу пешеходов. То и дело притормаживая, автобус петлял по улицам и только часа через два выехал на мост через Янцзы. Ли Яньшэн, одной рукой, прижимая к себе сумку, другой – держась за подвесной поручень, про себя снова вздохнул. Интао, почуяв его печаль, сказала:

– Яньшэн, не сердись, я же понимаю, что эта поездка стоила тебе и времени и денег. Я прекрасно понимаю, что тебе хочется поскорее вернуться в Яньцзинь, собственно, как и мне. Вот найдем Чэнь Чжанцзе и сразу поедем назад.

– Стоп, – откликнулся Ли Яньшэн, – давай-ка сразу договоримся, что, если потом у тебя появятся еще какие-нибудь проблемы, ко мне ты больше обращаться не будешь, каждый из нас пойдет своей дорогой.

– Не переживай, это в последний раз.

Добравшись до района Ханькоу, Ли Яньшэн вместе с Интао вышел из автобуса и с конвертом в руках принялся обращаться к прохожим, спрашивая дорогу. Когда он дошел до переулка Синьисян, было уже около полудня. Месяц с лишним назад, отказавшись приехать на свадьбу Чэнь Чжанцзе, Ли Яньшэн ему написал, что подвернул ногу, поэтому сейчас, входя в переулок Синьисян, он принялся прихрамывать, на случай если Чэнь Чжанцзе повстречается ему прямо здесь.

Проходя мимо высоких и низких домов и сверяясь с их указателями, Ли Яньшэн поворачивал то направо то налево, пока не нашел дом под номером семь; теперь он принялся изучать номера подъездов, пока не нашел подъезд под номером три; зайдя в подъезд, Ли Яньшэн взобрался на четвертый этаж и стал рассматривать номера квартир; заметив на одной из дверей справа номер 433, он направился к ней и постучал. Стучал он долго, но никто ему не открывал. Ли Яньшэн снова изучил конверт, никакой ошибки быть не могло; тогда он решил постучать в дверь напротив. Прошло немало времени, прежде чем дверь открылась и на пороге не появился средних лет полусонный мужчина с всклокоченными волосами. Увидав перед собой незнакомца, он рассердился.

– Чего стучишь, я с ночной смены, только прилег отдохнуть.

– Прошу прощения, – откликнулся Ли Яньшэн, – а не подскажите напротив вас – квартира Чэнь Чжанцзе?

Человек кивнул.

– А где хозяева?

– Чего спрашивать? Раз нет, значит на работе.

– А когда вернутся?

– Они перед уходом мне не докладывают, – огрызнулся сосед и громко захлопнул дверь, – вот пристал, – долетело до Ли Яньшэна.

Не смея больше его тревожить, Ли Яньшэн обратился к Интао:

– Интао, я тебя, итак, уже доставил к самым дверям Чэнь Чжанцзе, дальше дожидайся его сама, мне пора назад.

Однако Интао и не думала покидать его тело.

– Яньшэн, я бы и рада тебя отпустить, но, если ты уйдешь, куда мне пристроить свою душу? К тому же, пока я не увижу человека, я не успокоюсь.

Делать нечего, пришлось Ли Яньшэну ждать Чэнь Чжанцзе вместе с Интао. Он то и дело поглядывал на часы, когда те показали 12:30, снизу вдруг послышался топот шагов. Ли Яньшэн быстро заглянул в лестничный проем и тут же заметил, как наверх, натужно пыхтя, поднимается человек с газовым баллоном на плече. Им оказался не кто иной как Чэнь Чжанцзе. Увидав Ли Яньшэна, он удивленно воскликнул:

– Яньшэн, а ты чего вдруг приехал?

Разумеется, Ли Яньшэн не мог рассказать ему про то, что захватил с собой Интао, поэтому отделался отговоркой:

– Меня по работе послали в Ухань, заодно решил тебя проведать.

Помолчав, он добавил:

– Месяц назад я не смог приехать на твою свадьбу, до сих пор чувствую себя виноватым.

Чэнь Чжанцзе поставил баллон на пол.

– Собрался еду приготовить, а газ закончился, – проговорил он, отпирая дверь, – заходи давай, надо же какой сюрприз.

Войдя внутрь, Ли Яньшэн оценил, что вся квартирка состояла из двух комнат с малюсеньким коридором. Приятели принялись оглядывать друг друга.

– Три года не виделись.

– Да и не говори.

Ли Яньшэн открыл сумку и, вытаскивая сверток, сказал:

– Ничего путного тебе не привез, зато прихватил свиные лытки из «Маршала Тяньпэна».

Чэнь Чжанцзе благодарно принимая гостинец, ответил:

– Это прекрасно, я в Ухане тоже заказывал лытки, но до наших им далеко.

Следом он поинтересовался:

– Ты тогда написал, что подвернул ногу, как сейчас, все в порядке?

Ли Яньшэн уселся на диван и, вытянув ногу перед Чэнь Чжанцзе, ответил:

– Ну вот, опухлость уже спала, но до конца еще не зажила, пока немного прихрамываю; если идти недалеко, то не болит, а вот если подальше, то еще дает о себе знать.

Тут Ли Яньшэн почувствовал, что, оказавшись в квартире Чэнь Чжанцзе, он вроде как полегчал всем телом и снова вернулся к себе прежнему, каким был месяц с лишним назад, тогда он сообразил, что Интао из него наконец вышла. Но, не смея, вести с Чэнь Чжанцзе какие-то разговоры на этот счет, он решил поговорить с ним о чем-нибудь другом:

– А где же сестрица? – спросил он, имея в виду новую супругу Чэнь Чжанцзе.

– На работе.

Как раз напротив них в рамке под стеклом висела общая фотография, на которой были запечатлены супруги и двое подростков. Заметив, что Ли Яньшэн внимательно изучает фото, Чэнь Чжанцзе, тыча пальцем, принялся объяснять:

– Вот это – твоя сестрица, она сама из Цзинчжоу, сейчас работает в районе Ханькоу на эмалировочной фабрике; это – Минлян; а эта девчушка – довесок от твоей сестрицы, на месяц младше Минляна. Только сейчас Ли Яньшэн узнал, что Чэнь Чжанцзе взял в жены женщину, которая раньше уже состояла в браке и у которой даже имелся ребенок. Увидав удивление на лице приятеля, Чэнь Чжанцзе тут же объяснил:

– У нее это второй брак, так и у меня тоже. У нее ребенок, и у меня ребенок, так что мы оба все понимаем, а потому не привередничаем.

– Точно, – откликнулся Ли Яньшэн, – так и разногласий возникать не будет.

Разглядывая Минляна, Ли Яньшэн вспомнил, что последний раз видел его три года назад на похоронах Интао с черной повязкой на рукаве; теперь же мальчик вымахал на целую голову.

– А как Минлян? – поинтересовался он.

– В школу пошел.

– Ему же вроде как только шесть, так рано пошел в школу?

– Я же постоянно в разъездах, следить за ним некому, вот и отдал его в школу, все спокойнее.

– А ты сам почему не на работе?

– Я же на товарняке кочегаром устроился, сегодня у меня пересменка, вот я и дома.

– Вот это удача, а то если бы ты работал, я бы зря приехал.

– Получается так.

После этого Чэнь Чжанцзе решил было сводить Ли Яньшэна куда-нибудь пообедать, но Ли Яньшэн, который только и думал, как бы поскорее вернуться в Яньцзинь, тут же остановил друга:

– Давай лучше перекусим, что дома найдется, у меня в четвертом часу уже поезд обратно, я тороплюсь.

– Раз уж приехал, нельзя вот так вот взять и уехать, поживи несколько дней в Ухане, я покажу тебе Башню желтого журавля, – стал уговаривать Чэнь Чжанцзе, – У меня как раз эти два дня нерабочие, все равно делать нечего.

«Ну-ну, делать ему нечего, – подумал про себя Ли Яньшэн, – я тут тебе Интао доставил, которая того и гляди заберет тебя в Яньцзинь свой труп перезахоранивать, а еще озадачит обучать анекдотам». Но не смея выложить все это вслух, он снова решил соврать:

– Вообще-то, раз уж выдалась командировка, я и сам думал задержаться в Ухане на несколько дней, но только что я позвонил домой и оказалось, что у Ху Сяофэн поднялась сильная температура, чуть ли не под сорок, она даже подняться не в силах.

– Ну раз Сяофэн заболела, то я задерживать тебя не буду, – откликнулся Чэнь Чжанцзе, – вот только дома у нас хоть шаром покати, разве что лапша тушеная осталась.

– Тушеная лапша – это хорошо, хубэйский специалитет, давно хотел попробовать.

Чэнь Чжанцзе присоединил к плите газовый баллон и принялся готовить. В это время кто-то постучал, и Ли Яньшэн вместо Чэнь Чжанцзе пошел открывать дверь. В комнату ворвался разгоряченный мальчуган с рюкзаком за спиной, на переднем лацкане его куртки красовались пятна от еды. Увидав гостя, он даже не поздоровался, поэтому Ли Яньшэн спросил его сам:

– Ты, наверное, Минлян? На обед небось пришел?

Чэнь Чжанцзе, высунувшись из кухни, подтвердил:

– Минлян. Минлян, поздоровайся с дядей Яньшэном, он с родины нашей приехал.

Минлян снова взглянул на Ли Яньшэна и громко поздоровался. Поставив школьный рюкзак прямо на буфет, он выдвинул один из ящичков, вынул из него брикет заварной лапши и, опершись на кресло, принялся всухомятку ее грызть.

Чэнь Чжанцзе, приготовив тушеную лапшу, разлил ее по трем чашкам и выставил на стол; в придачу к этому он вынул три свиные лытки из тех, что привез с собой Ли Яньшэн, обтесал каждую из них с четырех сторон и, уложив мясо на большое блюдо, пригласил угощаться:

– Что-то другое собрать уже не успею, так что будем лакомиться твоим гостинцем.

Тут же он обратился к сыну:

– Минлян, кончай уже грызть всухомятку, поешь нормально.

– А сестрицу ждать не будем? – спросил Ли Яньшэн.

– Она на обед не приходит, на фабрике питается, там есть столовая.

Тогда, показывая на фото в раме, Ли Яньшэн снова спросил:

– А девочка?

У нее школа рядом с фабрикой, поэтому в обед она ходит к матери.

Когда они втроем пообедали, Ли Яньшэн взглянул на часы и сказал:

– Скоро уже два, пора бы мне на вокзал.

– Стремительно как-то все у нас вышло, – откликнулся Чэнь Чжанцзе, – если бы не Сяофэн, я бы никаких отговорок не принял.

– Ничего, жизнь долгая, еще свидимся.

С этими словами Ли Яньшэн вынул из кармана двадцать юаней и вручил их Минляну:

Дядя тебе никакого подарка не привез, так что купи себе что-нибудь сам из школьной мелочовки.

– У нас есть деньги, – попытался остановить его Чэнь Чжанцзе, не нужно ничего давать.

– Ты не так понял, это ребенку, а не тебе.

Чэнь Чжанцзе больше не стал упираться, лишь сказал сыну:

– Ну раз дядя дает, бери.

Минлян взял деньги, подбежал к буфету и засунул их в свой рюкзак.

Ли Яньшэн, прихрамывая, отправился в обратный путь, Чэнь Чжанцзе проводил его до входа в переулок.

– Чжанцзе, – обратился к нему Ли Яньшэн, – иди уже назад, а то ребенок остался один.

– Ты в кои то веки приехал, хоть провожу тебя.

– Даже провожая на тысячи ли, в конце концов придется расстаться, – ответил ему Ли Яньшэн фразой из оперы, которую когда-то они исполняли вместе.

– Яньшэн, спасибо тебе, что даже с больной ногой пришел меня проведать, – сказал Чэнь Чжанцзе и тоже добавил фразочку из оперы, – Сейчас пришла пора расстаться, не ведаю, когда же сможем встретиться опять?

В этих словах чувствовалась горечь. Между тем Ли Яньшэн знал, что тот, скорее всего, вместе с Интао поедет следом за ним в Яньцзинь, и они увидятся снова. Но ничего этого он сказать ему не мог, поэтому ограничился отговоркой:

– Встретимся, обязательно встретимся.

С этими словами он остановил Чэнь Чжанцзе, а сам, ковыляя, пошел дальше; пройдя еще метров двести пятьдесят, он обернулся, Чэнь Чжанцзе все еще стоял у входа в переулок и глядел ему вслед. Ли Яньшэн помахал, Чэнь Чжанцзе помахал в ответ; Ли Яньшэн повернул направо, доковылял до следующей улицы, после чего перешел на нормальный шаг и поспешил на паром к набережной.

Когда он добрался до вокзала, выяснилось, что до Синьсяна остались лишь билеты на поезд, который отправлялся в двенадцать ночи. Купив билет, Ли Яньшэн взглянул на часы, они показывали лишь четверть четвертого, до посадки оставалось еще больше восьми часов. Тут Ли Яньшэну вспомнилось, что Чэнь Чжанцзе хотел сводить его на Башню желтого журавля, поэтому, уточнив как туда добраться, он сел на автобус и отправился туда. В те времена входной билет на Башню стоил полтора мао[23], купив билет, Ли Яньшэн миновал ворота комплекса и начал взбираться на гору. Оказавшись перед самой башней, он заметил по бокам от нее две колонны, на которых красовались две поэтические строчки: «Давно тот старец улетел на желтом журавле. Осталась в память прежних дел лишь башня Хуанхэ»[24]. Ли Яньшэн не помнил, кому принадлежали эти слова и даже не придал им значения; что его действительно интересовало так это то, сможет ли Чэнь Чжанцзе в сопровождении Интао вскоре вернуться в Яньцзинь. Тут он вспомнил, что сама Интао на синьсянском вокзале сказала ему следующее: «Если Чэнь Чжанцзе мне откажется, я устрою ему скандал», собственно, поэтому она и хотела приехать в Ухань лично; как обычному смертному переспорить духа? Ли Яньшэн – посторонний человек – и то, пока ехал из Яньцзиня в Ухань, так ни разу ее не переспорил, а Чэнь Чжанцзе, который раньше был мужем Интао, тем более ей не соперник. А раз так, то буквально через несколько дней Чэнь Чжанцзе точно окажется в Яньцзине. Тут Ли Яньшэн вспомнил, что в самом конце письма, которое Чэнь Чжанцзе отправлял ему месяц с лишним назад, значилась небольшая приписка: «Остальное расскажу при личной встрече». За обедом Ли Яньшэн совсем забыл спросить друга про это самое «остальное»; так что «остальное» приходилось отложить еще на несколько дней, но когда Чэнь Чжанцзе вернется в Яньцзинь, Ли Яньшэн уж обо всем его спросит при личной встрече.

10

Как только Ли Яньшэн вернулся в Яньцзинь и переступил порог дома, Ху Сяофэн тут же принялась расспрашивать его о случившемся в Лояне. Ли Яньшэн принялся возносить благодарности брату Лао Мэна, который якобы поручил своей жене приготовить имбирный отвар, доставил снадобье в гостиницу, напоил им Ли Яньшэна и заставил укрыться одеялом, чтобы пропотеть; попив отвара два дня подряд и как следует пропотев, Ли Яньшэн быстро пришел в норму.

– В следующий раз, как приедет в Яньцзинь, надо будет обязательно пригласить его в какой-нибудь ресторанчик, – добавил он.

Ху Сяофэн пощупала лоб Ли Яньшэна и, убедившись, что температуры нет, от него отстала. Ли Яньшэн, как и прежде стал проводить дни в своей лавке, где он торговал соевым соусом, уксусом, засоленными овощами, а заодно сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу. Но удивительное дело, дни шли один за другим, но ни Чэнь Чжанцзе, ни Интао в Яньцзине так и не появлялись.

И вот как-то раз, спустя полмесяца, Ли Яньшэн увидел Интао во сне. И та ему сказала:

– Яньшэн, надо бы тебе еще раз приехать в Ухань.

– Зачем? – удивился Ли Яньшэн.

– Чтобы забрать меня, – ответила она и добавила, – Я больше здесь не выдержу. Ты меня в Ухань привез, тебе и возвращать меня обратно.

Похоже, как и в случае с Уханем, теперь в обязанности Ли Яньшэна входило доставить ее в Яньцзинь. Ли Яньшэн хотел было воспротивиться, но Интао, не желая его слушать, принялась его колотить; Ли Яньшэн быстро от нее увернулся, ударился головой о прикроватную тумбочку и проснулся; под боком звучно храпела Ху Сяофэн; Ли Яншэн уставился в окно, от него на противоположную стену падал лунный свет, в котором колыхались тени деревьев. Когда Ли Яньшэн доставлял Интао в Ухань, они условились, что после встречи с Чэнь Чжанцзе каждый из них пойдет своей дорогой, и впредь Интао будет решать свои дела сама; шло время, и поскольку Чэнь Чжанцзе так и не приехал в Яньцзинь, чтобы помочь Интао с перезахоронением, Ли Яньшэн стал переживать, а не случилось ли чего в Ухане? Судя по тому, что ему приснилось, похоже, у Интао возникли в Ухане проблемы. Но немножко придя в себя, Ли Яньшэн списал все это на душевное расстройство, дошел до туалета, облегчился и снова улегся спать. Однако он никак не ожидал, что на следующий день Интао вновь явится к нему во сне. Причем на этот раз, словно барахтаясь в колючих кустах, она громко вопила: «Как больно, как больно!».

Утром, явившись на работу, Ли Яньшэн места себе не находил и даже задумал сходить на телеграф, чтобы заказать звонок по межгороду и выяснить обстановку у Чэнь Чжанцзе; но тут же он пресек эти мысли, поскольку Интао теперь была не человеком, а духом; и привез этого духа в Ухань не кто-нибудь, а он сам; так что в случае скандала Интао и Чэнь Чжанцзе виновником окажется он. Испугавшись, что Чэнь Чжанцзе на него рассердится, Ли Яньшэн решил не звонить. После обеда, все так же не находя себе места, Ли Яньшэн поручил Лао Мэну присмотреть за его товаром, а сам побрел в восточную часть города в переулок Чжамэн к гадателю Лао Дуну, чтобы попросить совета у него. Как и в прошлый свой визит, он сознательно направился под навес дома, где занял очередь и стал ждать вызова. Дождавшись, когда Лао Куай выкрикнет «следующий», Ли Яньшэн прошел внутрь, сел напротив Лао Дуна и во всех деталях рассказал ему про то, как он доставил Интао в Ухань, как с ней расстался, условившись, что отныне каждый пойдет своей дорогой, как потом один вернулся в Яньцзинь и как теперь она вдруг стала являться к нему во снах с требованием забрать ее из Уханя. На этот раз Лао Дун не стал ощупывать Ли Яньшэну кости, устраивать передачу сообщений или прямой эфир он тоже не стал, лишь сказал:

– Раз вы договорились, что каждый пойдет своей дорогой, а сейчас она тревожит тебя по ночам, то она неправа.

– Еще бы, – отозвался Ли Яньшэн.

– Во сне ты можешь ее не бояться, ее дух все равно сейчас в Ухане, за тысячу ли отсюда, в тебя она вселиться напрямую не может, вот и приходит во снах; вот если бы она в тебя вселилась, то начались бы проблемы, а ее приходы во снах – это все пустое, просто не обращай внимания.

Услыхав, что никакого вреда визиты Интао ему не принесут, Ли Яньшэн успокоился. Когда же он хотел рассчитаться с Лао Куай, Лао Дун отмахнулся, мол, пустяки, по такому вопросу даже не пришлось тревожить высочайшего наставника. Ли Яньшэн понимал, что Лао Дун по-прежнему воспринимает его как местную знаменитость; кроме того, Лао Дун старался не только для Ли Яньшэна, тем самым он наращивал добродетель, чтобы в следующей жизни родиться зрячим; поэтому Ли Яньшэн препираться не стал.

Однако, вернувшись в лавку, Ли Яньшэн принялся вспоминать насколько несчастной показалась ему Интао во сне, должно быть, в Ухане она столкнулась с чем-то из ряда вон выходящим; по крайней мере, Чэнь Чжанцзе не желал возвращаться вместе с ней; интересно, как это ей не удалось уломать Чэнь Чжанцзе? Его самого она уломала только так, почему же этот номер не прошел с бывшим мужем? Вот это до Ли Яньшэна никак не доходило; итак, Чэнь Чжанцзе отказался сопровождать ее в Яньцзинь, и теперь Интао пристала с той же просьбой к нему, но в Яньцзине ее снова ждала могила на заброшенном кладбище, где по-прежнему хозяйничал злой дух; но, судя по тому, как слезно она умоляла забрать ее в Яньцзинь, то, по всей вероятности, в Ухане она столкнулась с чем-то куда более страшным; при этом она не могла вселиться в чье-нибудь тело и соответственно вернуться в Яньцзинь, из-за чего оказалась в тупике. Ли Яньшэн вспомнил, что когда-то они выступали на одной сцене, причем играли супругов, это навело его на мысль, что он обязан съездить за ней в Ухань; но если он снова поедет в Ухань, то какую новую причину ему придумать для Ху Сяофэн? Опять же, на дорогу снова требовались деньги, он еще не успел вернуть Лао Шану прошлый долг, как же приставать к нему с новой просьбой? Его месячный заработок в шестьдесят с лишним юаней ни для кого не являлся секретом, так что Ху Сяофэн была в курсе о его доходах. Никаких заначек он сделать не мог, в условиях постоянных финансовых затруднений никаких дыр у него залатать не получалось. Пораскинув мозгами и так и сяк, он к мысли о поездке поостыл. Интао, которая два дня подряд врывалась в его сны, сниться ему перестала. Ли Яньшэн даже удивился, куда это она запропала? Все последующие дни она тоже не приходила. Со временем Ли Яньшэн и вовсе забыл об этом происшествии. Как и прежде он проводил дни в своей лавке, где торговал соевым соусом, уксусом, засоленными овощами, а заодно сычуаньским перцем, бадьяном и соленым доуфу. Иногда он нет-нет да и задумывался о том, что бросил Интао в Ухане, откуда она так мечтала, но не могла вернуться в Яньцзинь, и куда же она подевалась?

Часть 3

Минлян

Глава первая

В тот год

1

Дядю Чэнь Чжанцзе по материнской линии звали Цзян Дашань, он работал стрелочником в паровозном депо города Уханя. Так что устроиться кочегаром в это депо ему помог именно дядя. Краснолицый толстяк-коротышка Цзян Дашань любил выпить, а выпив, заводил свою волынку: «Знаете сколько лет я уже работаю в уханьском депо? Больше тридцати, и все исключительно по праву старшинства, у меня тут уже сложился авторитет». Еще он любил вспоминать про двух замов директора, которые тридцать с лишним лет назад вместе с ним передвигали стрелки. Вот только вопроса, почему другие спустя тридцать лет дослужились до замов, а он так и остался стрелочником, Чэнь Чжанцзе задавать своему дяде не смел. Он видел, что когда дядя шел на работу и обратно, знакомые приветствовали его словечками типа мастер Цзян или даже начальник Цзян; но моментов, когда первым здоровался дядя, было больше, а когда первыми с ним здоровались другие – меньше; тогда-то Чэнь Чжанцзе и понял, что мнение дяди о себе куда больше, чем уважительное отношение к нему окружающих. Впрочем, нельзя сказать, чтобы дядя совсем не пользовался авторитетом, иначе как бы он пристроил Чэнь Чжанцзе кочегаром? В то же время авторитет у него был небольшой, иначе почему он мог пристроить Чэнь Чжанцзе лишь кочегаром? В те времена по железной дороге ходили паровозы, так что ход всего состава целиком зависел от того, насколько бойко будет орудовать лопатой кочегар. Именно он разжигал огонь и кипятил котел с водой, чей пар двигал поезд вперед; так что работа кочегара считалась самой тяжелой. С другой стороны, взять и сразу получить работу в совершенно незнакомом тебе городе тоже было удачей.

Приехав в Ухань, Чэнь Чжанцзе заселился в служебное общежитие для одиноких. Когда Чэнь Чжанцзе только-только вышел на работу, жить ему приходилось в большой общей комнате; в одном помещении проживало двадцать восемь человек. Среди этих двадцати восьми человек кого только не было: и стрелочники, и обходчики путей, и механики, и помощники машиниста, и кочегары и т. п. Все они работали на железной дороге, поэтому их смена составляла от трех до пяти дней, приравниваясь к одному рейсу, так что из двадцати восьми рабочих в комнате обычно оставалось на ночь всего человек десять; иногда – трое-пятеро; а в особых случаях – вообще никого. Чэнь Чжанцзе приехал в Ухань вместе с сыном, Минляном, которому тогда было всего три года; поскольку мальчонка к персоналу депо не относился, то и спального места для него не выделялось, поэтому Минлян теснился на одной койке вместе с отцом. К счастью, учитывая постоянную текучку и малое количество ночующих, никто против проживания в комнате одного ребенка не выступал. Заступая на смену, Чэнь Чжанцзе оставлял сына в общежитии одного. С трех лет Минлян, вооружившись посудиной, ходил в столовую за едой сам. Смена Чэнь Чжанцзе составляла от трех до пяти дней, днем мальчик оставался один спокойно, а вот к вечеру начинал бояться темноты. Минлян часто задавал отцу один и тот же вопрос: «Па, а когда ты вернешься со смены?» На что Чэнь Чжанцзе ему отвечал: «Кончай уже задавать этот вопрос, если я не буду работать, что мы будем кушать?»

В уханьском депо работало больше пяти тысяч человек. Оказавшись на новом месте, Чэнь Чжанцзе, кроме своего дяди, никого не знал; но мало-помалу он со всеми сблизился; заступив на должность кочегара, он столкнулся с большим количеством тонкостей, ему пришлось обучаться самым азам, чтобы понять как именно заполнять топку углем, сколько угля подкидывать в момент начала движения поезда, сколько – когда он уже разгонится, сколько – при максимальной скорости, сколько – на равнинной местности, сколько – на гористой, а также то, как этот уголь экономить; перебиваясь чем могли, Чэнь Чжанцзе и его сын терпели крайнюю нужду; в тот момент Чэнь Чжанцзе даже не помышлял о том, чтобы снова обзавестись семьей. Если раньше Чэнь Чжанцзе любил поговорить, то теперь – разлюбил; если раньше он любил потравить анекдоты, то теперь – разлюбил. Так незаметно пролетело три года.

И вот тридцатого апреля в депо решили устроить вечер, приуроченный празднованию международного дня трудящихся. Под так называемым вечером предполагался концерт в актовом зале депо, составленный из номеров, подготовленных собственными силами рабочих из всех подразделений: из службы движения, наземной службы, службы охраны, вокзальной службы, службы материально-технического обеспечения и т. д. Вечером тридцатого апреля Чэнь Чжанцзе только-только вернулся о своей смены; тут надо сказать, что работал он не на пассажирском, а на товарном поезде; поскольку товарняки перевозят грузы, то они тяжелее пассажирских; за пять дней швыряния в топку угля, Чэнь Чжанцзе остался совсем без сил; узнав, что вечером в актовом зале намечается концерт, он решил никуда не ходить, а вместо этого спокойно отоспаться. Но к его великому сожалению, шестилетний Минлян, чья душа требовала праздника и веселья, хотел во что бы то ни стало посмотреть концерт. Делать нечего, Чэнь Чжанцзе пришлось переодеться и вместе с сыном отправиться в актовый зал.

Иногда на мероприятиях подобного рода появлялся тогдашний начальник депо по фамилии Минь, а иногда и не появлялся, все зависело от степени его занятости. Конкретно на этом концерте в честь Первомая он изначально быть не планировал, поскольку днем раньше к ним в Ухань прибыл из Чанша один замминистра из министерства железных дорог, которого теперь потребовалось опекать. Но ближе к вечеру замминистра кто-то позвонил, отдав приказ срочно приехать на заседание в Пекин, поэтому, даже как следует не поужинав, тот отправился в Пекин; начальник Минь, проводив его до вокзала, вернулся в депо, поковырялся в тарелках с остатками ужина и, заметив за окном ярко горевшие окна актового зала, вспомнил про концерт и неспешно направился туда. Едва начальник прибыл на место, как об этом тотчас узнали все артисты и зрители; актеры вкладывались в свои выступления с еще большим рвением, а зрители приветствовали их еще более горячо. Концерт открылся танцевальным номером «Хубэйские фонарики», подготовленным локомотивной службой, за ним последовала народная песня «Напевы драконьих лодок» в исполнении работников охранной службы, потом с сяншэном[25] выступил отдел обслуживания пассажиров, далее последовал шуанхуан[26] от работников службы сигнализации и связи, но когда очередь дошла до службы движения поездов, возникла некоторая заминка; работники этой службы приготовили отрывок из народной пьесы «Опьяневшая Ян Гуйфэй», но когда ведущий уже объявил номер и его участников, на сцене так никто и не появился. Зрительный зал загудел. Начальник Минь поднялся со своего места и спросил:

– Служба движения, в чем дело? Почему прервали концерт?

Тут со стороны сцены к нему подбежал завклубом и сказал:

– Начальник, у нас непредвиденная ситуация.

– Что конкретно?

– Артиста, который играет наложницу Ян Гуйфэй, неожиданно прослабило, он не может выступать.

С этими словами он развернулся к сцене и крикнул начальнику службы движения:

– Старина У, может, выступите с другим номером?

Однако другого номера они не готовили, поэтому импровизировать что-то на скорую руку не могли. Покраснев до ушей, начальник службы движения пытался оправдаться:

– Мы же не думали, что кого-то прохватит понос, ничего другого не подготовили.

Тогда завклубом обратился к начальнику Миню:

– Начальник, у нас тут ЧП; следующим номером идет «Танец богатого урожая» от службы материально-технического обеспечения, может пока объявим его?

Кто бы мог подумать, что начальник Минь вдруг возмутится:

– Так дело не пойдет, тут вопрос принципиальный.

С этими словами он указал в сторону начальника службы движения и выкрикнул:

– Начальник У, что за дела? Почему не думаете о непредвиденных ситуациях, почему заранее не подготовили другой номер? Неужели из-за поноса одного машиниста придется останавливать целый состав? Это что же, у нашего уханьского депо такой стиль работы? И как теперь из-за вашей заминки прикажете двигать поезд?

Начальник У сконфуженно стоял в сторонке, рядом с ним так же сконфуженно стоял завклубом депо. Актовый зал вмещал тысячу с лишним человек, и сейчас эти тысяча с лишним человек снова загудели. Чэнь Чжанцзе, который был кочегаром, тоже относился к службе движения; когда-то в прошлом он играл в яньцзиньской труппе, поэтому перед публикой не робел; оценив неловкую ситуацию, он встал со своего места и объявил:

– Я из службы движения, можно мне выступить с номером?

– А что ты умеешь? – поинтересовался завклубом.

– Я хэнанец, могу спеть арию из хэнаньской оперы, – ответил Чэнь Чжанцзе.

Никто и подумать не мог, что начальник Минь до того, как занять свой нынешний пост в Ухане, работал замначальника в депо города Чжэнчжоу и провел в провинции Хэнань более десяти лет. Услыхав, что Чэнь Чжанцзе собирается исполнить хэнаньскую оперу, он тут же сменил гнев на милость:

– Ты умеешь исполнять хэнаньскую оперу? И что будешь петь?

– Могу спеть арию из «Легенды о Белой змейке», – ответил Чэнь Чжанцзе.

– «Легенда о Белой змейке» вещь хорошая, я эту оперу слушал.

Следом он обратился к завклубу:

– Пусть попробует, – и, глядя на начальника службы движения, продолжил, – к счастью, у нас нашелся одинокий всадник-спаситель, а не то полетел бы ты со своего поста. Чтобы впредь такого больше не было!

– Обещаю, обещаю, начальник, – проговорил начальник У, вытирая со лба пот.

Чэнь Чжанцзе наказал Минляну сидеть смирно, а сам поднялся на сцену. Поскольку когда-то он являлся профессиональным актером, то едва очутившись на сцене, тут же вошел в образ и вместо кочегара предстал в виде оперного персонажа. Просеменив круг по сцене, он замер в картинной позе и тут же сорвал шквал оваций. Поскольку музыкального сопровождения у него не было, он решил спеть без аккомпанемента и для этого выбрал арию, которую часто исполнял, когда работал на заводе в Яньцзине, ту самую, в которой были слова «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?». В этом отрывке содержались слова Фахая, Сюй Сяня и Белой змейки, поэтому в Яньцзине он пел эту арию вместе с Ли Яньшэном и Интао, но сейчас в отсутствии Ли Яньшэна и Интао, его вдруг осенила блестящая идея: выступив за Фахая, он сменит выражение лица и позу, изображая Сюй Сяня; выступив за Сюй Сяня, снова преобразится и перейдет на фальцет, изображая Белую змейку; когда же Белая змейка будет проливать слезы, он сделает вид, что вытирает глаза струящимся рукавом.

Обосновавшись на сцене, Фахай, вроде как обращаясь к Сюй Сяню, выводил:

Ты полюбил ее за красоту подобную цветку,

Но кто же знал, что ядовитая змея под той красой таится

…

Далее он пел за Сюй Сяня:

Когда в нее влюбился я, не знал, что то – змея,

Не верю до сих пор, вы сердце мне будто ножом пронзили

…

Тут, обращаясь к якобы Фахаю, он начинал петь за девицу Бай:

Нет у меня с тобой вражды ни близкой, ни далекой,

За что же ты нам навредил и счастье все разрушил?

…

Фахай в его же исполнении на это отвечал:

Я погубил тебя не по причине личных счетов,

А для того, чтоб навести порядок в трех мирах,

и также разделить всех оборотней и людей.

…

Наконец, Чэнь Чжанцзе, раскинув руки, за всех троих закончил:

Что поделать? Что поделать?

Как быть? Как быть?

Во время выступления весь зал затаил дыхание и погрузился в тишину, все до единого зрители внимали каждое слово Чэнь Чжанцзе, внимательно следя за каждым его жестом. Чэнь Чжанцзе, пока пел, будто бы вернулся в прошлое, когда вместе с Ли Яньшэном и Интао выступал на одной сцене в Яньцзине; в те годы все трое были полны энергии, Интао еще была жива и крутила с ним роман. От нахлынувших воспоминаний из его глаз взаправду полились слезы. Когда он допел последние слова «Что поделать? Что поделать? Как быть? Как быть?», в зале воцарилось гробовое молчание. Но буквально через минуту зритель словно очнулся, взорвавшись радостными возгласами и громом аплодисментов. Чэнь Чжанцзе поклонился и спустился со сцены. Тут его поманил к себе начальник Минь и, хлопая по соседнему стулу, пригласил присесть рядом.

– Парень, а ты – настоящий талант, как тебя зовут? – спросил начальник Минь.

– Чэнь Чжанцзе.

– А как ты очутился здесь после провинции Хэнань?

– Меня пристроил здесь дядя, – честно признался Чэнь Чжанцзе.

– А кто твой дядя?

– Стрелочник Цзян.

– Ах, стрелочник Цзян, старейшина нашего депо, знаю, знаю, здоровый как каланча и немного рябой.

Вообще-то дядя Чэнь Чжанцзе был низенького роста, метр шестьдесят не выше, и никаких рябин на лице у него не имелось. Похоже, начальник Минь с кем-то его перепутал. Однако Чэнь Чжанцзе поправлять его не посмел.

– В Хэнани ведь так хорошо, с чего вдруг сбежал в Ухань?

– В Хэнани и правда прекрасно, но три года назад, у меня заболела и умерла жена, – соврал Чэнь Чжанцзе, – а поскольку жили мы с ней душа в душу, то после ее смерти я не могу спокойно ходить по тем улицам, куда не посмотрю, все причиняет страдание, вот и решил перебраться в другое место.

– Любовь и преданность, – понимающе кивнул начальник Минь и тут же спросил, – а здесь уже обзавелся семьей?

Чэнь Чжанцзе в ответ лишь помотал головой.

Тут, словно опомнившись, начальник Минь, выпалил:

– Раз так, имеется кое-какой вариант. У меня есть племянница, которая только что развелась, вы могли бы объединиться; если все срастется, считай, что я сделаю доброе дело; ну а если нет, так ничего вам не мешает просто остаться друзьями, – сказав это, он уже тише добавил, – моя сестрица после того, как ее дочь развелась, наполовину поседела.

Чэнь Чжанцзе оторопел и, несколько заикаясь, промямлил:

– Как-то все это неожиданно, начальник.

– Мне самому эта мысль случайно пришла, я ни на чем не настаиваю, – засмеявшись, ответил начальник Минь.

На следующий день у Чэнь Чжанцзе был выходной, он отправился навестить дядю и заодно рассказал ему про то, как к нему сватался начальник Минь; и пускай начальник Минь не помнил, как выглядит его старейший работник стрелочник Цзян, сам старина Цзян, услыхав такую новость пришел в полный восторг:

– И чего же ты ждешь? Да если ты, обычный кочегар породнишься с начальником Минем, представляешь как возрадуются твои предки? Если ты станешь его родственником, тебе наверняка больше не придется орудовать лопатой, – сделав паузу, он добавил, – ну и скажи, не здорово ли, что я тебя пристроил в Ухане?

– А вдруг он просто пошутил? – засомневался Чэнь Чжанцзе.

Если даже просто пошутил, у нас все равно нет выбора, – парировал дядя, – а если не пошутил, то тем более надо хвататься за такой шанс.

Чэнь Чжанцзе и представить себе не мог, что уже на следующее утро к нему в общежитие явится завклубом, вручит ему билет в кино и велит к семи часам подойти к кинотеатру «Радуга», чтобы составить компанию племяннице начальника Миня. Тогда-то он и узнал, что племянницу начальника зовут Цинь Цзяин, что развелась она в марте текущего года и что от брака у нее осталась шестилетняя дочь. Тем вечером показывали фильм «Небожительница выходит замуж». После окончания сеанса уже на улице у Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин состоялся разговор.

– Понравился фильм? – спросила Цинь Цзяин.

– Понравился.

– А чего же тогда заснул?

Чэнь Чжанцзе честно ответил:

– Чтобы с небес спустилась фея, да еще и вышла бы замуж за пастуха – такое только в кино бывает, в настоящей жизни такого не встретишь; я сам за время работы в труппе много раз играл такие истории, они все как под копирку, поэтому уснул.

Цинь Цзяин прыснула от смеха. Они как раз поравнялись с закусочной, где предлагались тушеные в соевом соусе утиные шеи. За столиками там и сям под хорошую закуску выпивал народ.

– Выпить любишь? – поинтересовалась Цинь Цзяин.

– Пока жил в Яньцзине, бывало, выпивал немного с друзьями, а тут кручусь как белка в колесе, не до этого.

– А как насчет поругаться?

– Раньше мог показать свой характер, – честно признался Чэнь Чжанцзе и тут же приврал, – у меня ведь жена три года болела, к кому я только не обращался, тогда же и нрав свой пообтесал.

– Ты раньше был актером, а это народец тот еще, не будешь ли ты игру на сцене переносить на реальность? – спросила Цинь Цзяин и тут же добавила, – я человек прямой, бывает, говорю неприятные вещи, но ты не обижайся, – вздохнула она, – уж сильно я намыкалась со своим бывшим.

– Может и есть такие актеры, но ко мне это не относится, к тому же сейчас я не актер, а кочегар.

– Но, как бы то ни было, кто был актером, тому красноречия не занимать.

– Разве я говорю неправду?

Цинь Цзяин, опустив голову, усмехнулась и спросила:

– Я тебя уже засыпала вопросами, почему ты ни о чем не спросишь?

Чэнь Чжанцзе подумал и откровенно сказал:

– Да не знаю я о чем спрашивать.

– Верно мой дядя сказал, что ты – человек искрений, – ответила Цинь Цзяин.

Когда у Чэнь Чжанцзе выдались следующие выходные, они пошли к Башне желтого журавля. Заметив на колоннах две поэтические строчки: «Давно тот старец улетел на желтом журавле. Осталась в память прежних дел лишь башня Хуанхэ», Цинь Цзяин спросила:

– Знаешь, что они означают?

– То, что башня опустела?

– Здесь говорится о тебе и обо мне.

– Это как так?

– Прежние половинки ушли, остались одинокие мужчина и женщина, разве это не про нас?

Чэнь Чжанцзе кивнул:

– Тебе по силам читать между строк, я даже не ожидал.

Когда у Чэнь Чжанцзе выпала следующая пересменка, они отправились на озеро Дунху. Пока они прогуливались вдоль набережной, Цинь Цзяин поинтересовалась:

– Ты по жизни с какими людьми любишь дружить?

– Я – кочегар, какие у меня могут быть друзья, от меня тут мало чего зависит, – немного подумав, Чэнь Чжанцзе добавил, – а вообще я предпочитаю молчаливых.

– Молчуны они как правило лучше болтунов, да?

– Думаю, что так, – подумав, согласился Чэнь Чжанцзе.

– А что можешь рассказать про сына?

– Он такой же, как я, разговаривать не любитель, – сделав паузу, Чэнь Чжанцзе добавил, – пацан, иногда бывает и проказничает, не без этого.

– Моей дочке всего шесть, а она иной раз сидит и вздыхает как старушонка, с чего бы это, как думаешь?

– За тебя переживает, это называется понятливая.

На обед они заказали тушеную лапшу с лепешками из клейкого риса. Пока ели, Цинь Цзяин спросила:

– Сколько раз мы уже встречались?

– Три раза, – подумав, ответил Чэнь Чжанцзе.

– Встретиться – встретились, погулять – погуляли, а поскольку мы уже люди взрослые, да еще и с детьми, то ни к чему нам как малолеткам разводить всю эту романтику, я лучше тебя прямо спрошу, хочешь взять меня в жены?

– Нет.

– Почему?

– Некуда тебя брать.

Зажатая в руке Цинь Цзяин лепешка повисла в воздухе.

– Верно мой дядя сказал, что ты – человек искрений, – произнесла Цинь Цзяин.

Спустя месяц Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин поженились. Поскольку Цинь Цзяин являлась племянницей начальника Миня, депо выделило им в честь свадьбы небольшую двухкомнатную квартиру. Разумеется, поскольку у каждого из них был ребенок, то вчетвером они с трудом умещались в крохотной двушке: Чэнь Чжанцзе с Цинь Цзяин поселились в одной комнате, а его сын Минлян с дочерью Цинь Цзяин, Вэйвэй – в другой. При этом Вэйвэй спала на нижней кровати, а Минлян – на верхней. Когда Чэнь Чжанцзе уходил в рейс, Вэйвэй шла спать в комнату к матери, а Минлян оставался в комнате один. Раньше, когда Минлян с Чэнь Чжанцзе жили в общежитии, Минлян боялся отпускать отца в рейс; зато теперь, когда они переселились в квартиру, Минлян ждал, чтобы у Чэнь Чжанцзе поскорее началась смена; в таких случаях в его распоряжении оставалась целая комната. Когда Минлян оставался дома с Цинь Цзяин, та никогда не заводила с ним разговора, а просто занималась своими делами, как будто Минляна вовсе не существовало; это его глубоко ранило, поэтому Минлян тоже старался ее не замечать.

2

В шесть лет Минлян пошел в начальную школу, которая располагалась в их районе Ханькоу в переулке Чжима. Как-то раз во время обеденного перерыва Минлян прибежал домой и наткнулся на гостя, отец попросил приветствовать его как «дядюшку» и попутно пояснил, что это дядя Яньшэн, который прибыл из их родных мест.

Минлян уже прожил в Ухане три года, когда он приехал туда из Яньцзиня, ему было всего три года, так что спустя еще три года, он уже никого из яньцзиньских знакомых не помнил. Но несмотря на то, что вспомнить этого человека Минлян не мог, при встрече с ним его словно ударило током, он почувствовал присутствие своей мамы.

Минлян помнил, что в Яньцзине его папа и мама работали на хлопкопрядильной фабрике. К вечеру их волосы были полны хлопковых оческов. Едва вернувшись домой, они начинали перебранку. Минлян тогда был еще совсем маленьким, поэтому не понимал почему и из-за чего они ссорятся, единственное, что сохранилось в его памяти так это то, что в такие моменты у обоих то и дело вылетала фраза «все достало». Ну а потом его мама повесилась из-за пучка лука. Минлян тогда еще не знал, что означает фраза «все достало», но через несколько десятков лет он понял, что она может подтолкнуть человека и к тому, чтобы повеситься и к тому, чтобы сигануть с крыши. Спустя несколько десятков лет, просматривая в телефоне новостные ленты, Минлян, то и дело узнавал, что кто-нибудь или вешается или прыгает с крыш. И если кто-то рядом начинал недоумевать, мол, зачем, неужели есть что-то, с чем нельзя справиться? – Минлян обычно отвечал: «Значит довели, значит человека „все достало“». Тогда его спрашивали: «А ты почем знаешь?» Минлян оставлял такой вопрос без ответа, но про себя проговаривал: «Так поступила мама».

Мама повесилась в воскресенье, вообще-то, в тот день они планировали налепить на обед пельменей. После завтрака отец сходил за зеленым луком, а когда вернулся, то у него с мамой возник спор по поводу свежести этого самого лука. Поругавшись какое-то время, мама с рыданием завопила «все достало»; отец пнул стоявшую рядом с кроватью плевательницу (в те времена в каждом доме еще была плевательница), тоже заорал «все достало» и, хлопнув дверью, вышел вон. Дома остались лишь Минлян и его мама. Мама какое-то время поплакала, а потом взяла и уснула. Минлян поднял плевательницу, вытер шваброй пол, после чего сел на краешек кровати и стал болтать ножками. Вскоре его мама проснулась и, увидав сидевшего рядом Минляна, вынула из кармана два мао[27], дала их сыну и сказала:

– Минлян, ты же любишь газировку? Сходи-ка прогуляйся.

Минлян взял денежку, но вместо того, чтобы сразу пойти за газировкой, еще какое-то время посидел на кровати, болтая ножками. И только заметив, что мама снова уснула, он спрыгнул на пол и, зажав в кулачке два мао, отправился на улицу, где подошел к киоску и купил себе бутылку газировки; газировка стоила полтора мао, поэтому продавщица дала Минляну пять фэней[28] сдачи; Минлян положил их в кармашек, уселся на бордюр и, попивая водичку, стал глазеть на прохожих. Допив воду, он сдал бутылку обратно в киоск и отправился в соседний магазинчик, где продавали сладости, там он вынул пять фэней и купил на них две ириски «Белый кролик». Выйдя из магазина, он припрятал одну конфетку в карман, присел на бордюр, засунул в рот конфетку, что осталась в руках, и, мусоля ее за щечками, стал глазеть на прохожих. Съев первую конфету, он вынул из кармашка вторую, развернул ее и тоже отправил в рот. Прикончив «Белых кроликов», он отправился к перекрестку, чтобы повидаться с бабушкой. Его бабушка с дедушкой торговали финиковым печеньем. Поскольку мама Минляна находилась с бабушкой и дедушкой не в ладах, то их семьи не общались, а Минлян вынужден был приходить к ним втихаря. Минлян любил бабушку, но не любил дедушку; бабушка обожала гулять с Минляном за руку и рассказывать «заливалки», а еще угощать разными вкусностями; дед носил козлиную бородку и день-деньской ходил с мрачной физиономией, а еще он со всеми был жаден. Если за прилавком оказывался дед, то завидев Минляна, он ничем его не угощал; «это печенье на продажу, а не для нас», – говорил он. Когда Минлян подошел к перекрестку, бабушки за прилавком не оказалось, печеньем торговал дед. Заметив Минляна, он как обычно, не обратил на него никакого внимания. Минлян уселся на бордюр и стал ждать бабушку. Уж она-то наверняка угостит его печеньем. Просидев до полудня, но так и не дождавшись бабушку, Минлян почувствовал, что проголодался, а потому встал и пошел обратно домой. Когда же он пришел домой, его мама уже повесилась. С того самого дня в голове Минляна крутилась одна и та же мысль: как было бы хорошо, если бы в тот день он не пошел пить газировку, есть ириски и шататься по улицам в ожидании, что его угостят финиковым печеньем; если бы он остался дома или хотя бы вернулся чуть раньше, то мама бы не повесилась, а если бы и захотела повеситься, то он бы ее остановил. С того самого дня Минлян, не переставая думал о том, что имеет прямое отношение к кончине матери; другими словами, он считал, что погубил ее именно он. В тот же день маму сняли с потолочной балки, отвезли в больницу, снова привезли домой и уложили в гроб, после чего Минлян в полном молчании уселся перед гробом. В углу комнаты уже весь истоптанный валялся тот самый пучок лука, что еще поутру принес Чэнь Чжанцзе. Вечером среди кипы бумаг, что оказалась рядом с гробом, Минлян обнаружил одну фотографию, на которой его мама была запечатлена в образе Белой змейки. Минлян положил это фото к себе за пазуху. Потом его маму похоронили на заброшенном кладбище. Потом он вместе с папой перебрался из Яньцзиня в Ухань. За три года фотография мамы, которую Минлян всегда носил при себе, уже вся поблекла, он чувствовал, что мама отдаляется от него все дальше и дальше, он совсем не ожидал, что приезд яньцзиньского знакомого вдруг вызовет у него полное ощущение маминого присутствия.

3

Интао прибыла в Ухань с целью заставить Чэнь Чжанцзе вернуться в Яньцзинь и совершить ее перезахоронение для того, чтобы оказаться подальше от заброшенного кладбища и от расстрелянного маньяка-убийцы. Однако приехав в Ухань, она поняла, что Чэнь Чжанцзе это уже не тот Чэнь Чжанцзе, которого она знала раньше, теперь это был совсем другой человек. Оказавшись в его новой квартире и придирчиво оценив ее убранство, она не обнаружила ничего, что напоминало бы хоть что-то ней или о совместном с ней проживании, и тогда она поняла, что Чэнь Чжанцзе ее позабыл; последнее обстоятельство ее ничуть не удивляло: даже любящие супруги, как бы сильно не любили друг друга, в случае смерти своей половинки тут же находят ей замену; что уж говорить о них, которые уже спустя пару лет после свадьбы свели свои отношения до обрыдлого «все достало»; к Цинь Цзяин, на которой женился Чэнь Чжанцзе, Интао никакой ревности не питала, а вот увидав своего сынишку Минляна, сердце у нее тотчас екнуло. Направляясь в Ухань, ей нужен был Чэнь Чжанцзе, но уже оказавшись на месте, она вдруг поняла, что ей нужен сын. Направляясь в Ухань, она намеревалась пристать к Чэнь Чжанцзе с просьбой вернуться в Яньцзинь, но теперь ее планы поменялись, она больше не желала возвращаться в Яньцзинь, ей просто хотелось остаться вместе с Минляном. Сейчас в этой маленькой двушке ютилось четыре человека, но она бы запросто могла стать пятой и остаться вместе с ними. Ни места, ни еды ей не требовалось, так что никаких даже маломальских хлопот она бы никому не добавила; Чэнь Чжанцзе, Цинь Цзяин и Вэйвэй ее вообще не интересовали, днем она бы сопровождала Минляна в школу, а по ночам спала бы у него под бочком.

Поскольку возвращаться в Яньцзинь Интао передумала, а обитавший на заброшенном кладбище злой демон без посторонней помощи никуда перебраться не мог, то можно сказать, что, перебравшись в Ухань, она тем самым от него и избавилась, таким образом необходимость в перезахоронении отпала. Имелось еще одно обстоятельство, которое согревало ей сердце, ее обрадовала не только сама по себе встреча с Минляном, но и то, что мальчик хранил при себе ее фото. И если бы не эта фотография, ей бы некуда было приткнуться; говоря о пристанище, она могла вселяться лишь в тела близких ей людей, но, подселись она к Минляну или к Чэнь Чжанцзе, те бы стали испытывать дискомфорт, так что рассчитывать на долгое в них пребывание не приходилось, зато теперь она могла переселиться прямо в эту фотографию; а поскольку та все время находилась у Минляна за пазухой, она могла денно и нощно проводить время вместе с сыном.

Другой целью приезда Интао в Ухань было обучение у Чэнь Чжанцзе анекдотам. Выучив пятьдесят коротких фраз-анекдотов, она планировала вернуться в Яньцзинь и рассказать их Яньло-вану, который бы подарил ей возможность перерождения; однако, прибыв в Ухань, она обнаружила, что Чэнь Чжанцзе уже утратил способность шутить; мало того, он практически перестал разговаривать. Например, Большеротый У, что когда-то у северных ворот Яньцзиня торговал бараньей похлебкой, попав на тот свет, стал болтать без умолку, а вот Чэнь Чжанцзе наоборот из балагура превратился в молчаливого при жизни Большеротого У. Поскольку Чэнь Чжанцзе потерял способность шутить, Интао не могла обучиться у него пятидесяти анекдотам, соответственно у нее пропала возможность обратиться к Яньло-вану с просьбой о перерождении; а раз уж переродиться в человека она не могла, то вместо возвращения в Яньцзинь, где ей предстояло продолжить путь перерождений в колесе Сансары, гораздо лучше ей было бы остаться в Ухане, где целые дни она могла бы проводить в компании сына. Сопровождая Минляна в школу, уже за пару дней прогулок по улицам Уханя, Интао заключила, что Ухань – достаточно угрюмый город, уханьцы, все как один, терпеть не могли шуток; этим Ухань сильно отличался от Яньцзиня, где на каждом шагу вас подстерегала Хуа Эрнян, которая являлась во снах с просьбой рассказать анекдот; в этом смысле, оказавшись в Ухане, Интао также избавилась и от Хуа Эрнян. Что ж, рассуждала Интао, угрюмость – это прекрасно, мне она вполне подходит. Это стало второй причиной, из-за которой она осталась в Ухане. Однако по ночам она в одиночестве вздыхала: «Если бы в родных краях все было хорошо и мне бы там ничего не угрожало, разве я осталась бы мыкаться на чужбине?» Через какое-то время она принималась рассуждать снова: «Зато, перебравшись в Ухань, я перестала зависеть от Яньло-вана, стала сама себе хозяйкой и вообще, можно сказать, высвободилась из колеса Сансары. Но, с другой стороны, – продолжала она вздыхать, – как мне жить дальше? Так и остаться на всю жизнь фотографией?»

4

С тех пор как Минлян почувствовал рядом с собой присутствие мамы, он заметил, что ее фотография, которую он всегда носил при себе, неожиданно посвежела. Более того, теперь он мог услышать, как мама с ним разговаривает:

– Минлян.

– Ма.

– Я приехала из наших краев, чтобы взглянуть на тебя.

– Я это почувствовал.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет.

– И я не хочу тебя покидать, а если я буду жить рядом с тобой, ты не против?

– Нет.

– Минлян, ты только никому про это не рассказывай; иначе мне придется тебя покинуть.

– Я никому не скажу.

Когда между ними происходили такого рода разговоры, то никто, кроме Минляна, не мог слышать, что говорила ему Интао. Иной раз это случалось за столом, когда вся семья находилась в сборе, тогда Минлян вдруг переставал есть и начинал что-то бормотать; иногда это происходило на улице, тогда он тоже уходил в себя.

– Минлян, что ты там постоянно бубнишь? – спрашивал Чэнь Чжанцзе.

– Ничего, – быстро спохватывался Минлян, – так, повторяю урок, вдруг, спросят.

Однако спустя полмесяца Цинь Цзяин все-таки обнаружила прятавшуюся за пазухой у Минляна Интао. Винить в этом других Интао не могла, поскольку была виновата сама. Сперва она собиралась жить в этой семье без лишнего шума, заботясь о Минляне, другие ее не интересовали; поначалу она так себя и вела. Днем вместе с сыном она уходила в школу, а вечером ложилась у него под бочком; дождавшись, когда Минлян уснет, Интао ненадолго покидала фотографию, чтобы собрать сыну рюкзак и привести в порядок его запачкавшуюся одежду; Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин, заметив, что Минлян стал аккуратнее, просто решили, что он повзрослел и особого значения этому не придали, однако спустя неделю Интао вытворила такое, что сразу выдала себя с головой. Как-то вечером, дождавшись, когда Минлян уснет, Интао привела в порядок его одежду и направилась в прихожую, чтобы почистить его ботинки; наводя на обуви блеск, она вдруг услышала доносившиеся из спальни воркующие голоса Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин, которые явно занимались любовью, и невольно оцепенела. Насколько она помнила, то спустя пару лет после свадьбы, сами они ничем подобным уже не занимались, поскольку у Чэнь Чжанцзе с этим делом были проблемы, и, кстати сказать, это обстоятельство также входило в круг проблем под названием «все достало»; если бы в этой сфере у них все было гладко, то возможно их отношения и не зашли бы в тупик; с Интао у Чэнь Чжанцзе ничего в постели не получалось, а с Цинь Цзяин вдруг все стало получаться, с чего бы это? Если с другими у него полный порядок, а с ней – нет, то следовательно причина в ней? Их ахи и вздохи привели ее в ярость; не в силах прервать процесс, она забежала в туалет, схватила висевшие на змеевике трусы Цинь Цзяин и швырнула их в унитаз. Когда на следующее утро Цинь Цзяин пошла в туалет и обнаружила в унитазе свои трусы, то подумала, что те соскользнули случайно и никакого значения этому не придала; позже, заметив, что трусы оказываются в унитазе всякий раз после ее близости с Чэнь Чжанцзе, она кое-что заподозрила. Сперва она все списала на Минляна, решив, что это обычная ревность и недовольство со стороны мальчика, но потом, поразмыслив о переменах, которые в последнее время произошли во внешнем виде пасынка, а также о том, что тот стал частенько разговаривать сам с собой, будто ведя разговор с кем-то невидимым, она решила, что все не так просто. О своих подозрениях Цинь Цзяин не спешила докладывать Чэнь Чжанцзе, ведь в случае ошибки она рисковала выставить себя в дурном свете; дождавшись, когда Чэнь Чжанцзе уйдет в рейс и к ней в комнату переселится Вэйвэй, она осторожно спросила у дочери:

– Вэйвэй, ты в последнее время ничего странного не замечала в поведении Минляна?

– Он любит разговаривать сам с собой, – ответила Вайвэй.

– Это я знаю, а что еще?

– Раньше перед сном он раздевался и сразу ложился в постель, а теперь прежде, чем раздеться, украдкой рассматривает какую-то фотографию.

В ту же ночь Цинь Цзяин незаметно прошла в комнату к Минляну и, убедившись, что он уже крепко спит, нашарила в кармане висевшей на кровати рубашки фотографию. Только было она собралась взять фото в руки, как из него выстрелил красный луч, Цинь Цзяин словно ударило током, она выронила фото на пол. Когда же она нагнулась за ним, чтобы подобрать, то ее еще сильнее ударило током. Сообразив, что все это неспроста, она пошла на кухню, надела резиновые перчатки для мытья посуды, снова вернулась в комнату к Минляну и, наконец, подняла фото с пола; через резину оно уже током не билось. Поднеся фотокарточку поближе, Цинь Цзяин разглядела на ней Интао; она поняла, что это именно Интао, поскольку за день до свадьбы с Чэнь Чжанцзе, видела ее на фото. Обустраивая свое будущее гнездышко, Цинь Цзяин вдруг попросила:

– Покажи фото своей бывшей.

– Зачем?

– Интересно.

Тогда Чэнь Чжанцзе, делать нечего, вынул из кошелька фотографию и передал Цинь Цзяин. Это фото было сделано в яньцзиньской фотостудии ровно в тот день, когда Минляну исполнился месяц, на нем были запечатлены Чэнь Чжанцзе и Интао с Минляном на руках. Интао с Минляном расположилась на скамеечке, а Чэнь Чжанцзе встал рядом, за их спинами висел полог с изображением стола, на котором красовалась ваза с веточками жасмина.

Изучив фото, Цинь Цзяин признала:

– Настоящая красавица.

– Да она просто грим наложила, все актрисы в этом мастера, поэтому и выглядит соответственно.

– А от чего она умерла?

– От отека легких, – соврал Чэнь Чжанцзе.

Тут Цинь Цзяин ему предложила:

– Я твою бывшую увидела, может, и ты хочешь увидеть моего бывшего мужа?

Чэнь Чжанцзе помотал головой.

– Почему не хочешь? – спросила Цинь Цзяин.

– Это не представляет никакой ценности.

Цинь Цзяин лишь кивнула головой и согласно сказала:

– И правда не представляет ценности.

Разглядев на припрятанной у Минляна фотографии Интао, Цинь Цзяин наконец поняла, кто именно выбрасывал ее трусы в унитаз; и фотография вдруг обрела ценность.

– Так это ты, – произнесла Цинь Цзяин, – оказывается, ты перебралась в Ухань. Хорошо, что я знаю, как ты выглядишь, – продолжала она, – ты решила испортить нам жизнь, так? Явилась, чтобы отомстить.

Держа в руках фото, она прошла в прихожую и обернула его в прозрачную пленку, теперь оно перестало биться током; потом она положила фото за пазуху, вернулась в спальню и тихонько сказала Вэйвэй:

– Ни в коем случае не рассказывай Минляну и его отцу про сегодняшний случай.

Вэйвэй послушно кивнула.

На следующее утро Минлян обнаружил, что мамино фото исчезло. Хотя Минлян и делил комнату с Вэйвэй, дети не общались друг с другом как подобает брату и сестре, и пускай они не ссорились, никакой родственной близости между ними не возникло, поэтому, заметив пропажу, Минлян прежде всего заподозрил Вэйвэй; с одной стороны, во время отъезда Чэнь Чжанцзе, Вэйвэй переселялась в комнату к Цинь Цзяин, но с другой – все ее вещи оставались в детской, поэтому перед сном она могла зайти за пижамой, а утром – за школьной сумкой. Дождавшись, когда Вэйвэй зашла в детскую, Минлян тут же спросил ее:

– У меня была фотография, я всегда носил ее при себе, но вчера я где-то ее обронил, ты не подбирала?

– Нет, – покачала головой Вэйвэй.

За завтраком Минлян с таким же вопросом обратился к Цинь Цзяин:

– У меня была фотография, вчера вечером я, видимо, где-то ее обронил, вы случайно не видели, когда прибирались с утра?

– Что еще за фотография? Не видела, – ответила Цинь Цзяин.

Утром, когда Минлян и Вэйвэй ушли в школу, Цинь Цзяин, взяла фотографию Интао и направилась в западную часть Ханькоу, чтобы встретиться с настоятельницей Ма. Настоятельница Ма была даосской монахиней, в молодости она ушла в монастырь Байцюэань, но потом вернулась к мирской жизни и открыла даосский гадательный салон; помимо предсказаний, она также пускала в ход даосскую магию и укрощала демонов; она могла управляться как с демонами в мире людей, так и с демонами в мире духов; доведись кому-то столкнуться с нечистой силой, он тотчас обращался к настоятельнице Ма, вот и Цинь Цзяин, столкнувшись с нечистой силой, тоже решила обратиться к ней. Добравшись до нужного места и встретившись с настоятельницей, Цинь Цзяин подробнейшим образом рассказала ей все обстоятельства своего дела. Выслушав ее, настоятельница Ма сказала:

– Коли знаешь, кто именно тебя беспокоит, то решить проблему проще простого, давай фотографию.

Цинь Цзяин протянула фото настоятельнице, оно по-прежнему было обернуто в пленку.

– Ступай на выход, там тебя рассчитают, о дальнейшем можешь не беспокоиться, – произнесла настоятельница Ма и добавила, – не переживай, я ее так приструню, что шага сделать не сможет.

Той же ночью Минлян увидел свою маму во сне. Оказавшись в каких-то колючих кустах, она громко вопила: «Минлян, спаси меня, мне так больно! Я больше не хочу оставаться в Ухане, хочу вернуться в Яньцзинь».

Минлян проснулся весь в поту. Рассудив, что этот кошмар приснился ему из-за собственных фантазий, Минлян быстро успокоился и снова уснул. Но кто бы мог подумать, что следующей ночью мама снова явится к нему во сне и будет все так же барахтаться в колючих кустах, умоляя о помощи. Поняв, что мама и правда попала в беду, Минлян спросил ее:

– Мама, ты просишь меня помочь, но хотя бы скажи, где именно тебя искать?

– Я не знаю Уханя, не могу понять, что это за место.

– Но как я могу найти тебя, если не знаю где ты?

Тут Интао заплакала:

– Похоже, я теперь буду как Белая змейка, которую навечно упрятали под пагоду.

Вдруг прямо у своего уха Минлян услышал другой голос:

– Я знаю, где твоя мама.

– Ты можешь отвести меня к ней?

– Могу, – сказал голос и, выдержав паузу, продолжил, – но тогда через несколько десятков лет, когда ты снова окажешься в Ухане, ты тоже окажешь мне одну услугу.

– Кто ты?

– В свое время узнаешь.

Минлян бесшумно оделся, и, следуя голосу, осторожно выскользнул за дверь. Стояла глухая ночь, кругом не было ни души. Не зная, куда идти, Минлян стал прислушиваться к голосу. Вдруг до него донеслось:

– Следуй за мной.

Тут Минлян обнаружил, что голос принадлежал светлячку. Светлячок летел впереди, Минлян шел за ним; они миновали одну улицу за другой; один переулок за другим; наконец, оставив позади целую вереницу улиц и переулков, оказались в западной части Ханькоу; светлячок привел Минляна к небольшому садику; тут он перелетел через изгородь, Минлян перемахнул за ним; затем светлячок подлетел ко входу в соломенную хижину, Минлян толкнул дверь; внутри еле-еле горела маленькая лампочка, прямо перед ним на стене красовался чей-то портрет – когда Минлян вырос, то узнал, что это Яньло-ван; рядом с Яньло-ваном было изображено синемордое клыкастое чудовище, пожирающее чертенка – когда Минлян вырос, то узнал, что это Чжун Куй; на столике перед изображением Яньло-вана и Чжун Куя стояла доска, на которой крепилось целое множество проколотых иглами фотографий. И среди них находилась фотография мамы Минляна. Сверху донизу ее фото было утыкано иглами. Без лишних слов Минлян вынул все иголки и снял фотографию с доски. Тут же он услышал, как, заливаясь слезами, мама, проговорила:

– Минлян, ты все-таки пришел.

Затем она добавила:

– На мне не осталось живого места, все тело горит огнем.

– Чем я могу помочь? – спросил Минлян.

– Найди какой-нибудь водоем и опусти меня в воду, мне сразу полегчает.

– Я этот район плохо знаю, куда мне идти?

Тут на подмогу снова подоспел светлячок:

– Следуй за мной.

Положив фотографию за пазуху, Минлян последовал за ним и покинул садик; светлячок летел впереди, Минлян шел за ним; они миновали одну улицу за другой; один переулок за другим; наконец, оставив позади целую вереницу улиц и переулков, вырвались на широкий простор, к самому берегу Янцзы. Река вздымалась волнами и казалась необъятной. Лунный свет отражался в ее водах, отчего над рекой было светло как днем.

– Ма, мне бросить тебя прямо в реку? – спросил Минлян.

– Бросай, – ответила Интао и добавила, – я, конечно, боюсь воды, но сейчас это единственный выход.

Тогда Минлян взял мамино фото, на котором она была в костюме Белой змейки, и бросил его прямо в реку. Кто бы мог подумать, что, едва оказавшись в воде, мама вдруг отделится от фото и предстанет в облике девицы Бай из «Легенды о Белой змейке»; теперь вместо мамы перед ним была девица Бай; замысловато играя длинными рукавами, она возвысилась над рекой и запела ту самую арию, в которой обращалась к Фахаю и Сюй Сяню. Преисполненный торжественной скорби, ее голос пронзал поднебесье. Вдруг светлячок взлетел ввысь и взорвался, рассыпавшись фейерверком разноцветных огоньков. Никто, кроме Минляна, этой картины не видел, как и не слышал никаких звуков. Между тем Минлян понял, что мама, несмотря на ее заверения, вовсе не боится воды, она лишь опасалась попасть в реку из-за множественных проколов на теле, но теперь было видно, что она оказалась в своей стихии. Тут, вспомнив, что во сне его мама что-то говорила про Яньцзинь, Минлян произнес:

– Ма, хватит петь, ты говорила, что хочешь вернуться в Яньцзинь, вот и возвращайся туда поскорей, пока тебя снова не прикололи к доске.

В этот момент накатила огромная волна, мама Минляна успела лишь крикнуть «сорок пять…», после чего тут же исчезла под водой.

Минлян так и не понял, что она хотела этим сказать, прямо на его глазах маму накрыло волной, и она пропала. В тот момент Минлян рассудил, что мама таким способом вернулась в Яньцзинь, и только в третьем классе на уроках географии, он узнал, что Яньцзинь находится на севере, а Янцзы течет на восток; если маму унесло течением реки, она никак не могла оказаться в Яньцзине.

И куда же тогда ее унесло?

Приложение. Разговор в соломенной хижине

Приколотая иглами к доске, Интао невыносимо страдала, не в силах ни жить, ни умереть. Тогда она взмолилась к Яньло-вану:

– Владыка, я признаю свою вину. Сказав, что вернусь в Яньцзинь, мне следовало сдержать слово, а я самовольно осталась в Ухане.

Яньло-ван еще не успел раскрыть рта, как в разговор, поигрывая металлической плетью, вмешался Чжун Куй:

– Во всей Поднебесной нет мест не подвластных владыке, ты думала, что, убежав в Ухань, сможешь скрыться из виду, а заодно высвободится из колеса Сансары?

– Да нет же, – соврала Интао, – у меня такого и в мыслях не было.

Сделав паузу, она продолжила:

– Владыка, вы же сами говорили, что если умерший из-за шуток возьмет и расскажет сразу пятьдесят смешных анекдотов, умещающихся в одну фразу, то вы даруете ему перерождение? Находясь в Ухане, я мало того, что приглядывала за сыном, ни минутки не расслаблялась и уже придумала пять таких анекдотов. Снимите меня отсюда, и я их вам расскажу.

Яньло-ван еще не успел раскрыть рта, как Чжун Куй заорал:

– Владыка говорил о пятидесяти анекдотах, а не о пяти; но, к счастью, у нас тут не людской, а загробный мир, и слово Владыки – закон, иначе здесь бы уже повсюду витали души безвинно погибших. Раз пять анекдотов уже придумала, осталось еще сорок пять, так и быть, оставайся и сочиняй дальше.

Ночью, когда в хижину заявился Минлян, чтобы снять с доски фотографию мамы, Чжун Куй, закричав про оставшиеся сорок пять анекдотов, чуть было не задел мальчика своей плетью.

Разумеется, Минлян ничего этого не слышал. Между тем Яньло-ван остановил Чжун Куя и сказал:

– Разве ты не говорил, что во всей Поднебесной нет мест, не подвластных владыке? Пусть идет куда хочет., посмотрим, какие еще испытания принесут ей эти сорок пять анекдотов.

Сделав паузу, он добавил:

– Вполне возможно, что с ней произойдет еще что-нибудь чудное, а для нас это, считай, что дополнительный анекдот.

Чжун Куй уловил намек Владыки и остановил свою плеть.

5

В Ухань приехала бабушка Минляна. Бабушке было за семьдесят. Когда Минлян только-только родился, Интао дала ему имя Ханьлинь, но, когда Минлян научился разговаривать, он то и дело твердил, что у него перед глазами темно, поэтому бабушка дала ему другое имя – Минлян, что означало «свет».

Бабушка жила в Яньцзине на улице Бэйцзе. Во дворе ее дома росло огромное финиковое дерево, чей ствол могли обхватить лишь двое людей; по словам бабушки, дереву уже перевалило за две сотни лет, посадил его еще дед деда Минляна; в молодости дед деда Минляна был перекупщиком ослов, и саженец финикового деревца он привез аж из самого Синьцзяна, из города Чарклыка. Спустя двести с лишним лет дерево не утратило своей пышности и каждую осень приносило три мешка фиников. Эти финики бабушка с дедушкой перемешивали с просяной мукой и делали из этой массы финиковое печенье, которое потом грузили на ручную тележку и катили к перекрестку на продажу. Вечерами над их прилавком зажигался шахтерский фонарик. В те времена родители Минляна трудились на хлопкопрядильной фабрике, работа там проходила в три смены, у родителей не было времени, чтобы присматривать за сыном, поэтому до трех лет Минляна растила бабушка. Всякий раз перед сном Минляну нравилось слушать, как бабушка рассказывает истории, в Яньцзине они назывались «заливалками». Когда они устраивались под одеялом, Минлян просил:

– Бабушка, расскажи заливалку.

– Ну, что ж, заливать так заливать, а ты слушай внимательно, – отвечала бабушка.

Спустя несколько десятков лет в памяти Минляна еще сохранились три любимые бабушкины «заливалки». Одна из них была про желтомазеньких. Под желтомазенькими имелись в виду хорьки. Бабушка рассказывала, что, когда она была маленькой, у них на заднем дворе любили резвиться хорьки. Бывало, едва наступал вечер, как к ним вместе со всем молодняком заявлялся вожак хорьков, и на заднем дворе затевалось веселье. Бабушкин отец принимался шуметь: «Эй, желтомазые, кончайте уже буянить, дадите вы, наконец, людям поспать?» А вожак хорьков на это отвечал: «Не дадим». Встав на задние лапки, хорьки выстраивались паровозиком, положив передние лапки на плечи впередистоящего, и во главе с вожаком, вихляя задами, начинали свое шествие перед окном спальни. Однажды вечером засверкала молния, ударил гром, и в дом кто-то постучал. Отец открыл дверь, на пороге, сложив руки в малом поклоне, стоял вожак хорьков:

– За нами гонится Лэйгун[29], прошу, добрый человек, укрой наше семейство.

– А дерзить больше не будешь? – спросил отец.

– Не буду.

– И шуметь не будешь?

– Не буду, – отвечал хорек.

Тогда отец пошел на задний двор, открыл сарай и разместил там семейство хорька. На следующее утро, небо после дождя прояснилось, отец решил проверить как у хорьков дела, вошел в сарай, а тех и след простыл; но не всех, в уголке, скорчившись, остался лежать один колченогий хорёчек. Так уж решил вожак: несчастного хромоножку он взял и подкинул им.

– Ах ты, желтомазый, – только и вздохнул отец, – все-таки обдурил ты меня.

А хорька-хромоножку отец подбросил в свинарник, чтобы рос там вместе со свиньями. По словам бабушки, когда она была маленькой, то часто игралась с тем хорьком. Но интересно, что даже через десять с лишним лет тот хорек так ни капли и не вырос. Бабушка спрашивала его:

– Желтомазенький, почему ты не растешь?

– Я же не человек – ответил он, – если начну расти, то меня как свинью забьют и съедят.

А еще бабушка рассказывала, что, когда она выходила замуж, хорек сильно по ней убивался.

Вторая «заливалка» была про быка. По словам бабушки, этот бык родился с ней в один год. Быки, говорила она, делятся на ленивых и упорных: ленивые быки, едва на них надеть хомут, начинают то сать, то срать, то канителиться как-нибудь еще, лишь бы не работать, а вот упорные быки любят работать; этот же бык уродился еще упорней упорного, бывало, приведут его поле пахать, запрягут в плуг, а он и рад трудиться без отдыха с утра до самого вечера; частенько и пахаря так уматывал, что тот под конец дня падал от усталости. Как-то раз в поле с этим быком отправился Третий дядюшка; будучи человеком ленивым, он шел за сохой и ворчал на быка: «Можешь идти помедленнее, куда торопишься?» Через час Третий дядюшка присел, чтобы сделать перекур, а бык его, как назло, торопит: «Можешь быстрее? Как ты собираешься допахать сегодняшнюю норму?» А дядюшка ему в ответ: «Ты хочешь меня до смерти уморить? Это чья вообще земля, твоя или моя? Будешь меня торопить, отправлю в мясорубку». Под «мясорубкой» дядюшка имел в виду скотобойню. Он и подумать не мог, что бык разозлится, скинет с себя хомут, отшвырнет его самого подальше и убежит в горы. Третий дядюшка созвал на подмогу людей и отправился в погоню, но где уж там найти быка в лесной чаще? На изломе горной тропинки им повстречалась навьюченная поклажей старушка, она присела отдохнуть. Когда ее спросили, не пробегал ли мимо нее бык, старушка ответила: «Быка не видала, но можете взглянуть на моего котейку, что скажете, похож он на вашего быка?» Тут только люди заметили лежащего у ее ног рыжего кота, который мирно мурлыкал во сне. Дойдя до этого места, бабушка обращалась к Минляну:

– Понял, кем была эта старушка?

– Кем? – спрашивал мальчик.

– Духом той горы, а тот бык был ее котом; как-то раз он тайком от хозяйки съел печенье, она рассердилась, превратила его в быка и в наказание отправила в мир людей пахать землю. Прежде чем вернуться назад он должен был обработать десять тысяч му[30] земли; вот почему, работая в поле, он был упорнее самых упорных быков.

Третья «заливалка» касалась бабушкиного отца. Поскольку бабушка рано лишилась матери, то, когда она была маленькой, всеми делами в доме заведовал ее отец. Когда же ей пришла пора выходить замуж, отец ей сказал: «Дитя мое, я могу быть отцом, но не в силах заменить тебе мать, семнадцать лет ты жила, лишенная женского внимания. И теперь, когда на носу твоя свадьба, я не знаю, чем бы тебя порадовать, в нарядах я не разбираюсь, в постельных принадлежностях тоже, срублю-ка я лучше дерево и смастерю для тебя комод, пусть он и будет твоим приданым». Бабушка на это ответила: «Папа, все эти годы ты отлично управлял нашим хозяйством. А комод, сделанный твоими руками, станет для меня самым дорогим подарком, ведь всякий раз, глядя на него, я буду вспоминать тебя». Немного помолчав, она добавила: «Когда я выйду замуж, ты останешься совсем один, я буду за тебя переживать». «Будь спокойна, – отвечал отец, – папка о себе позаботится». На следующий год после свадьбы отец умер. В тот же год в один из весенних вечеров, бабушка задумала связать обновку, зашла в гостиную и открыла комод, чтобы взять заготовленную зимой пряжу, она взглянула на комод, тут же вспомнила про отца и невольно проговорила: «Папа, я по тебе так соскучилась». В тот же миг она услышала, как кто-то за окном произнес: «Не скучай, ты сможешь увидеть своего отца». Она тут же выбежала во двор, кто бы это мог быть? Вдруг до нее дошло, что голос принадлежал хорьку. Но ее желтомазенький друг помер лет пять-шесть назад. Оглядев двор изнутри и снаружи, бабушка так никого и не нашла, а потом и вовсе забыла про это.

– Кто бы мог подумать, – продолжала бабушка, – что, когда твоему отцу (она имела ввиду отца Минляна, Чэнь Чжанцзе), исполнится девять лет, мы пойдем с ним на рынок и там в море людей я вдруг увижу человека, чей силуэт напомнил мне отца, он шел и, держа в руках коробочку, вроде как что-то ел. Я поспешила догнать его, но он смешался с толпой и исчез. Так что я увидела лишь его спину, – вздохнула бабушка.

Бабушка рассказывала свои заливалки, Минлян их слушал. Слушал, слушал, пока наконец не засыпал.

Как-то раз, в тот год, когда Минляну исполнилось три года, на Яньцзинь обрушился ливень, дождь шел подряд двое суток и наводнил собой и реку, и пруды. Вскоре после этого Минлян вместе с детворой отправился к пруду у северных ворот, чтобы пошвырять камнями в лягушек и по неосторожности свалился в воду. Дети, громко крича, побежали за подмогой, бабушка, услыхав их вопли, ринулась к пруду, но Минлян уже всплыл. А когда тело всплывает, это означает, что человек уже утонул. И все же бабушка взяла на подмогу кого-то из взрослых и вытащила Минляна на берег. Она уложила его на каменный валек, Минлян громко рыгнул, изверг их себя всю воду и ожил. Бабушка разрыдалась, Минлян тоже.

– Минлян, – попросила она его, – только не рассказывай про это родителям.

Минлян кивнул. И все же Интао обо всем узнала. И рассказал ей об этом не кто иной как сам Минлян. В то время он был еще совсем маленьким, про что его Интао спросила, про то он и ответил; а отвечая, он совершенно забыл про бабушкин наказ. Помимо того, что он чуть не утонул, Минлян также во всех подробностях рассказал матери про «заливалки», которыми его развлекала бабушка. Интао напустилась на Чэнь Чжанцзе:

– Мало того, что ребенок чуть не утонул, так она еще целыми днями рассказывает ему всякую ерунду:

Чэнь Чжанцзе на это пообещал:

– Я скажу маме, чтобы перестала морочить Минляну голову своими «заливалками».

– Это не обязательно, – откликнулась Интао, – начиная с завтрашнего дня, Минлян больше не будет с ней встречаться.

На следующий день Интао со словами «пусть ребенок научится уму разуму» определила Минляна в детский сад при хлопкопрядильной фабрике. А Чэнь Чжанцзе она заставила передать матери, чтобы без дела к ним не заявлялась. Однако бабушка выкраивала момент и, пока Интао была на работе, втихаря навещала Минляна в садике. Минлян любил финиковые печенья, поэтому бабушка всякий раз приносила ему финиковые печенья; Минлян еще любил газировку, поэтому бабушка приносила ему и газировку. Когда внук наслаждался печеньем, запивая его газировкой, бабушка наставляла:

– На этот раз уж не рассказывай маме про наши встречи.

В прошлый раз Минлян рассказал маме правду, из-за чего попал в детский сад; Минлян не любил ходить в детский сад, как и не любил тамошних воспитателей, ему хотелось вернуться под крыло к бабушке и слушать ее заливалки; но теперь это было невозможно; поэтому, научившись на ошибках, он больше не рассказывал Интао про то, что его навещает бабушка; расскажи он об этом, и бабушку он больше не увидит, а заодно не сможет насладиться ни печеньем, ни газировкой. Однако спустя три месяца, у Минляна отпала необходимость беспокоиться по этому поводу, потому как мама повесилась, и теперь бабушка могла приходить к Минляну, не прячась. Но тут уже Чэнь Чжанцзе увез Минляна в Ухань. В один миг пролетело три года, все это время Минлян ни разу не виделся с бабушкой. Едва увидав Минляна, бабушка удивилась:

– Ого-го, вырос на две головы! – и тут же спросила, – Минлян, в детстве ты жаловался, что у тебя перед глазами темно, а как сейчас, темно не темно?

После долгой разлуки, немного утратив к бабушке родственные чувства, Минлян ничего не ответил, а лишь мотнул головой. И только когда бабушка достала из сумки финиковые печенья, Минлян, взяв в рот лакомство постепенно опознал в бабушке родню и, вдруг осмелев, сказал:

– Я так давно не пил газировку.

– Завтра пойдем с тобой на прогулку и купим, – пообещала бабушка.

С приездом бабушки в их двухкомнатной квартирке совсем не осталось места, поэтому после приветственного ужина Цинь Цзяин вместе с Вэйвэй перебралась к своим родителям. Вечером Минлян остался спать в детской вместе с бабушкой, а Чэнь Чжанцзе устроился в своей спальне один. Улегшись в кровать, Минлян тут же попросил:

– Бабушка, расскажи мне что-нибудь, я так давно не слышал твоих «заливалок».

– Я их уже сто лет не рассказывала, мне так сразу и не придумать.

– А ты расскажи какую-нибудь старую.

И тогда бабушка снова рассказала ему три старые «заливалки», про желтомазеньких, про быка и про своего отца. Раньше, когда Минлян еще жил в Яньцзине, то, слушая бабушкины «заливалки», постепенно под них засыпал; но теперь, в Ухане, он чем больше их слушал, тем меньше ему хотелось спать. Бабушка, видя такое дело, спросила внука:

– Минлян, мы с тобой не виделись целых три года, может, у тебя тоже накопились какие-нибудь «заливалки»?

Минлян хотел было рассказать историю про то, как недавно к нему в Ухань приехала его мама, Интао, но, вспомнив про то, как ее прикололи к доске, как она мучилась от своих ран, как потом оказалась в Янцзы, как ее накрыло волной и как она пропала в неизвестном направлении, он испугался. Не осмелившись рассказывать об этом бабушке, он ответил:

– Мне рассказывать нечего.

Спустя несколько десятков лет, Минлян понял, что, не рассказав бабушке эту «заливалку», он так никому ее потом и не рассказал, не представилось случая; нерассказанная, эта «заливалка» осталась до конца его дней лежать на сердце тяжким грузом. Задумавшись об этом, Минлян вздохнул.

На следующий день, в воскресенье, Чэнь Чжанцзе вместе с бабушкой и Минляном отправились на прогулку. Наткнувшись на первую лавку, бабушка купила Минляну газировку. На обед все трое, и стар, и мал, отведали тушеной лапши, потом посетили Башню желтого журавля, а на ужин отведали учанской рыбы. В понедельник Чэнь Чжанцзе отправился в рейс, а бабушка с Минляном остались на хозяйстве. Рано утром бабушка провожала Минляна в школу; в обед встречала Минляна и отводила домой пообедать; после обеда снова отводила в школу; а вечером снова встречала его у школы. Перед сном они развлекались «заливалками» и просто болтали о том о сем.

– Бабушка, зачем ты приехала в Ухань?

– Проведать моего Минляна.

– А зачем?

– Мне приснился сон.

– Какой?

– Кто-то сказал мне: «Ты должна съездить к Минляну».

– И кто это был?

– Лица я не разглядела, слышала лишь голос, похожий на голос деда.

– А разве дедушка не умер?

– Уже пару лет как умер.

– Бабушка, а наше финиковое дерево принесет финики в этом году?

– Больше, чем когда бы то ни было. Я так думаю, что в этом году их будет мешка четыре.

Вдруг бабушка спросила:

– Минлян, как тебе здесь?

Минлян недовольно замотал головой.

– А что так? Может, мачеха обижает?

Тут бабушка была права, потому что мачеха не проявляла о мальчике никакой заботы; но еще больше Минляна угнетала судьба матери, которую кто-то с ног до головы утыкал иглами; не осмелившись рассказать про это, он лишь попросил:

– Бабушка, я хочу вернуться в Яньцзинь вместе с тобой.

– Этого сделать нельзя, тебе нужно учиться здесь, все-таки Ухань – большой город.

– А может, тогда тебе не возвращаться в Яньцзинь? Оставайся жить с нами.

– Если я останусь, то где будут жить Вэйвэй с ее мамой? К тому же уже осень, мне нужно вернуться, чтобы собрать финики.

Бабушка пробыла в Ухане полмесяца, и теперь ей настала пора возвращаться в Яньцзинь. Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин вместе с детьми, Минляном и Вэйвэй, поехали провожать бабушку на вокзал. Прежде чем бабушка села в поезд, Минлян потянул ее за руку и спросил:

– Бабушка, ты когда приедешь еще?

– Соберу финики и приеду.

– Только не обманывай.

– А я не обманываю.

После этого поезд увез бабушку в Яньцзинь.

Спустя месяц Чэнь Чжанцзе получил телеграмму, в которой сообщалось, что бабушка умерла. Когда Минлян вырос, то понял, что, приехав в Ухань за месяц до своей кончины, бабушка хотела взглянуть на него в последний раз; еще он вспомнил слова бабушки о том, что приехать в Ухань ей посоветовал во сне дедушка, скорее всего, он знал, что бабушка скоро умрет, поэтому и оставил ей такое послание; при жизни дедушка был жадным и никогда не угощал Минляна финиковым печеньем, зато после смерти он стал соскучился по Минляну.

Узнав скорбную весть, Чэнь Чжанцзе проговорил:

– Еще месяц назад она чувствовала себя бодрячком… Еще месяц назад приезжала в Ухань… Какое счастье, что успела приехать, мы хоть все повидались в последний раз.

Чэнь Чжанцзе собрался на похороны в Яньцзинь. Минлян стал проситься тоже. Но Чэнь Чжанцзе взять его не согласился:

– У тебя сейчас в школе учеба, пропустишь уроки, потом не нагонишь… Да и пользы там от тебя все равно никакой.

В тот день, когда Чэнь Чжанцзе уехал, Минлян отправился в школу. Пока учитель объяснял математику, Минлян от переполнявших его чувств не находил себе места, все, что говорил учитель, пролетало мимо него. После первого урока на перемене Минлян собрал рюкзак и убежал из школы. Домой он не вернулся, а прямиком отправился на вокзал. С собой у него имелось больше тридцати юаней: двадцать юаней ему подарил Ли Яньшэн, а еще десять с лишним юаней накопилось у него с подарочных денег. На эти деньги он купил себе детский билет до Синьсяна, что находился в родной для него провинции Хэнань. Выйдя к платформе, Минлян увидел слева и справа от нее два поезда: один направлялся из Гуанчжоу в Пекин, а другой – из Пекина в Гуанчжоу; Минлян собирался в провинцию Хэнань, Хэнань находилась к северу от Уханя, значит он должен был сесть на поезд Гуанчжоу-Пекин, но Минлян все перепутал и сел на поезд Пекин-Гуанчжоу. Внутри вагона яблоку негде было упасть, поэтому он пристроился в тесном тамбуре. Поезд мерно покачивался, и очень скоро Минлян задремал. Когда он проснулся, уже наступило утро следующего дня, и поезд прибыл в Чжучжоу[31]. В этот момент к Минляну подошел проверявший билеты проводник и сообщил, что он едет в обратном направлении. Когда Минлян сошел с поезда, при себе у него осталось лишь три с небольшим юаня. Не имея денег на билет, он отправился в сторону Пекина пешком. Он шел, спрашивая дорогу и, питаясь подаяниями. Когда он добрался до Яньцзиня, прошло уже два месяца. Оказавшись у бабушкиного дома на улице Бэйцзе, Минлян обнаружил лишь усыпанный листьями двор. Вокруг царило полное запустение, финикового дерева, что двести с лишним лет росло во дворе, он тоже не увидел. Рядом с бабушкиным домом жила семья по фамилии Пэй, дело близилось к обеду, хозяйка Пэй вышла на задний двор за вязанкой дров и вдруг увидела незнакомого мальчика, который горько плакал, вцепившись в калитку. Подойдя к нему, она спросила:

– Ты кто такой?

Ребенок продолжал убиваться, не обращая на нее никакого внимания. Заметив, что на мальчике лишь один ботинок и совсем тонкая, не по сезону курточка, соседка Пэй спохватившись, воскликнула:

– Так, ты, наверное, Минлян? Уже два месяца прошло, все решили, что ты потерялся.

Ребенок продолжал плакать, оставляя ее слова без ответа. Услышав плач, вокруг постепенно стали собираться люди. Прибежал со своей лавки и Ли Яньшэн.

– Минлян, помнишь меня? Я – дядя Яньшэн. Полгода назад мы встречались с тобой в Ухане.

Минлян по-прежнему плакал, никак не реагируя. Ли Яньшэн попытался отцепить его пальцы от калитки, но не тут-то было.

– Пойдем, я отведу тебя к твоей бабушке, – предложил Ли Яньшэн.

Только тогда Минлян отцепился от калитки. Чтобы утеплить Минляна, соседка Пэй подсуетилась и принесла ему зимнюю одежду и обувь своего ребенка; Ли Яньшэн привел Минляна на семейное кладбище Чэней и показал ему могилу дедушки и бабушки; Минлян повалился на земляной холмик и, рыдая, запричитал:

– Ба, ты же говорила, что как только соберешь финики, сразу вернешься в Ухань. Почему ты не сдержала слово?.. Ба, кто теперь будет рассказывать мне «заливалки»? … Ба, у меня есть «заливалка», которую я не успел тебе рассказать.

Минлян проплакал полдня прежде, чем, наконец, успокоился.

Взяв мальчика за руку, Ли Яньшэн повел его назад.

– Дядя, – спросил Минлян, – а что случилось с нашим финиковым деревом?

– Твоя бабушка умерла, и буквально через полмесяца дерево тоже засохло, даже плодов в этом году не дало, ну, скажи, не чудеса ли?

Приведя Минляна к себе домой, Ли Яньшэн тут же поспешил на телеграф, где позвонил в Ухань и сообщил Чэнь Чжанцзе новость о том, что Минлян появился в Яньцзине.

На утро третьего дня Чэнь Чжанцзе прибыл в Яньцзинь и, увидав Минляна, проговорил:

– Ты ж меня до смерти напугал, я уж думал, что ты сгинул… И мачеху свою напугал, она тоже думала, что ты сгинул. Она клялась, что руку на тебя не поднимала… Поедем домой, бабушка умерла.

Минлян замотал головой.

– Надо возвращаться, ведь у тебя там школа, – напомнил Чэнь Чжанцзе.

– Лучше умру, но в Ухань не вернусь.

– Но почему? Из-за мачехи?

Тут отец был прав, потому что мачеха не проявляла о мальчике никакой заботы; но еще больше Минляна угнетала судьба матери, которую кто-то с ног до головы утыкал иглами; но рассказать про это Чэнь Чжанцзе он не осмелился, да и если бы он рассказал, Чэнь Чжанцзе бы все равно не поверил. По правде говоря, с бабушкиной кончиной у Минляна появился предлог покинуть Ухань и остаться в Яньцзине. Поэтому он сказал:

– Нет, не из-за мачехи, она прекрасно ко мне относится.

Сделав паузу, он добавил:

– Ухань для меня чужой, а здесь я чувствую что-то родное. Если заставишь меня вернуться, я брошусь в Янцзы.

6

Снова встретившись с Чэнь Чжанцзе, Ли Яньшэн ни словом ни обмолвился про Интао, как и не осмелился узнать, что же случилось с ней в Ухане; ведь это он полгода тому назад привез Интао в Ухань; за эти полгода в жизни Чэнь Чжанцзе много чего произошло, и мать умерла, и Минлян сбежал из Уханя в Яньцзинь; так что спрашивать про Интао было как-то не с руки; текущие события перекрыли события прошлого. Вечером Ли Яньшэн пригласил Чэнь Чжанцзе в ресторанчик «Маршал Тяньпэн» полакомиться свиными лытками. За трапезой Чэнь Чжанцзе обронил:

– Всякий раз, когда попадаю сюда, вспоминаю то время, когда мы выступали в труппе, а потом работали на заводе.

– А то! – подхватил Ли Яньшэн, – ресторанчик все тот же, а вот мы изменились.

– Хочу поговорить с тобой о Минляне, ты не против?

– Валяй.

– Судя по его настрою, вернуть его в Ухань будет сложно. Никак не притрется к мачехе, с виду вроде как все хорошо, а нутро сопротивляется. Если я сейчас верну его силой, он сбежит, ищи его потом снова. Хорошо, в этот раз он подался в Яньцзинь, и мы его нашли, а случись убежит в другое место, где его искать?

– Упрямый малец, я это еще в прошлый раз заметил, когда в Ухань приезжал.

– А может, мне его в Яньцзине оставить, у тебя? Мне показалось, что за эти несколько дней, что он жил с тобой, ему было вполне комфортно.

Сделав паузу, Чэнь Чжанцзе добавил:

– После смерти матери у меня в Яньцзине никого из родственников больше не осталось.

– Чжанцзе, если ты решил доверить мне сына, то вполне можешь на меня положиться. Однако, будь мы с тобой еще холостыми, и будь даже просьба посерьезнее, то даже и речи бы не было, ведь мы с тобой как братья; и пусть теперь я женат, если твой сын останется у нас на пару-тройку месяцев, я тоже проблем не вижу; но тут речь о его постоянном проживании в нашей семье, а это значит, что нас станет на одного человека больше, поэтому мне нужно посоветоваться с женой.

– Ты только четко ей объясни, что я не прошу вас задаром содержать моего сына, каждый месяц я буду отправлять вам тридцать юаней… Обязательно обрати ее внимание на этот момент.

– Сказать-то легко, но как будет жить твоя собственная семья в Ухане, если деньги будут уходить нам?

– На железной дороге высокие заработки, к тому же за каждый выход в рейс выплачивается премия. Если я буду почаще выходить в рейсы, то и заработаю больше, на моей зарплате эти выплаты не отразятся, так что жена ничего и не узнает.

Уже дома перед отходом ко сну Ли Яньшэн, стягивая с себя одежду, рассказал Ху Сяофэн о предложении Чэнь Чжанцзе. Услыхав, что за содержание Минляна Чэнь Чжанцзе готов ежемесячно выкладывать тридцать юаней, она тотчас согласилась. Зарплата Ли Яньшэна, который продавал соевый соус, уксус, засоленные овощи, а также сычуаньский перец, бадьян и соленый доуфу, составляла шестьдесят с лишним юаней; зарплата Ху Сяофэн, которая на кондитерской фабрике заворачивала конфеты, составляла пятьдесят с лишним юаней; выходило, что, соглашаясь приютить у себя ребенка, они тем самым получали полработника.

На следующий день с утра пораньше Ли Яньшэн повел Чэнь Чжанцзе в самый центр, чтобы угостить острой похлебкой и заодно рассказать об итоге разговора с Ху Сяофэн. В тот же день Чэнь Чжанцзе повел прогуляться Минляна, угостил его газировкой, а заодно спросил, согласен ли он вместо возвращения в Ухань остаться жить в семье у Ли Яньшэна?

– Хоть с кем останусь, лишь бы не возвращаться в Ухань, – ответил Минлян.

В следующий понедельник Минлян в статусе новенького поступил в первый класс яньцзиньской начальной школы на улице Сицзе, его одноклассниками стали сын Лао Дуна – Дун Гуаншэн и сын Го Баочэня – Го Цзыкай. С Дун Гуаншэном он делил одну парту с первого по четвертый класс.

Глава вторая

Спустя двадцать лет

1

На свадьбе Минляна собрались практически все близкие друзья, с которыми он учился в школе. Роль тамады на празднике исполнял сын Лао Дуна, Гуаншэн; сын Го Баочэня, Го Цзыкай, который поступил в аспирантуру в Пекине, ради такого дела отпросился с учебы и вернулся в Яньцзинь, другой друг – Фэн Минчжао, занимавший должность закупщика в универмаге г. Чжэнчжоу, тоже специально взял отпуск и приехал на свадьбу, эти двое стали шаферами Минляна.

В этом году Минляну исполнилось двадцать шесть лет, работал он поваром в ресторанчике «Маршал Тяньпэн». Десять лет тому назад, уже поступив в старшую школу, он взял и бросил учебу. Из школы он ушел не из-за того, что не хотел больше учиться, а из-за того, что его отец, Чэнь Чжанцзе, прислал ему из Уханя одно письмо. В этом письме Чэнь Чжанцзе сообщал сыну о том, что, когда десять лет назад он оставил Минляна в Яньцзине, это не обошлось ему даром. Он заранее договорился с Ли Яньшэном, что будет ежемесячно выплачивать ему тридцать юаней; позже, с ростом инфляции, сумма выплат естественно возросла; к тому времени как Минляну исполнилось шестнадцать, она уже составляла одну тысячу пятьсот юаней. Все эти деньги Чэнь Чжанцзе зарабатывал непосильным трудом за спиной у жены, Цинь Цзяин, вкалывая сверхурочно. Поскольку никто из других работников службы движения работать сверхурочно не хотел, Чэнь Чжанцзе получал подработки без проблем; все эти махинации он проделывал втихаря от Цинь Цзяин. Однако в прошлом месяце Цинь Цзяин это раскрыла. Когда в очередной раз Чэнь Чжанцзе сходил на почту и отправил денежный перевод Ли Яньшэну, то второпях сунул квитанцию в карман. Сам он в тот же день отправился в рейс, а Цинь Цзяин, собравшись постирать одежду, обнаружила квитанцию. Дождавшись возвращения Чэнь Чжанцзе, она устроила ему допрос, и ему пришлось сознаться, что эти деньги он отправил Ли Яньшэну. Потом Цинь Цзяин отправилась в бухгалтерию локомотивного депо и там узнала, что, помимо основной зарплаты, Чэнь Чжанцзе ежемесячно получал сверхурочные, причем домой этих денег он не приносил. Вернувшись домой, она снова устроила допрос Чэнь Чжанцзе. Понимая, что тайна раскрыта, Чэнь Чжанцзе честно рассказал, что эти деньги он ежемесячно высылал на содержание Минляна. Цинь Цзяин принялась плакать: «Я ведь не против, чтобы ты высылал деньги сыну, почему ты все делал тайком? Как ты мог подумать, что я не проявлю в этом деле благоразумия? Мы десять лет прожили вместе, но оказалось, что все это время ты кривил душой; это уже не вопрос денег, тем самым ты провоцируешь сына на то, чтобы, получая эти деньги, он всякий раз меня ненавидел»; далее в своем письме Чэнь Чжанцзе разъяснял, что на самом деле все совершенно не так: десять лет назад он не рассказал обо всем Цинь Цзяин лишь для того, чтобы избавить всех от лишних проблем; помнится, он просто пояснил, что оставил Минляна в Яньцзине на попечении у Ли Яньшэна и что его сын стал вроде как членом их семьи, а про свои ежемесячные выплаты Чэнь Чжанцзе тогда ничего не сказал; ну, а через десять лет, когда все обнаружилось, менять свои слова было уже поздно; это все равно что взять и задним числом самому себе поставить мат. Вся неловкость этой ситуации заключалась еще и в том, что сам Минлян о ежемесячных выплатах отца Ли Яньшэну тоже ничего не знал. В своем письме Чэнь Чжанцзе также написал про Цинь Цзяин, которая, успокоившись, снова пошла в бухгалтерию депо и попросила все последующие выплаты Чэнь Чжанцзе, включая зарплату, премию и сверхурочные, направлять прямиком на ее банковскую карту; вернувшись домой, она заявила Чэнь Чжанцзе, чтобы впредь он никаких денег сыну не высылал, чтобы таким образом у Минляна пропал всякий повод ее ненавидеть; «Если твоему сыну нужны деньги на жизнь, скажи ему, чтобы приехал в Ухань; для начала пусть извинится передо мной за те десять лет, что вместе с тобой скрывал от меня правду и ненавидел меня, а потом мы уже обсудим денежный вопрос». В своем письме Чэнь Чжанцзе объяснял, что все это Цинь Цзяин выпалила сгоряча; «ее цель, писал он, – использовать мою ошибку десятилетней давности, чтобы наказать за нее сейчас, она хочет, чтобы я порвал с тобой всякие отношения и оставил тебя на полное попечение Ли Яньшэну, что компенсировало бы мою десятилетнюю тайну. Сложившаяся ситуация поставила меня перед сложным выбором, поскольку этот мат я поставило себе сам. Самое неприятное, что отныне я больше не распоряжаюсь личными финансами, я бы и рад снабжать тебя деньгами, но не могу. Как изменить эту ситуацию я тоже придумать не могу. Остается надеяться лишь на то, что Ли Яньшэн и его жена будут растить тебя как родного сына. Когда родной отец не в силах позаботиться о собственном ребенке, – писал Чэнь Чжанцзе, – это как удар ножом по сердцу; ты смело можешь винить меня в том, что твой отец – никчемный человек». В конце письма Чэнь Чжанцзе оставил постскриптум: «По правде говоря, мне уже стукнуло пятьдесят, здоровья у меня за последние годы не прибавилось, но раз уж Цинь Цзяин запретила высылать тебе деньги, я хотя бы не буду работать сверхурочно».

Минлян прочитать это письмо прочитал, но отвечать на него не стал. Он просто не знал, что написать в ответ. Он и понятия не имел, что все это время Чэнь Чжанцзе высылал деньги на его содержание, соответственно сейчас, когда снабжение прекратилось, он не мог настаивать на том, чтобы отец продолжал его обеспечивать; возможно, изначально во всем был виноват именно Чэнь Чжанцзе, ведь обеспечивать сына это – святое, поэтому ему не следовало делать это за спиной у Цинь Цзяин и тем более выдумывать всякую нелепицу; разумеется, что скорее всего он не решился отстаивать свою правоту из-за того, что побоялся сопротивления со стороны Цинь Цзяин; коль скоро он испугался жены, то дело тут не столько в жене, сколько в его собственной трусости; он ведь сам испугался и рассудил, что чем меньше проблем, тем лучше, а потому решил все скрыть; ради получения денег Минлян мог отправиться в Ухань на поклон к мачехе, чтобы, так сказать, признать свою ошибку, но, учитывая все ее накопленное недовольство, даже если бы Минлян и Чэнь Чжанцзе объединили усилия и покаялись вместе, она все равно бы нашла к чему придраться, лишь только воздать им сполна за десять лет принесенного ущерба; наверняка поговорка «отомстить никогда не поздно» как раз про это; в любом случае, сам Минлян ничего не знал про то, что Чэнь Чжанцзе высылал ему деньги, спрашивается, за что он тогда должен извиняться? Итак, в Ухань он ехать не мог, ничего хорошего эта поездка ему не сулила; с Ли Яньшэном оставался один вариант: поскольку раньше Минлян ничего о деньгах не знал, то и сейчас он мог притворяться, что ничего об этом не знает; все равно ничего изменить он не мог; говоря об отношениях с отцом, то за последние десять лет, помимо этих тайных выплат, никакого общения между ними не было; так что если говорить сугубо об общении, то, учитывая его отсутствие в прежние годы, Минлян не почувствует никакой разницы и в будущем. Дочитав письмо, Минлян в одиночку убежал к реке у северной границы города и там втихаря ото всех взял и сжег это письмо.

Однако, если для Минляна отсутствие общения с отцом значило одно, то для семьи Ли Яньшэна оно значило совсем другое, потому как начиная со следующего месяца Чэнь Чжанцзе прекратил высылать деньги, соответственно все расходы за Минляна, включая оплату за учебу, легли на печи Ли Яньшэна и его жены. Первый месяц Ли Яньшэн и Ху Сяофэн ничего ему не говорили. На второй месяц Ли Яньшэн продолжал помалкивать, в то время как Ху Сяофэн начала меняться в лице. На третий месяц Ху Сяофэн стала ругать Минляна за любую промашку, а со стороны Ли Яньшэна начались охи да ахи. На четвертый месяц Минлян сам бросил школу, ушел из семьи Ли Яньшэна и поступил в подмастерья в ресторанчик «Маршал Тяньпэн». На это место его устроил учитель географии по фамилии Цзяо. Дело в том, что хозяин заведения «Маршал Тяньпэн», чья фамилия была Чжу, обожал оперу и в свободное время ему нравилось петь с кем-нибудь на пару; учитель Цзяо, который в классе Минляна вел географию, тоже любил оперу; на досуге эти двое частенько исполняли арии из опер «Месть рыбака», «Встреча в павильоне»[32]и др.; Лао Чжу обычно пел партии мужчин, а учитель Цзяо – женщин. Узнав, в каком безвыходном положении оказался Минлян, учитель Цзяо во время очередной встречи с Лао Чжу рассказал ему про Минляна и подкрепил свою просьбу словами из арии:

– Милый мой, посмотри на ребенка, он остался совсем без родни, ему некуда больше приткнуться, прояви свою доброту, приюти у себя. Ведь воистину говорят, даже малая добродетель – это всегда добродетель.

Лао Чжу прыснул со смеху и сказал:

– Лао Цзяо, готовить свиные лытки – это не дурака валять, позволь спросить, этот парень не ленив?

Учитель Цзяо, тут же затараторил:

– Не ленив, не ленив, ленивого я бы тебе и сам никогда не предложил.

– А у меня ленивые и не задерживаются, – парировал Лао Чжу.

На следующий день Минлян явился в заведение «Маршал Тяньпэн» и приступил к обязанностям подмастерья. Никакой зарплаты ему в этом качестве не полагалось, но хозяин обеспечивал ему питание и проживание. Первым поручением Минляна стала обработка свиных лыток, то есть ему следовало ящик за ящиком перебрать все доставляемые со скотобойни свиные копытца и с каждого из них начисто удалить щетину; раньше их просто чистили скребком, однако при таком способе обработки чистой оставалась лишь поверхность лыток, при этом щетина оставалась внутри, рискуя поколоть языки клиентам; теперь же при обработке перешли на кипящий гудрон, лытки обливали горячей жидкостью, после чего тут же окунали в холодную воду, в результате вся щетина удалялась сама вместе с гудроном; если и оставались отдельные волоски, то их удаляли щипцами; затем копытца хорошенько промывали в воде и уже чистехонькие помещали в рассол с сычуаньским перцем и солью. За целый день Минляну удавалось обработать около трехсот лыток.

Ресторанчик «Маршал Тяньпэн» открывался в одиннадцать утра и продолжал работать до трех часов дня, таким образом, он успевал обслужить практически всех клиентов, желающих пообедать; в шесть часов вечера он открывался снова, а закрывался уже ближе к полуночи. В промежутке с трех до шести оставалось еще три часа на отдых, но подмастерьев, что продолжали на заднем дворе чистить лытки, это не касалось. Если часам к пяти Минлян успевал перечистить положенную партию, тогда у него оставался часок, чтобы тоже немного передохнуть. Все яньцзиньцы, у которых были семьи, в рабочий перерыв спешили по домам; Минляну, у которого семьи не было и который не горел желанием идти к Ли Яньшэну, приходилось коротать время в ресторанчике. Разумеется, он мог погулять где-нибудь по центру или сходить к переправе, где всегда кипела жизнь; но поскольку никакой зарплаты ему не полагалось, то и денег у него не водилось, а какой резон куда-то идти, если нет возможности даже купить газировку, лучше уж вообще никуда не ходить; к тому же, он боялся напороться на кого-нибудь из бывших одноклассников, ведь когда-то он считался прилежным учеником, с чего тогда вдруг бросил школу? Объяснить причину такого поступка в двух словах он все равно бы не смог, лучше уж вообще ничего не объяснять; поэтому в перерыве Минлян уходил куда-нибудь на задворки и проводил время один. С обратной стороны ресторанчика протекала река. Каждое лето ближе к вечеру Лао Чжу растягивал там гирлянду с лампочками и расставлял столы, чтобы разместить клиентов, которые приходили к нему полакомиться лытками, а заодно и выпить; налетающий порывами прохладный ветерок приятно бодрил; однако летом посетителей одолевала мошка, поэтому под столы приходилось ставить специальные свечи от комаров. Прямо через мостик располагалось огромное поле, весной на нем росла пшеница, а осенью – кукуруза. Поскольку Лао Чжу нравилось петь, то каждый день с утра пораньше он выходил к берегу и, обратившись лицом к полю, начинал драть горло. Примерно часов в пять после полудня, когда ни у реки, ни на поле уже не наблюдалось ни одной живой души, к самой кромке поля, миновав мостик, подходил Минлян, он вытаскивал принесенную с собой флейту и весь отдавался музыке. Минлян обучился игре на флейте у своего одноклассника Фэн Минчжао. Дядя Фэн Минчжао состоял в городском оркестрике; этот оркестрик играл на местных свадьбах и похоронах; Фэн Минчжао рос в доме у бабушки, где попал под влияние дяди и тоже выучился игре на флейте. Фэн Минчжао говорил, что по словам его дяди, важнее всего при игре на этом инструменте в нужный момент переводить дух, только освоив этот навык, можно управлять звуками, регулируя их высоту и длину; только при достаточной длине звука через него можно было выразительно передать все необходимые оттенки; если кто-то переводил дух открыто, то такая игра не выдерживала критики, настоящим мастером считался лишь тот, кто умел делать это совершенно незаметно; помимо умения переводить дух, также требовалось умение менять и гасить звук. Минлян выучился у Фэн Минчжао играть такие мелодии как «Пастушья дудочка», «Пастушок», «Кружат в небе турачи», «Иволги яркий наряд» и др. Позже Фэн Минчжао пристрастился к ловле птиц и флейту забросил, а Минлян продолжал играть. Поначалу Минлян исполнял известные мелодии, а потом, поднаторев в этом деле, стал импровизировать. Собственно, это была даже не импровизация, а, скорее, выражение душевных переживаний, каких-то воспоминаний или даже навязчивых мыслей. К примеру, он часто вспоминал как еще шестилетним, находясь в Ухане, освободил от иголок мамину фотографию и бросил ее в Янцзы, как потом мама вдруг ожила и, вознесшись над рекой, начала выводить арию Белой змейки; а еще он вспоминал, как в тот же год сел не на тот поезд и потом два месяца брел до Яньцзиня пешком, как увидел усыпанный жухлыми листьями сад бабушкиного дома, как узнал, что вместе с бабушкой на тот свет ушло их двухсотлетнее финиковое дерево, которое пропало неизвестно куда… и все эти переживания он воплощал в своих мелодиях. Увлекшись, Минлян зачастую выходил за рамки своих воспоминаний и начинал выводить нечто такое, что передавало его мироощущение и эмоции; таким образом, перекладывая на музыку определенное событие, он затрагивал и другие сферы; настроение, которые несли его мелодии, не поддавалось словесному описанию, его можно было лишь прочувствовать душой. Минлян полагал, что если нечто можно передать на словах, то к чему тогда вообще играть на флейте? Фэн Минчжао обучил Минляна технике игры, но потом Минлян уже сам постиг, на что именно способен этот инструмент. Итак, в тот самый день, когда Минлян играл в поле на флейте, он вдруг заметил, как с противоположного берега ему приветственно машет хозяин ресторанчика, Лао Чжу, и тут же прервался. Лао Чжу, сделав поощряющий знак, крикнул:

– Здорово играешь, продолжай!

Минлян снова поднес инструмент к губам. Но не успел он заиграть, как Лао Чжу снова махнул ему рукой, предлагая подождать и спросил:

– Слушай, а ведь я – большой любитель попеть, сможешь мне подыграть?

Минлян замотал головой:

– Я умею выводить лишь обычные мелодии, арий из опер я не знаю.

Тогда Лао Чжу снова махнул рукой и сказал:

– Ладно, играй что играл.

Минлян продолжил играть дальше.

Как-то раз, когда Минлян на заднем дворе обмакивал в кипящий гудрон свиные лытки, перед ним вдруг выросла одна фигура. Подняв голову, Минлян узнал Ли Яньшэна. Тот положил на стоявший рядом стол большой узел с вещами и проговорил:

– Минлян, надвигаются холода, пора утепляться, я принес тебе ватные штаны с курткой, да зимние башмаки.

– Спасибо, дядя.

– Твой отец доверил мне тебя, но я о тебе плохо забочусь.

– Дядя, вы уже десять лет обо мне заботитесь.

– Будут проблемы, обязательно обращайся, не стесняйся.

– Хорошо.

– И лучше, приходи не домой, а ко мне в лавку.

– Хорошо.

– Кстати сказать, я ведь тоже знаком с Лао Чжу. Только что поговорил с ним и сказал, чтобы он тут приглядывал за тобой, он мне пообещал.

– Спасибо, дядя.

Буквально вскоре после этого на Яньцзинь обрушился сильный снегопад. После снегопада вмиг похолодало, да так сильно, что капли замерзали налету. И вот однажды, когда Минлян промывал свиные лытки, на задний двор вальяжно прошествовал облаченный в лисьи меха Лао Чжу и, заметив Минляна, спросил:

– А что это я в последнее время не слышу, чтобы ты играл на флейте?

– Холодно, хозяин, не получается уже играть.

– Ну ты и дурачок, кто же тебя просит на реку ходить, играй себе в помещении.

Минлян промолчал.

– Я с тобой разговариваю, слышишь? – спросил Лао Чжу.

Тогда Минлян вынул из тазика с водой руки и объяснил:

– У меня из-за ледяной воды руки распухли, пальцы не гнутся, поэтому играть сейчас несподручно.

Тут Лао Чжу ударил себя по лбу и произнес:

– Это мой недосмотр, дружище.

На следующий день Минляна перевели в подсобку, где приставили учеником к повару по фамилии Хуан. Лытки готовились на кухне. Уже не говоря о том, что на кухне было тепло, так теперь Минлян еще и обучался ремеслу; да и сама работа теперь не шла ни в какое сравнение с его прежними страданиями, когда целыми днями ему приходилось до потери сил чистить копытца; но и это еще не все, теперь за готовку лыток ему ежемесячно выплачивалось по двести юаней. Минлян не знал наверняка благодаря чему он в одночасье возвысился от простого чернорабочего до помощника повара: то ли из-за игры на флейте, то ли из-за того, что за него замолвил словечко Ли Яньшэн; а может, даже благодаря и тому, и другому; спросить об этом у Лао Чжу напрямую было неудобно, так что он просто предпочел оставаться в неведении. В одно мгновение пролетел месяц, Минляну выдали зарплату; взяв деньги, Минлян дождался перерыва, побежал в центр и несмотря на жуткий холод разом выпил сразу три бутылки с газировкой.

Минуло еще три года, все это время Минлян постигал кулинарные хитрости под руководством наставника Хуана, когда-то он точно так же учился игре на флейте у Фэн Минчжао, мало-помалу он постиг все тонкости поварского ремесла, и теперь свиные лытки в его исполнении стали получаться как надо. Первые два года ему это никак не удавалось, лытки выходили или недоваренными или разваренными, теряя необходимую упругость; случалось и такое, что одна половина варившихся в котле лыток выходила разваренной, а другая – недоваренной, и тогда с этим казусом приходилось разбираться наставнику Хуану. Разумеется, что с разваренными лытками он уже ничего сделать не мог, исправить положение он мог лишь с недоваренными лытками, а разваренные лытки они продавали беззубым старикам. Но, как говорится, терпенье и труд все перетрут, и спустя три года Минлян научился готовить целый котел превосходных лыток, доводя их до нужной кондиции все разом; и все-таки по вкусу и текстуре они выходили еще не так хорошо, как у наставника Хуана. Наставник Хуан говорил, что так оно и должно быть, ведь он занимался этим уже три десятка лет, а Минлян – всего три года, если бы Минлян добился таких же успехов, то наставнику Хуану следовало бы уже уйти на покой. Минлян понимал, что в общем-то наставник Хуан прав.

В июне у его бывших одноклассников началась пора экзаменов. В августе пришли результаты: Го Цзыкай поступил в один из университетов Пекина, Фэн Минчжао – в одно их техучилищ соседнего города Цзяоцзо, Дун Гуаншэн никуда не поступил, поэтому стал постигать науку предсказаний у своего отца Лао Дуна. Минлян задумался о том, а смог бы сам он поступить в университет или училище, если бы не бросил школу; а если бы смог, то куда именно? В свое время мать выбрала ему имя «Ханьлинь», надеясь на то, что он вырастет таким же умным как ученый ханьлинь из «Легенды о Белой змейке» и на экзаменах станет лучшим среди лучших, но кто же знал, что он просто будет готовить свиные лытки? Поскольку в старшую школу Минлян вообще не ходил, то сдать экзамены в университет, ему, скорее всего, уже не светило, и теперь он был обречен всю жизнь возиться со свиными копытцами. Он невольно вздохнул. Он хотел было вздохнуть еще раз, но решив, что все равно это ничего не изменит, передумал. Дождавшись выходных, он снова пошел в центр и купил газировки; попивая водичку, он глазел на снующих по улице прохожих; такой родной раньше Яньцзинь вдруг показался ему совершенно чужим. На следующий день вместо того, чтобы шляться по улицам, он пошел к реке поиграть на флейте. Следуя его настроению, флейта стала рассказывать о том, каким чужим ему стал Яньцзинь; выводя свою мелодию, Минлян даже тайком всплакнул.

Два месяца спустя в их ресторанчик пришла новенькая официантка по имени Ма Сяомэн; она была высокой и белолицей; несколько месяцев назад она провалила экзамены и, не поступив в университет, решила подработать в ресторане «Маршал Тяньпэн». Три года назад, когда Минлян еще ходил в среднюю школу, он не помнил, чтобы когда-нибудь пересекался с Ма Сяомэн. С другой стороны, на одной параллели училось больше десяти классов, так что всех учеников было и не запомнить. Возможно, он ее и видел, но потом просто забыл. Позже кто-то ему сказал, что она не поступила в университет из-за того, что в старшей школе с головой окунулась в любовь. Два месяца назад ее возлюбленный поступил в университет и уехал в Гуанчжоу, не пережив того, что парень оборвал с нею все связи, она взяла и прямо дома повесилась. К счастью, мать успела вернуть ее к жизни. Едва всплыла тема самоубийства, Минлян тотчас вспомнил свою мать. Разумеется, у каждой из жертв были свои причины, чтобы повеситься. Одна при этом умерла, другую спасли. И в том, что его собственная мать умерла, Минлян, вообще-то говоря, винил себя. Минлян снова тяжело вздохнул. Потом он рассудил, что тосковать о матери уже поздно, а жалеть Ма Сяомэн и вовсе бессмысленно; поэтому он выбросил эти мысли из головы. Позже он узнал, что семья Ма Сяомэн живет прямо у переправы и что там же они держат мелочную лавку. Раньше, когда Минлян гулял в тех краях, он, похоже, видел их лавку с вывеской «Мелочная лавка Ма». Но теперь Минляна удивляло то, что во время перерыва Ма Сяомэн никогда не шла обедать домой, а вместо этого оставалась в ресторанчике и слушала радио. В один из таких перерывов Минлян пошел к полю поиграть на флейте и вдруг заметил, что за ним с противоположного берега следит Ма Сяомэн. Минлян прекратил играть, а Ма Сяомэн спросила его:

– Минлян, что ты играешь? Такая красивая мелодия.

– Да так, сочиняю на ходу.

– Сочиняешь, говоришь? Ладно тебе меня дурачить.

Минлян хотел было сказать, что это и правда его собственная мелодия про маму, парящую над Янцзы, про финиковое дерево, что когда-то росло у бабушки в саду, про то, каким чужим стал для него Яньцзинь… как еще он мог сыграть все это, если не придумал сам? Но объяснять все это было слишком долго; долго да и затруднительно, поэтому он просто сказал:

– Я правду говорю, не веришь, не надо.

– Минлян, – продолжала Ма Сяомэн, – ты такой нелюдимый.

– С чего ты взяла?

– Я здесь работаю уже месяц, а ты еще не разу со мной не разговаривал. Обычно вместо того, чтобы поговорить, ты играешь на флейте. Почему так?

Минлян рассудил, что она подметила все верно. Он и правда не любил говорить; почему? Да он и сам не знал почему, а поскольку пускаться в долгие объяснения он не хотел, то лишь хмыкнул в ответ и решил сменить тему:

– А у меня, между прочим, тоже к тебе вопрос.

– Какой?

– У вас же есть своя лавка, почему вместо того, чтобы работать у себя, ты решила прийти сюда?

– А твое какое дело?

Минлян рассудил, что Ма Сяомэн в общем-то права, это действительно не его дело, поэтому больше он об этом не спрашивал.

Спустя два месяца Ма Сяомэн уехала подрабатывать еще дальше: покинув «Маршал Тяньпэн», она подалась в Пекин. Перед отъездом она ни с кем не попрощалась, включая Минляна. Говорят, что в Пекине она также устроилась работать официанткой. Минлян подумал, что пекинский ресторан был наверняка намного больше, чем яньцзиньский «Маршал Тяньпэн».

Через пять лет Ма Сяомэн вернулась из Пекина и на заработанные деньги открыла в центре Яньцзиня магазин одежды. О приезде Ма Сяомэн Минлян также узнал совершенно случайно. Как-то во время перерыва он пошел прогуляться и, дойдя до перекрестка, на северо-западном его углу обнаружил новый магазин; подойдя ближе, он заметил, что торгует в нем Ма Сяомэн. Ма Сяомэн тоже заметила Минляна. Минлян встал на пороге и, прислонившись к косяку, завел с Ма Сяомэн беседу, расспросил, когда она вернулась, почему решила открыть свое дело; они повспоминали работников из ресторанчика «Маршал Тяньпэн»; потом Ма Сяомэн вдруг спросила:

– Минлян, а ты все еще играешь на флейте?

Минлян почесал затылок и вдруг подумал, что за пять лет он ни разу не прикоснулся к флейте.

– Если бы ты не спросила, я бы и не вспомнил, – сказал он и тут же объяснил, – я не то, чтобы забыл про флейту, но я забыл, когда в последний раз на ней играл.

Ма Сяомэн усмехнулась. Потом они стали говорить о том, как поменялся за пять лет Яньцзинь: теперь на переправе прибавилось много прогулочных корабликов, причем с ресторанами на борту, так что, путешествуя по Хуанхэ, туристы могли одновременно есть и любоваться окрестными пейзажами; на улице Наньцзе открылся новый данс-холл, на улице Бэйцзе – новая кофейня, а на улице Сицзе – кинотеатр. Упомянув про кинотеатр, Минлян взял и предложил:

– Кстати говоря, в честь встречи после долгой разлуки приглашаю тебя сегодня вечером в кино.

Ма Сяомэн прыснула со смеху:

– Минлян, а ты значительно осмелел, – немного подумав, она добавила, – в память о том, что когда-то мы работали вместе, я так и быть, схожу. Но сразу предупреждаю, мы просто идем посмотреть фильм, ничего себе там не придумывай.

– Я не из таких.

В тот вечер Минлян вместе с Ма Сяомэн отправились в кинотеатр на улице Сицзе. Перед сеансом Минлян купил два ведерка с попкорном и обратился к Ма Сяомэн:

– Что будешь пить?

– А ты?

– Я с детства люблю газировку.

– Я, пока жила в Яньцзине, тоже любила газировку, а после Пекина пристрастилась к кока-коле.

– Тогда я тоже возьму колу, – ответил Минлян.

Посмотрев фильм, они отправились в ресторанчик напротив, где предлагали обваренную в кипятке баранину.

– Минлян, ты выпиваешь? – спросила Ма Сяомэн, усевшись за столик.

– Совсем чуть-чуть.

– А я выпиваю, – сказала Ма Сяомэн и добавила, – в Яньцзине вообще не выпивала, а в Пекине научилась.

– Тогда я тоже присоединюсь, – ответил Минлян.

Но когда они стали выпивать, Минлян обнаружил, что пить Ма Сяомэн, в отличие от него, совсем не умеет. Когда они уговорили полбутылочки водки, Минлян остался совершенно трезвым, а вот у Ма Сяомэн язык начал заплетаться. Но они все равно продолжали беседовать, причем беседа стала намного оживленнее.

– Сяомэн, – сказал вдруг Минлян, – хочу задать тебе вопрос.

– Про что?

– Тебя пять лет не было в Яньцзине, с чего вдруг вернулась из Пекина?

– Тебе правду сказать или соврать?

– Как хочешь, мне все равно, правду ты скажешь или соврешь, я просто спросил.

– Ну, тогда расскажу правду.

– Расскажи.

– Только я буду рассказывать не про возвращение, а про отъезд.

– Как хочешь.

– Только придется начать с того момента, когда мне было десять лет.

– Давай.

Сбиваясь и еле ворочая языком, Ма Сяомэн рассказала Минляну о том, как в десять лет пережила развод родителей, после чего ее мать вышла замуж за Лао Ма, которому принадлежала «Мелочная лавка Ма» у переправы. На следующий год у них родился сын, и у Ма Сяомэн соответственно появился младший брат. Когда же ей исполнилось пятнадцать, отчим принялся домогаться ее всякий раз, пока мать с малышом уезжала навестить родственников. Перейдя в старшие классы, Ма Сяомэн съехала в общежитие, чтобы быть подальше от отчима. Но самостоятельная жизнь привела к тому, что она завела роман с одноклассником. Провалив экзамены, ей пришлось вернуться домой, там ее снова принялся домогаться отчим, который был только рад ее возвращению, мол, не поступила в университет и прекрасно, зато теперь мы всегда будем вместе. Одноклассник, в которого влюбилась Ма Сяомэн, ее позабыл и, поступив в университет, оборвал с ней всякие связи. Не выдержав двойного удара, девушка решила свести счеты с жизнью. Поэтому, когда ее спасли, Ма Сяомэн вместо того, чтобы помогать в семейной лавке, ушла подрабатывать в ресторан «Маршал Тяньпэн»; чуть позже она решила перебраться еще дальше и уехала в Пекин. Ма Сяомэн также рассказала, что несмотря на отвратительное и скотское по своей сути поведение отчима, к ее матери он относился неплохо, поэтому Ма Сяомэн никогда ей не жаловалась; если бы мать узнала правду, ее брак тут же бы распался; к тому же, стоило подумать и о брате. «А магазин я открыла для того, – продолжала Ма Сяомэн, – чтобы больше никогда не возвращаться в семейную лавку. С виду у меня в Яньцзине вроде бы и есть семья, но на самом деле никакой семьи у меня нет», – заключила она.

Минлян сидел дурак дураком, он никак не ожидал, что Ма Сяомэн столько всего пережила; вместе с тем он никак не ожидал, что все это она расскажет ему; Ма Сяомэн предложила рассказать правду, и он согласился, даже не представляя, какой горькой она окажется. В некотором замешательстве Минлян сказал:

– Если б я знал, то ни о чем бы тебя не спрашивал.

На что Ма Сяомэн ему ответила:

– Я об этом еще никому не рассказывала, ты тоже никому не рассказывай. Я же знаю, что ты всегда держишь рот на замке и не любишь трепать языком, поэтому и рассказала. Была бы трезвой, этого бы не случилось, – добавила она, – наверняка хватила лишнего.

Сказав это, она заплакала. Минлян принялся ее успокаивать:

– Не плачь, я сохраню это в тайне и никому не расскажу, я же понимаю, чем это чревато.

Ма Сяомэн, вытирая нос, сказала:

– У меня к тебе тоже есть вопрос.

– Какой?

– В свое время ты был чуть ли не отличником, с чего вдруг бросил школу?

– Раз уж ты рассказала мне правду, то и я расскажу правду.

– Расскажи.

Опрокинув рюмку, Минлян предупредил:

– Только я расскажу не про то, как ушел из школы, а про то как пошел в школу.

– Как хочешь.

– Только придется начать с того момента, когда мне было три года.

– Давай.

И тогда Минлян во всех подробностях рассказал Ма Сяомэн обо всем, что наболело у него за десять с лишним лет: как в тот год, когда ему исполнилось три года, в Яньцзине повесилась его мама; как после ее смерти он вместе со своим отцом, Чэнь Чжанцзе, уехал в Ухань; как в Ухане Чэнь Чжанцзе женился во второй раз; как потом умерла его бабушка и он, сев не на тот поезд, потом два месяца добирался до Яньцзиня пешком; как Чэнь Чжанцзе пристроил его в семью Ли Яньшэна; как потом отец перестал высылать деньги на его содержание, из-за чего он, оказавшись в тупике, бросил в школу и пошел работать в ресторан «Маршал Тяньпэн»…

Ма Сяомэн, выслушав его, произнесла:

– Несладко тебе пришлось.

Сделав паузу, она спросила:

– А из-за чего повесилась твоя мама?

Поскольку это затрагивало целый ворох самых щекотливых тем, Минлян ответил:

– Тут одним словом не обойдёшься.

Подытоживая разговор, он произнес:

– Я тоже раньше никому не рассказывал про себя, так что ты об этом тоже никому не говори.

– А почему ты сбежал из Уханя в Яньцзинь?

– Скучал по бабушке.

То, что он скучал по бабушке, было верно, однако более существенную причину он раскрывать не стал. А более существенной причиной были испытания, выпавшие на долю его матери, которую в Ухане утыкали иглами так, что на ней не осталось живого места.

Пока молодые люди изливали друг другу душу, на город спустилась глубокая ночь.

На следующий день после обеда, дождавшись перерыва, Минлян пошел к переправе, чтобы глянуть на «Мелочную лавку Ма». Издалека он заметил стоявшего в проеме отчима Ма Сяомэн, который, заложив руки за спину, смотрел на снующих по улице прохожих. Невысокого роста, слегка полноватый, с красным носом он, при виде очередного клиента с улыбочкой спрашивал: «Чего пожелаете?» Не разглядев в его облике ничего скотского, Минлян вздохнул: «Вот уж действительно, чужая душа – потемки».

Тем вечером Минлян и Сяомэн снова сходили в кино, но вместо того, чтобы потом отправиться в ресторанчик напротив, молодые люди пошли на городскую стену в западной части города. Поговаривали, что эта стена стояла здесь уже больше двух тысяч лет. Внизу перед ними лежал залитый огнями Яньцзинь; на самой же стене наоборот было темно. В этой кромешной тьме Минлян притянул к себе Ма Сяомэн, чтобы поцеловать. Ма Сяомэн его не оттолкнула. Во время поцелуя Минлян ощутил, насколько длинный у Ма Сяомэн язык. Вдруг Ма Сяомэн отстранилась и спросила:

– Минлян, можешь сыграть для меня на флейте?

– Могу-то могу, но она у меня не с собой.

– Давай вместе сходим за ней.

– Боюсь, что после такого перерыва, у меня ничего дельного и не выйдет.

– Да уж как выйдет.

Спустившись со стены, молодые люди, взявшись руки, направились к ресторанчику «Маршал Тяньпэн». Минлян взял флейту и молодые люди направились к протекавшей рядом реке, где Минлян, уставившись в темноту, начал играть. Сперва мелодия и правда шла вкривь и вкось; но постепенно Минлян перестал на этом зацикливаться и полностью отдался своим чувствам. Когда он закончил, Ма Сяомэн спросила:

– Про что ты играл?

– Про все, что приходило в голову.

– И что же тебе приходило в голову?

– Что в целом мире, ты – единственный для меня родной человек.

– Да ладно, наверное, передач по телику насмотрелся?

– Точно, но это совсем не то.

– И в чем разница?

– Все, что мы смотрим по телевизору – это обман, а я выражаю то, что у меня на душе.

– Специально хочешь меня растрогать?

– Скажу больше, это разрывает мне сердце.

– В смысле?

– Это означает, что во всем мире у меня не осталось ни одного родного человека.

Помолчав, он добавил:

– Если всем понятно, кто является их родственником, то у меня с этим проблема, разве это не больно?

Ма Сяомэн крепко обняла Минляна и, прильнув к нему в поцелуе, снова пустила в ход свой язык, как бы успокаивая его: «Мне тоже кажется, что на всем белом свете ты – мой единственный родной человек». Завершив поцелуй, она предложила:

– А можешь снова сыграть эту мелодию?

Минлян выполнил ее просьбу.

Пока он играл на флейте, на город спустилась глубокая ночь.

В тот же год в канун Праздника середины осени Минлян и Ма Сяомэн поженились. Уже потом, размышляя об их отношениях, Минлян понял, что если другие сходились, глядя на достоинства друг друга, то сами они сошлись на почве того, что узнали об изъянах друг друга или, лучше сказать, о том, что невысказанным грузом лежало у них на сердце; а все то, что лежит грузом на сердце, вызывает боль. Хотя самые болезненные для себя вещи Минлян от Ма Сяомэн все-таки скрыл. На их свадьбе, помимо близких школьных друзей Минляна, учителя географии по фамилии Цзяо, хозяина ресторана «Маршал Тяньпэн», Лао Чжу и повара Хуана, также были и все остальные работники ресторана, с которыми он успел сблизиться. На праздник также пришли мама и отчим Ма Сяомэн. По идее, Минляну стоило бы известить о свадьбе и жившего в Ухане Чэнь Чжанцзе, ведь как не крути он был его отцом; но Минлян беспокоился, что из-за этого у Чэнь Чжанцзе снова возникнет конфликт с Цинь Цзяин; к тому же в своем письме десятилетней давности Чэнь Чжанцзе писал, что Цинь Цзяин требует от него разорвать отношения с сыном, поэтому последние десять лет их отношения никак не поддерживались; в общем, чтобы не усложнять дело, Минлян о своей свадьбе сообщать отцу не стал. Вместе с тем Минлян пригласил Ли Яньшэна и Ху Сяофэн; пускай десять лет назад он от них и ушел, однако все детство с шести до шестнадцати лет он провел в их семье. Тамадой на празднике был школьный товарищ Минляна, Дун Гуаншэн, он без конца отпускал остроты и много шутил; Го Цзыкай и Фэн Минчжао исполняли роль шаферов, поэтому в отличие от других гостей наклюкались раньше времени; учитель Цзяо и Лао Чжу вытащили на сцену Ли Яньшэна, который спел арию из оперы «Месть рыбака». В разгар вечеринки Минлян и Ма Сяомэн принялись обходить столы, чествуя гостей; сначала они подошли к столу, за которым сидели мама и отчим Ма Сяомэн, те выглядели совершенно довольными, никогда и не подумаешь, что в отношениях с дочерью у них случались какие-то трения; потом молодые подошли к столу, за которым сидели Ли Яньшэн и Ху Сяофэн. Ли Яньшэн тоже выглядел совершенно довольным, а вот Ху Сяофэн расплакалась.

– Это от радости, – пояснила она.

2

Прошел уже год с момента свадьбы Минляна и Ма Сяомэн, однако Ма Сяомэн никак не беременела. Первые два месяца супруги не беспокоились, когда минуло полгода – тоже, а вот через год они забеспокоились. Во-первых, их тревожила ситуация как таковая, а, во-вторых, у кого именно из них двоих был по этой части сбой. Оба пошли по врачам: Ма Сяомэн – к гинекологу, Минлян – к андрологу. Гинеколог никаких проблем со стороны Ма Сяомэн не выявил; андролог никаких проблем со стороны Минляна тоже не выявил; именно по тому, что причина осталась невыясненной, супруги забеспокоились еще больше.

Десять лет назад в ресторан «Маршал Тяньпэн» на замену Минляна для обработки свиных копытец взяли Сяо Вэя. Самого Минляна через год подсобной работы перевели на кухню, где он стал помощником повара; а вот Сяо Вэй даже спустя десять лет продолжал чистить свиные копытца; Лао Чжу его укорял, мол, десять лет прошло, а щетина на лытках как была так и остается; еще он говорил, что как только Сяо Вэй научится обрабатывать лытки дочиста, его сразу переведут на кухню. Минляну тоже казалось, что Сяо Вэй какой-то косорукий: уже не говоря про щетину на лытках, три штуки из десяти оставались после его обработки испорченными; а испорченные лытки после варки уже теряли свою безупречность и для продажи не годились; в то же время Сяо Вэй отличался честностью; взять такой пример: после варки свиных ножек в котле всегда оставались какие-то ошметки от мяса; эти ошметки вылавливались ситом и обжаренные на масле предлагались клиентам в качестве горячей закуски; все работники втихаря таскали это мясо из сита, а Сяо Вэй никогда себе такого не позволял; и все-таки, возвращаясь к теме разговора, надо сказать, что Минляна десять лет назад перевели на кухню не только из-за умения обрабатывать копытца, но еще из-за его умения играть на флейте; а вот Сяо Вэй на флейте играть не умел. Обычно, когда Лао Чжу отчитывал Сяо Вэя, Минлян за него заступался; когда кто-нибудь из персонала обижал Сяо Вэя, Минлян тут же обрушивался на обидчика с бранью. И на свою свадьбу Минлян пригласил Сяо Вэя тоже. Наблюдая за праздничной шумихой, Сяо Вэй расплакался. В тот день большинство гостей на свадьбе веселилось, и только двое человек плакали: Ху Сяофэн и Сяо Вэй. Вообще-то им не следовало плакать, но они плакали. В обычной жизни Сяо Вэй не любил трепать языком, прямо как Минлян на первых порах, когда только пришел в «Маршал Тяньпэн»; но, повстречав Ма Сяомэн, Минлян разговорился, а вот Сяо Вэй все так же, как и десять лет назад, больше любил молчать. Всякий раз, когда Сяо Вэй за очередную провинность получал нагоняй от Лао Чжу, остальные посмеивались за его спиной, и только Минлян принимался его утешать:

– Не переживай, Сяо Вэй, все постепенно наладится.

Сяо Вэй в ответ лишь вздыхал:

– Эх, братец, постепенно – это когда?

В их заведении работало больше двадцати человек, Сяо Вэй на всех смотрел со злобой, и только Минляна называл «братцем».

Как-то раз, когда Минлян варил на кухне свиные лытки, в дверях показался запыхавшийся Сяо Вэй и поманил его к себе; Минлян, помешивая содержимое котла, спросил:

– Чего тебе, Сяо Вэй?

Но Сяо Вэй, ничего не отвел, лишь снова поманил его к себе. Тогда Минлян отложил в сторону поварскую вилку и вышел следом; Сяо Вэй устремился к реке. Отойдя подальше, он наконец сказал:

– Братец, беда стряслась.

– Что еще у тебя случилось?

– Не у меня, у тебя.

Минлян остолбенел:

– А что у меня?

– Даже не у тебя, а у сестрицы.

С этими словами он вынул небольшую, размером с визитку, рекламу и передал ее Минляну. Минлян тут же заметил, что на рекламе, ну и дела, фотография Ма Сяомэн. В одних бикини она лежала на кровати, игриво подперев голову; рядом красовались фразы: длинноногая, с длинным языком, обворожительная и незабываемая. Внизу значился адрес и номер мобильного телефона. Содержание рекламы было более чем красноречивым.

– Кто это сделал? – спросил Минлян, – что еще за мерзопакостные выходки, твоя сестрица день-деньской проводит со мной, как она может заниматься подобными вещами?

– Посмотри внимательно на адрес, там не про Яньцзинь написано, а про Пекин.

Минлян снова посмотрел на рекламу, там и в самом деле значился не Яньцзинь, а Пекин; через какой-то момент он снова взглянул на рекламу и весь покрылся холодным потом.

– Братец, не верь этому, – подал голос Сяо Вэй.

Минлян ничего не сказал в ответ, но тому, что было указано в рекламе, он поверил. А в рекламе, среди прочего, упоминалось о том, что у Ма Сяомэн длинный язык. Если бы в свое время он не завязал с Ма Сяомэн романа, то и не узнал бы, какой длинный у нее язык; если бы потом не занимался с ней кое чем, то и не познал бы всех плюсов такого бонуса; но только кто, кроме шлюхи, будет рекламировать свой длинный язык? Вдруг до него дошло, что эта реклама относится не к настоящему, а к прошлому; да и указан на ней не Яньцзинь, а Пекин; Ма Сяомэн рассказывала, что в Пекине пять лет работала официанткой, но оказывается, что пять лет она занималась там кое чем другим. Следом он вспомнил, как на одном из свиданий спросил Ма Сяомэн, почему она вернулась из Пекина в Яньцзинь, а та вместо того, чтобы рассказать историю возвращения, рассказала лишь про то, как уехала в Пекин, и скорее всего она поступила так для того, чтобы скрыть этот секрет. Они сошлись вместе благодаря тому, что узнали секреты из прошлого друг друга, при этом Минлян полагал, что никаких других скелетов в шкафу уже не будет, он и подумать не мог, что Ма Сяомэн скрывала от него такой секретище; она показала лишь верхушку айсберга, скрыв его большую часть; в этом смысле она поступила как Минлян, который утаил от нее историю про мучения своей матери в Ухани. Однако их секреты не шли ни в какое сравнение друг с другом. Минлян спросил Сяо Вэя:

– Где ты это подобрал?

– В уездном городе это висит на каждом столбе, – вчера еще не было, а сегодня уже на каждом столбе.

Минлян сообразил, что кто-то решил нагадить Ма Сяомэн. Вдруг, словно опомнившись, он бросил Сяо Вэя и, наплевав, что на кухне варился целый котел с лытками, на всех парах помчался домой. Забежав в дом, он увидел, что Ма Сяомэн уже повесилась. Минлян тотчас снял ее с балки и подставил руку к ее носу, она еще дышала; тогда он тотчас доставил ее в больницу. Проведя реанимацию, Ма Сяомэн откачали. Врач сказал, что все это благодаря Минляну, который вовремя подоспел домой и снял Ма Сяомэн с балки, опоздай он хотя бы на минуту, и Ма Сяомэн бы уже не спасли. Когда у Минляна повесилась мать, сам он шлялся по улицам и пил газировку, потому и потерял ее навсегда; на этот же раз Минлян прибежал вовремя и Ма Сяомэн удалось вернуть к жизни. Очнувшись, Ма Сяомэн сказала:

– Минлян, не надо было меня спасать, все, что там написано – правда.

– Не будем пока об этом, лучше скажи, ты знаешь кто это сделал?

– Знаю.

– Кто?

– Это Сянсю с улицы Сицзе, мы вместе занимались этим в Пекине. Несколько дней назад она приехала в Яньцзинь и попросила занять десять тысяч, я ей таких денег не дала, она разозлилась и вот таким образом решила мне отомстить.

Выйдя из больницы, Минлян направился на улицу Сицзе, чтобы разыскать Сянсю. В лицо он ее не знал, но зато он знал, как выглядят родители этой Сянсю. Придя к ним домой, Минлян выяснил, что Сянсю сегодня ни свет ни заря покинула Яньцзинь, уехав на заработки.

– Куда она уехала? – спросил Минлян.

– Не знаю, – ответила ее мать.

На стене в рамочке под стеклом Минлян заметил семейное фото, на котором впереди сидели родители Сянсю, а позади них стояли двадцатилетняя девушка и рядом с ней мальчик лет десяти; Минлян догадался, что эта девушка и есть Сянсю, а мальчик, скорее всего, был ее братом. Эта красотка с круглым личиком и большущими глазами смотрела прямо на него и улыбалась, на щеках ее играли ямочки. Как у такого на первый взгляд милейшего создания могло быть такое ядовитое нутро?

3

Минлян и сын гадателя Лао Дуна, Дун Гуаншэн, стали одноклассниками еще в начальной школе. Более того, с первого по четвертый класс они сидели за одной партой. После занятий Минлян частенько прямо с рюкзаком шел к Дун Гуаншэну. Его дом находился на улице Дунцзе в переулке Чжамэн. Помнится, увидав его в первый раз, Лао Дун спросил:

– А ты чей будешь?

– Моего папу зовут Чэнь Чжанцзе, – ответил Минлян, а Дун Гуаншэн тут же пояснил:

– Его папа в Ухане водит поезда.

– Впечатляет, – кивнул Лао Дун и снова обратился к Минляну, – когда твой папа выступал у нас в Яньцзине, я ходил послушать как он поет.

Сделав паузу, он добавил:

– Я старше твоего папы на несколько лет, так что тебе следует называть меня дядюшкой.

– Дядюшка, – с готовностью повторил Минлян.

– Погоди-ка, я угощу тебя кунжутным коржиком.

Маму Дун Гуаншэна звали Лао Куай, она была слепой на один глаз и при встрече с Минляном непременно засыпала его вопросами:

– Как там Гуаншэн ведет себя в школе? Не дерется ли?

– Не дерется, не дерется, – отвечал Минлян.

– А какие у него успехи в классе?

– Как всегда в первых рядах, как всегда в первых рядах, – отвечал Минлян.

Позже, когда Минлян уже стал работать в ресторанчике «Маршал Тяньпэн», туда зашел угоститься Лао Дун, Минлян подошел к нему и поприветствовал: «Дядюшка Дун».

– Минлян, – откликнулся тот, – тоже пришел полакомиться свиными лытками?

– Дядюшка, я здесь не для того, чтобы ими лакомиться, я их готовлю.

– Это как так? – удивился Лао Дун.

И тогда Минлян поведал ему свою историю о том, как Чэнь Чжанцзе перестал отправлять ему деньги на учебу и проживание, как ему пришлось бросить школу, как он покинул семью Ли Яньшэна и устроился подмастерьем в «Маршал Тяньпэн». Лао Дун, выслушав его, досадливо топнул ногой:

– Эх, опоздал.

– Как это понимать, дядюшка?

– Узнай я об этом прежде, чем ты бросил школу, то уж непременно бы вмешался. Пусть я слепой, но уж точно бы смог вырастить и выучить еще одного ребенка; но теперь, когда ты уже ушел от Ли Яньшэна и устроился сюда, исправлять это задним числом было бы как-то неловко, не так ли?

Минлян ничего не ответил, а Лао Дун вдруг спросил:

– Можешь назвать мне свою дату рождения из восьми знаков?

– Могу, – сказал Минлян и тут же сообщил ему свои восемь знаков. Лао Дун взялся за подсчеты. После долгих вычислений он вздохнул:

– Что тут скажешь, просто у тебя такая судьба.

Следом он добавил:

– Впрочем, судьба или нет, все это ерунда, не принимай всерьез, не принимай всерьез.

– Дядюшка, пускай ерунда, но за все это время, кроме вас, никто не проявил ко мне и капли внимания, никто со мной нормально и не поговорил.

Сделав паузу, он добавил:

– Понимаете, для меня это все равно что разговор по душам, пусть даже судьбой мне предназначено всю жизнь чистить свиные лытки, теперь я приму это совершенно спокойно.

От неожиданности Лао Дун оцепенел:

– Ну, Минлян, если ты способен всякую ерунду воспринять как разговор по душам, то в тебе непременно присутствует корень мудрости.

Как один миг пролетели десять с лишним лет, теперь Лао Дуну было уже за семьдесят. Его жена, Лао Куай, померла в позапрошлом году, дочь восемь лет назад вышла замуж, а Дун Гуаншэн, не поступив ни в университет ни в училище, все дни напролет проводил дома, помогая Лао Дуну в его гадательном деле; пока была жива его мать, они помогали Лао Дуну вместе, а после ее смерти в помощниках остался он один. При этом Минлян никак не мог взять в толк, почему будучи сыном Лао Дуна, который умел предсказывать судьбу и обращаться с просьбами к Высочайшему наставнику, Дун Гуаншэн так никуда и не поступил? Но потом он рассудил, что, возможно, все дело в восьми знаках его рождения и соответственно такова его судьба, точно так же как ему самому было предначертано пойти работать подмастерьем в «Маршал Тяньпэн».

После случившегося с Ма Сяомэн Минлян совершенно не мог сообразить, что же теперь ему делать; пока Ма Сяомэн лежала в больнице, он побрел на улицу Дунцзе, там зашел в переулок Чжамэн и оказался в доме Лао Дуна, в надежде, что тот произведет определенные подсчеты и расскажет, что именно уготовила ему судьба. Только было он уселся напротив Лао Дуна и собрался открыть рот, чтобы рассказать про Ма Сяомэн, как Лао Дун замотал рукой:

– Можешь ничего не рассказывать, про это уже весь город знает, я уже обо всем наслышан.

– Дядюшка, я хотел спросить, что мне теперь делать?

– Назови восемь знаков своих и своей жены.

Минлян продиктовал Лао Дуну все знаки, и тот, загибая пальцы, занялся подсчетами. Считал он долго, после чего спросил:

– Сам-то что думаешь?

– В такой ситуации путь один – развестись. Как не крути, это большой позор.

Лао Дун покачал головой.

– Чего ради? Ты и твоя жена в предыдущей жизни были супругами. И ты ей тогда много чего задолжал, считай, что случившееся – это воздаяние за прошлое.

Минлян остолбенел.

– Знаки говорят, что ваши брачные узы еще не завершились; если выберешь развод, то возмездие будет ждать тебя и в следующей жизни.

– А что я натворил в прошлой жизни?

Лао Дун снова принялся загибать пальцы, наконец произнес:

– Ты отобрал у нее полжизни.

Минлян снова остолбенел. Оказывается, в случившемся с Ма Сяомэн ему следовало винить не ее, а прошлого себя, который отобрал у нее полжизни.

– Сынок, к чему ворошить прошлое, поговорим о настоящем, твоя жена только что чуть не повесилась, если ты с ней разведешься, она снова наложит на себя руки, и тогда ты снова отберешь у нее жизнь.

Сделав паузу, он продолжил:

– Есть такие воздаяния, от которых и за несколько воплощений не отделаешься, таких случаев в мире полным-полно… – Впрочем, все мои гадания – сплошная чушь, не принимай всерьез, не принимай всерьез.

Минлян встревожился:

– Дядюшка, к таким делам требуется подходить серьезно, иначе как мне из этого выпутаться?

Сделав паузу, он тут же продолжил:

– Дядюшка, а если не расходиться, то, как тогда лучше поступить?

– Если не расходиться с ней, то надо разойтись с Яньцзинем.

– Это как?

– Взять и покинуть это место.

Вдруг Минлян понял, что нынешняя ситуация один в один напоминает тот случай, когда ему пришлось из-за матери покинуть Ухань и вернуться в Яньцзинь. Теперь же ему следовало покинуть Яньцзинь. Стало быть, теперешний Яньцзинь стал для него своего рода прошлым Уханем. Минлян вздохнул:

– Дядюшка, покинуть Яньцзинь не сложно, но куда мне деваться?

– А это можно и прояснить, – откликнулся Лао Дун.

Он попросил Дун Гуаншэна возжечь благовония перед Высочайшим наставником Чжао. Когда все было подготовлено, Лао Дун подошел к столу, опустился на колени и совершил три поклона перед наставником. Бормоча что-то под нос, он с закрытыми глазами нацелился прямо перед собой. Открыв глаза, он объявил:

– На запад.

– На запад – это куда?

– А это неизвестно, не дано узнать.

– На западе у меня и нет никого.

– Сынок, раз уж такая ситуация, что весь город в курсе, чем занималась твоя жена, которая к тому же наложила на себя руки, тут уж без разницы, что написано на роду и куда уезжать, главное, что надо в любом случае покинуть Яньцзинь.

4

Переезд из Яньцзиня в другое место превратился для Минляна в тяжелую задачу. Ведь это не то же самое, что уехать куда-нибудь на заработки, временный отъезд он на то и временный, что через полгодика-год или пусть даже лет через пять ты все равно возвращаешься обратно; такие случаи, когда выбор места особого значения не имеет, подходит лишь для заработков; они же с Ма Сяомэн собирались уезжать из Яньцзиня не на короткий срок, а навсегда, так что им следовало хорошенько обдумать, где именно обосноваться; было бы замечательно, если бы в том месте жил кто-нибудь из знакомых, который бы хорошо ориентировался в тамошней ситуации, чтобы в случае чего помог им советом. За пределами Яньцзиня находились все четыре стороны света, но Лао Дун нагадал, что направляться им следует именно на запад, но там большинство путей было для них закрыто. Кроме Яньцзиня, Минлян бывал лишь в Ухане, однако Ухань находился не на западе от Яньцзиня, а на юге; в любом случае Ухань навевал на Минляна печальные мысли, к тому же там жили Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин, таким образом Ухань отпадал; Ма Сяомэн в свою очередь бывала в Пекине, но Пекин находился на севере, к тому же в Пекине она занималась этими делами, что только бы растревожило старые раны, поэтому вполне естественно, что Пекин отпадал тоже. На западе было много разных городов, но ни про один из них Минлян не знал; на западе жило много людей, но ни одного из них Минлян тоже не знал.

Повара ресторана «Маршал Тяньпэн», у которого Минлян учился варить свиные лытки, звали Лао Хуан; человек он был в общем-то неплохой, разве что на язык острый; когда Минлян только-только стал работать на кухне и никак не мог довести целый котел лыток до равной степени готовности, Лао Хуан принимался его поучать: «То, что неумелому сложно, умелому легко, толстенный лед образуется не за один день». Минлян понимал, что повар над ним насмехается, но когда ты у кого-то учишься мастерству, то следует просто слушать, не принимая замечания близко к сердцу; стоит только принять их всерьез, как и дело примет серьезный оборот; насмешки наставника – дело обычное, ну и пусть себе говорит, а ты слушай, да отвечай что-нибудь в угоду, к примеру, «мастер, вы правы»; дай человеку порадоваться. Спустя три года у Минляна уже получалось сварить лытки как надо, хотя по вкусу они все еще выходили хуже, чем лытки в исполнении Лао Хуана, тот ему на это замечал: «Я ведь занимаюсь этим уже три десятка лет, а ты – всего три года, если бы вкус получался таким же, то мне бы следовало уже уйти на покой». В таких случаях Минлян ему просто отвечал: «Мастер, вы правы». Спустя десять лет свиные лытки стали получаться у Минляна практически так же вкусно, как и у Лао Хуана, и тогда тот принялся ворчать: «Обученный помощник – голодающий мастер, считай, что я сам себе могилу вырыл». Минлян в таких случаях тут же отвечал: «Мастер, мне до вас далеко, вы для меня всегда будете учителем; а, по вашим словам, выходит, что я посмею отплатить вам черной неблагодарностью»; тогда уже полошился Лао Хуан: «Дурачина ты, я же просто шучу, неужто непонятно?», а Минлян ему в ответ: «Мастер, а я и правда дурак, решил, что вы действительно так обо мне думаете». Лао Хуан лишь хохотал. Услышав новость про Ма Сяомэн, Лао Хуан, нисколечко не заботясь о чувствах Минляна, обрушился на него с обвинениями: «Взять и вставить нож в спину, да ее убить мало, – начал он, имея в виду Сянсю с улицы Сицзе, – думаешь, что вся эта история лишь на тебя тень бросает? На мне как на твоем наставнике теперь тоже пятно»; но, услыхав, что Минлян и Ма Сяомэн собрались уехать куда-нибудь на запад, он, помешивая лытки, уже вместе с Минляном принялся соображать, куда бы именно тому податься. Перебирая разные варианты, Лао Хуан вдруг всплеснул руками, вспомнив про двоюродного деда по матери. В 1942 году в Яньцзине из-за сильной засухи поумирала от голода целая тьма народу; многие яньцзиньцы направились за спасением в провинцию Шэньси. Родственник Лао Хуана, которому тогда шел лишь седьмой годок, тоже со всей семьей отправился в путь; в дороге его родители один за другим поумирали, а сам он с остатками выживших яньцзиньцев забрался на поезд, который следовал в Сиань. С тех пор минуло уже больше шестидесяти лет, большинству выживших яньцзиньцев, что когда-то бежали в Шэньси, в те годы было лет по двадцать, все они один за другим уже поумирали; их потомки превратились в шэньсийцев, которые мало помалу оборвали с Яньцзинем все связи; но поскольку родственник Лао Хуана на момент побега был совсем маленьким, то сейчас ему еще не исполнилось восьмидесяти, он по-прежнему был жив-здоров и даже поддерживал связи с семейством Лао Хуана.

– Сиань ведь на западе от Яньцзиня? – вдруг спохватился Лао Хуан.

– Сиань на западе от Яньцзиня, – утвердительно повторил Минлян.

– В Сиане живет семья моего двоюродного деда по матери, может, вам поехать в Сиань? Я бы замолвил деду словечко, а он бы сказал, сможет ли помочь вам где-нибудь приткнуться.

Только сейчас Минлян понял, что значит наставник. И пускай в обычное время тот не упускал случая его задеть, теперь, когда на Минляна свалилось несчастье, он сразу его поддержал.

– Сиань – это здорово, – тотчас откликнулся Минлян, – Сиань – большой город.

Сделав паузу, он спросил:

– А я Вас не сильно озадачу?

И тут же добавил:

– Только когда будете узнавать, не называйте причину, по которой мы покидаем Яньцзинь.

Лао Хуан, тыкая шумовкой в свиные лытки, сказал:

– Будь спокоен, я ж не дурак. Вот, доварю эту порцию и пойду позвоню.

Выловив из кастрюли готовые лытки, Лао Хуан отправился на телеграф. Вернувшись, он рассказал, что дозвонился, но беда в том, что его двоюродный дед был тугим на уши, он и в обычной-то жизни плохо разбирал, что ему говорили а уж по телефону и подавно; ничего из того, что пытался втолковать ему Лао Хуан, он не разобрал; по счастью, дед проживал у своего внука, так что пришлось планы Минляна о переезде в Сиань изложить ему; внука двоюродного деда звали Фань Ючжи, он работал водителем автобуса в сианьском районе Даобэй; Лао Хуан рассказал Фань Ючжи, что у него в Яньцзине есть ученик по имени Чэнь Минлян, который недавно крепко, вплоть до вражды, поссорился с братом из-за раздела наследства; в итоге Минлян и его жена возненавидели Яньцзинь, поэтому теперь ищут, куда бы им податься, думали-думали и решили отправиться в Сиань; но Сианя они совершенно не знают, в связи с этим – вопрос, не поможет ли им брат сориентироваться на месте, во-первых, с жильем, а во-вторых, с какой-нибудь работенкой. Фань Ючжи, он же двоюродный брат Лао Хуана, сказал, что вообще-то он не любитель вмешиваться в чужие дела, но раз уж его просит брат, то он что-нибудь разузнает и дня через три даст ответ. Тогда Лао Хуан объяснил, что дело не терпит отлагательств и спросил, сможет ли брат дать свой ответ завтра? Фань Ючжи ему пообещал. Минлян поблагодарил наставника. На следующий вечер после обеда Лао Хуан теперь уже вместе с Минляном снова отправился на телеграф. На этот раз Фань Ючжи сказал, что еще вчера все разузнал, но поскольку сам он простой водитель, то возможности его весьма скромные, помочь Минляну заранее подыскать дешевое жилье – дело нехитрое; а вот что касается работы, то он пораскинул мозгами и оказалось, что среди знакомых, к которым он мог бы обратиться с подобной просьбой, на примете был только директор даобэйского рынка Лао Сунь; сегодня утром он поговорил с Лао Сунем и Лао Сунь, с которым обычно сложно о чем-либо договориться, сегодня вдруг оказался в хорошем настроении и даже пообещал выделить торговое место для Минляна и его жены; а все почему? Да потому, что предки Лао Суня тоже были яньцзиньцами, едва услышав про яньцзиньцев, он сразу же вошел в положение; правда Фань Ючжи не знал, не побрезгует ли Минлян торговать овощами? Лао Хуан глянул на Минляна.

– Не побрезгую, не побрезгую, скажите дядюшке Ючжи, чтобы прямо сегодня занялся жильем, – тут же отозвался Минлян.

Лао Хуан повесил трубку и обратился к Минляну:

– Вот видишь, безвыходных положений не бывает, все складывается как надо, приедете в Сиань и сразу займетесь делом, считай, что от голоду уже не помрете; все-таки здорово, что директором рынка оказался наш человек из Яньцзиня.

Под конец, он дал Минляну наставление:

– Когда приедешь в Сиань и встретишься с Фань Ючжи, то лучше называй его «брат», а не «дядюшка».

– Он же приходится вам двоюродным братом, а вы – мой наставник. Если я буду называть его братом, не будет ли это чересчур фамильярно? – недоуменно спросил Минлян.

– Обращение «дядюшка» звучит обязывающе, а «брат» – по-дружески располагает. Находясь на чужбине, ты и так будешь связан по рукам и ногам, впрочем, дело твое.

Понимая, что Лао Хуан хочет как лучше, и в очередной раз убедившись, какую важную роль играет наставник, Минлян согласился:

– Наставнику лучше знать, я послушаюсь.

Попрощавшись с Лао Хуаном, Минлян вернулся домой, чтобы посоветоваться обо всем с Ма Сяомэн. Он спросил, хочет ли она поехать в Сиань, хочет ли она в Сиане торговать овощами; Ма Сяомэн, вернувшись из больницы, никуда за порог не выходила, на ее шее все еще оставался кровоподтек от удавки.

– Главное – покинуть Яньцзинь, а куда уезжать – без разницы, – откликнулась Ма Сяомэн и добавила, – торговать овощами так и ладно, меня этим не напугаешь, здесь я тоже торговала одеждой.

– Тогда представим себя в роли голодных беженцев, как будто на дворе 1942 год.

На следующий день Минлян и Ма Сяомэн отправились в путь. Сидя в поезде и наблюдая за убегающими вдаль хэнаньскими полями и деревеньками, Минлян вспомнил, как он шестилетний отправился из Уханя в Яньцзинь; правда, в тот раз он один-одинешенек бежал по рельсам; кто бы мог подумать, что через двадцать лет он снова отправится из Яньцзиня на чужбину. Заметив, что Минлян уставился в одну точку, Ма Сяомэн, произнесла:

– Минлян, пока мы еще не приехали в Сиань, я хочу спросить тебя кое о чем.

– О чем?

– Тебе и правда безразлично, чем я занималась в прошлом?

Минлян вздохнул:

– Как это может быть безразлично, я теперь целыми днями думаю, сколько мужиков трахало мою жену, да еще и пять лет подряд.

Немного помолчав, он добавил:

– Особенно не дает покоя твой язык.

– А давай я сойду на следующей станции, и мы разойдемся каждый своим путем? – предложила Ма Сяомэн.

Минлян не стал рассказывать ей про свой поход к Лао Дуну, который нагадал, что им было предначертано и в прошлой и в нынешней жизни быть супругами; размышляя о своих чувствах к Ма Сяомэн, которая совершила такой большой проступок, в душе Минлян вовсе не испытывал к ней отвращения, она оставалась для него родным человеком, который всего лишь оступился. Поэтому он сказал:

– Я размышлял еще кое о чем.

– О чем?

– Когда ты занималась этим в Пекине, тебя же вряд ли звали Ма Сяомэн?

– У меня было имя – Мери.

– Ну, так и делу край, а я женился не на Мери, а на Ма Сяомэн.

Ма Сяомэн прыснула от смеха, а потом заплакала:

– Минлян, ты не переживай, я со всеми этими мужиками просто притворялась, это все не по-настоящему, по-настоящему у меня было только с тобой.

– Я все никак не могу избавиться от одной мысли.

– От какой?

– Со сколькими мужиками ты переспала?

– Я не считала, – ответила Ма Сяомэн и тут же добавила, – но с половиной из них я, можно сказать, и не спала.

– Это почему? – удивился Минлян.

– Потому что половина из них оказалась импотентами.

Минлян застыл на месте, такое ему в голову не приходило; можно ли было считать это плюсом?

– Минлян, я понимаю, что нанесла тебе вред, но можешь быть спокоен, начиная с этого дня, я всю жизнь буду тебе угождать и приложу все усилия, чтобы отблагодарить тебя.

– Начиная с этого дня, давай больше не будем про это, а то лишь зря раним друг друга, – откликнулся Минлян.

Ма Сяомэн согласно кивнула.

5

К тому времени как Минлян и Ма Сяомэн приехали в Сиань, нашли район Даобэй, а также дом, в котором жил Фань Ючжи, наступил уже полдень следующего дня. Прежде чем Минлян собрался постучать в дверь Фань Ючжи, Ма Сяомэн поспешила обернуть платком шею. На упорный стук никто не отзывался, тогда им пришлось постучаться в квартиру напротив. Когда из-за двери высунулась голова пожилой соседки, Минлян тут же спросил:

– Извините за беспокойство, напротив вас живет семья Фань Ючжи?

Старушка кивнула.

– А где же люди?

– Так сейчас разгар рабочего дня, все на службе.

– А как же их дедушка? Тот самый, что туговат на уши – может быть, он просто не слышит?

– А, вы про Лао Фаня, так он вчера к дочери переехал.

Минлян понял, что в квартире и правда никого нет. Но зная, что Фань Ючжи водит в Сиане автобус, он продолжил расспрашивать:

– А на каком маршруте работает Фань Ючжи?

– На седьмом.

– Понимаете, мы – родственники Фань Ючжи, приехали из Хэнани, кое-что для него привезли, можно это пока оставить у вас?

– Да пожалуйста, сумки дыру в полу не протрут.

Собираясь в Сиань, Минлян и Ма Сяомэн прихватили для Фань Ючжи десять свиных лыток, два ведерка арахисового масла и сумку арахиса. Минлян оставил все это добро у соседки, снова поблагодарил ее, после чего они с Ма Сяомэн вышли на улицу.

– Предлагаю найти седьмой автобус, – сказал Минлян, – найдем его, найдем и Фань Ючжи.

Спрашивая у прохожих дорогу, они миновали несколько улиц и наконец нашли остановку седьмого автобуса. Фань Ючжи они до этого не видели, поэтому как он выглядит не знали. Когда к остановке подкатывал седьмой автобус и из него начинали выходить пассажиры, Минлян быстро подбегал к водительской кабине и спрашивал:

– Извините, вы случаем не Фань Ючжи?

Водители на это отвечали, что тот едет или где-то «впереди», или где-то «позади». Проехало уже десять с лишним автобусов, и пускай каждый из водителей отвечал по-разному, по крайней мере Минлян уже не сомневался, что сегодня Фань Ючжи точно вышел на свой маршрут. В конце концов, пристав со своим вопросом к краснолицему водителю с родинкой у носа, Минлян получил долгожданный ответ:

– Да, я Фань Ючжи, зачем я вам понадобился?

Помня о наказе наставника Лао Хуана, который советовал называть Фань Ючжи не «дядюшкой», а «братом», Минлян тут же встрепенулся:

– Так это ты, брат Ючжи, а мы из Яньцзиня, моим наставником был повар Лао Хуан из ресторана «Маршал Тяньпэн».

– Так это вы, – улыбнулся Фань Ючжи, – садитесь скорее, по дороге поговорим.

Минлян и Ма Сяомэн зашли в автобус, Фань Ючжи разместил их прямо у себя под боком на капоте. Фань Ючжи рулил и попутно расспрашивал новых знакомых, когда именно они прибыли в Сиань. Минлян рассказал, что приехали они рано утром, добрались до дома Фань Ючжи, никого в квартире не застали, а потому оставили привезенные для него гостинцы у соседки напротив.

– Приехали да приехали, еще гостинцы какие-то придумали, – отозвался Фань Ючжи.

– Мы же земляки как никак, да и гостинцы самые простые, – сказал Минлян и добавил, – там, кстати, свиные лытки, которые лично приготовил мой наставник.

Заметив, что на каждой остановке в автобус набивается куча народа, Минлян поинтересовался:

– Братец Ючжи, у вас тут в автобусах каждый день такая толкучка?

Фань Ючжи, переключая передачу скоростей, ответил:

– Это еще нормально. В моей работе лишь один плюс и имеется – каждый день видеть много людей.

Пока автобус наворачивал круги по городским улицам, Минлян и Ма Сяомэн смогли задарма увидеть половину Сианя. Доехав до конечной остановки, Фань Ючжи поставил автобус на стоянку и пересел вместе с Минляном и Ма Сяомэн на другой автобус, который повез их в район Даобэй. Добравшись до района Даобэй, Фань Ючжи предложил сперва поглядеть на снятое для них жилье. Показывая на снующих туда-сюда пешеходов, он сказал:

– В этом районе сплошь одни хэнаньцы, у всех или бабки с дедами или родители бежали сюда, спасаясь от голода. А еще, – добавил он, – в Даобэе у вас будет преимущество, ведь тут все говорят на хэнаньском диалекте, стоит тебе открыть рот, и сразу примут за своего.

Минлян, соглашаясь, кивнул:

– Мы как только попали сюда и услышали местную речь, так сразу почувствовали себя как дома, а то в незнакомых местах всегда боязно, что тебя обидят.

Прокладывая путь, Фань Ючжи увел их с большой улицы и углубился в переулки; миновав несколько улочек, они вышли к железнодорожному переезду; к западу от него располагался небольшой переулочек; пройдя в самый его конец, Фань Ючжи остановился у небольшого домика, отворил замок и толкнул дверь. Внутри была всего одна комната, на вид всего семь-восемь квадратов, да к тому же темная и, судя по всему, сырая.

– Вот, собственно, и жилье, – проговорил Фань Ючжи, – не знаю, как вам такой вариант? Условия, конечно, не очень, но я подумал, что вам как приезжим на первых порах будет не до шика, а это самый что ни на есть экономный вариант.

Приехать и тут же где-то разместиться можно было считать удачей, в любом случае, такое жилье не било по карману, поэтому Минлян и Ма Сяомэн хором затараторили, что их все устраивает.

– Ну раз все устраивает, – сказал Фань Ючжи, то назову вам еще один плюс, это буквально в двух шагах от даобэйского рынка.

– Братец Ючжи все продумал, – тут же отреагировал Минлян.

После этого Ма Сяомэн осталась в доме наводить порядок, а Фань Ючжи повел Минляна на даобэйский рынок знакомиться с директором Лао Сунем. По дороге им встретился магазинчик, где Минлян прикупил две бутылки водки и четыре блока сигарет.

– Этого Лао Суня, – начал объяснять Фань Ючжи, – полностью зовут Сунь Эрхо, он директор даобэйского рынка, я по телефону уже говорил, что родом он из Яньцзиня, когда встретишься с ним, то лучше называй его «брат Сунь», так оно как-то роднее.

О том, что к людям лучше обращаться словом «брат» Минляна предупреждал еще его наставник Лао Хуан, поэтому он тут же кивнул. Перейдя железнодорожный переезд и миновав два переулка, они подошли к даобэйскому рынку. Он размещался в огромном павильоне. Внутри бесконечными рядами, извиваясь на разный манер, тянулись лавки, казалось, что их там было не меньше нескольких сотен.

– Это самый большой рынок в Даобэе, – заметил Фань Ючжи.

– Масштаб и правда поражает, – оценивающе произнес Минлян.

Когда они оказались в конторе у директора, Фань Ючжи, указывая на бородатого мужика, представил его:

– А вот и директор Сунь.

Следом, указывая на Минляна, он произнес:

– Лао Сунь, это, собственно, и есть тот товарищ, о котором я рассказывал пару дней назад, из наших мест приехал, хочет у тебя продавать овощи.

Минлян, ставя на чайный столик пакет с подношением, тут же приветственно заголосил:

– Брат Сунь!

– Ючжи говорил, что ты – яньцзинец. А ты знаешь Ли Цюаньшуня с улицы Наньцзе?

Минлян призадумался и, покачав головой ответил:

– В Яньцзине проживает больше двадцати тысяч, всех не узнаешь.

– Это мой дядька, – пояснил Лао Сунь.

В этот самый момент в контору вошел человек и, обращаясь к Сунь Эрхо, сказал:

– Брат Сунь, продавец тростника Лао У, который вчера посмел Вам дерзить, получил от меня нагоняй, сейчас вот созрел, чтобы принести свои извинения, ожидает за дверью.

– Скажи, чтобы проваливал отсюда, а свое место пусть передаст моему земляку, – тут же обращаясь к Минляну, он пояснил, – это место будет получше, чем я планировал дать тебе изначально, – и, указывая на вошедшего, представил его – это Сыхай, отвечает за общественный порядок, если возникнут проблемы, обращайся к нему.

Минлян сперва поблагодарил Сунь Эрхо, после чего обратился к Сыхаю:

– Здравствуй, брат Сыхай, ты тоже яньцзинец?

– Нет, я из Сианя, – ответил тот.

Начиная со следующего дня, Минлян стал торговать овощами на даобэйском рынке. Еще до рассвета он сел на трехколесный велосипед с тележкой и вместе с остальными продавцами поехал в северное предместье города, где располагалась оптовая овощная база, на которой предлагали и лук, и чеснок, и капусту, и шпинат, и зеленый перец, и листья спаржи, и помидоры, и яйца и т. д… От других торговцев Минлян узнал, что помимо свежести овощи должны отличаться полнотой ассортимента. К тому времени как Минлян привез товар на рынок, на улице уже рассвело; Минлян начал продавать овощи, а вскоре к нему с готовым завтраком подтянулась и Ма Сяомэн. Пока они завтракали, Ма Сяомэн обратила внимание, что в некоторых лавках продаются сплетенные из пластиковых шнуров чехлы для термосов: «Я бы такие тоже сумела сплести», – и, недолго думая, прикупила в ближайшей лавке около десяти мотков шнуров разного цвета; покончив с завтраком, Минлян стал дальше продавать овощи, а Ма Сяомэн вернулась домой наводить порядок; наведя порядок, Ма Сяомэн принялась за плетение чехлов с прицелом на их продажу, после чего занялась обедом; приготовив обед, она доставила его на рынок, они с Минляном снова покушали, после чего Минлян стал дальше продавать овощи, а Ма Сяомэн вернулась домой, где продолжила наводить порядок, плести чехлы, а потом готовить ужин. Вечером, завершив торговлю, Минлян привез оставшиеся овощи домой, и они с Ма Сяомэн сели ужинать. Покончив с ужином, Минлян поставил перед собой коробочку с выручкой и занялся подсчетами. За один день торговли, за вычетом расходов на оптовую закупку овощей, ему удалось заработать семьдесят пять юаней и три мао. Минлян радостно объявил:

– Погляди, в первый же день удалось так много заработать.

– Не думала, что ты еще и отличный торговец, – так же радостно подхватила Ма Сяомэн.

– Хорошо, что здесь такой большой рынок, покупателей много, – проговорил Минлян и добавил, – к тому же у торговли есть свои плюсы: то, что не удалось продать, можно есть самим, так что теперь и вовсе не придется покупать овощей.

Ма Сяомэн, плетя чехол, проговорила:

– Хорошо, что мы приехали в Сиань.

Ночью Минлян обхватил Ма Сяомэн и принялся соблазнять:

– С тех пор как это стряслось, мы с тобой этим и не занимались.

– С тех пор как это стряслось, у нас ведь и желания не возникало.

Крепко обняв жену, Минлян произнес:

– Какой же длинный у тебя язычок.

– Он длинный лишь для тебя.

Тут Минлян принялся наяривать во всю мощь, и Ма Сяомэн под ним закричала:

– Да, молодец, как хорошо!

В один миг пролетело три месяца. Как-то вечером, когда Минлян продавал свои овощи, перед ним нарисовался Сыхай и объявил:

– С завтрашнего дня катись отсюда ко всем чертям, твое место уходит к другому.

Минлян удивленно воскликнул:

– Брат Сыхай, с какой стати?

– Ни с какой, такой порядок. Ты ведь когда только заявился, тоже встал на место Лао У, который раньше здесь торговал тростником?

Минлян понимал, что сам он перед Сыхаем был чист. Зная, что тот часто на кого-то ругается, заставляя катиться ко всем чертям, Минлян решил, что это обычное недоразумение. Озадаченный он вернулся домой и за ужином рассказал об этом Ма Сяомэн.

– Если бы ты об этом не рассказал, – ответила Ма Сяомэн, – то и я бы ничего не стала говорить, но это все из-за меня.

– В смысле? – удивился Минлян.

И тогда Ма Сяомэн рассказала, что после обеда, когда она сидела дома и плела чехлы, к ней вдруг наведался Сунь Эрхо. Оказывается, пару дней назад он вернулся от родственников из Яньцзиня. Узнав там, что Ма Сяомэн работала в Пекине проституткой, он прихватил с собой из Яньцзиня ту самую рекламу, на которой было фото Ма Сяомэн, и пока Минлян торговал на рынке, хотел воспользоваться услугами Ма Сяомэн. Ма Сяомэн его как следует обругала, но тот вынул рекламу и сказал, что пришел к ней не столько, чтобы просто перепихнуться, сколько проверить на что способен ее язык, причем не бесплатно. Следом он повалил ее на кровать. Ма Сяомэн зарядила ему пощечину и схватила ножницы, тогда он подхватил свои штаны и убежал.

– Правду говорят, чужая душа – потемки. Вот тебе и земляк, кто бы мог подумать, – сказал Минлян и тут же добавил, – завтра же он мне за это ответит.

– Что тут поделаешь, – откликнулась Ма Сяомэн, – правильно в народе говорят, стоя под карнизом, приходится склонять голову. Можно это дело и замять, лишь бы он нас не выгонял. К тому же, я не дала себя в обиду. Все-таки торговля на этом рынке приносит хороший доход.

Минлян думал над этим целую ночь, понимая, что Ма Сяомэн в общем-то права. В три утра он, как и всегда, поехал на северную окраину города, чтобы на оптовой базе закупить овощи. Когда он прибыл на даобэйский рынок, то обнаружил, что его место уже занято продавцом сухофруктов, лотки которого ломились от каштанов, арахиса, семечек, фундука, кешью, грецкого ореха, фисташек и тому подобной снеди.

– Брат, – обратился к нему Минлян, – это мое место.

Человек, который, судя по акценту, был откуда-то с северо-востока ответил:

– С сегодняшнего дня это место мое, я уже и оплату внес.

– И кто тебе позволил его занять?

– Директор Сунь.

Такое поведение Сунь Эрхо показалось Минляну верхом неприличия. Ведь это он обидел его жену, и при этом у него хватило наглости так обойтись с Минляном. Супруги с таким трудом перебрались из Яньцзиня в Сиань и уж никак не думали, что и здесь наживут врага. Самое скверное заключалось в том, что Сунь Эрхо являлся их земляком, то есть яньцзиньцем. Не будь он яньцзиньцем, то несколько дней назад он не посетил бы их родные края, не увидел бы рекламу с Ма Сяомэн, а значит ничего бы и не случилось. Когда перед отъездом из Яньцзиня Минлян посетил гадателя Лао Дуна, тот ему посоветовал ехать на запад, но кто же знал, что именно на западе их ждет такая засада. Еле сдерживая гнев, Минлян направился в контору к Сунь Эрхо. Сунь Эрхо и Сыхай оба оказались на месте.

– Лао Сунь, – начал Минлян, – разве можно так издеваться над людьми?

– А что случилось? – покосился в его сторону Сунь Эрхо.

– Только не надо прикидываться дурачком, верни мне мое место, и будем считать, что ничего не было, в противном случае будем разбираться, зачем ты вчера приходил ко мне домой.

– Ну если так, то и я не буду ходить вокруг да около: хочешь без проблем вернуть место, выполни мое условие.

– Какое?

– Дай испробовать, что там за язык у твоей жены.

Минлян догадывался, что Сунь Эрхо – паскудник, но не до такой же степени; скажи тот про его жену что-нибудь другое – он бы все спустил на тормозах, но поскольку тот упомянул ее язык, Минлян сорвался, схватил со стола чайную чашку и запустил ее аккурат в голову Сунь Эрхо. Тот, вскрикнув повалился на пол, из его раны хлынула кровь. Минлян перепугался, что Сунь Эрхо пришел конец. Но, к его удивлению, тот поднялся и не обращая внимания на заливавшую голову кровь, обратился к Сыхаю:

– Взять его.

Сыхай мертвой хваткой прижал Минляна к полу, Сунь Эрхо в это время расстегнул штаны, вынул свое хозяйство и принялся мочиться прямо в лицо Минляну, приговаривая:

– Раз уж с моей штуковиной не познакомилась твоя жена, так познакомься ты.

Минлян, уворачиваясь изо всех сил, пригрозил:

– Я сейчас заору на весь рынок, и все сразу узнают, что ты за дерьмо.

– Не утруждай себя. Сыхай, возьми ту рекламу с его женой, размножь в тысяче экземпляров и вручай каждому, кто приходит на наш рынок.

– Будет сделано, – отрапортовал Сыхай.

Когда Минлян вернулся с рынка, Ма Сяомэн дома не оказалось. Как следует умывшись, Минлян взял на кухне нож и принялся его натачивать. Он догадывался, что Сунь Эрхо подлец, но не на столько же, чтобы мочиться ему в лицо, да еще и распространять на рынке рекламу с Ма Сяомэн. Он решил, что вернется на рынок и зарежет Сунь Эрхо, а чтобы окончательно покончить с этим делом, то заодно убьет и Сыхая. Натачивая нож, Минлян думал о том, что изначально Сиань мыслился ими как убежище, кто же думал, что это место окажется хуже Яньцзиня и даже хуже Уханя, доведя его до такого отчаянного шага как убийство. Вообще-то, по своей натуре Минлян был человеком робким, но пройдя через такое позорное унижение и, понимая, что это еще не конец, ведь Сунь Эрхо и Сыхай, вполне себе могли провернуть дело с тиражированием рекламы, так что ничего кроме убийства ему не оставалось. Совершив убийство, он уже никогда не будет прежним. Если ты отважился убить человека, то тебя уже не напугает ничего. Еще не совершив убийства, Минлян тем не менее уже ощущал, что изменился. Натачивая нож, он также думал о том, куда им бежать после того, как он прикончит Сунь Эрхо и Сыхая. В этот момент на пороге появилась Ма Сяомэн. Минлян быстро сунул нож под тумбу. Ма Сяомэн, войдя в дом, оперлась о косяк и вся затряслась.

– Сяомэн, что с тобой, тебя снова домогался Сунь Эрхо?

Ма Сяомэн покачала головой.

– Тогда что стряслось?

– Я только что из больницы.

– Что с тобой?

– Меня уже полмесяца тошнит, я думала, что чем-то заболела, но после обследования оказалось, что я беремена.

У Минляна пропал дар речи.

Ма Сяомэн открыла шкаф и вытащила оттуда сумку; в этой сумке хранилась ее зимняя одежда; Ма Сяомэн вынула из сумки теплую жилетку и извлекла из ее кармана банковскую карту.

– На этой карте сто тысяч юаней, – обратилась она к Минляну, – сходи в банк, сними деньги, мы уйдем с этого рынка и найдем какое-нибудь другое занятие… Эти деньги я заработала в Пекине, все это время я как-то не решалась их потратить и тебе про них не говорила, думала, вдруг чем-то заболею и тогда их можно будет пустить на лечение; а тут выяснилось, что я беременна, это значит, что со здоровьем у меня полный порядок.

– Когда еще в Яньцзине ко мне за деньгами пришла Сянсю, я ей отказала; знай я, чем мне все это обернется, то уж конечно бы дала ей в долг… Давай переедем из этого района в какое-нибудь другое место, нас тут все равно никто не знает, Сиань больше, чем Яньцзинь и в этом его преимущество… Надо съезжать отсюда, и не только из-за того, что здесь нас оскорбили, но еще и ради ребенка. Он никогда не должен узнать, чем его мама занималась в молодости.

Выслушав из уст Ма Сяомэн всю эту тираду, Минлян не стал рассказывать о своей недавней стычке с Сунь Эрхо, о том, как тот помочился ему в лицо, о том, что он пригрозил распространить рекламные листки с ее фото, а также о том, что сам он после всего этого решил убить Сунь Эрхо и Сыхая. Позже Минлян вспоминал, что спас его находившийся в утробе Ма Сяомэн ребенок, именно он не позволил превратиться ему в убийцу, поэтому Минлян рванул за порог и что было сил помчался на телеграф, чтобы позвонить в Яньцзинь Дун Гуаншэну. Когда Минляна соединили с Дун Гуаншэном, он попросил его передать Лао Дуну, что Ма Сяомэн беременна, а, кроме того, выбрать для нерожденного еще ребенка имя; ведь с именем оно было как-то надежнее. Дун Гуаншэн на другом конце провода воодушевился.

– Отличная новость, был бы ты в Яньцзине, заставил бы тебя проставиться.

Минлян весело захохотал и пообещал:

– Вот приедешь как-нибудь в Сиань, свожу тебя отведать здешнего бараньего супа с клецками.

– Подскажи мне восемь знаков своего ребенка.

– Так он же еще не родился, как я из назову?

– Точно, не родился – повторил Дун Гуаншэн и тут же предложил, – скажу отцу, чтобы он сам что-нибудь придумал.

Тут Минлян вспомнил про Сунь Эрхо и снова обратился к Дун Гуаншэну:

– А еще я бы хотел попросить твоего уважаемого отца помочь мне кое с кем разобраться, может, он подскажет мне способ, как проучить мерзавца, его зовут Сунь Эрхо, он, как и мы, из Яньцзиня.

– А что он сделал?

– Он оскорбил нас с женой, тот еще ублюдок.

– А его восемь знаков ты знаешь?

– Не знаю, – проговорил Минлян, но вдруг, словно опомнившись, выпалил, – поскольку сейчас мы оказались врагами, мне будет проблематично узнать его знаки рождения, но в Яньцзине на улице Наньцзе живет его дядька, Ли Цюаньшунь, может, тебе каким-то боком удастся вызнать знаки Сунь Эрхо через него?

– Отличная мысль, – отозвался Дун Гуаншэн.

На следующий день друзья снова созвонились, и Дун Гуаншэн сообщил Минляну, что Лао Дун уладил оба вопроса. Если Ма Сяомэн родит мальчика, пусть назовут его Хунчжи, а если девочку, то – Хунъянь; оба имени несут в себе такой смысл как «великие устремления»; знаки рождения Сунь Эрхо тоже удалось выяснить, Лао Дун по ним погадал и вышло, что этот Сунь в прошлой жизни был котом-оборотнем.

– Имена мне понравились, – ответил Минлян, – а как проучить этого кота-оборотня?

– Отец сказал, что вам надо завести дома змею, написать на бумажке имя Сунь Эрхо и его восемь знаков, после чего подсунуть эту бумажку в террариум.

До Минляна дошло, что предложение Лао Дуна расправиться с котом-оборотнем посредством змеи имело аналогию «битвы дракона с тигром», он лишь решил уточнить:

– А какую змею лучше взять?

– Отец, сказал, что лучше всего кобру, чем ядовитее, тем эффективнее.

После этого Дун Гуаншэн продиктовал Минляну добытые им знаки рождения Сунь Эрхо, чтобы тот их записал и потом подложил на бумажке к змее. Минлян рассудил, что поскольку Сунь Эрхо в прошлой жизни был котом-оборотнем, то бороться с ним посредством ядовитой змеи – прекрасный вариант, но для их семьи этот вариант не подходил. Сам Минлян змей не боялся, а вот заставить жить под одной крышей с коброй Ма Сяомэн, которая приходила в ужас даже от безобидной ящерки, было бы странно, в таком случае вместо Сунь Эрхо первой пострадала бы она; к тому же сейчас Ма Сяомэн была беременна. Поэтому заводить змею прямо у себя дома Минлян не стал. Уже спустя несколько лет он понял, что идея Лао Дуна со змеей подразумевала не только своего рода «битву дракона с тигром», скорее всего, в образе змеи Лао Дун также видел мать Минляна, Интао, которая в свое время играла роль Белой змейки и теперь могла протянуть Минляну руку помощи.

6

Минлян и Ма Сяомэн покинули район Даобэй и перебрались в южное предместье Сианя, где сняли дом с выходом на улицу, с прицелом открыть ресторан. Хозяин-сианец брал аренду из расчета пятьдесят тысяч юаней в год; минимальный срок аренды составлял три года, таким образом им требовалось сразу заплатить сто пятьдесят тысяч; у Минляна и Ма Сяомэн таких деньжищ не водилось, так что после долгих уговоров им удалось уломать хозяина, чтобы тот взял с них оплату пока что за два года. В Яньцзине Минлян тушил свиные лытки и в Сиане планировал заняться тем же; открывая свое дело, он уже не был в нем новичком.

– Пока я подрабатывал в ресторане «Маршал Тяньпэн», – сказал он Ма Сяомэн, – то всегда думал, что тушить лытки – это никчемное занятие, а теперь выходит, что именно это сослужит нам добрую службу.

– Никто не знает, что его ожидает, – усмехнулась в ответ Ма Сяомэн.

Когда дело дошло до названия, то своему ресторанчику они решили оставить то же имя, что и в Яньцзине – «Маршал Тяньпэн»; в Яньцзине этот ресторан процветал, поэтому подразумевалось, что точно такое же название принесет удачу и ресторану в Сиане. К тому же из его окон открывался вид на Большую пагоду диких гусей. Поскольку раньше здесь тоже находился ресторан, то ни о мебели, ни о кухонной утвари заботиться не пришлось; осталось дело за малым – купить масло, соль, соевый соус, уксус, сычуаньский перец, бадьян, лук, имбирь, чеснок, перец чили, свиные копытца, овощи и можно открываться; это также сыграло свою роль при подборе жилья. Перед открытием ресторана Минлян и Ма Сяомэн провели генеральную уборку всего помещения. Когда Минлян вышел на улицу, чтобы вымыть окна, то заметил небольшого песика, обычного пекинеса, тот терся у порога, в надежде, что его чем-нибудь угостят.

– Иди поищи где-нибудь в другом месте, мы еще не открылись, – сказал ему Минлян.

Покончив с уборкой, Минлян сел на велосипед с тележкой и отправился на южный рынок, чтобы закупить там масло, соль, соевый соус, уксус, всякого рода приправы, свиные копытца и овощи. Тут он заметил, что следом за ним, «чап-чап-чап», перебирая маленькими ножками, увязался тот самый пекинес.

– Ты чего увязался? – спросил Минлян, – а ну отстань, а то потеряешься еще.

Пекинес, казалось, внимательно его слушает. Минлян нажал на педали и поехал дальше, песик снова «чап-чап-чап» посеменил за ним.

– Так ты, наверное, ничейный? Хочешь, чтобы я взял тебя к себе?

Пекинес кивнул.

И тут, Минляна словно осенило:

– Что ж, это можно устроить, но при одном условии.

Песик смотрел на Минляна.

– Тебя будут звать не иначе как Сунь Эрхо.

Песик кивнул.

Тогда Минлян слез с велосипеда, как следует замахнулся ногой и со словами: «Получай, Сунь Эрхо!» дал пекинесу хорошего пинка. Приземлившись, Сунь Эрхо, жалобно заверещал и убежал.

Минлян, уставившись ему вслед, произнес:

– Не могу завести змею, зато оторвусь на собаке.

Закупившись маслом, солью, соевым соусом, уксусом, всякого рода приправами, свиными копытцами и овощами, Минлян уже на выезде с рынка заметил, что за его велосипедом снова увязался Сунь Эрхо.

– Сунь Эрхо, кончай уже меня преследовать, если тебя и возьму, то только для битья.

Сунь Эрхо уселся и уставился на него; когда Минлян двинулся с места, Сунь Эрхо остался, где был.

7

В зале открытого Минляном и Ма Сяомэн ресторана размещалось семь-восемь столов; соответственно на кухне тушилось более ста свиных лыток. Однако прошел день, а в ресторан не явилось ни одного клиента. На следующий день к ним по-прежнему никто не пришел. К вечеру третьего дня на улице послышался лай, Минлян открыл дверь и заметил на пороге человека, изучающего вывеску ресторана. Минлян присмотрелся как следует, оказалось, это был не кто иной как сын яньцзиньского дворника Го Баочэня, Го Цзыкай. Го Цзыкай и Минлян вместе учились в младшей и средней школе, в настоящее время Го Цзыкай проходил аспирантуру в Пекине. Когда Минлян женился на Ма Сяомэн, Го Цзыкай специально приезжал из Пекина, чтобы быть на свадьбе шафером. С тех пор как Минлян и Ма Сяомэн перебрались в Сиань, никто из земляков их не навещал; из-за всей этой истории с Ма Сяомэн, супруги и сами не хотели ни с кем общаться; они и представить не могли, что первым, кто их навестит, станет Го Цзыкай. Минлян ринулся к нему и дружески припечатал кулаком:

– Цзыкай, ты как тут очутился? Вот уж не ожидал увидеть.

Го Цзыкай весело захохотал:

– Я еду к своему преподавателю в Баоцзи, проезжая Сиань, решил навестить тебя.

Сделав паузу, он добавил:

– Еле тебя разыскал, от нашего повара Лао Хуана я узнал про живущего здесь Фань Ючжи, а уже Фань Ючжи рассказал, что ты открыл в Сиане ресторан. От него же я узнал, что по первости ты торговал овощами на даобэйском рынке, но теперь бросил это дело и занялся старым ремеслом, так?

– В двух словах всего не расскажешь, – откликнулся Минлян.

– Как идет бизнес?

– Уже три дня как открылись, и ты – первый клиент.

Ма Сяомэн, увидав Го Цзыкая, тоже обрадовалась и поспешила на кухню хлопотать по хозяйству, она собрала несколько закусок и вынесла целый котелок с обжигающе-горячими лытками.

– Вы сто лет не виделись, нужно как следует отвести душу.

– Столько лет прошло, все разъехались кто-куда, надо выпить, надо выпить.

Го Цзыкай, потирая руки, согласился:

– Если на чужбине встретил старого друга, выпить – это святое.

За рюмкой Го Цзыкай рассказал Минляну, что окончил аспирантуру и теперь собирается на учебу в Англию. Преподаватель, к которому он направлялся в Баоцзи, раньше являлся его научным руководителем, он же рекомендовал его на учебу за границей. Этот профессор был родом из провинции Шэньси, и в этом году после выхода на пенсию из Пекина перебрался в Баоцзи, как говорится, вернулся к своим корням. Услыхав, что Го Цзыкай собирается в Англию, Минлян тут же поднял рюмку и предложил тост:

– За это надо выпить, ты еще в начальной школе выделялся среди всех, уже тогда было видно, что тебя ждет Англия.

Го Цзыкай замотал головой:

– Да ну тебя, никто о таком и подумать не мог. К тому же как не выделяйся, иной раз все зависит не от человека, а от обстоятельств.

– Что ты хочешь сказать?

– В свое время, когда мы учились в средней школе, ты был куда круче меня, и в физике разбирался лучше всех, жаль, что ты не пошел в старшие классы.

С этими словами он выудил из наплечной сумки какую-то совершенно потрепанную книжку, на которой и обложки то уже давно не было.

– Это твой справочник по физике, глянь, там кое что написано твоей рукой.

Минлян взял книжку и в промежутке между задачами заметил надпись – на вид она выглядела несколько небрежно: «Оставаясь в Яньцзине, смотрю на весь мир». В следующем промежутке шло продолжение: «Пусть яньцзиньская школа № 1 окажется в Оксфорде или в Гарварде, да превратятся все естественные преграды в транспортные пути». Если бы не эта книжка, то Минлян никогда бы и не вспомнил, что писал такое.

– Посмотри, какие у тебя были устремления, – произнес Го Цзыкай, – когда ты бросил учебу, то все свои справочники оставил мне… Помнишь свое прозвище? Все называли тебя Ньютоном. Если бы ты продолжил учиться, то не исключено, что поехали бы сейчас за границу вместе, ты – как физик, я – как математик.

– Не будем об этом, – откликнулся Минлян, – мне в этой жизни выпало варить свиные лытки, видимо, и помру у котла, и закопают где-нибудь неподалеку.

– Не надо так говорить, каждая профессия славится своими умельцами, – сказал Го Цзыкай и спросил, – А знаешь, почему мы тогда с тобой подружились?

– Почему?

– Мой отец, мало того, что был дворником, так еще и деньги спускал в азартных играх, по этой причине меня многие презирали. А ты мне тогда говорил: «Будь твой отец еще хуже, ты все равно счастливее чем я, у меня в Яньцзине вообще никого нет».

Не скажи сейчас Го Цзыкай этих слов, Минлян бы никогда не вспомнил, что говорил такое; все, что успел забыть Минлян, Го Цзыкай все еще помнил; если задуматься, каким должен быть друг, то ответ – таким. Мало того, что приехал сам, так еще и прихватил с собой справочник, который давным-давно ему оставил Минлян. Пока друзья болтали, Го Цзыкай так и не спросил, почему Минлян и Ма Сяомэн уехали из Яньцзиня; а ведь история Ма Сяомэн распространилась по всему Яньцзиню, так что Го Цзыкай наверняка обо всем знал; и все равно приехал навестить друзей, при этом ни словом не коснулся неприятной темы; если задуматься, каким должен быть друг, то ответ – таким. Пропуская одну рюмку за другой, друзья все никак не могли наговориться, в какой-то момент на улице принялась лаять какая-то собака. Устав от ее брехни, Минлян вышел шугануть псину, оказалось, что это снова Сунь Эрхо; Минлян схватил лежавшую у стены палку и бросил ее в собаку, Сунь Эрхо, жалобно заскулив, убежал подальше. Задрав голову, Минлян заметил, что уже взошла луна.

В этот вечер предоставленные в пустом ресторане сами себе Минлян и Го Цзыкай напились допьяна. Минлян даже не знал, когда Го Цзыкай вернулся в гостиницу.

Когда на следующее утро Минлян открыл дверь ресторана, то на пороге вновь обнаружил Сунь Эрхо. Минлян пнул его, и тот, жалобно заверещав, прихрамывая убежал прочь. Ближе к полудню за дверью снова послышался лай Сунь Эрхо, Минлян уже было собрался снова его проучить, но, выйдя за порог, обнаружил нескольких изучающих вывеску прохожих и тут же поспешил пригласить их внутрь:

– Известное заведение с долгой историей, отведайте нашу кухню, вкусно и не дорого, не понравится – вернем деньги обратно.

Люди зашли внутрь. Немного погодя другие прохожие, проходя мимо и увидав в ресторане посетителей, поспешили последовать их примеру. Ближе к ужину за дверью снова затявкал Сунь Эрхо, выглянув на улицу, Минлян снова увидел у ресторана любопытствующих.

– Известное заведение с долгой историей, отведайте нашу кухню, вкусно и не дорого, не понравится – вернем деньги обратно, – пригласил он.

На ужин посетителей собралось на треть больше, чем в обед. Окончив рабочий день, Минлян пошел закрывать дверь и заметил, что Сунь Эрхо все так же лежит на пороге ресторана. И тут до Минляна дошло:

– Сунь Эрхо, оказывается, это ты зазывал клиентов.

Вспомнив истории про хорьков и про быка, которые в детстве ему рассказывала бабушка, что-то в его сердце шевельнулось и, словно прозрев, Минлян обратился к собаке:

– Сунь Эрхо, хочешь остаться, оставайся, я больше тебя не трону.

Сунь Эрхо прослезился. Вот так благодаря псине, Минлян почувствовал, что Сиань стал ему роднее.

Глава третья

Спустя еще двадцать лет

1

Как-то раз в марте Минлян получил на свой мобильник такое сообщение:

Господину Чэнь Минляну в надежде на понимание: в раннем детстве мы с вами были братом и сестрой, после чего полностью оборвали все связи. Время быстротечно, как один миг пролетело сорок с лишним лет. И сейчас я осмелилась побеспокоить Вас лишь потому, что Ваш отец, а мой отчим – Чэнь Чжанцзе, начиная со второй половины прошлого года из-за болезни оказался прикован к постели; в этом году по причине серьезной сердечной недостаточности он постоянно находится в больнице. Отчим и моя мать прожили вместе более сорока лет, общих детей у них больше не случилось, поэтому самыми родными людьми у них остаемся лишь мы. С прошлого месяца отчим стал часто звать вас во сне. Прошу вас после прочтения этого сообщения приехать в Ухань и повидаться с отцом, чтобы потом ни о чем не жалеть. Ваш номер телефона я добыла у Ли Яньшэна из Яньцзиня, прошу мне поверить. Всего доброго. Цинь Вэйвэй.

Минлян получил это сообщение как раз в тот момент, когда дегустировал свиные лытки уже в пятом по счету сианьском ресторане «Маршал Тяньпэн». Спустя двадцать лет его «Маршал Тяньпэн» разросся до пяти филиалов. Так же, как и самый первый ресторан Минляна, что располагался в южном предместье Сианя недалеко от Большой пагоды диких гусей, все остальные его заведения вмещали в себя не более чем с десяток столов. Некоторые подначивали Минляна, мол, раз свиные лытки выходят такими вкусными и пользуются спросом у клиентов, то почему бы не расширить количество посадочных мест, но Минлян был против.

– Надо знать свое место, – объяснял он Ма Сяомэн, – мы с тобой оба без образования, пока наши заведения небольшие, мы – сами себе хозяева; а если их увеличить, то хлопоты накроют нас с головой.

– Нам с тобой уже скоро по пятьдесят стукнет, ни к чему нам себе наживать головную боль, – отвечала Ма Сяомэн.

– Вот именно, – продолжал Минлян, – надо быть довольным тем, что имеешь: сыт, напоен – и хорошо.

Иной раз Минлян размышлял о том, что свой первый ресторан «Маршал Тяньпэн» они смогли открыть благодаря ста тысячам Ма Сяомэн; эти сто тысяч Ма Сяомэн заработала в Пекине; по сути, их заведение уже изначально было каким-то грязным; таким образом, и все последующие филиалы тоже были грязными. Но такие мысли Минлян держал при себе, он никому не мог рассказать о своих тревогах, даже Ма Сяомэн. И тогда, стоя на кухне он наблюдал, как какой-нибудь ученик обмывает свиные копытца. Все они корзина за корзиной доставлялись с местной скотобойни и поначалу были гадкими на вид: мало того, что в налипшей грязи, так еще и в щетине; однако стоило ученику промыть лытки под проточной водой, удалить с них щетину и ополоснуть еще разок, как те становились совершенно чистыми; больше двадцати лет тому назад Минлян, тоже очищал свиные лытки в Яньцзине; а лытки они ведь были такими же, как и все остальное в этом мире; то, что становится чистым, изначально всегда грязное, и так наверное во всем, – качая головой, вздыхал Минлян. Однако поделиться наболевшим он ни с кем не мог, а потому молча хранил все это в глубине своей души. Свыкнувшись со своими мыслями, он постепенно перестал обращать на них внимание.

Пятый филиал ресторана открылся в районе Бацяо. На место директора взяли племянника Ма Сяомэн, Питера Ма. В позапрошлом году он приехал из провинции Хэнань и пристроился под крылом у Минляна и Ма Сяомэн. Когда он только приехал, его звали Ма Ци, но с прошлого года он сменил имя на Питера Ма. Двадцать лет назад Минлян и Ма Сяомэн по известным причинам разорвали связи со всеми родственниками и друзьями, но спустя двадцать лет, когда Ма Сяомэн уже готовилась разменять пятый десяток, а их сыну почти что исполнилось девятнадцать, все уже и думать забыли о прошлом, связи с родственниками и друзьями тоже понемногу восстановились. Когда Ма Ци только-только приехал в Сиань, его устроили работать официантом во втором филиале «Маршала Тяньпэна», позже его повысили до старшего официанта, когда же Минлян открывал пятый филиал, тот слезно стал выпрашивать место директора.

Ма Сяомэн сказала Минляну:

– Он так хочет стать директором, может, дадим ему попробовать?

– То, что он предприимчив, это хорошо, хочет – пусть попробует, в конце концов, директор ресторана – это же не премьер-министр, – согласился Минлян и добавил, – получится – будет директором, не получится – вернется в старшие официанты.

Всякий раз, когда у них открывался новый филиал, Минлян приезжал продегустировать первую партию свиных лыток. Ему достаточно было лишь взгляда, чтобы сполна оценить степень готовности блюда, а также его вкусовые качества. Заявившись в свой пятый ресторан, Минлян заметил, что официантки сменили униформу, теперь они больше походили на стюардесс; на стенах заведения во множестве пестрели разноцветные слоганы:

Маршал Тяньпэн – прародитель свиней.

Запас лыток в пятом филиале более десяти миллионов.

Если знаешь, но не пробовал, попробуй – узнаешь наверняка.

Чистейший коллаген – лучшее средство для продления молодости.

Ходит молва, что красавица Ян Гуй-фэй лакомилась лытками каждый день.

…

Разглядывая экипировку официанток и настенные слоганы, Минлян усмехнулся:

– Ма Ци, не слишком ли это для заведения, где предлагают свиные лытки?

На имя Ма Ци его обладатель откликался, только если оно вылетало из уст Минляна; в остальных случаях он начинал сердиться: его следовало называть либо директором Ма, или, на крайний случай, Питером; сам Питер Ма в присутствии посторонних также вместо обычного «дядя», уважительно обращался к Минляну «директор Чэнь». Вот и сейчас Питер Ма ему ответил:

– Не слишком, директор Чэнь, это называется идти в ногу со временем.

– А по чем тебе знать, что Ян Гуй-фэй лакомилась лытками каждый день?

– «Ходит молва», там так и сказано: «ходит молва».

Минлян уселся за стол, и Питер Ма вынес ему исходящую паром свиную лытку. Прежде чем ее попробовать Минлян проткнул лытку палочками, оценивая степень готовности мяса; затем, также палочками, он проделал в кожице несколько крестообразных надрезов и принялся ворочать лытку так и эдак, сверля ее взглядом. Наконец, сделав свои выводы и, даже не попробовав лытку на вкус, он велел:

– Неси еще.

Питер Ма в недоумении спросил:

– Директор Чэнь, что это значит?

– Сказал неси, значит неси.

Делать нечего, Питер Ма принес вторую лытку, Минлян снова проделал в ней несколько надрезов и принялся ворочать так и эдак, сверля взглядом. И снова, сделав свои выводы, он потребовал:

– Неси еще.

Питер Ма недоверчиво принес еще одну лытку, Минлян и в третьей лытке проделал несколько надрезов, после чего принялся ее ворочать так и эдак, сверля взглядом. В конце концов, он швырнул палочки на стол и посмотрел на Питера Ма.

– Директор Чэнь, – начал тот, – что-то не так с тепловой обработкой?

– С тепловой обработкой все так.

– Может, внешний вид не очень?

– И с внешним видом все превосходно.

– Тогда почему же вы так и не попробовали?

Минлян взял палочки, снова поворочал ими все три лытки и, тыча в них, сказал:

– Посмотри, во всех трех лытках щетина.

Выдержав паузу, он продолжил:

– Если б только в одной – я бы посчитал это за случайность, но то, что щетина в трех лытках подряд говорит о том, что с их очисткой имеется проблема. Если вы не в состоянии как следует очистить лытки, то какими бы вкусными и красивыми они не были, что толку?

Тут же, указывая на официанток и слоганы вокруг, он подытожил:

– Если вы не умеете готовить, то как ни выражайся, какую рекламу не делай, что толку? В общем, всю сегодняшнюю партию – на выброс, завтра все приготовите заново, открытие ресторана переносится на завтра.

Питер Ма залился краской и крикнул в сторону кухни:

– Чтоб вы сдохли, кто убирал щетину? Быстро ко мне!

Тут же, обращаясь к Минляну, он пробормотал:

– Жалко все-таки взять и выбросить несколько сотен лыток… Может, сегодня откроем, я стольких друзей пригласил, чтобы сделать рекламу?

– Радуйся, что твои друзья не придут, а то наелись бы щетины и кто бы пострадал? – Минлян ударил по столу, – ведь не ты же, а «Маршал Тяньпэн».

Снова глянув на Питера Ма, он спросил:

– Ты думаешь, что достоин быть директором?

Питер Ма, снова покраснев до ушей, пошел на попятную:

– Директор Чэнь, простите за небрежность, не беспокойтесь, гарантирую, что впредь такого не повторится.

– Слова должны подкрепляться делом, – ответил Минлян, – начиная с сегодняшнего дня отправляйся на кухню выдирать щетину, когда научишься делать это как следует, тогда и станешь директором.

Сказав это, Минлян напоследок добавил:

– Я в свое время, пока работал в яньцзиньском ресторане, целый год очищал лытки.

Питер Ма недовольно надулся. В следующий момент у Минляна пикнул мобильник, ему пришло сообщение, отправителем которого значилась Цинь Вэйвэй из Уханя. Оценив стиль послания, Минлян понял, что уровень образования у Цинь Вэйвэй выше, чем у него.

Первый в Сиане «Маршал Тяньпэн», говоря словами Питера Ма, являлся среди их ресторанов флагманом, к востоку от него возвышалась Большая пагода диких гусей, с запада раньше примыкало огромное поле, на котором весной колосилась пшеница, а осенью – кукуруза; позже этот район освоили под целый лес многоэтажек; в одной из них, рядом с рестораном, купил себе квартиру и Минлян. Вечером, вернувшись домой, Минлян прежде всего рассказал за ужином Ма Сяомэн про Питера Ма.

– Да он уже звонил, плакался, – ответила Ма Сяомэн.

– Ведь я его сразу предупредил, что всякое дело следует выполнять на совесть, что нельзя упускать ни одной мелочи, но все мимо ушей, так что пусть теперь чистит лытки.

– Ему это не помешает, – ответила Ма Сяомэн, – а то еще ворчит, что ты, видите ли, сделал из мухи слона.

– Разве можно нам с тобой, простым смертным, допускать такие промахи? Разве это мелочь предлагать лытки с щетиной, когда это твое коронное блюдо?…Тут уже дело не только в щетине, а еще и в его горячем норове, который бы не помешало остудить… Только ты ему про наш разговор ни слова, расскажешь – считай, что все без толку, он просто не примет мое наказание всерьез; пусть сперва покорячится и наловчится как следует очищать лытки.

– Будь спокоен, я же не дурочка, – откликнулась Ма Сяомэн.

Тут Минлян вынул мобильник и дал Ма Сяомэн прочитать послание от Цинь Вэйвэй. Прочитав его, Ма Сяомэн сказала:

– Ну и дела, ты хоть и не общался с ними сорок с лишним лет, это все-таки твой отец, тем более что сейчас он болен, боюсь, надо ехать.

– Я тоже так думаю.

– Я поеду с тобой.

– Это прекрасно, когда в дороге есть попутчик, но у нас тут полно всяких дел, опять же – открытие нового филиала, если мы оба уедем, то, боюсь, они тут без нас не справятся.

Ма Сяомэн, подумав, сказала:

– Тогда, езжай один, только будь осторожен в дороге.

Минлян же ей наказал:

– Ты пока лично присмотри за новым рестораном, а когда я вернусь, мы уже посмотрим, кого там лучше сделать директором.

– Хорошо, – ответила Ма Сяомэн.

2

Минлян отправился в Ухань на поезде. Переживая, что Минлян плохо ориентируется в Ухане, Цинь Вэйвэй предложила встретить его на вокзале; поскольку они сорок с лишним лет не виделись, то, чтобы узнать друг друга, она предупредила, что будет держать табличку с его именем «Чэнь Минлян». Сойдя на станции Учан, Минлян миновал стойку на выходе с платформы и действительно увидел в толпе табличку с именем «Чэнь Минлян». Ее держала чуть полноватая женщина средних лет в очках с черной оправой. После обмена приветствиями Цинь Вэйвэй убрала табличку, и они направились дальше. По пути Цинь Вэйвэй завела разговор:

– Мы не виделись сорок с лишним лет, для начала нам нужно кое с чем условиться.

– С чем именно?

– Как мы будем друг друга называть?

– Мне без разницы, предлагай.

– В детстве мы избегали таких слов как «брат» и «сестра», теперь же после стольких лет это, наверное, будет неловко.

– Ну да.

– Если на людях просто говорить «этот самый», тоже выходит как-то невежливо.

– А может, нам просто называть друг друга по имени?

– Ты старше меня, если ты будешь обращаться ко мне по имени, то без проблем, а с моей стороны это будет невоспитанным.

– Как же быть?

– А как зовут твоего ребенка?

– У меня сын Чэнь Хунчжи.

– А у меня дочь Чжао Чэньси. Давай будем называть друг друга «папа Хунчжи» и «мама Чэньси», как тебе?

– Мама Чэньси, а ты находчивей, чем я, – усмехнулся Минлян.

– Если так, то почему тогда я простая служащая, а ты – управляющий? – спросила Цинь Вэйвэй и тут же добавила, – мне дядя Ли Яньшэн все про тебя рассказал.

– Да какой там управляющий, – отмахнулся Минлян, – обычный торговец свиными лытками.

– Еще и филиалы лепишь, долепился до того, что вышел на фондовый рынок.

Минлян в свою очередь поинтересовался, кем работает Цинь Вэйвэй. Оказалось, что та занимает должность бухгалтера в финансовом отделе службы материально-технического обеспечения при уханьском локомотивном депо. Она так же рассказала, что на это место ее еще двадцать с лишним лет назад незадолго до своей смерти устроил двоюродный дедушка. Минлян вспомнил, что ее двоюродным дедушкой был не кто иной как дядя ее матери, который когда-то работал в депо начальником участка; с тех пор как он умер, прошло уже больше двадцати лет, остальной персонал тоже весь сменился, так что спрашивать о ком-то не имело смысла. Когда они сели в такси, Цинь Вэйвэй попросила водителя сразу ехать в железнодорожную больницу. Глядя по сторонам на большие и маленькие улицы Уханя, на его нависающие своей массой разномастные многоэтажки, Минлян не испытывал к этому городу ничего родного, наверное, сорок с лишним лет назад Ухань был совсем другим. Но каким именно он был сорок с лишним лет назад, и что конкретно изменилось в его облике за эти годы, Минлян тоже сказать не мог; ведь в детстве он по этим местам совсем не ходил; с трех до шести лет Уханем для него служило общежитие депо да квартирка в районе Ханькоу, где потом поселилась их семья; в других местах он практически и не бывал. Помнится, перед общежитием находилось здание актового зала, а позади – столовая; после женитьбы Чэнь Чжанцзе на Цинь Цзяин их семья поселилась в переулке Синьисян; прямо на выходе из переулка Синьисян находились ворота Дачжимэнь, налево от них располагался квартал Саньдэли, а направо – улица Тяньшэнцзе; перейдя улицу Тяньшэнцзе, можно было оказаться в переулке Ихэсян, а что там находилось дальше он не знал. Даже спустя сорок с лишним лет в его памяти сохранились некоторые интересные моменты. К примеру, когда в первом классе на уроке родного языка они стали проходить иероглиф «снег», весь класс принялся повторять за учителем слова и словосочетания с этим словом: снег, снегопад, снежная буря. Поскольку в Ухане зимой очень редко шел снег, а если и шел, то больше напоминал еле-заметную пыльцу, то один из учеников спросил учителя: «А насколько сильно должен идти снег, чтобы он стал снегопадом?» Учитель ответил: «Если снега много, значит это снегопад, а вообще-то у нас сейчас урок языка, повторяй как сказано и не отвлекайся»; Минлян был родом из Яньцзиня, в Яньцзине зимой часто случались и снегопады, и снежные бури, поэтому, произнося слово «снегопад», Минлян практически слышал как оседают крупные, размером с гусиные перья, снежные хлопья; тут же ему вспомнилось, как однажды, когда ему было два года, снег шел трое суток подряд, а когда, наконец, разъяснилось, бабушка погрузила на свою тачку финиковые печенья, пристроила рядом Минляна и, толкая поклажу, отправилась на перекресток; в какой-то момент тележка накренилась и опрокинулась, все печенье рассыпалось, Минлян тоже шлепнулся в сугроб. Но бабушке и Минляну не было никакого дела до печенья, они хохотали как сумасшедшие. А еще Минляну вспомнилось, что уханьцы вместо завтракать, говорят завтрачать. Такси заехало на мост через Янцзы, сорок с лишним лет назад Минлян был у Янцзы и пересекал мост, однако сейчас он заметил, что и сама река, и мост через нее поменялись. Цинь Вэйвэй пояснила, что этот мост называется Третьим мостом; указывая на видневшиеся вдали еще два моста, она сказала, что там находятся Второй и Первый мосты, а когда мы были маленькими в Ухане был только Первый мост.

Подъехав к больнице, они поднялись на пятый этаж, и Цинь Вэйвэй провела Минляна в палату. Палата оказалась пятиместной, все койки в ней были заняты. Цинь Вэйвэй направилась в самую глубь комнаты. Там, набросив на плечи стеганку, сидел старик и пил воду, все его лицо покрывали темные старческие пятна. Случись эта встреча не в больнице, а в любом другом месте, Минлян никогда бы не узнал своего отца Чэнь Чжанцзе. Минлян представлял его совершенно иначе. Старик тоже не признал Минляна, а потому никак его не поприветствовал; когда же Цинь Вэйвэй разъяснила ему что к чему, Чэнь Чжанцзе вытаращил глаза:

– Минлян? Откуда ты взялся?.. Кто попросил тебя приехать?

– Па, это я попросила, – откликнулась Цинь Вэйвэй.

Тут же у кровати Чэнь Чжанцзе стояла какая-то старушка. По тому, с каким вниманием она на него смотрела, Минлян догадался, что это его мачеха Цинь Цзяин. Как и в молодые годы, она по-прежнему оставалась худощавой.

– Ма, – вырвалось у Минляна.

Готовая расплакаться Цинь Цзяин произнесла:

– Сорок с лишним лет прошло.

– Это да, я уже и сам вот-вот превращусь в старика.

– Сказал, что убежишь из дому, и убежал, напугал меня до смерти.

– Я тогда маленьким был, ничего не понимал.

– Давайте не будем о прошлом, – вмешалась в разговор Цинь Вэйвэй.

– А что случилось с отцом?

– Старость, – откликнулся Чэнь Чжанцзе.

– Какая еще старость, все от нервов, – вклинилась Цинь Цзяин.

– Кто же виновник? – спросил Минлян.

Чэнь Чжанцзе тут же попытался пресечь эти разговоры:

– Минлян только с дороги, не будем об этом.

Цинь Цзяин замолчала.

В этот момент из коридора послышался голос нянечки:

– Обед, подходим за едой.

Цинь Цзяин, взяв с прикроватной тумбочки тарелку, обратилась к Минляну:

– Пойду возьму побольше, чтобы ты тоже поел.

– Я в порядке, – откликнулся Минлян.

– Он только что с поезда, – сказала Цинь Вэйвэй, – так что я отведу его куда-нибудь пообедать.

– Да-да, сходите куда-нибудь и поешьте как следует.

С этими словами Цинь Цзяин вышла за едой. Тут в палату заглянула медсестра и сделала объявление:

– Родственники пациента с тридцать пятой койки, пора продлить оплату, касса на первом этаже.

– Это про нас, – объяснила Цинь Вэйвэй Минляну, – ты пока подожди, я схожу оплачу.

Сняв с изголовья кровати наплечную сумочку, Цинь Вэйвэй отправилась вниз; медсестра вышла из палаты, Минлян последовал за ней до поста и тихонько спросил:

– А сколько уже потрачено на пациента с тридцать пятой койки?

– Больше ста восьмидесяти тысяч юаней, – последовал ответ.

Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй вернулись в палату, Цинь Цзяин приготовилась кормить Чэнь Чжанцзе, а Цинь Вэйвэй вместе с Минляном отправились обедать на улицу. Пока они шли Цинь Вэйвэй спросила Минляна:

– Папа Хунчжи, чего бы тебе хотелось отведать?

Минлян, вспомнив про любимое в детстве уханьское блюдо, тут же ответил:

– Тушеной лапши и учанской рыбы.

– Эти два блюда в одном месте не закажешь, – улыбнулась Цинь Вэйвэй.

– Тогда пусть будет тушеная лапша.

За разговорами они подошли к ресторанчику, в котором как раз подавали тушеную лапшу. Над дверью висела дощечка с надписью «Первый в округе»; с двух сторон от входа красовались выгравированные парные надписи. Первая из них гласила: «лучше варить рис, чем прогорать в торговле», а вторая – «лучше стряпать лапшу, чем всю жизнь варить рис». Цинь Вэйвэй, указывая на лапшичную, спросила:

– Помнишь этот ресторанчик? Как-то раз мы ходили сюда всей семьей на Праздник середины осени.

Минлян присмотрелся, он совершенно не помнил, чтобы ходил сюда вместе с ними; в то же время ему показалось, что парные надписи он помнил, по крайней мере, он помнил, что видел много каких-то иероглифов, а поскольку читать он в то время еще не умел, то какие-то из иероглифов ему объяснял Чэнь Чжанцзе; с другой стороны, ресторанчиков с подобными надписями много, так что Минлян не мог сказать наверняка, именно эту вывеску читал ему Чэнь Чжанцзе или нет. А что до всяких там вкусностей, то Минляну вдруг вспомнилось, как однажды после обеда за ним в школу пришел Чэнь Чжанцзе, причем прямо в спецовке кочегара; обычно Чэнь Чжанцзе всегда был на рейсе, поэтому встречал его крайне редко, поэтому после уроков нагруженный учебниками Минлян возвращался домой самостоятельно. Встретив его в тот раз, Чэнь Чжанцзе вместо того, чтобы отправиться вместе с ним домой, повел его прямо в противоположном направлении.

– Па, это не та дорога, – сказал Минлян.

Ничего не сказав в ответ, Чэнь Чжанцзе держа сына за руку, продолжал идти куда-то вперед. Миновав несколько переулков, они вышли к берегу Янцзы, и тогда Чэнь Чжанцзе вынул из своей наплечной сумки жареного цыпленка, разодрал его на две части и протянул одну половину Минляну.

– Ешь, – сказал он и тут же добавил, – я пока был на рейсе, проезжал мимо Фуличжэня, славящегося жареной курицей, купил там на платформе. Дома про это ни-ни.

Минлян кивнул, и они, устроившись прямо на берегу, стали уплетать этого цыпленка. За едой никто из них не проронил ни слова.

Из-за обеденного времени лапшичная была забита под завязку; Цинь Вэйвэй вынула из брюк пакетик с мелочью; попросив Минляна занять место, сама она направилась к прилавку; совсем скоро она принесла на подносе две холодные закуски: нарезку из говядины в соевом соусе и арахис с сельдереем, а кроме того, две чашки с тушеной лапшой. За обедом Минлян спросил:

– Пока мы были в больнице мама сказала, что папа заболел от нервов, кто его достал?

– Он сам себя достал.

– Это как понимать?

– Папа всю жизнь был честным человеком, верно?

– Верно.

– Как честный человек он всю жизнь проработал в депо, а несколько лет назад после выхода на пенсию у него вдруг появилась идея.

– Какая?

– Он всегда мечтал разбогатеть. Был у него один друг, Лао Син, тоже из кочегаров, который тоже вышел на пенсию, и вот он подбил отца на то, чтобы вместе заняться бизнесом. Папа взял и все свои сбережения, больше пятисот тысяч, вместе с этим Лао Сином и профукал; сначала они открыли ресторанчик, кстати, тоже лапшичную, потом автомойку, потом контору по изготовлению металлических дверей, потом педикюрный салон, потом занялись перепродажей продуктов водного промысла, и сколько помню, чем бы они не занимались, всюду влезали в долги. Когда же у отца остались последние пятьдесят тысяч, то и эти деньги Лао Син прибрал к своим рукам.

– А где сам Лао Син?

– Пропал, – ответила Цинь Вэйвэй и добавила, – мало того, что отец погряз в долгах, так самое обидное, что последние сбережения у него украл собственный друг, вот отец и заболел, получив удар с двух сторон. Да ты и сам знаешь, что у папы слабое сердце.

Минлян понимающе кивнул. Пока они ели, он заметил, что в одной руке Цинь Вэйвэй по-прежнему зажат пакетик с деньгами.

– Мама Чэньси, – обратился он к ней, – я хочу кое-что заявить.

– Что именно?

– Это касается лекарств.

– В смысле?

– Начиная с сегодняшнего дня все больничные расходы отца, независимо от срока его лечения, помимо средств, что ему возмещает депо, я полностью беру на себя.

– Папа Хунчжи, я вызывала тебя в Ухань не ради этого.

– У меня в Сиане свой ресторан, и пускай это мелкий бизнес, каждый месяц я имею от него доход, так что лекарства я вполне способен оплатить; если бы мне это было не под силу, я бы и не приезжал.

– Папа Хунчжи, именно поэтому я тебя и вызвала – вздохнула Цинь Вэйвэй, – скажу, как есть, мой муж – бездельник, его любимое занятие – это просто чесать языком у бакалейной лавки. Я ему говорю: «Пока ты целый день болтаешь с продавцами, они, в отличие от тебя, успевают еще и заработать». Мне даже неудобно тебя с ним познакомить. Сама я – канцелярская крыса, мама раньше работала на эмалировочной фабрике; наш отец всю жизнь горбатился на железной дороге кочегаром, так что многие лекарства мы оплатить просто не в состоянии; больничные расходы наша семья и правда не потянет, но сказать об этом отцу мы не решаемся.

Помолчав, она добавила:

– Тебе не нужно оплачивать все целиком, давай все расходы разделим поровну.

– Мама Чэньси, – отозвался Минлян, – я человек прямой, ходить вокруг да около не люблю, если это вопрос твоей репутации, то мы можем поступить как ты сказала, но если что-то другое, то тебе не о чем беспокоиться.

Цинь Вэйвэй, подумав, предложила:

– Тогда давай, ты возьмешь на себя две третьих расходов, а я – одну треть. Все-таки папа и меня вырастил.

– Хорошо, как скажешь.

– Кстати, ты ведь сегодня остановишься в квартире у родителей? – спросила Цинь Вэйвэй, – мама, как узнала, что ты приедешь, приготовила для тебя постель.

– А родители живут там же, где и сорок с лишним лет назад?

Цинь Вэйвэй кивнула.

– Мама хочет поселить тебя в той же комнате, где у нас с тобой была детская.

– Я лучше поселюсь где-нибудь рядом с больницей, – ответил Минлян и добавил, – во-первых, так будет удобнее присматривать за отцом, а во-вторых, проще в бытовом плане.

– Хорошо, – откликнулась Цинь Вэйвэй, – как скажешь.

– Вы с мамой сегодня отдыхайте, а я останусь в больнице на дежурстве.

В тот вечер Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй уехали домой, а Минлян остался в палате присматривать за отцом. Всего в палате находилось пять больных, вечером зашла сестра, раздала лекарства, кому нужно поставила капельницу; после ее ухода родственники больных принялись ухаживать каждый за своим подопечным: водили их в туалет, помогали умыться и почистить зубы, укладывали в постель. Минлян тоже, поддерживая Чэнь Чжанцзе под руку, сводил его в туалет, помог умыться и почистить зубы. Чэнь Чжанцзе страдал сердечно-легочной недостаточностью, поэтому при ходьбе начинал задыхаться; вернувшись к своей койке, он, переводя дух, сказал:

– Минлян, со мной все в порядке, езжай домой отдыхай.

Говоря про дом, Чэнь Чжанцзе, разумеется, имел в виду их с Цинь Цзяин квартиру. Ему было невдомек, что сразу после обеда Минлян снял номер в ближайшей к больнице гостинице. Минлян решил остановиться в гостинице не только потому, что так было проще в бытовом плане, гораздо важнее было то, что сорок с лишним лет назад в той квартире откуда ни возьмись появилась его мама, Интао, которую чуть позже он обнаружил в соломенной хижине в западной части района Ханькоу, там на доске крепилось ее фото, сверху донизу утыканное иглами; поэтому в ту квартиру Минляну возвращаться не хотелось. Но Минлян не мог рассказать обо всем этом Чэнь Чжанцзе, с Цинь Вэйвэй за обедом он об этом тоже не распространялся; поэтому он просто сказал:

– Па, ты главное засыпай, обо мне не беспокойся… Мы так долго не виделись, дай мне хоть побыть с тобой.

Чэнь Чжанцзе больше отговаривать его не стал.

Всю ночь они промолчали. На следующее утро в палату с обходом пришла медсестра. Минлян, поддерживая Чэнь Чжанцзе, сводил его в туалет, в умывальную комнату, потом они вернулись в палату и Минлян довел задыхающегося Чэнь Чжанцзе до кровати. Вскоре из коридора послышался голос нянечки, разносившей завтрак, Минлян вышел к тележке и взял две порции. После завтрака Минлян понес тарелки в умывальную комнату, помыл их, вернулся в палату, вскоре к ним снова зашла медсестра и раздала лекарства, затем последовал обход врача. Погода за окном стояла ясная, поэтому Минлян спросил у медсестры разрешения сводить Чэнь Чжанцзе на улицу погреться на солнышке. Медсестра это дело одобрила, наказав лишь следить за тем, чтобы больного не продуло. Минлян пообещал, что все будет хорошо и повел Чэнь Чжанцзе на улицу. При больнице был небольшой дворик, в нем стояло несколько скамеек. Поддерживая Чэнь Чжанцзе, Минлян подвел его к одной из них и усадил. Он привел сюда Чэнь Чжанцзе, предложив якобы погреться на солнышке, на самом деле Минляну просто хотелось найти укромный уголок, чтобы поговорить с отцом с глазу на глаз. Когда же им удалось уединиться, они какое-то время не могли начать разговор, а просто сидели и молчали. Затянувшееся молчание неожиданно нарушил сам Чэнь Чжанцзе:

– Они рассказали тебе о моих долгах?

Под «они» он имел в виду Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй. Минлян кивнул.

– Я так и знал, – произнес Чэнь Чжанцзе и добавил, – ну, сказали так сказали, мне теперь уже никакой позор не страшен, – вздохнул он, – и винить в произошедшем мне некого… всю свою жизнь твой отец провел под одним знаком – бедность. День и ночь горбатился кочегаром, пахал сверхурочно и прожил хуже осла, что вращает жернова. Пришла наконец старость, казалось бы, ну смирись ты уже со своей нищетой, так нет же, потянуло в бизнес, захотелось разбогатеть, в итоге вот до чего докатился.

Сделав паузу, он подытожил:

– Твой отец провалился по всем фронтам, всю свою жизнь превратил в анекдот.

– Па, не говори так, – произнес Минлян.

– Я же знаю, что они вызвали тебя сюда, чтобы ты оплатил лечение. Мы сорок с лишним лет не виделись, и тут на тебе, плати деньги.

– Па, с шести и до шестнадцати лет, пока я учился в Яньцзине, ты за спиной у моей мачехи тоже десять лет оплачивал мои расходы; теперь пришел мой черед возвратить деньги.

– Лучше бы молчал, мне бы следовало устыдиться, что не смог тогда тебя доучить, – вздохнул Чэнь Чжанцзе, – иногда мне хочется увидеться с Ли Яньшэном.

Минлян вынул мобильник и предложил:

– Хочешь, я ему позвоню и попрошу приехать в Ухань?

Чэнь Чжанцзе тут же остановил Минляна.

– Ну, увижу я его, и что скажу? В свое время я просил его позаботиться о тебе, но стоило мне прекратить высылать деньги, как он тут же отправил тебя варить свиные лытки.

– В то время и ты, и он были сами себе не хозяева, – откликнулся Минлян.

– Это да, и встречаться нам сейчас неудобно, – ответил Чэнь Чжанцзе и заключил, – тут как не суди, но я сам виноват.

После этого Чэнь Чжанцзе принялся расспрашивать Минляна о его жене, Минлян все обстоятельно ему рассказал.

– А тебе самому не придется скрывать от жены, что ты оплачиваешь мое лечение? – поинтересовался Чэнь Чжанцзе.

– Нет, мое слово в семье – закон.

– Ты тверже меня, – вздохнул Чэнь Чжанцзе.

Минлян про себя подумал, что твердость, которая позволяла ему оплачивать лечение Чэнь Чжанцзе, появилась у него как раз благодаря тому, что в свое время он подался в ресторан «Маршал Тяньпэн», где выучился варить свиные лытки; а подтолкнуло его к этому как раз то, что Чэнь Чжанцзе перестал его спонсировать; из-за такой правды жизни, явившейся спустя сорок с лишним лет, Минлян не знал, плакать ему или смеяться. Тут Минлян вспомнил кое-что и обратился к отцу:

– Па, пока мы одни, можно я задам тебе один вопрос?

– Какой?

– Из-за чего сорок с лишним лет назад умерла моя мама? Правда, как все говорят, из-за пучка лука?

Чэнь Чжанцзе зашелся в кашле, да так, что весь покраснел. Минлян поспешил помассировать ему спину. Когда кашель унялся, Чэнь Чжанцзе, переводя дух, ответил:

– Можно сказать, что из-за пучка лука, а можно сказать, что и нет.

– Это как понимать?

– В тот день мы и правда поссорились из-за лука, но, когда я уходил из дома, я заметил что-то странное в ее взгляде; заметил и все-таки ушел. А она взяла и повесилась… Мы ведь ссорились с ней каждый день, и в душе мне, наверное, даже хотелось, чтобы она померла… Если между близкими людьми возникает ненависть, то иной раз они становятся хуже врагов… Хотя она и повесилась сама, в действительности ее убил я.

Для Минляна это стало настоящим потрясением, ведь все сорок с лишним лет он считал, что это он в ответе за смерть Интао, которая повесилась, пока он ходил за газировкой; кто бы мог подумать, что Чэнь Чжанцзе все эти годы также жил с этим бременем; другими словами, это их общее бремя, они оба, отец и сын, Чэнь Чжанцзе и Минлян, убили Интао. Минлян про себя вздохнул. Чэнь Чжанцзе, тяжело дыша, произнес:

– Я в своей жизни ошибся дважды.

Минлян посмотрел на отца.

– Первый раз, это еще когда в нашей яньцзиньской труппе мы ставили «Легенду о Белой змейке» и я помогал Интао и Ли Яньшэну придумывать реплики и входить в роль, – с одышкой сказал Чэнь Чжанцзе, – не делай я этого, мы бы с Интао и не поженились.

Минлян промолчал.

– А второй раз я ошибся уже в Ухане, во время первомайского концерта, который устроило наше депо, ты помнишь?

Минлян, что-то вспомнив, кивнул.

– У работников из службы движения произошла тогда заминка с номером, а я вышел и исполнил арию из «Легенды о Белой змейке». Не пел бы – не женился на Цинь Цзяин.

Минлян снова промолчал. В то же время про себя он подумал, а кого еще, если не Интао и Цинь Цзяин, он мог найти себе тогда, сорок лет назад? Выражаясь иначе, чем бы отличалась другая его избранница? Но сказать это вслух Минлян не мог, потому и молчал.

Минлян пробыл в Ухане неделю. Заметив, что состояние Чэнь Чжанцзе стабильное, он решил расспросить о течении болезни врача, тот ему объяснил, что заболевание Чэнь Чжанцзе дает о себе знать время от времени, сейчас все хорошо, а потом неожиданно может наступить ухудшение; но примерно полгода-год резких скачков в состоянии больного быть не должно. После разговора с врачом Минлян, у которого в Сиане был целый ворох дел, и где его ждал новый филиал, не мог и дальше задерживаться в Ухане, поэтому он сказал Цинь Вэйвэй, что планирует возвращаться. Цинь Вэйвэй понимающе поддержала его решение:

– Папа Хунчжи, с нашим отцом уже все равно ничего не поделаешь, езжай по своим делам, я и мама о нем позаботимся… Ты, и так оплатил больше половины медицинских расходов, для меня это огромное облегчение.

– Мама Чэньси, не говори так, заботиться о больном куда сложнее, чем просто внести деньги на его лечение.

За день до возвращения в Сиань Минлян приснился в гостинице сон, в котором какой-то женский голос спросил его:

– Ты забыл о своем обещании?

– О каком?

– О том, которое ты дал мне в шесть лет, – продолжал голос, – в тот год я помогла спасти твою маму, и ты бросил ее в Янцзы.

Тут Минлян неожиданно вспомнил, что в тот год его мама, Интао, пожаловала в их уханьскую квартиру, где жили Чэнь Чжанцзе и Цинь Цзяин, после чего кто-то приколол ее иглами к доске в соломенной хижине, что находилась в западной части их района; дорогу к этой хижине Минляну показал светлячок, благодаря которому Минлян и спас свою маму. Тогда же светлячок попросил Минляна, чтобы тот в свой следующий, через несколько десятилетий, приезд в Ухань, оказал ему одну услугу. И вот сегодня светлячок как раз за этим и пришел.

– Пока этого разговора не было, я обо всем и позабыл; но сейчас я все вспомнил, – ответил Минлян.

– В тот год, – продолжал женский голос, – я показала тебе дорогу и спасла твою маму, теперь ты тоже должен спасти меня.

– Кто ты?

– Настоятельница Ма, – ответил голос.

– Что еще за настоятельница Ма?

– Та самая, что приколола тогда к доске твою маму.

– Раз это ты приколола мою маму, то зачем превратилась в светлячка и спасла ее? – ничего не понимая, спросил Минлян.

– Я ее приколола, я же ее и спасла, это называется отложить нож и тотчас стать Буддой.

Минлян даже остолбенел, пытаясь осознать эту мысль. Тогда он спросил:

– И как же мне тебя спасти?

– Помоги мне уехать из Уханя.

– Зачем?

– Я всю жизнь измывалась над простыми людьми, пуская в ход иглы, а это тяжкий грех; а сейчас я уже хоть и умерла, все равно хочу покинуть это грязное место.

– А почему для этого ты выбрала меня?

– Тебе в то время было всего шесть лет, я рассудила, что спустя сорок с лишним лет ты как раз будешь в самом расцвете сил. Обратись я тогда к кому-то из взрослых, то спустя сорок с лишним лет не факт, что кто-то из них остался бы в живых.

– И как же тебя увезти из Уханя?

– Так же, как и твоя мама, я уже переселилась в свою фотографию, – пояснила настоятельница Ма, – поэтому тебе просто нужно взять и увезти мою фотографию.

– Я собираюсь отсюда вернуться в Сиань.

– Мне лишь бы выехать из Уханя, а куда – совершенно не важно.

Тут до Минляна дошло, что это и есть скрытая причина его приезда в Ухань; вдруг, словно опомнившись, он спросил:

– А болезнь на моего отца случайно не ты наслала, желая выманить меня сюда?

– Как можно? Свою болезнь твой отец заработал сам.

– А где сейчас твоя фотография?

– У Башни желтого журавля, – ответила настоятельница Ма и добавила, – там в парке на заднем склоне горы есть павильон, моя фотография спрятана под его дальним угловым столбом справа.

– А когда ты покинула этот мир? – поинтересовался Минлян.

– Три года назад, с тех пор и ждала тебя каждый день.

Минлян проснулся, включил лампу, посмотрел на часы, они показывали три ночи.

Минлян встал, полностью оделся, вышел из гостиницы, поймал такси и отправился к Башне желтого журавля. Он вспомнил, что когда был мальчишкой, их школа организовала сюда коллективный поход, и он еще тогда ходил любоваться на Башню желтого журавля вместе с несколькими сотнями других учеников. Позже во время приезда в Ухань бабушки, Чэнь Чжанцзе также приводил их сюда. Когда такси остановилось у склона горы, на которой возвышалась достопримечательность, Минлян вышел из машины и издали оценил Башню, ему показалось, что, по сравнению с тем, что он видел сорок с лишним лет назад, ее облик полностью изменился. Ночью во всей округе не наблюдалось ни единого прохожего. Огромные ворота комплекса на ночь были закрыты, но едва Минлян подошел к ним поближе, как они вдруг сами отворились. Минлян тут же сообразил, что это дело рук настоятельницы Ма, которая тем самым дает понять, что ее фотография действительно спрятана здесь. Минлян взобрался на склон горы и подошел к Башне желтого журавля. При лунном свете с двух сторон от ее входа ему удалось разглядеть две надписи: «Давно тот старец улетел на желтом журавле. Осталась в память прежних дел лишь башня журавля». Пройдя к заднему склону горы, Минлян и правда заметил павильон. По словам настоятельницы Ма, ее фотография была спрятана под дальним угловым столбом справа. Но этот павильон выглядел непоколебимым как гора Тайшань, спрашивается, как он мог приподнять его? Но едва Минлян дотронулся до столба, как тот покачнулся; казалось, что теперь приподнять столб было проще, чем выдернуть травинку; тут же он заметил, что павильон уменьшился до игрушечных размеров макета; тоже самое произошло и с Башней желтого журавля. Сдвинув павильончик, Минлян и правда нашел под его дальним угловым столбом справа фотографию. С фотографии на него смотрела девчушка лет пяти, с красным шнурочком в волосах. Минлян невольно спросил:

– Настоятельница Ма, это вы?

– Это я в детстве, – послышался голос настоятельницы Ма.

Минлян взял фото, поставил павильон на прежнее место, и тот тут же вернулся к первоначальным размерам; с Башней желтого журавля произошло то же самое, она снова возвышалась над рекой Янцзы до самых облаков.

– А куда мне отнести твою фотографию, когда мы прибудем в Сиань? – спросил Минлян.

– Главное – куда-нибудь повыше.

На следующее утро Минлян пришел в больницу, где попрощался с Чэнь Чжанцзе, Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй.

– Ты так долго к нам выбирался, остался бы еще, – предложила Цинь Цзяин.

– Пусть уж папа Хунчжи возвращается домой, у него в Сиане дел невпроворот, – вступилась Цинь Вэйвэй.

– Давай, езжай, открывай как подобает свой ресторан, а я тут как-нибудь со своей болячкой справлюсь, – кивнул Чэнь Чжанцзе.

Сказав это, он бросил взгляд на Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй. Минлян заметил, что с того момента, как он приехал в Ухань, Чэнь Чжанцзе стал гораздо увереннее держаться перед Цинь Цзяин и Цинь Вэйвэй; почему увереннее? Да потому что Минлян оплатил большую часть расходов за его лечение. Думать об этом было несколько неприятно, но на самом деле все выглядело именно так. Если бы Минлян не открыл в Сиане свой ресторан и был бы без гроша в кармане, то вряд ли Цинь Вэйвэй стала искать его через проживавшего в Яньцзине Ли Яньшэна и просить приехать в Ухань; в таком случае и Минляну не пришлось бы свидеться с отцом, по крайней мере, при его жизни.

– Я съезжу в Сиань, разгребу накопившиеся дела и снова вернусь, – сказал Минлян.

– Как выздоровею, тоже поеду посмотреть Сиань, – сказал Чэнь Чжанцзе.

– Это замечательно, тогда уж приезжайте вместе с мамой и мамой Чэньси, – откликнулся Минлян, – я покажу вам Большую пагоду диких гусей, терракотовое войско, отведаем вместе баранью похлебку с клецками.

– А еще полакомимся в твоем ресторане свиными лытками, – подхватила Цинь Цзяин.

Все засмеялись. Кто бы мог подумать, что этот смех снова вызовет у Чэнь Чжанцзе сильнейший приступ кашля, на этот раз он зашелся так, что весь побагровел; кашель мучал его уже минут пять и не думал униматься. Цинь Вэйвэй сбегала за медсестрой. Подоспевшая медсестра надела на Чэнь Чжанцзе кислородную маску. Глядя на Чэнь Чжанцзе в маске, Минлян спросил:

– Может мне все-таки задержаться на пару дней?

Чэнь Чжанцзе отмахнулся и через маску его успокоил:

– Езжай по своим делам, со мной все нормально, в ближайшее время не помру.

Минлян покинул больницу. Сев в такси, он размышлял о состоянии Чэнь Чжанцзе: да, в ближайшее время он не помрет, но и вылечиться не сможет; пока он находился в больнице, его состояние мало-мальски поддерживалось, но восстановить здоровье целиком уже не выйдет; пусть он и мечтает приехать в Сиань, похоже, Сианя ему уже не видать; для Чэнь Чжанцзе путь в Сиань был отрезан, зато туда вместе с Минляном направилась настоятельница Ма, фотографию которой он прихватил с собой.

– Чего только не бывает на свете, – невольно вздохнул Минлян.

Вернувшись в Сиань и выйдя с поезда, Минлян вместо того, чтобы сразу поехать домой, попросил таксиста отвезти его к горному хребту Циньлин. Он вскарабкался на хребет и уставился в даль; повсюду, куда ни глянь, за горами тянулись горы, за лесами – леса. Минлян вынул из кармана фотографию девочки с красным шнурочком в волосах и спросил:

– Настоятельница Ма, это место подойдет?

– Подойдет, – откликнулась девочка, – здесь не только высоко, но и красиво.

Вдруг, спохватившись, Минлян сказал:

– Настоятельница Ма, прежде чем мы расстанемся, позволь кое-что спросить.

– Что же? – отозвалась девочка.

– Вот уже сорок с лишним лет меня мучает вопрос: в тот год, когда я бросил мамину фотографию в Янцзы, куда унесла ее река?

– Мои чары распространяются лишь на Ухань, – ответила девочка с красным шнурочком в волосах, – когда она покинула Ухань, я потеряла ее из виду.

Минлян вздохнул, потом снова спросил:

– Хорошо, про мою маму ты не знаешь, но сама-то куда теперь собираешься?

– Туда, откуда я пришла, – ответила девочка с красным шнурочком в волосах.

– Но разве ты явилась сюда не из Уханя?

– Под словом «пришла» я имею в виду другое, – отозвалась девочка.

– Что именно? – спросил Минлян.

В этот момент налетел порыв ветра, вокруг зашумели растущие меж гор сосны; девочка с красным шнурочком в волосах беспокойно сказала:

– Хватит уже задавать вопросы, все равно ты ничего не поймешь, лучше поскорей отпусти меня, пока дует как надо; а то упустим момент, и ветер утихнет.

– Ну что ж, тогда береги себя.

С этими словами Минлян выпустил фотографию из рук, и подхваченная ветром девочка устремилась в небесную высь; сделав в воздухе петлю, она залетела в рощу и, под шум сосен, постепенно скрылась из виду.

3

Если прикинуть на пальцах, то выходило, что Сунь Эрхо сдох вот уже как пять лет назад. Помнится, за три дня до смерти он стал отказываться от еды. Двадцать лет назад, когда Сунь Эрхо только-только попал в дом к Минляну, ему нравилось есть свиные лытки. Разумеется, не те лытки, которые с пылу-жару подавались клиентам, а оставшиеся от них объедки. Когда народ расходился и заведение закрывалось, Минлян собирал остатки с тарелок и заполнял ими миску Сунь Эрхо. Со временем свиные лытки ему приелись; помимо лыток, в «Маршале Тяньпэн» также подавали холодные закуски, жареные овощи и выпивку, среди холодных закусок было такое блюдо, как куриная печень со шпинатом; иногда, после закрытия Минлян добавлял к объедкам лыток остатки куриной печенки и всю эту мешанину сгружал в собачью миску, тогда Сунь Эрхо оставлял свиные кости в стороне, выбирая из них исключительно куриную печенку. В такие моменты Минлян подходил к нему и, пихая ногой, вопрошал:

– Сунь Эрхо, ты совсем уже зажрался?

В те годы каждый день ни свет ни заря Минлян ездил на южный рынок, чтобы оптом закупить там свиные копытца, мясо птицы, рыбу и разные овощи, Ма Сяомэн отправлялась в ресторан, чтобы подготовить кухню, а до того как подготовить кухню, ей еще следовало отвести в детский сад их сына, Хунчжи, так что времени, чтобы выгулять собаку, у них не оставалось; семья Минляна занимала первый этаж, а поскольку за их домом располагался небольшой дворик, то Минлян выпилил в задней двери небольшое отверстие для собаки. Утром и вечером сметливый Сунь Эрхо выбегал через это отверстие на улицу и справлял там все свои дела. Днем он самостоятельно прибегал из дома в «Маршал Тяньпэн»; а вечером также самостоятельно возвращался домой. Как-то раз, когда после закрытия ресторана Минлян и Ма Сяомэн уже вернулись домой и уселись ужинать, в комнату через свое отверстие протиснулся Сунь Эрхо, подбежал к столу и, ухватившись зубами за штанину Минляна, стал тянуть его за собой. Минлян недовольно его отпихнул.

– Мы едим, иди гуляй сам, – рявкнул он.

Однако Сунь Эрхо не отставал; Минлян не понимая, что нужно собаке, все-таки встал и пошел следом. Едва они вышли за порог, Сунь Эрхо устремился вперед, он бежал и постоянно оглядывался на Минляна; Минлян следовал за собакой, пока та не привела его к «Маршалу Тяньпэну». Уже на пороге Минлян обнаружил, что из дверной щели сочится вода. Минлян открыл дверь, внутри уже все затопило. Шлепая по воде, Минлян добрался до кухни. Оказалось, что Лао Цао, который отвечал за промывку свиных лыток, забыл выключить в раковине кран; бившая струей вода перелилась через край и вытекла на пол. Если бы потоп продолжался всю ночь, то вода бы поднялась выше, и тогда испортилось бы все, начиная от холодильника, шкафов, хранящихся в кладовке риса, муки, масла, соли, нескольких сотен свиных лыток, мяса птицы и рыбы, а также разных овощей и заканчивая электророзетками. Минлян быстро перекрыл кран, только сейчас до него дошло, почему так настойчиво его тянул за собой прибежавший домой Сунь Эрхо. Похлопывая собаку по голове, он произнес:

– Молодец, Сунь Эрхо, настоящий хозяин.

Сунь Эрхо, поднял морду, посмотрел на него, скалясь в улыбке, после чего развернулся и убежал. На следующий день Минлян как следует отругал Лао Цао:

– Совсем уже без мозгов, собака и то умнее тебя.

А еще как-то вечером Минлян выпивал с друзьями; намешав все подряд, мужчины напились до беспамятства, так что на следующее утро Минлян, не в силах прийти в себя, так и остался ни жив ни мертв лежать в комнате. Когда минуло одиннадцать утра, Сунь Эрхо, заметив, что Минлян так и не явился в ресторан, бегом потрусил домой. Шмыгнув через свое отверстие в дом, он принялся гавкать и скрестись в дверь к Минляну; но тот лежал в беспамятстве и никаких звуков не подавал. Не в силах достать до дверной ручки, Сунь Эрхо снова прошмыгнул в отверстие и со всех ног помчался обратно в ресторан, там он схватил за штанину Ма Сяомэн и принялся тянуть за собой. Устремившись за Сунь Эрхо, та прибежала домой и открыла дверь в спальню, Минлян все так же лежал недвижим. Ма Сяомэн тут же позвонила в ресторан и вызвала на подмогу работников, вместе они доставили Минляна в больницу. Сделав необходимые анализы, врач сообщил, что концентрация алкоголя в крови у Минляна достигла трех промилле; Минляну тут же поставили капельницу; по словам доктора, Минляну повезло, что его доставили вовремя, останься он спать и дальше, его вряд ли бы откачали. Когда Минляна выписали, Ма Сяомэн рассказала ему про этот поступок Сунь Эрхо.

– Сунь Эрхо, ты перепугался, что я помер, да? – обратился Минлян к собаке.

Сунь Эрхо кивнул, после чего развернулся и убежал.

Рядом с рестораном «Маршал Тяньпэн» располагалась ювелирная лавка. Каждый день ее хозяин, Лао Цзинь и два его подмастерья брали по слиточку, клали его на наковальню и, вооружившись молоточками, принимались мастерить всякие украшения: браслеты, цепочки на запястье, ожерелья, серьги-подвески, серьги-гвоздики, кольца и т. п. Сделав заготовку, они начинали просверливать в ней необходимые отверстия и придавать ей изящный вид. Иной раз, часа в четыре после полудня, когда желающие пообедать, уже отобедали, а желающие поужинать еще не явились, Минлян выходил из своего ресторана и шел посидеть в ювелирную лавку поглазеть, как трудятся Лао Цзинь и его ученики. Удивительно, как в их ловких руках брусочек серебра стук-постук и превращался в какое-нибудь украшение.

– Вот это чудеса, – говорил Минлян.

– Пустяки, просто опыт, – отвечал Лао Цзинь.

– Это что-то непостижимое, я бы так никогда не сумел.

– Есть лишь один момент – это дело не любит суеты, тут требуется терпение.

– Со свиными лытками тоже самое.

– Вот видишь, все таки у разных ремесел много общего.

Можно сказать, что разговор у них всегда клеился. Иногда вместе с Минляном приходил и Сунь Эрхо; растянувшись рядом, он громко дышал, свесив язычок набок. Как-то раз во время разговора Лао Цзинь, показывая на Сунь Эрхо, заметил, что собачка на редкость послушна: вместо того, чтобы околачиваться невесть где, всегда смирненько лежит у порога ресторана. Тогда Минлян, раз уж пришлось к слову, рассказал, как Сунь Эрхо избавил их от наводнения, а еще, как лично ему спас жизнь. В ответ на это Лао Цзинь, постукивая молоточком, сказал:

– Надо же какой преданный пес. Да ладно бы просто преданный, так еще и умный; не было бы ума, как бы он додумался до того, что и людям-то невдомек?

– А знаешь почему он такой умный? – спросил Минлян.

– Почему? – спросил Лао Цзинь, продолжая постукивать молоточком.

– Это все из-за размеров его головы: казалось бы, обычный пекинес, но голова у него по величине больше, – объяснил Минлян и тут же предложил, – вот пощупай его черепушку, у обычных собак она не такая большая, я даже беспокоюсь за его шею.

Лао Цзинь отложил инструмент и пощупал голову Сунь Эрхо.

– И правда, необычная для собаки голова.

Сунь Эрхо повилял хвостиком и улыбнулся.

Как один миг пролетело пятнадцать лет, Сунь Эрхо состарился. У людей от старости первыми страдают ноги, у собак – то же самое, походка у Сунь Эрхо стала заметно вялой; потом к этому прибавилась общая неуклюжесть: сделает пару шагов – остановится, потом откроет пасть – сипит, аж задыхается; кроме того, у него стала появляться общая слабость: вечером, к примеру, бегает по дому, а днем – распластается у ресторана под солнышком и спит не шелохнется, а потом проснется и лежит, уставившись в одну точку. Минлян отнес его в ветклинику, там Сунь Эрхо обследовали по полной программе: взяли на анализ кровь, сделали ЭКГ, рентген, КТ и вынесли заключение – из-за старости у Сунь Эрхо развился склероз сосудов, из-за повышенного содержания в крови липидов он страдал повышенным давлением.

– А как же его вылечить? – спросил Минлян у врача, – может, сделать операцию?

– Сколько ему? – поинтересовался врач.

– Пятнадцать.

– У собак пятнадцать лет приравнивается к нашим девяноста годам, совсем уже старенький. В таком возрасте он операцию не переживет, пусть уж лучше доживает свой век спокойно, – посоветовал врач.

Пришлось Минляну согласиться. Мало-помалу Сунь Эрхо, справив во дворе свои нужды, стал забывать возвращаться домой, поэтому Минляну приходилось идти за ним самому. Минлян понимал, что у собаки появились проблемы с головой, ей стала отказывать память. Как-то вечером Сунь Эрхо не вернулся домой, Минлян вышел искать его, но не нашел; на следующий день, когда Сунь Эрхо по-прежнему не вернулся, Минлян и Ма Сяомэн заволновались и принялись прочесывать всю округу, даже работников «Маршала Тяньпэн» призвали на помощь, но это не помогло. Тогда Минлян напечатал объявление о пропаже собаки, где указал приметы, окрас Сунь Эрхо, время, когда тот пропал, пообещал хорошее вознаграждение, приложил фото и свой номер телефона; это объявление он размножил до нескольких сотен и обклеил им все улицы и переулки, примыкающие к Большой пагоде диких гусей. Прошел день, но никаких вестей по-прежнему не было.

– Ну, Сунь Эрхо, только попробуй где-нибудь сдохнуть, – в сердцах сказал Минлян.

Утром третьего дня Минляну позвонили и сказали, что видели подходящую описанию собаку в южном парке под мостом. Минлян тотчас устремился в тот парк и, правда, нашел в указанном месте Сунь Эрхо, который спокойно лежал себе в полудреме.

– Ну и напугал же ты меня, Сунь Эрхо, – произнес Минлян.

Сунь Эрхо был настолько вял, что даже не поднялся с места; Минлян тут же взял его на руки и вернул домой. Прошло еще полмесяца, Сунь Эрхо стал отказываться от еды. Минлян специально отбирал для него куриную печенку, но пес ее лишь нюхал, после чего снова опускал голову и оставался лежать недвижим. Минлян снова отнес его в ветклинику и спросил у врача:

– Уже три дня ничего не ест, это значит, что он скоро умрет?

Ветеринар приложил к собаке стетоскоп, послушал и вынес вердикт:

– Наверняка. Все органы уже атрофировались, ничего кроме страданий он не испытывает.

– Почему же он тогда не помирает?

– Все зависит от собаки. Некоторые хотят умирать дома, а некоторые – не хотят. Я этого сначала не понимал, но когда через мои руки прошло столько собак, я раскусил в чем тут дело.

Тут Минлян понял, почему в прошлый раз Сунь Эрхо ушел в южный парк и улегся там под мостом.

– А где предпочитают умирать собаки, которые не хотят умирать дома? – спросил Минлян.

– Там, где их никто не видит. Некоторым псам перед смертью требуется сохранить достоинство.

Минлян понимающе кивнул.

Выйдя с Сунь Эрхо из ветклиники, Минлян, вместо того, чтобы сразу воротиться домой, поехал за город. Пока Минлян вел машину, он завел разговор с Сунь Эрхо.

– Ну что, дружок, раз жизнь тебе уже не в радость, поедем-ка мы помирать.

Сунь Эрхо кивнул.

– Раз тебе хочется умереть где-нибудь подальше, так уж и быть, поедем подальше.

Сунь Эрхо кивнул.

– Раз тебе хочется в момент смерти побыть одному, мы и это организуем.

Сунь Эрхо перебрался с соседнего места на руки к Минляну, тот обнял его, так они дальше и ехали. Оказавшись в какой-то деревушке за пределами Сианя, Минлян продолжил ехать в направлении гор; в горах не было ни одной машины, ни одной живой души. У самого склона располагалось огромное кукурузное поле. Минлян остановил машину, вынес из нее Сунь Эрхо и направился к полю. Зайдя поглубже в его заросли, он огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, положил Сунь Эрхо на землю и сказал:

– Ну что, Сунь Эрхо, это место тебе подойдет?

Сунь Эрхо кивнул и, ковыляя, пошел вперед. Мало-помалу он уходил все дальше, назад он даже не повернулся.

Вернувшись домой, Минлян всю ночь провел без сна. На следующий день с утра пораньше, он сел в машину и поехал за город, на то самое кукурузное поле: хотел проверить как там Сунь Эрхо. Все-таки он не мог знать наверняка помер Сунь Эрхо или нет; если помер, то он бы нашел его, вырыл бы могилку и был бы уже спокоен. Но кто бы мог подумать, что все его поиски так ничем и не увенчаются: он так и не нашел ни Сунь Эрхо, ни его трупа.

– Ни и куда ты, Сунь Эрхо, подевался? – вдруг заплакал Минлян, – как же мне тебя, Сунь Эрхо, не хватает.

В один миг пролетело пять лет. Как-то раз Минлян пошел в баню и там от банщика Лао Гуна неожиданно узнал, что директор даобэйского рынка Сунь Эрхо свихнулся. До того, как устроиться банщиком Лао Гун несколько лет торговал на этом рынке. Не скажи он сейчас про этого Сунь Эрхо, так Минлян, который не видел его двадцать лет, уже бы про него и забыл; но едва Лао Гун назвал его имя, как Минлян тут же его вспомнил. Заодно он вспомнил и свою собачку Сунь Эрхо, которой не стало пять лет назад. Тогда он оставил ее в кукурузном поле за городом и так и не узнал, куда же она пропала. Так же незаметно как исчезла собака, подкралась и старость. Двадцать лет тому назад Минлян назвал свою собаку Сунь Эрхо именно потому, что так звали директора даобэйского рынка; он назвал ее Сунь Эрхо для того, чтобы ее избивать; ну а сейчас, с тоской вспомнив про свою любимицу, Минлян решил сходить и проведать человека, которого тоже звали Сунь Эрхо. Узнав у Лао Гуна адрес Сунь Эрхо, Минлян на следующее утро прикупил две бутылки водки и четыре блока сигарет, тот самый набор гостинцев, с которым в свое время он заявился на первую встречу с Сунь Эрхо, и направился к Сунь Эрхо домой. Дверь ему открыл парень с обесцвеченными волосами.

– Кого надо?

– Директор Сунь здесь проживает?

– Вы кто?

Минлян вынул визитку и протянул ее парню, тот посмотрел и произнес:

– О, так вы хозяин ресторана «Маршал Тяньпэн», я с друзьями у вас бывал, пробовал свиные лытки, вкус что надо. А откуда вы знаете моего отца?

Как оказалось этот парень был сыном Сунь Эрхо.

– Еще по молодости я торговал на даобэйском рынке, меня туда пристроил твой отец. Слышал, что он заболел, пришел его навестить, – ответил Минлян и тут же добавил, он же – яньцзинец, я – тоже.

Сын Сунь Эрхо принял пакет с гостинцами, пустил Минляна в дом и провел его в комнату. Минлян увидел сидящего на диване старика, в волосах которого уже пробивалась седина; нервно тряся головой, он озирался по сторонам. Кто бы мог подумать, что пройдет двадцать лет и когда-то дерзкий, ссущий ему прямо в лицо Сунь Эрхо превратится в такое убожество. Заметив в комнате человека, Сунь Эрхо повернул голову и громко спросил:

– Ты кто?

– Я – Минлян.

– Ты – Сыхай.

– Сыхай – это его друг, в прошлом году умер, – пояснил сын Сунь Эрхо, – он теперь всех так называет.

– Я – не Сыхай, я – Минлян, – произнес Минлян.

– Сыхай, ты все-таки пришел, – настаивал на своем Сунь Эрхо.

Минлян не знал плакать ему или смеяться. Ради своей собачки Сунь Эрхо он пришел навестить этого Сунь Эрхо, но этот Сунь Эрхо принял его за Сыхая. Тут Минляну бросилось в глаза кое-что, что отличало сидящего перед ним Сунь Эрхо, от его сгинувшего пять лет назад любимца. У того Сунь Эрхо голова была большая, похожая на тыкву; а у этого Сунь Эрхо голова была маленькой, похожей на грушу. Сын Сунь Эрхо поверил, что Минлян с отцом и правда хорошие друзья, и Минлян пришел, чтобы успеть навестить его прежде, чем тот умрет. Уже провожая Минляна, сын Сунь Эрхо сказал ему:

– Дядюшка, он все равно уже вас не узнаёт, можете больше не приходить, не тратьте время.

– Понимаешь, сынок, – ответил ему Минлян, – он-то, может, меня и не узнаёт, но я-то узнаю.

Потом, стоило только Минляну вспомнить про свою собачку Сунь Эрхо, как он шел навещать Сунь Эрхо с даобэйского рынка. Но если по тому Сунь Эрхо Минлян скучал, то, глядя на этого Сунь Эрхо, который свихнулся, он утолял свою злобу. Как-то раз во время очередного визита к Сунь Эрхо, воспользовавшись моментом, пока его сын долбился в другой комнате в игровую приставку, Минлян спросил Сунь Эрхо:

– Лао Сунь, двадцать лет назад, когда ты был директором рынка, ты сильно обидел Минляна и его жену, им даже пришлось уйти, ты помнишь этот момент?

– Кто такой Минлян? – снова спросил Сунь Эрхо.

– Да это без разницы, кто он такой, просто признай, обидел ты его или нет?

Вдруг Сунь Эрхо встрепенулся и спросил:

– А что они натворили? Я без причины никого не наказываю.

Разумеется, Минлян не мог пересказывать все, что случилось, сумасшедшему; Минлян задал этот вопрос с целью отомстить, но, похоже, зря он все это затеял, похоже, отомстить уже было невозможно. Минлян вздохнул, поднялся со своего места и вышел из комнаты.

К тому времени Минлян и Ма Сяомэн уже спали по разным комнатам. Ма Сяомэн жаловалась, что Минлян по ночам храпит, а Минлян жаловался, что Ма Сяомэн по ночам постоянно ходит в туалет; так что с позапрошлого года они стали спать раздельно. Однако Минлян понимал, что ни храп, ни вставания по ночам не являются основной причиной того, что спать они стали раздельно, основная причина заключалась в том, что у Минляна то, что должно быть твердым, стало мягким, а у Ма Сяомэн стало твердым то, что должно быть мягким. Кроме того, Минлян заметил, что когда-то длинный язык Ма Сяомэн сейчас тоже вдруг стал коротким. Но несмотря на отсутствие интимной близости, они ужи привыкли жить вместе; когда случалось что-то непредвиденное, им было спокойнее на душе, когда рядом оказывался близкий человек. Однажды у Минляна обнаружили камни в желчном пузыре, они спровоцировали острое воспаление, поэтому потребовалась операция, чтобы эти камни извлечь. Когда каталку с Минляном уже собрались было увозить в операционную, выяснилось, что Ма Сяомэн утопала в туалет; Минлян попросил дождаться жены, чтобы сказать ей пару слов до того, как его увезут на операцию. Врач сказал, что это невозможно, потому как после него такой же операции дожидается целая очередь из других пациентов. «Тогда я отказываюсь», – сказал Минлян. Врач крикнул медсестру, чтобы та сбегала в туалет и позвала жену Минляна. Когда Ма Сяомэн наконец подошла, врач скомандовал, чтобы они быстро сказали друг другу что хотели, но Минлян не проронил ни слова, а лишь попросил, чтобы его завозили в операционную; там к нему сразу подошел анестезиолог и сделал ему общий наркоз. Очнувшись, Минлян принялся укорять Ма Сяомэн: «Как ты могла? Меня увозили на операцию, а ты вдруг пошла в туалет», – на что та просто ответила: «Я когда чего-то боюсь, меня всегда тянет по малой нужде».

В тот вечер Минлян после ужина уселся на диван, немного посмотрел телевизор, потом на какое-то время завис в телефоне, наконец, почувствовав, что его клонит в сон, пошел в свою комнату, разделся и приготовился укладываться; тут к нему зашла в ночной рубашке Ма Сяомэн.

– Ты это чего? – невольно вырвалось у Минляна.

– Даже не мечтай, я по делу.

– По какому?

Ма Сяомэн села на край кровати и спросила:

– Помнишь Сянсю, ту, что жила в Яньцзине на улице Сицзе?

Как же, это была та самая Сянсю, которая двадцать лет назад распространила рекламные листовки про то, чем Ма Сяомэн занималась в Пекине; это она вынудила Минляна и Ма Сяомэн уехать в Сиань.

– И что с ней? – спросил Минлян.

– Сегодня она мне позвонила.

– Как такое возможно? – удивился Минлян.

– Она раздобыла номер у моей тетки.

– И чего ей понадобилось?

– Сказала, что хочет к нам приехать.

Минлян не знал, плакать ему или смеяться.

– А вы разве не враги?

– Она сказала, что спустя двадцать лет очень сожалеет о том своем поступке, поэтому хочет приехать и лично извиниться, – ответила Ма Сяомэн и добавила, – она признает, что это из-за нее нам пришлось покинуть родные края и жить на чужбине, говорит, что пока лично не извинится, не сможет жить спокойно. А еще она сказала, что если не признает своей ошибки в этой жизни, то ей придется не сладко в следующей, – произнесла Ма Сяомэн и подытожила, – ты посмотри-ка, как заговорила.

Такого рода доводы Сянсю были выше понимания Минляна. Минлян рассуждал так: они с директором рынка Сунь Эрхо тоже были врагами, если бы Сунь Эрхо не свихнулся и сказал, что хочет извиниться перед Минляном, смог бы Минлян принять его извинение? Потом он решил, что тут все зависит от ситуации, которая сложилась у каждого из них через двадцать лет. Если бы спустя двадцать лет Минлян оказался в более худших условиях, чем Сунь Эрхо, то он бы его извинения принять не смог; а если наоборот, то, возможно бы, и смог; другими словами, только оседлав коня, ты не станешь опускаться до чьего бы то ни было уровня. И все-таки его не покидала тревога.

– А нет ли здесь какого-то подвоха?

– Двадцать лет уже прошло, – ответила Ма Сяомэн, – жизнь нас давно разбросала по разным углам, да и состарились уже все, что там она может замышлять?

Минлян рассудил, что все это вроде как верно и спросил:

– А где она сейчас, чем занимается?

– Сказала, что подрабатывает дояркой на молочной ферме в Уланчабе.

Минлян, оценив положение Сянсю, тут же сказал:

– Все уже в прошлом, думаю, беспокоиться не о чем; хочет приехать, пускай приезжает.

– Я тоже так думаю. Единственное, она обмолвилась, что приедет не одна.

– А с кем, с мужчиной, с женщиной?

– С женщиной.

– У нас в общем-то места хватит, так что, если хочет, пусть приезжает с подругой.

– Правда она предупредила, что у ее подруги есть особенность.

– Какая еще особенность?

– У нее, считай, что отсутствует половина лица.

Минлян застыл на месте, этого он никак не ожидал.

– А кто она такая? – спросил он.

– Сянсю говорит, что это ее лучшая подруга, когда-то она тоже занималась сам понимаешь, чем, вот и подцепила болячку, так и не вылечилась, теперь все время проводит с Сянсю.

Подложив руки под затылок, Минлян оперся на изголовье кровати и замолчал.

– Я тебя понимаю, сама, как услышала, заколебалась. Может, тогда откажем? – нерешительно спросила Ма Сяомэн и, помолчав, добавила, – мы то ладно, но у нас все-таки ребенок.

– Это да, – отозвался Минлян.

– Тогда завтра я позвоню ей и скажу, что, если она приедет одна, пусть приезжает, а с подругой мы ее принять не готовы.

– Тоже верно, – согласился Минлян.

Тогда Ма Сяомэн встала с кровати и пошла к себе в комнату.

В тот же день Минляну позвонил Фань Ючжи, который когда-то работал водителем автобуса в районе Даобэй, и сообщил, что восьмого числа приглашает его на свадьбу своей дочери Фужун. Свой звонок он подкрепил сообщением в Вичате: «Восьмого мая на лужайке в парке Сунь Ятсена. Подъезжай к десяти утра, остальное при встрече, это крайне важно». На Новый год и в другие праздники Минлян частенько приезжал в район Даобэй, чтобы навестить Фань Ючжи. Двадцать лет назад, когда Минлян с Ма Сяомэн впервые приехали в Сиань именно Фань Ючжи помогал им устроиться на месте. Спустя двадцать лет Фань Ючжи заработал себе некроз бедренной кости и теперь сидел в инвалидном кресле, не имея возможности и дальше работать водителем, теперь за счет страховки он сидел дома.

Восьмого мая в половине десятого утра Минлян прибыл на лужайку парка Сунь Ятсена. Именно здесь должна была состояться свадебная церемония Фужун. Минлян заранее узнал, что семья будущего мужа Фужун относилась к крупным застройщикам. Их фамилия была Цзинь, дом самого Минляна строила как раз их компания. На лужайке установили сцену, к ней, прямо от расположенной у входа арки из живых цветов вела красная ковровая дорожка; на этой же лужайке разместили более сотни накрытых белыми скатертями столов, стулья вокруг них украшали красные шелковые ленты; и там и сям на лужайке толпились гости; на сцене играл духовой оркестр. Сначала Минлян подошел к специальному столику, где вручил денежный подарок и букет, а потом, чтобы не мозолить глаза, растворился в толпе гостей; наконец, у одного из столиков он нашел Фань Ючжи. Этот столик стоял под персиковым деревом на самом краю лужайки. Фань Ючжи в костюме и красном галстуке сидел в инвалидном кресле. Минлян подошел к нему и, пожимая руку, поприветствовал:

– Братец Ючжи, я впечатлен размахом, рад, что Фужун нашла такого замечательного парня.

– Спасибо, спасибо, – улыбаясь, откликнулся Фань Ючжи и, усаживая Минляна рядом, уже шепотом добавил, – этот «замечательный парень» уже в печенках у меня сидит.

– А что такое? – удивился Минлян.

– Из-за того, что я, видите ли, инвалид, меня заранее предупредили, чтобы я сидел дома и на свадьбе не показывался, но меня вдруг такое зло взяло, думаю, приду и все, чего бы мне это не стоило.

– Слов нет. Вот это родственнички вам попались.

– Да ладно, если бы все это шло с их подачи, но тут постаралась Фужун, стала мне объяснять, что со стороны мужа придут исключительно респектабельные люди – испугалась, что я ее опозорю.

Минлян потерял дар речи, а Фань Ючжи продолжал.

– А как увидела, что я все-таки пришел, отсадила меня сюда, подальше от главного стола.

Минлян прикинув, что между ними и сценой размещалось больше десяти столов, тем не менее принялся убеждать приятеля:

– Братец Ючжи, да тут везде одинаково, за каждым столом все равно будут одни и те же закуски.

Тут Фань Ючжи снова шепнул Минляну:

– Эти люди, хоть и при деньгах, но как они им достались, предпочитают умалчивать.

– Что вы хотите сказать?

– Его отец в свое время был обычным хулиганом на районе.

– Братец Ючжи, героями становятся независимо от происхождения.

Пока они разговаривали, оркестр заиграл свадебный марш, и церемония началась. Первыми на красную дорожку, что вела от арки к сцене, вышли две девчушки с корзинками наполненными лепестками цветов, которыми они, усыпали дорожку; за ними появились жених и невеста в окружении двух пар свидетелей; шлейф от длинного платья невесты поддерживали двое мальчиков в классических костюмах; когда жених и невеста поднялись на сцену, ведущий объявил церемонию открытой и для начала попросил молодоженов поведать всем их историю любви, тут не обошлось без шуточек некоторых гостей и дружного смеха всех собравшихся; после этого ведущий пригласил выступить главного свидетеля; затем – других свидетелей; затем – двух почетных гостей; всякий раз, когда кто-нибудь поднимался на сцену, будь то свидетели или почетные гости, Минлян сразу их узнавал, потому как их лица постоянно мелькали по телевизору – все они относились к самым богатым персонам Сианя и занимали свои должности либо в сфере освоения земельных ресурсов, либо в финансовом секторе, либо в Интернет индустрии, либо в сфере разработки золотых месторождений, либо в угольной отрасли. Поднимаясь на сцену, они чувствовали себя как рыба в воде и без конца отпускали шуточки и остроты, в ответ вся аудитория разражалась смехом или начинала громко аплодировать; после окончания речей ведущий попросил молодоженов произнести супружескую клятву и обменятся кольцами; потом их объявили мужем и женой и разрешили поцеловаться. Вся эта церемония длилась больше часа, после чего ведущий известил об ее окончании и пригласил всех к свадебному банкету. Минлян знал, что на обычных свадьбах на сцену всегда приглашались со своим напутственным словом родители со стороны жениха и невесты, в свою очередь жених и невеста в знак уважения угощали родителей чаем, однако на сегодняшней свадьбе данный пункт убрали, и Минлян понял почему; кроме того, он убедился, что все замечания Фань Ючжи были не напрасны. Он взглянул в сторону приятеля, по тому градом катился пот, тут Фань Ючжи еле слышно сказал Минляну:

– Все-таки Фужун была права, хорошо еще, что нас не вызвали на сцену, тут собрались одни шишки, они – настоящие мастера толкать речи, а если бы заставили сказать что-нибудь меня, я бы сто процентов опозорился.

Глянув на Фань Ючжи, Минлян понял, что тот говорит искренне, если он так вспотел, наблюдая церемонию в роли зрителя, то на сцене его бы и вовсе хватил удар. И тогда, помимо потери лица, можно было бы потерять и самого человека; он принялся его успокаивать:

– Братец Ючжи, теперь все вы одна семья, не стоит переживать на эту тему.

Пока официанты разносили угощение, на сцену снова поднялся ведущий и объявил:

– Только что мы провели западную церемонию, она была торжественной и важной, ну а теперь – гуляйте от души. Во время застолья вас будет развлекать приглашенная управляющим Цзинем труппа хэнаньской оперы. Сегодня здесь собралось много гостей из района Даобэй, которые являются потомками хэнаньцев, надеемся, что это выступление всех порадует.

Тут же раздались звуки гонгов и барабанов, трехструнка заиграла вступление к опере. На сцене появились актеры, как оказалось, они собирались показать отрывок из «Легенды о Белой змейке»: «Мост Дуаньцяо». В этом отрывке повстречавшиеся на озере Сиху Сюй Сянь и Белая змейка из-за ливня, а также за неимением лишнего зонтика провожали друг друга, прогуливаясь вдоль озера, то в одну, то в другую сторону. Сперва Минлян ничего необычного не заметил, но втянувшись, вдруг почувствовал, что актриса, исполнявшая роль Белой змейки удивительным образом похожа на его мать Интао; она не только походила на нее внешне, но еще и в точности воспроизводила ее голос; больше сорока лет назад Минлян бросил фотографию Интао в Янцзы, не ведая, что же с его матерью сделалось дальше; впоследствии, когда он из Уханя доставил на хребет Циньлин настоятельницу Ма, то поинтересовался, знает ли она, куда унесла река его мать, но настоятельница Ма сказала, что не знает; тогда Минлян спросил, куда теперь собирается сама настоятельница Ма, и та ответила, что туда, откуда пришла; в тот момент Минлян не понял этих слов, но сейчас его сердце екнуло; но екнуло оно не от того, что до него дошло, куда собралась настоятельница Ма, а от того, что до него вдруг дошло, куда девалась его мать Интао – она переселилась на сцену; среди людей она была известна как Интао, а на сцене перевоплощалась в Белую змейку; оказывается, уйдя из мира людей, она продолжила жить в образе змеи, благодаря чему Минлян увидел ее снова; однако он понимал, что и сама постановка, и змея в этой постановке были ненастоящими; оказывается, его мать оживает, используя эту оперу как инструмент для воплощения; пусть настоятельница Ма и не знала, куда девалась Интао, но благодаря ее словам, Минлян сам догадался, куда делась его мать, это место называлось «небыль». Слушая одну за другой арии Белой змейки, Минлян невольно расплакался.

– Братишка, ты чего? – спросил его Фань Ючжи.

– Свадьба как никак, радуюсь – ответил Минлян.

4

Как-то раз в конце месяца к Минляну в его первый ресторан «Маршал Тяньпэн» пожаловал сын Сунь Эрхо и сказал:

– Дядюшка, отец хочет с вами увидеться.

– Чего хотел?

– Я не спрашивал.

Поскольку это был конец месяца, во всех ресторанах Минляна, включая филиалы, проводилась ревизия, поэтому он предложил:

– А можно подождать пару дней? У меня сейчас дел по горло.

– Дядюшка, нехорошо получится с вашей стороны.

– Это почему же?

– Последние два года вы навещали моего отца около десяти раз, и он всегда вас принимал; а сейчас, считайте, что он единственный раз просит вас о встрече, и вы говорите, что у вас дела, разве это хорошо?

Минлян задумался и, рассудив, что сын Сунь Эрхо в общем-то прав, согласился:

– Нехорошо.

– Кто вас просил постоянно его навещать? Вот он и свыкся с мыслью, что вы – это Сыхай, вы же сами в этом виноваты.

– Да.

– Ну раз так, то идемте со мной.

– Минлян накинул куртку и вместе с сыном Сунь Эрхо отправился домой к Сунь Эрхо. Увидав Минляна, Сунь Эрхо, треснув себя по башке, объявил:

– Сыхай, я уж думал, что не дотяну этот год.

Минлян, глянув на сына Сунь Эрхо, ответил:

– Пересидел в четырех стенах, вот и несет всякую чушь.

– Обычно, когда он так настроен, я не обращаю внимания, – откликнулся сын Сунь Эрхо и тут же попросил, – дядюшка, у меня дела, придется вас покинуть, когда будете уходить, закройте хорошенько дверь с обратной стороны, чтобы отец никуда не вышел, – сделав паузу, он добавил, – если потеряется, буду спрашивать с вас.

С этими словами он развернулся и вышел. Минлян не знал, плакать ему или смеяться. Когда сын Сунь Эрхо покинул дом, Минлян спросил Сунь Эрхо:

– Лао Сунь, ты зачем меня позвал?

– Позвал я тебя, чтобы ты помог мне провернуть кое-что важное.

– Что же это такое важное?

– У меня на родине, в Яньцзине, живет один гадатель, Лао Дун, он умеет предсказывать события этой и следующей жизни. Позвони ему и назови мои знаки рождения, пусть посмотрит, что там меня ожидает в следующей жизни… Я сперва не хотел тебя озадачивать, но у тебя есть мобильник, а у меня нет… Я просил сына позвонить, но он меня словно не замечает… Я даже на улицу думал выбраться, но он меня запирает… Один звонок тебя не разорит, да и времени это много не займет.

Минлян застыл на месте. Когда он шел навестить Сунь Эрхо, то, конечно, предполагал, что тот чем-нибудь его озадачит; Минлян мог предполагать что угодно, но ему и в голову бы не пришло, что это будет как-то связано со следующей жизнью Сунь Эрхо, поэтому он спросил:

– А зачем тебе знать о своей следующей жизни?

– Эту жизнь я провел не ахти как, вон до чего докатился.

– А какую бы ты хотел иметь жизнь в будущем?

– Да без разницы, лишь бы не такую, как эту.

– То есть в следующей жизни тебе уже не хотелось бы быть Сунь Эрхо, так?

Сунь Эрхо кивнул, после чего вынул из кармана небольшую, размером с ладонь, замасленную от времени записную книжку.

– Здесь где-то в самом начале есть домашний телефон Лао Дуна, я записал его, когда десять лет назад ездил в Яньцзинь; на тот момент меня волновало исключительно то, кто украл мой микроавтобус, про свою следующую жизнь я тогда совсем забыл.

Двадцать лет назад Минлян и сам обращался к Лао Дуну с просьбой разузнать, кем являлся Сунь Эрхо в прошлой жизни, оказалось, что котом-оборотнем; нынешнюю жизнь Сунь Эрхо Минлян вполне себе представлял; а вот что ожидает Сунь Эрхо в следующей жизни ему тоже стало любопытно; еще со школьной скамьи Минлян был дружен с сыном Лао Дуна, Дун Гуаншэном, и у него имелся номер его мобильника, однако Минлян сделал вид, что листает записную книжку Сунь Эрхо. Вынув мобильник, Минлян позвонил Дун Гуаншэну и изложил просьбу Сунь Эрхо. Дун Гуаншэн выслушал его и сказал, что Лао Дун на следующую жизнь не гадает. Тут Минлян вспомнил, что у Лао Дуна действительно было правило: он гадал на прошлую жизнь, на настоящую, но не гадал на следующую. По словам Лао Дуна, он не хотел заранее раскрывать замыслов неба, чтобы не навредить, кроме того, он считал, что действует так исходя из их же интересов: какой смысл вообще жить, если все обо всех жизнях и так уже известно? Минлян видя такое дело, зажал рукой трубку и сказал Сунь Эрхо:

– Тут плохой сигнал, я на балкон выйду.

Выйдя на балкон, Минлян закрыл за собой дверь и уже обратился к Дун Гуаншэну, не таясь:

– Ты скажи дядюшке, что это правило он может соблюдать с хорошими людьми, а в случае с недоносками не будет ничего страшного.

– А на кого ты хочешь погадать? – спросил Дун Гуаншэн.

– Двадцать лет назад я по поводу него уже обращался к дядюшке, это тот самый «кот-оборотень», который причинил нам обиду в Сиане. Сам он рассказал, что лет десять тому назад тоже обращался к дядюшке по поводу кражи микроавтобуса. Я могу еще раз спросить, какие у него знаки рождения, и передать тебе.

– Я тебя понял, – откликнулся Дун Гуаншэн, но тут же предупредил, – даже если отец согласится погадать на этого «кота-оборотня», одних только знаков рождения будет недостаточно.

– Почему?

– В прошлом месяце отца где-то продуло, сначала лишь рот перекосило, потом, он перестал удерживать воду во рту, а сейчас и вовсе говорить разучился. Минлян так и остолбенел.

– А гадать он еще может?

– Проблема в том, что он говорить не может, может только проводить прямые эфиры.

– Говорить не может, а прямые эфиры проводить может?

– Эфиры ведь проводятся через высочайшего наставника, отец при этом использует язык жестов, а жесты его я понимаю.

Минлян, разобравшись в ситуации, предложил:

– Тогда я бы попросил дядюшку устроить для «кота-оборотня» прямой эфир.

– Прямой эфир, помимо знаков рождения, требует личного присутствия клиента. Сам подумай, как никак приходится вызывать высочайшего наставника.

– Проблема в том, что Сунь Эрхо тронулся умом, обычно сын запирает его дома, запрещая выходить даже на улицу, какая там поездка в Яньцзинь.

Немного помолчав, Минлян снова спросил:

– А если все-таки обойтись без него?

– Ну что ж, придется довольствоваться малым, возьми с собой прядь его волос.

– Волосы смогут заменить человека?

– Вся информация о человеке содержится в его волосах. В древности волосы ценились наравне с головой.

Минлян вернулся с балкона и все как есть изложил Сунь Эрхо.

– Тащи сюда ножницы! – тут же крикнул Сунь Эрхо и добавил, – Сыхай, боюсь, что сам я до Яньцзиня уже не доберусь, поэтому бери мои волосы и поезжай вместо меня, пусть Лао Дун устроит прямой эфир, иначе не найти мне покоя и после смерти, – спохватившись, он тут же добавил, – за расходы будь спокоен: дорогу я оплачу, прямой эфир тоже.

– Может, вместо меня кто другой съездит, а то конец месяца, мне не продохнуть, – заколебался Минлян.

– Не выйдет.

– Почему?

– Другим я не доверяю. Я сижу тут взаперти уже года три, и кто меня навещал? Только ты, Сыхай.

Не дожидаясь, пока Минлян пойдет за ножницами, Сунь Эрхо поднялся со своего места, нашел в выдвижном ящичке ножницы, подошел к зеркалу, отчекрыжил порядочную прядь волос и передал ее Минляну.

– Выдвигайся прямо сейчас, время не ждет.

Минляну ничего не оставалось как взять волосы и согласиться:

– Конечно, конечно.

5

Несмотря на то, что Минлян пообещал Сунь Эрхо тотчас отправиться в Яньцзинь, тотчас он туда не отправился; во-первых, Сунь Эрхо все-таки тронулся умом, поэтому все его разговоры о том, что ему «уже недолго осталось» и он «не протянет еще год», Минлян всерьез не воспринимал; кроме того, будь Сунь Эрхо и правда его другом, Минлян отправился бы в путь сразу, как говорится, просьба друга – это святое, однако Сунь Эрхо был его врагом, и Минлян навещал его сугубо из-за своего умершего пса, ну а если пренебречь поручением врага, то никакого преступления не будет; ну и наконец, Сунь Эрхо при общении с Минляном воспринимал того не как Минляна, а как Сыхая, спрашивается, почему Минлян должен был всерьез относиться к тому, что на самом деле говорилось Сыхаю? На балконе у Минляна все еще хранилась лежанка от умершего пять лет назад Сунь Эрхо; вернувшись домой, Минлян взял прядь волос Сунь Эрхо, положил ее в лежанку Сунь Эрхо и на этом пока остановился. Сперва он еще помнил о просьбе Сунь Эрхо съездить в Яньцзинь, но потом, закрутившись в делах, стал думать об этом все реже и мало-помалу совсем забыл.

Накануне Праздника середины осени Минляну позвонила из Уханя Цинь Вэйвэй и сообщила, что их отцу, Чэнь Чжанцзе, звонил из Яньцзиня его старший двоюродный брат Чэнь Чжанъюнь. Он рассказал, что государство планирует проложить скоростную автомагистраль от Цзиюаня в провинции Хэнань до Хэцзэ в провинции Шаньдун, которая будет проходить через Яньцзинь; причем один из участков автомагистрали планировали провести аккурат через их родовое кладбище; на этом участке были похоронены родители Чэнь Чжанцзе, соответственно дедушка и бабушка Минляна; сейчас правительство активно призывало всех к перезахоронению предков, место под новое кладбище уже выделили, оно находилось прямо на берегу Хуанхэ; для перезахоронения брат просил Чэнь Чжанцзе приехать в Яньцзинь. По словам Цинь Вэйвэй, едва Чэнь Чжанцзе услышал эту новость, то вознамерился во что бы то ни стало ехать в Яньцзинь сам, Цинь Вэйвэй беспокоило то, что отец все еще находился на лечении, дальней дороги он бы все равно не вынес, а случись что, расхлебывать все проблемы придется им; поэтому она позвонила Минляну, чтобы узнать, не сможет ли он выкроить время и съездить в Яньцзинь? Понимая, что дело касается его дедушки и бабушки, Минлян тотчас проникся услышанным. Больше сорока лет тому назад его бабушка специально приезжала навестить его в Ухане; ему тогда было всего шесть лет; потом, когда бабушка умерла, на ее похороны в Яньцзинь отправился Чэнь Чжанцзе, Минлян порывался поехать вместе с ним, но Чэнь Чжанцзе, переживая, что сын пропустит школу, оставил его дома; тогда Минлян сбежал из школы и один сел на поезд; перепутав поезд, он по ошибке прибыл в Чжучжоу; в Чжучжоу он сошел с поезда и по рельсам направился в Яньцзинь, потратив на дорогу два месяца. Выслушав Цинь Вэйвэй, Минлян тотчас сказал:

– Конечно, конечно, не беспокойся и отца успокой.

Дома он обсудил это дело с Ма Сяомэн, Ма Сяомэн, узнав, что это касается дедушки и бабушки Минляна, тоже согласилась, что он должен решить вопрос с перезахоронением сам. На следующее утро Минлян собрал вещи и отправился в путь. Двадцать лет назад он и Ма Сяомэн добирались из Яньцзиня в Сиань на старом зелененьком поезде целые сутки; сейчас же из Сианя в Яньцзинь его доставил скоростной поезд всего за каких-то четыре с лишним часа.

В Яньцзине Минлян предпочел не останавливаться у знакомых; ему было проще устроиться в гостинице, так он и других не напрягал, да и в бытовом плане ему так было удобнее; он сразу направился в центр, нашел гостиницу и заселился. Умывшись с дороги, Минлян почувствовал, что проголодался. Вспомнив, что до сих пор не обедал, он вышел из гостиницы и побрел в сторону улицы Сицзе. Спустя двадцать лет все дома и магазины вокруг показались ему незнакомыми. Яньцзинь двадцатилетней давности был совершенно другим. По улице туда-сюда сновали люди, никого из них Минлян не знал, да и они, разумеется, тоже не знали Минляна. Стало быть, времена изменились, и он стал тут чужаком. Заметив на одном из ресторанов вывеску про лепешки из печи и баранью похлебку, его любимую еду детства, Минлян прошел внутрь. В ресторане царило оживление, Минлян нашел подходящий столик и заказал себе две лепешки с похлебкой. Ожидая заказ, он услышал, как за соседним столиком посетители обсуждают смерть гадателя Лао Дуна с улицы Дунцзе. Минлян не поверил своим ушам и встрял в разговор:

– Братцы, вы про какого Лао Дуна говорите, про того, что жил на улице Дунцзе в переулке Чжамэн?

Народ за соседним столиком закивал.

– А когда он умер?

– Вчера похоронили.

Узнав о смерти Лао Дуна, Минлян тут же вспомнил разговор с Лао Дуном в ресторане «Маршал Тяньпэн», куда он, молодой пацан, устроился, покинув семью Ли Яньшэна, когда отец прекратил оплачивать его учебу и проживание. Помнится, Лао Дун топнул тогда ногой и сказал, что узнай он об этом пораньше, то позаботился бы о его дальнейшем обучении. «Пусть я слепой, сказал он, – но уж точно бы смог вырастить и выучить еще одного ребенка»; если бы Лао Дун принял на попечение Минляна, то Минлян переехал бы в его дом и стал бы жить под одной крышей с Лао Дуном, Лао Куай и Дун Гуаншэном. Официант принес лепешки с похлебкой, Минлян, без всякого наслаждения поел на скорую руку, быстренько расплатился и направился прямиком на улицу Дунцзе.

Подойдя к дому Лао Дуна, Минлян заметил Дун Гуаншэна; опустив голову, тот подметал двор, сгребая мусор от сожженных жертвенных денег и хлопушек, Минлян сразу понял, что вчера тут выносили покойника; на висках у Дун Гуаншэна уже проступила седина, рукав был обмотан черной повязкой.

– Гуаншэн, – крикнул Минлян.

Дун Гуаншэн поднял голову и застыл на месте, наконец, опознав Минляна, он прослезился и отбросив метлу, пошел навстречу.

– Минлян, ты когда приехал?

– Только что.

– Думал, что уж и слез не осталось, а увидел тебя и снова глаза на мокром месте.

Взяв Минляна за руку, Дун Гуаншэн принялся всхлипывать в голос. Тут уже и Минлян прослезился. Прекратив плакать, Дун Гуаншэн спросил у Минляна, зачем тот приехал, и Минлян рассказал ему про перезахоронение в связи со строительством автомагистрали; затем Минлян поинтересовался от чего так скоропостижно умер Лао Дун?

– Да не от чего, просто голову свесил и все, – ответил Дун Гуаншэн и добавил, – прямо в своем монашеском халате и помер, как раз во время прямого эфира.

Минлян размышлял о том, что Лао Дун, будучи слепым, всю свою жизнь предсказывал судьбу зрячим, интересно, знал ли он про себя, что умрет так внезапно, да еще на своем рабочем месте; тут же он принялся успокаивать Дун Гуаншэна:

– Такой внезапный уход дядюшки, разумеется, для всех большой стресс, но он ушел без всяких колебаний, без всяких страданий, он, считай, всю жизнь шел к такому концу, это – большая удача.

– Я уже тоже стараюсь так думать, – откликнулся Дун Гуаншэн.

– Гуаншэн, а ты сможешь заменить дядюшку, чтобы продолжить его дело? – спросил Минлян.

– Рад бы, но нет у меня к этому способностей.

– Да ладно? Ты ведь столько времени провел с ним бок о бок.

– Для гадания требуется интуиция, время тут не играет никакой роли; пусть мой отец и был слепым, но у него эта самая интуиция имелась, а у меня ее нет, поэтому все мои гадания обернутся мошенничеством, – объяснил Дун Гуаншэн и добавил, – обмануть кого-то в любом другом деле – еще куда ни шло, но в гадании – выйдет себе дороже.

Минлян вздохнул, похоже, теперь в Яньцзине уже никогда не будет своего гадателя. Вдруг Минлян вспомнил, что месяц с лишним назад он получил задание от Сунь Эрхо из Сианя увезти в Яньцзинь его прядь волос и попросить Лао Дуна устроить для него прямой эфир, чтобы узнать, что ожидает его в следующей жизни; но теперь Лао Дун помер, так что будущая судьба Сунь Эрхо навсегда осталась загадкой. Тут же Минлян словил себя на мысли, что будь даже Лао Дун жив, прямой эфир все равно бы не состоялся, поскольку в этот свой приезд Минлян забыл прихватить с собой волосы Сунь Эрхо, те так и остались в собачьей лежанке на балконе у Минляна; как ни крути, Минляну было наплевать на проблемы Сунь Эрхо, но, вспомнив про него, ему вдруг захотелось прояснить для себя кое-что другое, поэтому он спросил:

– Гуаншэн, дядюшка всю свою жизнь предсказывал судьбы другим людям, а ты случайно не спрашивал, знал ли он кем будет сам в следующей жизни?

– Спрашивал, он сказал, что в следующей жизни уже будет зрячим.

– А спрашивал, чем он будет заниматься?

– Спрашивал, он сказал, что об этом знать пока не велено. Лишь дал зацепку, что мне еще доведется увидеть его на каком-то вокзале.

Тут Минляну вспомнилась одна из бабушкиных заливалок, которую та рассказывала ему в детстве о своем отце. То была история о том, как спустя годы после его смерти бабушка увидела на рынке его силуэт.

– Судьба, не иначе как судьба, – произнес Минлян и тут же спросил, – а чем ты сам планируешь теперь заняться?

– Да вот как раз обдумываю это дело, а ты помнишь нашего одноклассника Фэн Минчжао?

– Помню. У него еще глазки были совсем крошечные. Пока я ходил в школу, он научил меня играть на флейте, а потом даже приезжал ко мне на свадьбу из Чжэнчжоу.

– Раньше он заведовал закупками в чжэнчжоуском универмаге, а потом перебрался в Шанхай, где стал подрабатывать в одном из ресторанов. Позавчера он приезжал сюда на похороны, оценил мой двор и сказал, что тут хороший фэншуй, к богатству располагает. В общем, предложил мне открыть вместе с ним японский бар… Самое замечательное, сказал он, что в Яньцзине это будет первое заведение такого плана. Вот я и размышляю: двор теперь все равно пустует, да и я остался не у дел, может, и согласиться?… Ты – знаток по этой части, как думаешь, надежно это все или нет?

Минляну и в голову бы не пришло, что на этом месте, где раньше гадал Лао Дун, вдруг раз и появится японский бар; не знал он и того, выяснял ли этот момент при жизни сам Лао Дун; быть в бизнесе первооткрывателем это конечно здорово, но иной раз именно первооткрыватель и прогорает; однако вести разговоры на пустом месте Минляну не хотелось, поэтому он уклончиво ответил:

– Можно, конечно, это дело обмозговать, но тут главное понимать, как яньцзиньцы относятся к сушими.

На родовом кладбище Минляна было захоронено более двухсот человек. Говорили, что самые верхние могилы образовались здесь еще в годы правления императора Цяньлуна, все дальнейшие поколения после смерти находили покой именно здесь. К настоящему моменту история их рода насчитывала уже несколько десятков поколений. Хорошо, если потомки этих нескольких десятков поколений оставались и дальше проживать в Яньцзине, те же, кто Яньцзинь покидал, уже теряли связь друг с другом и о принадлежности к общему роду им сообщала лишь фамилия Чэнь. Попрощавшись с Дун Гуаншэном, Минлян отправился к двоюродному брату Чэнь Чжанцзе, своему дяде по дальней линии, Чэнь Чжанъюню. Чэнь Чжанъюнь отвез Минляна по адресу, где планировалось новое кладбище, оно примыкало к зеленым горам и смотрело прямо на Хуанхэ, место выглядело весьма приятно. Чэнь Чжанъюнь обмолвился, что помимо приятного вида, здесь, как он выяснил, еще и хороший фэншуй; именно из-за приятного вида и хорошего фэншуя, да еще из-за компенсации со стороны государства, народ с удовольствием согласился перенести кладбище. После обеда больше сотни потомков рода Чэнь собрались во дворе дома Чэнь Чжанъюня, чтобы обсудить это коллективное перезахоронение. Чэнь Чжанъюнь напомнил, что с момента жизни самых старших из их предков родилось уже несколько десятков поколений, таким образом на сегодняшний день род Чэней насчитывает уже двадцать шесть ветвей потомков; будет разумно, если во время перезахоронения каждый из потомков будет отвечать за свою ветвь; но есть одна проблема, некий Чэнь Чуанькуй, который представляет одну из ветвей, в настоящее время работает охранником на нефтебазе Юймэня в провинции Ганьсу, ему не удалось так сразу найти замену, поэтому он подоспеет только дня через четыре, стоило ли его ждать или нет? Когда обсуждение переросло в спор, Чэнь Чжанъюнь предложил:

– Я думаю, надо подождать, иначе, если мы перенесем каждый свои могилы, а его могилы оставим среди зияющих рытвин, то нас поднимут на смех… На самом деле, все мы все равно родня… К тому же, одно дело если бы речь шла о месяце или двух, а тут придется подождать лишь четыре дня, так может, подождем?

Выслушав Чэнь Чжанъюня, народ согласно загомонил:

– Раз так, то подождем.

– Подождем, раз всего четыре дня.

Но для самого Минляна эти четыре дня как раз стали проблемой. Вот если бы перенос могил отсрочили дней на десять-пятнадцать, он бы за это время успел смотаться в Сиань и вернуться обратно; но четыре дня были для него ни туда ни сюда; пожелай он сейчас вернуться в Сиань, так через пару дней уже пришлось бы ехать обратно. Не зная, как ему лучше поступить, он позвонил Ма Сяомэн. Та принялась его убеждать:

– Подумаешь, какие-то четыре дня, возвращаться – только лишние хлопоты… Ничего здесь за несколько дней не стрясется… А ты, пользуясь случаем, хоть отдохни немножко.

– Но на эти дни как раз приходится Праздник середины осени, – продолжал колебаться Минлян.

– Этот праздник каждый год проходит, все одно и то же.

Минлян подумал, что Ма Сяомэн в общем-то права. Похоже, обстоятельства складывались таким образом, что ему предстояло остаться на праздники в Яньцзине. Закончив разговор, Минлян неспешным шагом направился к переправе. Когда он оказался у переправы, уже наступил вечер, диск закатного солнца отражался в реке Хуанхэ, воды которой, отсвечивая золотом, стремительно катились на восток. Продвигаясь вдоль берега, Минлян вдруг заметил, что на месте «Мелочной лавки Ма» теперь стоял ночной клуб. На неоновой вывеске клуба переливалась надпись на английском языке: Paris Nightclub. Когда-то здесь проживала семья Ма Сяомэн. Когда Ма Сяомэн исполнилось пятнадцать, ее отчим, Лао Ма, иначе как скотиной его не назовешь, начал ее домогаться. Это из-за него Ма Сяомэн съехала в общежитие, где, забыв про учебу, закрутила роман и в результате провалила экзамены в университет; потом она уехала в Пекин, где работала проституткой; все эти события в ее жизни, если так разобраться, были напрямую связаны с Лао Ма. В один миг пролетело больше двадцати лет, Лао Ма уже умер, мать Ма Сяомэн тоже; о прошлом не осталось и следа. У Ма Сяомэн был единоутробный брат, который работал весовщиком на угольной шахте в Цзяоцзо; его сын, он же племянник Ма Сяомэн, Питер Ма, в настоящее время подрабатывал в их сианьском ресторане «Маршал Тяньпэн». Пока Минлян перебирал в памяти прошлое, из ночного клуба вышла какая-то парочка; на голове у мужчины торчал ирокез, на женщине телепалась майка; женщина сказала мужчине «бай-бай» и пошла в сторону центра, а мужчина, опершись на стоявшего у входа каменного льва, вынул сигарету и закурил; поскольку Минлян их не знал, то никакого дела ему до них и не было; но кто бы мог подумать, что закуривший мужчина, вдруг внимательно уставится на него, после чего окликнет по имени: «Минлян?». Минлян присмотрелся повнимательнее и узнал в мужчине бывшего однокашника Сыма Сяоню. В школе они учились в одной параллели. Его отца звали Сыма Ню, он преподавал в классе Минляна химию.

– Сяоню, – удивился Минлян, – тебе же четвертый десяток, а ты с ирокезом, тебя так сразу и не признаешь.

– Ты когда приехал? – спросил Сыма Сяоню.

– Сегодня утром, – ответил Минлян и принялся объяснять, что приехал из-за переноса родового кладбища, на месте которого планировалось провести скоростную автомагистраль.

Предположив, что Сыма Сяоню ходил в ночной клуб как посетитель, Минлян заметил:

– Еще и не стемнело, а ты уже нагулялся.

– Это мое заведение, пока клиенты не подошли, вышел подышать свежим воздухом.

Они не виделись много лет, было удивительно, что Сыма Сяоню стал хозяином ночного клуба. Минлян снова смерил взглядом заведение и сказал:

– Классно выглядит, наверняка, дела идут в гору.

– Так себе. В Яньцзине клиентов не так много, как в крупных городах.

– А как поживает учитель Сыма?

– Отец умер в прошлом году.

– Надо же, – осекся Минлян, – кто бы мог подумать, выглядел достаточно крепким.

Тут Минляну вспомнилось увлечение учителя Ма, оно касалось некой Хуа Эрнян, которая проживала в Яньцзине и являлась его жителям во снах, требуя рассмешить; будучи на самом деле горой, она передавила из-за анекдотов немало народу; при жизни самым большим желанием учителя Сыма было написать «Жизнеописание Хуа Эрнян»; объясняя химические реакции на своих уроках, учитель Сыма неожиданно заострял внимание на Хуа Эрнян и рассказывал, что хочет написать «Жизнеописание Хуа Эрнян» не только ради изложения перечня ее деяний, но также с целью изучить химическую реакцию, которая возникла между Хуа Эрнян и Яньцзинем вследствие одного анекдота. Вспомнив об этом, Минлян спросил:

– Помнится, учитель Сыма хотел написать «Жизнеописание Ху Эрнян», удалось ему написать эту книгу?

– Он столько материалов за всю жизнь насобирал; если все их сложить в одну кучу, то выйдет целый стог, но он всегда откладывал работу на потом и так ничего и не написал, – ответил Сыма Сяоню и добавил, – ему вечно казалось, что материалов недостаточно; а когда наконец созрел, то успел написать лишь несколько предложений и умер.

– Жаль, – покачав головой, произнес Минлян и снова спросил, – а что сталось с его материалами?

– Мать сожгла их в день его смерти вместо жертвенных денег.

– Как можно было сотворить такое с делом всей его жизни? – вырвалось у Минляна.

– Кроме отца, никто этими материалами не дорожил, – откликнулся Сыма Сяоню, – к тому же, оставь мы их у себя, кто знает, к чему бы все это привело? Не ровен час, явилась бы и к нам Хуа Эрнян за анекдотом.

Минляну опасения Сыма Сяоню были вполне понятны, тогда он решил подойти с другого боку:

– Ты только что обмолвился, что учитель успел написать начало, про что там говорилось?

– Так мать все сожгла подчистую, как теперь узнаешь?

Похоже, книга Сыма исчезла точно так же, как и стоявшая здесь когда-то лавка семьи Ма Сяомэн, о прошлом не осталось и следа. А какой резон говорить о том, о чем не осталось и следа, поэтому, обменявшись для порядка еще парой фраз, Минлян попрощался с Сыма Сяоню и побрел дальше. Шел он шел и дошел до улицы с закусочными. Пока про еду не думалось, то и есть не хотелось, а тут, завидев столько ресторанчиков, Минлян, которому не пришлось как следует пообедать, вдруг почувствовал, что проголодался. Время близилось к семи часам, так что можно было уже и поужинать. Следуя вдоль ресторанной улочки, он заметил закусочную, у которой развевалась зазывная вывеска с надписью: кайфэнские пирожки, острая похлебка. Минлян уже давненько не лакомился этими блюдами; кроме того, его соблазнило то, что хозяева этой закусочной выставили столики под огромной ивой у самого берега реки; здесь как нельзя лучше чувствовалась спасительная прохлада, которую дарил вечерний ветерок; поэтому, дойдя до входа в закусочную, Минлян остановился. Там прямо у порога стояли мужчина и женщина, которые ловко лепили пирожки и тут же укладывали их на бамбуковую решетку для пароварки. Тут же на печи стоял доверху полный котел, в котором побулькивала острая похлебка.

– Братец, ты яньцзинец? – обратился Минлян к мужчине.

Тот, снимая с пароварки обжигающую решетку с готовыми пирожками, ответил:

– Как может яньцзинец приготовить настоящие кайфэнские пирожки? Я кайфэнец.

Минлян усмехнулся, уселся за один из столиков под ивой и заказал себе решетку паровых пирожков и чашку острой похлебки. Тут он заметил мужчину средних лет, весь потный, с рюкзаком за спиной, с плеткой в руках он тянул за собой обезьянку; на ее шее был закреплен железный обруч с цепью; сразу было понятно, что этот человек промышляет тем, что показывает фокусы с дрессированной обезьянкой; оглядевшись по сторонам, мужчина уселся за соседний столик, Минлян не придал этому особого значения. Вдруг этот мужик вскочил с места и без всяких разъяснений принялся отхаживать обезьянку плеткой. Та верещала и отскакивала, насколько ей позволяла цепочка. Мужчина распалялся все сильнее, на голове и тельце животного одна за другой множились кровавые полосы. Минлян, не в силах и дальше наблюдать эту сцену, спросил:

– Братец, ты чего так разошелся?

Мужчина, утирая со лба пот, ответил:

– Ты не знаешь до чего эта дрянь хитрая. По задумке, когда на каждый удар гонга надо покружиться десять раз, она втихаря крутится восемь; когда надо кувыркнуться двадцать раз, она кувыркается пятнадцать; те, кто в курсе, понимают, что это она хитрит; а остальные считают, что это я – изверг, естественно, от этого портится моя репутация. Вот это меня и бесит.

– А сколько ей?

– Ко мне в руки она попала пятнадцать лет назад.

Минлян про себя прикинул, что по меркам обезьяньей жизни ее пятнадцать лет, как бы это лучше выразиться, соответствовали зрелому возрасту.

– Может, у нее для таких трюков уже пропала былая ловкость? – предположил он.

– Тогда почему, когда ее ударишь, она прекрасно все выполняет? Просто хитрая очень.

Мужчина снова завелся и стеганул обезьянку плеткой, та, не в силах увернуться, снова заверещала.

– Братец, не пристало людям твоего ремесла опускаться до уровня животного, иначе заработанный кусок в горло не полезет.

Мужчина тут же взял себя в руки, привязал обезьянку к дереву и предупредил: «Еще разберусь с тобой».

Обезьянка дрожала всем тельцем. Воспользовавшись передышкой, она опустила голову и принялась зализывать раны. Минлян присмотрелся к обезьянке повнимательней, судя по толстенным мозолям на ее попе и ладонях, а также по глубоким трещинам на этих мозолях, он догадался, что та уже в возрасте; по человеческим меркам, ей было столько же, сколько сейчас ему; она уже потеряла былую прыть, а тут, мало того, что ее каждый день заставляли выступать с трюками, так еще и избивали; Минлян невольно вздохнул. В этот момент хозяйка принесла ему заказанные пирожки и поинтересовалась:

– Братец, когда вам лучше принести похлебку, сразу или попозже?

– Как управлюсь с пирожками, так и несите, я люблю погорячее.

Подцепив паровой пирожок, Минлян откусил кусочек от его бока; начинка оказалась на редкость нежной и ароматной, в подставленную тарелочку щедро полился бульон; в Сиане тоже готовили подобное блюдо, но не настолько хорошо. Тут Минлян глянул на обезьянку, та внимательно наблюдала, как он ест. Сжалившись, Минлян снял с решетки один пирожок и протянул его обезьянке. Однако та, не осмеливаясь его взять, посмотрела на хозяина.

– Раз предлагают, бери, – сказал тот.

Только тогда обезьянка приняла из рук Минляна угощение и, склонившись над ним, начала есть.

– А спасибо сказать не собираешься? – окликнул ее хозяин.

Обезьянка тут же оторвалась от еды и, не выпуская из рук подачку, отвесила Минляну малый поклон.

– Ладно, ладно, было бы за что, – проговорил Минлян.

Обезьянка снова склонилась над угощением.

Покончив с ужином, Минлян поднялся, чтобы идти дальше и еще раз глянул в сторону хозяина обезьянки, тот продолжал выпивать. Немолодая обезьянка, прислонившись к дереву, дремала, сложив лапки на животе, ее шею обвивал железный обруч, на тело свисала прикрепленная к обручу цепь. Голову и тельце сплошь покрывали еще свежие рубцы. Минлян ушел, а она так и не проснулась.

На следующее утро Минлян отправился навестить Ли Яньшэна и Ху Сяофэн. Несмотря на то, что в шестнадцать лет Минляну пришлось с ними расстаться, а заодно бросить школу и пойти работать в ресторан «Маршал Тяньпэн», десять лет до этого он проживал в их семье; к тому же, не уйди он тогда в «Маршал Тяньпэн», сейчас у него бы не было целых шести ресторанов в Сиане. Тут же ему вспомнилось, как Ли Яньшэн во время приезда в Ухань дал ему, шестилетнему мальчишке, двадцать юаней; когда умерла бабушка, он прибавил эти деньги к своим накоплениям и купил билет до Яньцзиня, но в итоге сел не на тот поезд.

Дом Ли Яньшэна находился там же, где и сорок с лишним лет назад, но по сравнению с теми временами, когда в нем жил Минлян, теперь он выглядел совсем уж обветшалым и приземистым; в выходящем на улицу фасаде были проделаны окно с дверью, благодаря чему дом превратился в мелочную лавку. Минлян вспомнил, что в молодости Ли Яньшэн работал в магазине на улице Дунцзе, где продавал соевый соус, уксус, засоленные овощи, а также сычуаньский перец, бадьян и соленый доуфу. Собираясь в гости к Ли Яньшэну, Минлян узнал, что тот заболел остеомиелитом, эта зараза доставляла ему невыносимые мучения. Как-то среди ночи из-за сильнейшего приступа он в чем мать родила сполз с кровати, забрался по приставной лестнице на крышу и сиганул вниз. Он надеялся, что расшибется насмерть, но вместо этого лишь переломал ноги. Перед визитом Минлян прикупил четыре бутылки водки и четыре блока сигарет. Переступив порог, Минлян заметил лежащего в глубине комнаты Ли Яньшэна. Ху Сяофэн сидела за прилавком, вышивая крестиком и приглядывая за товаром. Дядя, тетя, – окликнул их Минлян. Те от неожиданности замерли. Наконец, узнав Минляна, Ли Яньшэн приподнялся с кровати.

– Минлян, ты когда приехал?

– Вчера.

– Еще и на гостинцы тратился, – запричитала Ху Сяофэн.

Когда Минлян уселся, Ли Яньшэн тут же его спросил:

– Уже, наверное, слышал про то, как я с крыши спрыгнул?

– Он теперь каждого, кого видит, сперва спрашивает «ты уже слышал, как я с крыши спрыгнул?», словно это какой-то геройский поступок, – встряла Ху Сяофэн.

– Балаболка, – зыркнул в ее сторону Ли Яньшэн.

– Кто это балаболка? Первый же начал.

– Да уж слышал, не стоило этого делать, дядюшка, – отозвался Минлян, пытаясь прекратить перепалку.

– Недотепа, хотел было помереть, так не вышло, – вздохнул Ли Яньшэн, – теперь вся эта история превратилась в анекдот.

Тут Минлян вспомнил, что в последний раз точно такие же слова слышал от своего отца Чэнь Чжанцзе, когда сидел с ним во дворике железнодорожной больницы.

Пока они разговаривали, Минлян увидел на одной из стен плакат пятидесятилетней давности, на котором в сценических костюмах из «Легенды о Белой змейке» были запечатлены Ли Яньшэн, Чэнь Чжанцзе и Интао; от времени плакат совсем поблек, покрылся пятнами и червоточинами. Ли Яньшэн, заметив, что Минлян рассматривает плакат, пояснил:

– В прошлом году наш старый театр снесли под торговый центр; эту афишу нашел в кладовке один рабочий, который оказался племянником твоей тетки, поэтому она сходила и забрала на память.

– Какие же вы тут молоденькие.

– Кто бы тогда мог подумать, что я превращусь в такую развалину.

– Минлян, – подала голос Ху Сяофэн, – ты ведь в детстве так любил газировку, хочешь? У нас есть.

– Спасибо, тетя, у меня сейчас уже здоровье не то, чтобы пить холодное.

– Полгода назад мне из Уханя звонила дочь Чэнь Чжанцзе, спрашивала твой номер. Сказала, что у твоего отца появились проблемы со здоровьем, хотела, чтобы ты к нему съездил, не знаю, удалось тебе выбраться?

– Она мне как позвонила, так я сразу и поехал.

– И как его здоровье сейчас, поправился?

Минляну не хотелось докладывать Ли Яньшэну о реальном самочувствии Чэнь Чжанцзе; во-первых, Чэнь Чжанцзе до сих пор был в обиде на Ли Яньшэна, ведь из-за него шестнадцатилетнему Минляну пришлось уйти в «Маршал Тяньпэн» и вместо учебы варить свиные лытки; во-вторых, сейчас обоих стариков уже разбила болезнь, так что ни один из них не мог помочь другому, никакого толка от их обоюдной заботы не было; все эти лишние разговоры приводили лишь к пустому трепу, а пустой треп тоже был лишним; поэтому Минлян сказал:

– Он тогда сильно простудился, но его несколько дней прокапали в больнице, и он поправился.

– Раз так, то хорошо, а то я тогда прямо заволновался.

– Отец даже планирует следующей весной наведаться в Яньцзинь.

– Да уж надо бы. Приедет, свожу его отведать свиных лыток, – откликнулся Ли Яньшэн и тут же добавил, – пусть не тянет с приездом, а то никого из стариков не останется.

В тот же день после обеда Минлян отправился в дом престарелых, чтобы навестить там отца Го Цзыкая, Го Баочэня. Го Баочэнь в прежние годы мел в Яньцзине улицы и был заядлым картежником; гадатель Лао Дун рассказывал, что в прошлой жизни Го Баочэнь дослужился до премьер-министра при Китайской республике. Двадцать лет назад Го Цзыкай перед отъездом в Англию, отправился к своему преподавателю в Баоцзи, при этом, ради встречи с Минляном, он специально сделал крюк и заехал в Сиань. Помнится, друзья тогда напились вдрызг. Даже когда Го Цзыкай обосновался в Англии, их общение не прервалось. Сначала они обменивались бумажными письмами, из них Минлян узнавал, что Го Цзыкай защитил докторскую, что Го Цзыкай устроился на работу в Лондоне, что Го Цзыкай женился на англичанке, что потом у них появилось двое ребятишек; когда друзья обзавелись мобильниками и подключились к Вичату, то они часто слали друг другу сообщения; благодаря Вичату Минлян смог получать семейные фотографии Го Цзыкая с его женой и детьми, его жена-англичанка была настоящей красавицей. В один миг пролетело двадцать с лишним лет, Минлян и Го Цзыкай уже готовились разменять шестой десяток. Когда Минлян пришел в дом престарелых, Го Баочэнь сидел на кровати и чесал в затылке. Медсестра объяснила Минляну, что Го Баочэнь страдает атеросклерозом, у него уже наметились признаки деменции, говорит он совсем редко, и в основном это фразы из лексикона картежников, типа: ходи уже, не задерживай!

Минлян подсел на кровать к Го Баочэню, тот его не признал; Минлян объяснил, что он друг Го Цзыкая, Го Баочэнь его так и не понял. Тогда Минлян вдруг опомнился, вынул мобильник, проверил разницу во времени: в Яньцзине – вечер, в Лондоне – утро, и набрал номер Го Цзыкая. Вскоре на том конце послышался голос приятеля:

– Вот так сюрприз, раньше ты всегда звонил ближе к вечеру.

– Отгадай, где я?

– Сиань – город большой, как тут отгадаешь?

– Я сейчас в Яньцзине, зашел в дом престарелых проведать твоего отца.

– Вот это да, так может включим видеосвязь, хочу его увидеть. У него с головой нелады, сам мобильником пользоваться не может, я его уже сто лет не видел.

Минлян переключился на видеозвонок и навел камеру на Го Баочэня.

– А вот и дядюшка, у него все превосходно.

Тут же он обратился к Го Баочэню:

– Дядюшка, с тобой разговаривает Цзыкай.

– Па, как себя чувствуешь?

– Хватит болтать, ходи уже, – махнул рукой Го Цзыкай.

Разговор не складывался, поэтому Минлян направил камеру на себя.

– У дядюшки только с рассудком проблемы, в остальном – полный порядок.

– Похоже, он располнел, вон какие щеки отвисли, – заметил Го Цзыкай, – скажи, чтобы ему не давали там таскать все подряд.

– Хорошо, – пообещал Минлян, – а чем ты сейчас занимаешься в Лондоне?

– Только что сдал вещи в химчистку, возвращаюсь домой. Кстати, это Темза.

Го Цзыкай навел камеру в сторону Темзы. По реке плыл какой-то кораблик.

– Вот тут и присяду, – проговорил Го Цзыкай.

Устроившись на берегу, он направил камеру на набережную, по которой прогуливались англичане и приезжие из разных стран. Затем Го Цзыкай стал наводить камеру на разные объекты и попутно комментировать, что это:

– Глянь, это Биг-Бен.

– Вижу, красота, – откликнулся Минлян.

Тут Го Цзыкай вздохнул:

– Увидав сейчас состояние отца, скажу тебе правду, Минлян, не стоило мне в свое время уезжать в Лондон.

– Ты о чем? – удивился Минлян, – Ты был самым перспективным в нашем классе.

– А оказался самым никчемным. Я уже так долго живу в Англии, но до сих пор так и не пригласил сюда отца, а сейчас даже если бы и пригласил, так он уже не в том состоянии. Точно говорят: о родителях надо заботиться пока они живы.

– Старо как мир, сложно совмещать в жизни карьеру и почитание родителей, ты же человек занятой.

– Занятость тут не при чем, основная проблема – разный менталитет.

– Ты о чем?

– Знаешь, я когда женился, то хотел пригласить в Лондон отца, а жена ко мне тут же с вопросом, мол, кто оплатит дорогу? Разумеется, я, – говорю я, а она мне: раз твой отец так хочет приехать, то пусть найдет возможность оплатить проезд; потом спрашивает: где он будет жить? Разумеется, у нас, – говорю я, а она мне: раз есть возможность приехать сюда, значит должна быть возможность, чтобы остановиться в гостинице; то есть мой родной отец мало того, что должен был сам оплачивать проезд, так еще и жить в гостинице. Разговоры на эту тему всегда заканчивались скандалом, поэтому приезд отца приходилось все время откладывать, вот и дооткладывали, что он уже успел умом тронуться.

Немного помолчав, Го Цзыкай добавил:

– Сейчас я бы и рад вернуться в Китай, поскольку мне эта Англия уже поперек горла, но у меня здесь, кроме жены, еще и двое детей, так что ни туда, ни сюда. Я никогда перед другими не ворошил грязное белье, раньше и знать не знал, что такое разный менталитет, а теперь вот на собственной шкуре прочувствовал.

Тут Минлян вспомнил, как во время разговора с отцом во дворике больницы, тот сказал ему, что – всю жизнь провел под одним знаком – «бедность»; еще он вспомнил сказанные на свадьбе дочери слова Фань Ючжи, который всю жизнь проработал водителем.

– Жена твоя тут не при чем, да и менталитет тоже, – решил успокоить друга Минлян.

– А что тогда при чем?

– Просто время не то, какое надо.

– В смысле?

– Помнишь, Лао Дун говорил, что твой отец в прошлой жизни был премьер-министром? Будь сейчас те времена и ему отцу пришлось бы наносить в Англию официальный визит, то, как бы тебе не хотелось оплатить его расходы, ты все равно не смог бы этого сделать.

– И то правда.

– А приехал бы премьер-министр в Лондон, то поселиться у тебя он бы тоже не смог.

– И то правда.

– А если бы премьер-министр отправился на встречу с британским премьером на Даунинг-стрит, 10 и пригласил бы с собой твою английскую супругу, она бы пошла?

– Конечно.

– А если бы перед своим отъездом твой отец пожаловал бы ей двадцать тысяч фунтов стерлингов в подарок, она бы их приняла?

– Конечно.

– Ну и при чем тут менталитет?

– Охренеть, – вырвалось у Го Цзыкая.

Приятели оба засмеялись.

– Минлян, это мой самый веселый день за весь год.

– Могу еще дать совет.

– Какой?

– Ты уже прожил немало лет, начинай вспоминать все свои тревоги, сколько было проблем, какими огромными и неразрешимыми они казались, а теперь взгляни на них с высоты сегодняшнего дня, они же яйца выеденного не стоят.

– Точно, – согласился Го Цзыкай и добавил, – пообщавшись с тобой, должен кое-что констатировать.

– Давай.

– Несмотря на то, что я учился за границей и получил степень доктора, ты умнее меня.

– Цзыкай, я человек непросвещенный, ты так надо мной не шути.

– Я говорю правду.

– Поговорить с другом по душам всегда приятно, – откликнулся Минлян и добавил, – как вернешься, приезжай в Сиань, навернем с тобой свиных лыток.

– Обязательно, и напьемся снова как следует.

Минлян отсоединился и тут же отметил, что он-то Го Цзыкая в Сиань пригласил, а тот его в Лондон – нет; судя по всему, Го Цзыкаю там и правда приходится несладко. Минлян невольно вздохнул.

На следующий день наступил Праздник середины осени. Узнав о приезде Минляна, хозяин яньцзиньского ресторана «Маршал Тяньпэн», Лао Чжу, отправил к нему подручного с приглашением прийти на ужин, чтобы вместе отметить праздник. Поэтому после обеда Минлян зашел в специализированный магазин, где продавали сигареты с алкоголем и прикупил там шесть бутылок лучшей водки и шесть блоков лучших сигарет; вечером, прихватив гостинцы, он отправился в западную часть города, где находился ресторан «Маршал Тяньпэн». Когда-то вихрастый, а теперь обритый наголо Лао Чжу стоял на входе. Едва завидев Минляна, он захохотал в голос, поглаживая лысую башку. Больше тридцати лет назад, когда Минлян устроился в «Маршал Тяньпэн» учеником, он обращался к Лао Чжу не «хозяин», а «дядюшка» или «наставник». Вот и сейчас он крикнул:

– Наставник!

Лао Чжу, заметив в руках Минляна гостинцы, не стал разводить сантименты, а лишь сказал:

– Ну к чему, к чему все это.

Вместо того, чтобы провести гостя внутрь, Лао Чжу привел его на задний двор. Там под раскидистой ивой, украшенной фонарем, уже был накрыт стол.

– Тут мы хоть пообщаемся нормально, а то пришлось бы без конца отвлекаться на приветствия клиентов, – сказал Лао Чжу и добавил, – к тому же у этого места есть особый плюс, когда стемнеет, мы сможем любоваться луной.

– Наставник продумал все, что можно, – кивнул Минлян.

Они присели за стол и пока пили чай Минлян разузнал о всех стариках, что когда-то тоже работали здесь, в большинстве своем они уже все отошли от дел: и Сяо Ли, и Сяо Чжао, и Сяо Лю; наставник Лао Хуан, который лично обучал Минляна тушить свиные лытки, в прошлом году тоже ушел на покой, у него обнаружились проблемы с сердцем, поставили четыре стента, в этом году сразу после Праздника весны он вместе с сыном уехал в Циндао; его сын занимался перепродажей морепродуктов. Потом Лао Чжу спросил Минляна про его жизнь в Сиане, и Минлян подробно рассказал про то, как открыл целую сеть ресторанов. Пока они разговаривали, один из работников ресторана стал выносить к столу блюда; сперва Минлян этого работника не признал, но приглядевшись, понял, что это Сяо Вэй, который в свое время сменил Минляна на обработке свиных лыток. Спустя двадцать с лишним лет в волосах Сяо Вэя тоже проступила седина. Дождавшись, когда Сяо Вэй принесет очередное блюдо, Минлян спросил его:

– Ты ведь Сяо Вэй? Почему никак не обозначился?

– Вы с хозяином так увлеченно беседовали, что я не осмелился встревать, – рассмеявшись, ответил он, – какой уж теперь из меня Сяо Вэй? Зови меня Лао Вэем[33].

– Он теперь тоже в рядах стариков, так что все зовут его Лао Вэем, – подтвердил Лао Чжу и продолжил, – десять лет назад я наконец перевел его с обработки лыток на кухню, но кто же знал, что он окажется бездарем, у него вечно все пригорало; по идее надо было его снова вернуть чистить лытки, но я его пожалел и отправил обслуживать клиентов.

– Спасибо, спасибо наставнику, – расплылся в улыбке Лао Вэй.

– Пока чистил лытки, натерпелся от меня; и пока их готовил – тоже, – произнес Лао Чжу.

– У меня память короткая, уже и не помню, – улыбнувшись ответил Лао Вэй и, взяв поднос, засеменил обратно.

– Стоило заикнуться, что я его ругал и он тут же сбежал, – произнес Лао Чжу и обратился к Минляну, – я ведь и тебя ругал, пока ты ходил в учениках, не держишь на меня зла?

– Это еще когда? Что-то не припомню, – ответил Минлян.

– Да ну? Помнится, когда ты испортил гудроном целый ящик лыток, я тебя не только выматерил, но еще и пнул пару раз.

– Так и поделом, поделом за такую оплошность, – ответил Минлян, – я тоже ругаю своих подручных, когда есть за что.

С этими словами Минлян встал со своего места, поднял рюмку и сказал:

– Наставник, у меня созрел тост в Вашу честь.

– Что еще за сюрприз?

– Я часто думаю, что все, чего я добился, стало возможным именно благодаря Вам. Если бы в свое время я не прошел вашу школу, то ни о каком достойном заработке в Сиане и речи бы не было.

Лао Чжу лишь отмахнулся:

– Тут дело в другом, за все эти годы у меня было много учеников, но среди них не нашлось ни одного такого же способного, как ты. Верно говорят: мастер лишь показывает путь, а идти по нему ученик должен сам.

Пока они общались и выпивали, взошла круглая, словно блюдо, луна, она повисла аккурат над ивой, так что на земле теперь колыхалась тень от ее кроны. Рядом протекала река, воды которой, играя зыбкой рябью, отражали яркий лунный свет. Двадцать лет назад, работая здесь вместе с Ма Сяомэн, Минляну нравилось уходить в минуты отдыха на противоположный берег и играть на флейте. Сейчас там раскинулась бескрайняя кукурузная роща. Налетел порыв ветра, и кукурузная роща тут же густо зашелестела. От внезапной прохлады Минлян передернулся, поднялся с места и, сняв со спинки стула Лао Чжу куртку, накинул ее на плечи наставника, после чего утеплился сам.

– Наставник, мне вдруг вспомнилось, что вы раньше любили петь арии из опер, а как сейчас?

– С этим я завязал, горло уже не то. Да и не в горле дело, просто пропало желание, – ответил Лао Чжу, – а ты, помнится, играл на флейте, играешь еще?

Минлян про себя прикинул, что уже лет десять, а то и больше, не брал в руки флейту.

– Уж и не помню, когда играл, – ответил он, – как вы точно заметили, пропало желание, позабыл уже все.

В это время к ним с блюдом лунных пряников подошел Лао Вэй.

– Вот это ты верно придумал, – похвалил его Лао Чжу, – пятнадцатого числа восьмого лунного месяца без лунных пряников никуда.

– Лао Вэй, мы тут все свои, – произнес Минлян, – присядь, съешь пряник, да пропусти с нами пару рюмочек.

Лао Вэй засмеялся и глянул на Лао Чжу.

– Когда еще к нам Минлян приедет, приглашает, так не отказывайся, – подбодрил его Лао Чжу.

Лао Вэй снова засмеялся и присел за стол. Пока они угощались пряниками и выпивали, Лао Чжу стал спрашивать Минляна про перезахоронение, ради которого тот вернулся в Яньцзинь, Минлян все подробно ему рассказал.

– Хорошим человеком была твоя бабушка, – сказал Лао Чжу, – когда я был мальчишкой, ваша семья еще не торговала финиковым печеньем, тогда твои дед и бабка продавали сушеный доуфу. У деда было плохое зрение, поэтому мы с мальчишками то и дело этот доуфу у него подворовывали. Как-то раз твой дед меня поймал и уже хотел было поколотить, но твоя бабушка меня загородила и заступилась, мол, что с меня взять – ребенок, так я избежал наказания.

– Хорошая у вас память, – откликнулся Минлян.

– А потом они стали торговать финиковым печеньем, каким же оно было вкусным. Твоя бабушка говорила, что финики они собирают с дерева, которое растет прямо у них во дворе.

– По словам бабушки, этому дереву было больше двух сотен лет, каждый год с него собирали по несколько мешков фиников и, чтобы они не пропадали, бабушка придумала готовить финиковой печенье. Она умерла и дерево засохло, как, по-вашему, не чудно ли?

– Чудно, но все в мире имеет свою причину.

– А потом я и не знаю, куда это дерево делось.

– А я знаю к кому оно попало, – вдруг вмешался в разговор Лао Вэй.

Услышав это, Минлян даже протрезвел:

– К кому?

– Когда дерево засохло, его выкорчевал кто-то из ваших родственников Чэней и продал Лао Фаню из деревни Тапу. Лао Фань доставил дерево к себе, настрогал из него досок и сколотил мебель. В Тапу проживают родственники моей жены, когда я их навещал несколько лет назад, я лично слышал эту историю из уст Лао Фаня.

– А кто такой этот Лао Фань?

– Местный плотник.

Вернувшись той ночью в гостиницу, Минлян заснул и увидел во сне бабушку, она сидела во дворе под финиковым деревом и лепила финиковые печенья; между делом она развлекала Минляна заливалками; потом вдруг это дерево обрело очертания мебели, теперь бабушка и Минлян сидели на лавке за столом и что-то ели. А ели они лепешки и яичницу с зеленым луком.

6

Тапу – это одна из деревень в уезде Яньцзинь. На следующее утро Минлян взял такси и поехал в Тапу. Приехав в деревню и опросив местных, он нашел дом плотника Лао Фаня. У входа в дом стоял гаоляновый стог, прислонившись к которому грелся на солнышке какой-то старик.

– Это и есть Лао Фань, – показывая на старика, указал Минляну прохожий.

Минлян, приветствуя старика, подошел ближе.

– Похоже, мы не знакомы, кто ты? – спросил Лао Фань.

– Мое имя вам все равно ни о чем не скажет, поэтому лучше я назову имя отца, его зовут Чэнь Чжанцзе, когда-то он в Яньцзине исполнял оперу.

Лао Фань тут же закивал:

– А, это в «Легенде о Белой змейке»? Весь Яньцзинь его знал.

– Дядюшка, я к вам приехал по одному делу.

– По какому?

– Сорок с лишним лет назад у меня умерла бабушка, у нее во дворе росло огромное финиковое дерево, это ведь вы его купили?

– Да, – кивнул Лао Фань, – помню, дорогое оказалось, я предлагал купить его за пятьдесят юаней, а твой родственник меньше чем за семьдесят уступать не собирался, долго мы с ним торговались, наконец сошлись на шестидесяти.

– А правда, что потом вы настрогали из него досок и сделали мебель?

– Правда, – откликнулся Лао Фань и добавил, – двести лет было дереву, древесина отменная.

– А могу я сейчас увидеть эту мебель?

– Зачем тебе?

– Я бы ее купил, за любую цену, только назовите.

Лао Фань всплеснул руками.

– К сожалению, ее уже нет.

– А кто ее увез?

– Никто ее никуда не увозил, просто пропала.

– Это как так?

– Три года назад я делил имущество между пятью сыновьями, и эту мебель соответственно тоже раздал им; а эти кретины, посчитав, что мебель выглядит слишком древней, пустили ее на растопку.

Минлян так и остолбенел.

– А зачем она тебе понадобилась? – поинтересовался Лао Фань.

– Бабушка очень меня любила, хотел оставить о ней память, думал, буду глядеть на мебель и вспоминать ее.

– Вон оно что, – откликнулся Лао Фань, – чуткий ты человек, но с этим опоздал.

Тогда Минлян поднялся с корточек и хотел было уже распрощаться с Лао Фанем, но тот вдруг его остановил:

– Погоди.

Минлян замер.

– Вы что-то вспомнили, дядюшка?

– Самого дерева уже нет, но кусочек от него остался.

– Что за кусочек?

– Сердцевина. Сердцевина у дерева была твердая, что железо, раньше бы такой кусок на плуг пустил. Поскольку тратить его на мебель было жалко, я его все зачем-то берег; а десять лет назад продал за двести юаней Лао Цзину из Танъиня, он сделал из него дощечку с надписью.

– А что на ней написано? – спросил Минлян.

– Этого я не знаю, – ответил Лао Фань.

Приложение

Надпись на дощечке

Лао Цзин был уроженцем уезда Танъинь городского округа Аньян. Поскольку Танъинь располагался рядом с иньскими руинами, то здесь процветала торговля антиквариатом, так что едва Лао Цзину исполнилось двадцать лет, он, как и все в этих местах, стал промышлять перепродажей старинных вещей. Пролетело двадцать лет, Лао Цзин сколотил на этом деле состояние, купил в Танъине участок и прямо рядом с древним ямэнем[34] отгрохал себе целую усадьбу. Этот район считается в Танъине самым роскошным. Его усадьба представляла собой традиционное строение из трех переходящих один в другой двориков. Приступив к ее строительству, Лао Цзин задумался о соответствующей вывеске над входом. Он видел, что входы в особняки времен династии Цин и Китайской Республики непременно венчают горизонтальные дощечки; на дощечках красовалась какая-нибудь надпись типа «Богатство и знатность» или «Счастье и исполнение желаний» и т. п. Эти вывески, находясь на улице, оказывались уязвимыми перед погодными явлениями, поэтому их требовалось выполнять на дощечках из хорошей древесины вроде лавра, сандала или финикового дерева. Одна из теток Лао Цзина была уроженкой Тапу; как-то раз перед Новым годом, незадолго до окончания строительства своей усадьбы, Лао Цзин приехал в Тапу и во время застолья услышал историю про плотника Лао Фаня, который в свое время приобрел двухсотлетнее финиковое дерево, настрогал из него досок и сколотил мебель, узнав, что у плотника осталась сердцевина от дерева, Лао Цзин направился к нему; увидав этот изысканный, дышащий стариной, твердый, словно железо, кусок дерева, он тут же купил его у Лао Фаня за двести юаней. Уезд Линьчжоу городского округа Аньян славился резчиками по дереву; в отличие от обычных плотников, они брали за свою работу в четырехкратном размере; среди аньянских резчиков по дереву одним из лучших считался Лао Цзинь. Тогда Лао Цзин пригласил к себе в гости этого Лао Цзиня и попросил его оценить кусок, который остался от финикового дерева, что когда-то росло во дворе у бабушки Минляна. Лао Цзинь пощелкал по деревяшке пальцами, повертел туда-сюда, изучая со всех сторон, и наконец подтвердил:

– Недурно, древесина что надо.

– Для вывески подойдет?

– Подойти-то подойдет, но все зависит от того, что там будет за надпись?

– Что-то типа «Богатство и знатность» или «Счастье и исполнение желаний».

– А если конкретно?

– У всех этих надписей смысл все равно один, так что на ваше усмотрение.

На изготовление надписи требовалось от восьми до десяти дней, поэтому на это время Лао Цзинь поселился в новом особняке Лао Цзина. Семья Лао Цзина туда еще не переехала, поэтому Лао Цзинь поселился там первым. Все комнаты в доме пока что оставались пустыми, не считая одного из флигелей, в котором соорудили кровать для Лао Цзиня. В первый же день, еще до обеда, Лао Цзинь перенес с каллиграфического образца на бумагу две надписи: «Богатство и знатность» и «Счастье и исполнение желаний», после чего вынес их во двор, чтобы как следует их сравнить и сделать окончательный выбор. Но как он их не сравнивал, определиться не получалось. И дело тут было вовсе не в смысле надписей, а в оценке сложности их иероглифов; иероглифы с большим количеством черт представляли для гравировки определенную трудность, ведь небольшие зазоры между чертами требовали большой осторожности при работе с резцом; в иероглифах с малым количеством черт пустой древесины оставалось больше, зазоры между чертами были вполне себе явными, что облегчало задачу. Каждая из надписей состояла из четырех иероглифов, среди которых попадались достаточно навороченные; по количеству черт обе надписи были примерно равны, соответственно и времени на них требовалось примерно одинаково, поэтому Лао Цзинь колебался. Пока он колебался, во двор прошел какой-то человек; заложив руки за спину, он принялся внимательно рассматривать особняк; из первого дворика он прошел во второй, а потом и в третий; прошло довольно много времени, прежде чем он вернулся в первый дворик. Поначалу Лао Цзинь принял его за родственника Лао Цзина, поэтому особого внимания на него не обратил; но, заметив, что для того все здесь в новинку, Лао Цзинь понял, что этот человек посторонний.

– Посмотрели и уходите, я тут не хозяин, а наемный рабочий, вы, итак, уже тут задержались, хозяин узнает, боюсь, будет неудобно.

Человек еще раз окинул взглядом усадьбу и спросил:

– Я смотрю, этот особняк строился по тому же проекту, что и резиденция Ма в Аньяне?

– Я – плотник, а не строитель, в проектах не разбираюсь.

– Однако несмотря на сходство кирпичная кладка оставляет желать много лучшего. Только зря кирпич извели, а заодно и землю… Такое ощущение, что здешний хозяин полный невежда, – отметил прохожий.

– А вы, судя по всему, человек образованный?

– Образованный – громко связано, просто люблю ходить по достопримечательностям. Только что посетил древний ямэнь, смотрю – рядом новая усадьба, ворота открыты, я и зашел, уж извините, что побеспокоил.

С этими словами незнакомец направился на выход. Тут он заметил разложенные на земле надписи: «Богатство и знатность» и «Счастье и исполнение желаний» и приостановился.

– А это для чего? – поинтересовался он.

– Я – плотник, хозяин попросил меня сделать надпись для входа, надо выбрать из этих двух.

– Я, конечно, извиняюсь, что снова вмешиваюсь, но эти надписи, как и весь этот новодел, слишком уж банальны.

– Вот и мне так кажется, потому и выбрать не могу, я всю жизнь вырезаю эти иероглифы, уже и смотреть на них тошно, – откликнулся Лао Цзинь и тут же спросил, – уважаемый, вы – человек культурный, может, чего-нибудь подскажите?

– Я-то, может, и подскажу, но ведь ты – наемный работник, а значит сам себе не хозяин.

– Мне доверили самому определиться с надписью.

– Вот в чем состоит плюс невежества, – усмехнулся незнакомец, – Тогда, дай-ка мне подумать.

На какое-то время он погрузился в свои мысли, после чего вскинул голову и сказал:

– Сегодня утром я читал в поезде книжку, и мне там встретилась фраза, которая хоть и часто всплывает в разговоре, вдруг показалась мне оригинальной: «один день что три осени», это когда день, проведенный с кем-то в разлуке, приравнивается целым трем осеням. Сказанная близкому человеку, такая фраза воспринимается как самое дорогое сердцу откровение, когда одно слово стоит тысячи.

– Но подойдет ли эта фраза для надписи на дощечке? – спросил Лао Цзинь.

– В качестве вывески ее смысл, разумеется, поменяется: в таком случае правильнее будет говорить уже не об отношениях между близкими людьми, а об отношениях человека и определенного места, то есть один день, проведенный в этой усадьбе, превосходит три года проведенных в любом другом месте. Ну как, подходит?

Лао Цзинь даже прихлопнул в ладоши.

– Как глубоко, и звучит не избито, мне нравится, вот это я и выберу.

Когда незнакомец ушел, Лао Цзинь принялся вырезать на дощечке из финикового дерева фразу «Один день что три осени». На самом деле, Лао Цзинь решил вырезать эту фразу не потому, что она была глубокой по смыслу и оригинальной, глубина и оригинальность интересовали Лао Цзиня меньше всего. Главное, что эта надпись, если судить по количеству черт, по сравнению с надписями «Богатство и знатность» и «Счастье и исполнение желаний» была намного проще, соответственно и возни с ней было меньше. Раз уж хозяин усадьбы доверил ему выбор надписи, то он решил отказаться от прежних вариантов и вырезать фразу «Один день что три осени». Покончив с гравировкой, он пригласил Лао Цзина оценить работу. Лао Цзин, увидав дощечку, так и застыл на месте.

– С чего вдруг ты сделал такую надпись, мы же договаривались, что ты вырежешь «Богатство и знатность» или «Счастье и исполнение желаний»?

– Те надписи слишком избиты, а эта – нет.

Тут же Лао Цзинь изложил хозяину все то, что ему рассказал про фразу «Один день что три осени» незнакомец.

– Ее смысл придется каждому объяснять, а фразы типа «Богатство и знатность» или «Счастье и исполнение желаний» пусть и избиты, но всем понятны. Ты только все усложнил. Почему у меня не спросил?

– Так вы же сами сказали, что полагаетесь на мой выбор.

Лао Цзин не знал плакать ему или смеяться.

– Я же думал, что ты выберешь из тех двух вариантов, а тебя невесть куда занесло.

– Раз такое дело, дайте мне другую дощечку, и я сделаю новую надпись.

– Ладно, ладно, подумаешь вывеска, главное – чтобы что-то висело, не будем усложнять еще больше, – сказал Лао Цзин и добавил, – в конце концов, «Один день что три осени» тоже звучит неплохо.

– Так и есть, – облегченно вздохнул Лао Цзинь.

7

Узнав от Лао Фаня из деревни Тапу о том, что из сердцевины финикового дерева была сделана дощечка для вывески, а также о том, что в настоящее время эта вывеска украшает усадьбу Лао Цзина из уезда Танъинь, Минлян снова вызвал такси и прямо из деревни Тапу направился в Танъинь. Дорога из Тапу в Танъинь заняла у него больше трех часов. Приехав в Танъинь, Минлян навел справки и нашел дом Лао Цзина. Однако вместо усадьбы в традиционном стиле, о которой ему рассказывал Лао Фань, он увидел здание европейского типа. В пропускной у главного входа сидел пожилой охранник. Подойдя поближе, Минлян поприветствовал старика, тот вышел к нему и справился, чем может быть ему полезен. Минлян сказал, что хочет встретиться с Лао Цзином; старик ответил, что последний раз Лао Цзин находился здесь два года назад, тогда же все его семейство эмигрировало в Канаду, а особняк был продан Лао Чжоу из Танъиня.

– Но ведь усадьба Лао Цзина была построена в традиционном стиле? Как так получилось, что теперь это европейское строение? – спросил Минлян.

– А дело было вот как, Лао Цзин и правда построил китайскую традиционную усадьбу с внутренними двориками. Однако Лао Чжоу, коммерсант из Чжэнчжоу, понравилось место, но не понравилась усадьба; купив дом, он его полностью снес и на его месте отстроил вот это четырехэтажное здание в европейском стиле. Семья Лао Чжоу несколько дней назад уехала отдыхать на Хайнань, а меня по-соседски попросили присмотреть за домом.

Минлян тут же спросил:

– Дядюшка, а вы ничего не помните про дощечку, которая висела здесь над входом, когда Лао Чжоу только-только купил этот особняк у Лао Цзина?

– Да-да, я эту вывеску помню, – ответил старик.

– А что на ней было написано?

– Кажется, «Один день что три осени». Слышал, что эту надпись сделал Лао Цзинь из Линьчжоу, он зарабатывает резьбой по дереву; по сравнению с обычными плотниками, резчики получают в четыре раза больше; в Линьчжоу этот Лао Цзинь считается одним из лучших мастеров…

– Про Лао Цзиня поговорим потом, а что сделалось с той дощечкой? – прервал старика Минлян.

– Даже не знаю, куда ее новый хозяин выбросил.

– Неужели не сохранил такую добротную вещь?

– Он далек от всех этих штуковин и старинных вещиц, какая уж там дощечка, если он подчистую снес традиционный особняк, – сказал старик и добавил, – сами посмотрите, есть здесь намек хоть на что-то китайское? Сверху донизу – сплошная иностранщина.

Минлян смерил взглядом дом, он и правда выделялся своим стилем, ни дать ни взять – картинка с телефона Го Цзыкая, который показывал ему здания на берегу Темзы.

– А куда Лао Чжоу мог выбросить ту вывеску? – спросил Минлян.

– Думаю, что она попала в общую кучу строительного мусора.

– А куда вывезли мусор?

– Годную древесину и кирпич растащили жители соседских деревушек.

Минлян окончательно потерял надежду. Ему ничего не оставалось как уйти, однако, сделав пару шагов, он снова вернулся к пропускной.

– Дядюшка, для Лао Чжоу та вывеска ничего не значит, а для меня она очень дорога, помогите мне, пожалуйста, ее разыскать. Тому, кто ее найдет, я готов заплатить сто тысяч.

Минлян попросил листок бумаги, написал не нем свой адрес с телефоном и передал старику.

Проведя добрую часть дня в дороге, Минлян чувствовал себя совершенно разбитым, поэтому, вернувшись в Яньцзинь, он поужинал и отправился в баню на улице Бэйцзе. Бани в Яньцзине были дешевле, чем в Сиане. В Сиане поход в баню обходился в сорок юаней, а услуги банщика стоили еще пятьдесят юаней; в Яньцзине и поход в баню и услуги банщика стоили по десять юаней; так что в Яньцзине в этом смысле жить было выгоднее. Помывшись, Минлян вернулся в гостиницу, почистил зубы и хотел было уже ложиться в постель, как вдруг в его номер постучали. Он открыл дверь, на пороге обнаружилась ярко накрашенная девица в майке. Прислонившись к косяку, она спросила:

– Братец, нужны услуги?

Минлян сообразил, что перед ним проститутка. У Минляна не то, чтобы не было желания воспользоваться услугами, но поскольку его жена в молодости работала проституткой и за пять лет с кем только не переспала, то принимать услуги от проституток ему было неприятно.

– Не нужно, – ответил Минлян.

– Почему?

– Устал.

– Если и правда устал, я тебя взбодрю.

– Я не из таких.

– Не позволяет мораль? – скривив рот, усмехнулась девица.

С этими словами она развернулась и, вихляя бедрами, ушла.

Минлян про себя вздохнул: мораль тут ни при чем, просто на душе муторно; а когда на душе муторно, то и в постели ничего не выходит. После этого он лег в кровать и уснул. Ночью его разбудили. Открыв глаза, он снова увидел у кровати какую-то девицу. Сперва ему показалось, что это та самая проститутка, поэтому спросил:

– Зачем ты снова пришла?

– Разве я уже приходила? – удивилась незнакомка.

Минлян присмотрелся, в отличие от проститутки, эта девушка выглядела куда более утонченно; тут он заметил, что на ее локотке висит корзинка, доверху наполненная красной, словно фонарики, хурмой; хихикая, девушка обратилась к Минляну:

– Хватит спать, лучше расскажи мне какую-нибудь шутку.

Вдруг до Минляна дошло, что девушку зовут Хуа Эрнян, а сам он до сих пор пребывает во сне; именно сны яньцзиньцев были местом обитания Хуа Эрнян; тот, к кому она являлась во сне, должен был рассказать ей какую-нибудь шутку; если шутка оказывалась смешной, она потчевала рассказчика хурмой; если – нет, то она просила посадить ее на спину и отнеси отведать чашечку острой похлебки, при этом она вмиг оборачивалась горой и раздавливала несчастного; несколько дней назад Минлян встретил у переправы Сыма Сяоню, они вспомнили его отца, Сыма Ню, после чего их разговор зашел о Хуа Эрнян, помнится, Минлян еще сокрушался о том, что родственники Сыма Ню сожгли все материалы о Хуа Эрнян, кто бы мог подумать, что буквально после этого Хуа Эрнян явится к нему во сне? Все это время Минлян целыми днями мотался по делам, совсем забыв о том, что ночью к нему может пожаловать Хуа Эрнян; целиком посвятив себя делам земным, он совсем забыл заготовить шутки для Хуа Эрнян; в его понимании Яньцзинь был достаточно крупным городом с населением больше полумиллиона человек, сам он впервые за двадцать с лишним лет наведался в Яньцзинь, так неужели именно в этот раз к нему придет Хуа Эрнян? В свое время он жил в Яньцзине больше двадцати лет, и ни разу за это время Хуа Эрнян к нему не приходила; потеряв бдительность, он вообще забыл про это дело, и теперь ему нужно было придумывать что-то на ходу. В один миг он покрылся холодным потом, и тут же его осенило:

– Эрнян, – обратился он к девушке, – я, конечно, не против, чтобы вы являлись во сне, но сегодня вы пришли не по адресу.

– В смысле?

– Я приехал в Яньцзинь по делам, я не яньцзинец.

– Прежде чем явиться к тебе, я навела справки, разве твое имя не Чэнь Минлян? Ты родился в Яньцзине и сейчас вернулся в Яньцзинь, отчего же ты не яньцзинец? – усмехнулась Хуа Эрнян, – еще никто не пытался от меня увильнуть.

– Я могу показать свое удостоверение, – не унимался Минлян.

Тут же вытащив документ, Минлян передал его Хуа Эрнян.

– Эрнян, надеюсь на вашу беспристрастность и справедливость.

В удостоверении Минляна черным по белому было написано, что он проживает в Сиане в районе Яньта.

– Пускай сейчас ты и сианец, но раньше, как ни крути, ты был яньцзиньцем; ну а поскольку ты яньцзинец лишь наполовину, так уж и быть, предоставлю тебе скидку.

– Какую?

– Если твоя шутка окажется недостаточно смешной, ничего страшного, лишь бы я просто осталась довольной, – ответила Хуа Эрнян и добавила, – что поделать, как-нибудь переживу, но ты уж постарайся совсем меня не разочаровать.

Даже получив такую поблажку, Минлян ничего смешного придумать не мог. И вдруг, уже понимая, что оказался в лапах у смерти, он вспомнил девицу, что приходила к нему с предложением своих услуг; та девица была проституткой, Ма Сяомэн когда-то тоже была проституткой; лет двадцать тому назад Ма Сяомэн рассказала ему про частый случай из практики.

– Эрнян, – начал Минлян, – а вы не будете возражать, если моя шутка окажется с оттенком пошлости?

– Оттенки меня не интересуют, главное, чтобы развеселил.

– Одна девица пять лет работала проституткой, обслужив несколько тысяч мужиков, но половину из них она так и не удовлетворила, а знаете почему?

– Как так, неужели им пришлось зря раскошелиться? – откликнулась Хуа Эрнян.

– Да нет, просто половина мужиков оказались импотентами.

Хуа Эрнян, сообразив, что к чему, прыснула со смеху:

– Что ж, весьма оригинально. А еще жаловался, что не умеешь шутить, насмешил так насмешил.

С этими словами она вынула из корзинки хурму и протянула Минляну.

– Вот тебе за это хурма, угощайся, пожалуйста!

С этими словами Хуа Эрнян исчезла. Держа в руках хурму, Минлян снова покрылся холодным потом; спасибо еще, что вовремя вспомнил шутку, иначе так бы и помер в Яньцзине; однако ему было немножко не по себе и даже несколько стыдно из-за того, что спасся он благодаря грязному прошлому жены. С другой стороны, – успокаивал он себя, – он поступил так от безысходности. Поскольку случилось все это в Яньцзине, Минлян снова ощутил исходящую от родных мест угрозу. Двадцать лет назад они уже, итак, по известным причинам покинули Яньцзинь, но вернувшись сюда спустя двадцать лет, Минлян едва не сгорел со стыда от своей же шутки. Вот уж анекдот так анекдот; и вот уж родина так родина; Минлян невольно вздохнул и про себя подумал, что больше он в Яньцзинь ни ногой.

Он взглянул за окно, уже светало.

8

Через два дня в Яньцзинь вернулся работавший охранником на нефтебазе Юймэня Чэнь Чуанькуй. Вместе с остальными потомками семейства Чэней Минлян перенес на новое кладбище рядом с Хуанхэ больше двухсот могил родственников, относящихся к двадцати шести ветвям их рода. Вокруг могил дедушки и бабушки Минлян собственноручно посадил несколько кипарисов, как следует их полил и, преклонив колени, совершил несколько земных поклонов, теперь можно было сказать, что свой долг он выполнил. Вообще-то, приехав в Яньцзинь, Минлян также намеревался сходить на могилу к матери, у него даже были мысли перенести ее могилу в более подходящее место; но поскольку в свое время мать наложила на себя руки, то вместо родового кладбища ее похоронили в братской могиле на заброшенном кладбище; когда-то это кладбище находилось к югу от городской стены, но когда город расширился, его сравняли с землей и построили на его месте несколько высоток, так что место захоронения матери пропало; Минлян был бы и рад поклониться ее могиле, но той уже не было; он был бы и рад куда-нибудь ее перенести, но это уже было невозможно; оставалось только смириться.

В тот же день после обеда Минлян покинул Яньцзинь и на скоростном поезде вернулся в Сиань. До дома он добрался уже к вечеру, Ма Сяомэн засыпала его вопросами, Минлян один за другим отвечал на каждый из них, на каждый да не на все; например, он не стал рассказывать про то, что во сне к нему приходила Хуа Эрнян. С другой стороны, и скрывать он ничего не скрывал, просто Ма Сяомэн интересовало исключительно то, что происходило с ним днем, а о том, что случилось с ним во сне, она и не спрашивала.

Ночь прошла без разговоров. На следующее утро едва Минлян явился на рабочее место в ресторан, как к нему туда заявился сын Сунь Эрхо.

– Дядюшка, отец просит вас сходить к нему.

– Что случилось?

– Он узнал, что вы ездили в Яньцзинь, хочет спросить, что там ему нагадали.

Минлян обомлел:

– А откуда он узнал, что я ездил в Яньцзинь?

– Я рассказал. Несколько дней назад я обедал у вас вместе с друзьями, тогда и узнал.

Однако идти к Сунь Эрхо прямо сейчас Минляну было несколько затруднительно.

Во-первых, хоть он и правда ездил в Яньцзинь, но поскольку гадатель Лао Дун уже умер, то погадать на Сунь Эрхо у него не получилось; Сунь Эрхо приставал со своей просьбой больше месяца назад, поэтому оказавшись в Яньцзине, Минлян успел напрочь о ней позабыть, да и прядь волос Сунь Эрхо осталась в собачьей лежанке Сунь Эрхо, и поскольку это дело постоянно откладывалось, теперь Минлян чувствовал, что за ним образовался должок; кроме того, за время отъезда у Минляна накопилась целая куча дел.

– Я только-только вернулся, хлопот полон рот, можно прийти через пару дней?

– Нет. Если бы ты не ездил в Яньцзинь, то – не проблема, а поскольку ты туда ездил, то откладывать нельзя, отец вот-вот совсем сбрендит.

Минляну ничего не осталось, как последовать за сыном Сунь Эрхо. Увидав Минляна, Сунь Эрхо тут же накинулся на него с вопросом:

– Сыхай, ты ведь по моему вопросу ездил в Яньцзинь?

Никого отношения к Сунь Эрхо эта поездка не имела, однако в сложившейся ситуации Минляну ничего не оставалось как соврать:

– Да, по твоему.

– Ну как, устроил Лао Дун для меня прямой эфир?

– Устроил, – продолжил Минлян в том же духе.

– И что Лао Дун нагадал, кем я буду в следующей жизни?

– У него вышло, что в следующей жизни ты переродишься в какого-то хорошего человека, в большого благодетеля.

– А подробнее?

– С самого рождения ты будешь блюсти пост и молиться Будде, а в возрасте двадцати с лишним лет уйдешь в монастырь.

Сунь Эрхо прямо оторопел.

– Лао Дун и правда такое нагадал? – спросил он.

– Чистая правда.

Тут Сунь Эрхо часто-часто, словно барабанчик-погремушка, затряс головой.

– Лао Дун ошибся.

– Как так?

– Это расходится с моими помыслами.

– А какие у тебя помыслы?

– В следующей жизни я буду или при власти или при деньгах.

Минлян так и прыснул со смеху, Сунь Эрхо с виду хоть и дурак, а губа то у него, оказывается, не дура.

– А на что тебе власть и деньги? – поинтересовался Минлян.

– Чтобы слово мое имело вес, чтобы меня за человека считали, – с трясущимися руками проговорил Сунь Эрхо, – ведь, сказать по правде, сейчас рядом со мной, кроме комаров, никого и не осталось; а был бы я при власти и при деньгах, то и визитеров было бы предостаточно.

– А как же я?

– Сыхай, ты в этом мире единственный совестливый человек, – откликнулся Сунь Эрхо, – был бы я сейчас при власти и при деньгах, то уж точно не оставил бы тебя в обиде.

Минлян снова прыснул со смеху. Ему вдруг вспомнился отец Го Цзыкая, Го Баочэнь, который в прошлой жизни был премьер-министром, а в этой – мел улицы в Яньцзине; рассказав об этом Сунь Эрхо, Минлян добавил:

– Так что не иметь власти и денег тоже хорошо, иначе после таких излишеств придется в следующей жизни мести улицы.

– Главное, чтобы все удалось в этой жизни, к чему думать о том, что ждет дальше? – сказал Сунь Эрхо и добавил, – пока человек жив, то о следующей жизни не думает.

Минлян хотел было спросить Сунь Эрхо, почему же сам он все-таки озаботился следующей жизнью, но вместо этого лишь сказал:

– Так нагадал Лао Дун, от судьбы не уйдешь.

Сунь Эрхо, хлопнув себя по башке, запричитал:

– Вот уж не ожидал, что в следующей жизни стану монахом.

В тот же вечер Минляну позвонили из районного отделения полиции и сообщили, что его сын, Чэнь Хунчжи, в драке поранил человека, Минляну следовало явиться в участок для дальнейших распоряжений. Пока сын был маленьким, Минлян и Ма Сяомэн как раз открыли свой первый ресторан; помещение для него им пришлось взять в аренду, жилье тоже; супруги еле-еле сводили концы с концами, так что, по сравнению с другими ребятишками, Хунчжи одевался намного хуже; когда наступала зима, то вместо покупки верхней одежды и обуви в магазине, Ма Сяомэн приходилось уже после работы обшивать сына собственноручно. Но зато благодаря тому, что их бизнес был связан с едой, ел Хунчжи от пуза, мясо в его рационе было каждый день. Минлян вспоминал свое детство в Ухане, когда с трех до шести лет он вместе с отцом, Чэнь Чжанцзе, жил в общежитии; когда Чэнь Чжанцзе находился на рейсе, Минлян ходил в столовую один; ассортимент тогда был небольшой – овощи без мяса и овощи с мясом; овощи без мяса стоили пять фэней, а овощи с мясом – один мао пять фэней, так вот Минлян брал тогда только овощи без мяса, овощи с мясом он никогда не покупал. Когда Хунчжи пошел в школу, то стал жаловаться, что одевается хуже остальных, в такие моменты Минлян частенько давал ему пинка и говорил:

– Лучше не нарывайся, тебе живется куда лучше, чем мне в твои годы.

Когда же сын пошел в средние классы, то стал жить в школьном общежитии. К тому времени дела в «Маршале Тяньпэне» уже пошли в гору, у ресторана появилось несколько филиалов, сын их стал одеваться ничуть не хуже, чем остальные городские ребята, и даже получше некоторых.

Минлян быстро сел в машину и приехал в полицейский участок. В дежурной комнате за рабочим столом сидел полицейский лет тридцати; перед ним в стороне друг от друга сидели Хунчжи и какой-то мужчина сорока с лишним лет; заметив Минляна, мужчина злобно зыркнул в его сторону.

– Вы – отец Чэнь Хунчжи? – осведомился полицейский.

Минлян кивнул и, указав в сторону Хунчжи, спросил:

– Что он натворил?

Полицейский рассказал, что вечером в школе проходил футбольный матч; из-за назначения свободного удара Хунчжи подрался с игроком из команды противника и выбил ему три зуба; пострадавшего увезли в больницу, там в ходе осмотра у него также диагностировали легкое сотрясение мозга.

– Учитывая последствия, а именно травмирование пострадавшего, вашего сына пришлось задержать, – объяснил полицейский и продолжил, – Поскольку пришли оба родителя, то сперва мы попытаемся уладить конфликт; если уладить конфликт не получится, тогда будем действовать согласно закону.

Минлян сразу догадался, что зыркнувший на него мужчина сорока с лишним лет – это отец пострадавшего.

– Конечно, конечно, попытаемся уладить, – быстро проговорил Минлян.

– Это ваш сын поколотил нашего, разумеется, вам выгоднее все уладить, – тут же отозвался мужчина.

– Понятное дело, что решать вопросы дракой неправильно, но раз уже все свершилось, то я искренне извиняюсь, мы готовы покрыть все расходы.

– Какие именно?

– Раз ваш сын потерял зубы, мы оплатим лечение, можете выбрать лучшую клинику, где ему нарастят новые; хорошо, что сейчас применяют самые передовые технологии; мне в прошлом году сделали зуб, так до сих пор будто свой собственный; что касается сотрясения, то предлагаю тоже обратиться в лучшую клинику к самым лучшим врачам; все лекарства и лечение я оплачу.

– И всё?

– Если вам кажется, что компенсация должна быть больше, назовите сумму.

– Сто тысяч, – ответил мужчина.

– Хунчжи вскочил со стула, явно собираясь дать отпор, но Минлян усадил его обратно.

– Хорошо, – сказал он отцу пострадавшего, – тогда предлагаю обменяться контактами в Вичате, чтобы я вам потом позвонил.

– Так то, – отозвался мужчина, – все-таки мы пострадали, мало того, что потеряли три зуба, так еще не до конца уверены, все ли в порядке с головой.

– Лао Ли, – обратился полицейский к родителю пострадавшего, – кажется, человек проявляет достаточное участие, подростки в таком возрасте часто действуют сгоряча, мы и сами все это проходили, раз человек говорит, что все возместит, значит возместит, сделайте и вы шаг навстречу.

Родитель пострадавшего снова злобно зыркнул на Минляна и проговорил:

– Дело не в тебе, а вот сына твоего надо как следует проучить.

– Проучу, проучу, – тут же отозвался Минлян.

Стороны подписали мировое соглашение, Минлян обменялся с отцом пострадавшего контактами. Когда Минлян вместе с Хунчжи вышел из участка, тот возмущенно спросил:

– Неужели ты и правда собираешься отдать ему сто тысяч юаней? Это разве не шантаж?

– Пусть даже и шантаж, но ты же не хочешь за решетку? Если посадят, будет клеймо на всю жизнь, – объяснил Минлян, – сколько раз тебе говорил, хочешь драться – дерись, но меру-то знай!

– Я его не бил.

– А зубы он сам себе выбил? И головой тоже сам треснулся?

– Я просто его боднул.

Минлян даже оторопел.

– Это как же надо было боднуть, чтобы выбить человеку три зуба и вызвать сотрясение мозга? У тебя голова железная что ли?

– Я же не думал, что все так обернется.

– Зачем вообще полез в драку?

– Мы забили три гола, этот пацан взбесился, и когда я направился забивать штрафной, он первый подставил мне подножку; а когда мне дали пробить свободный удар, он подошел и прямо в лицо сказал, что моя мама была проституткой.

Минлян застыл на месте. С тех пор прошло уже больше двадцати лет, именно из-за этого им пришлось из Яньцзиня переехать в Сиань; спустя столько времени им казалось, что все уже забылось, Минлян и Ма Сяомэн даже решились восстановить связь с земляками; кто бы мог подумать, что спустя двадцать с лишним лет остывшая зола разгорится снова, это дело долетит до Сианя и проникнет в школу, где учился их сын.

– Ах он ублюдок, – взорвался Минлян, – надо было его не просто боднуть, а разорвать ему пасть.

– Па, а моя мама в молодости была проституткой? – вдруг спросил Хунчжи.

– Когда твоей маме было девятнадцать лет, она вместе со мной тушила свиные лытки в яньцзиньском ресторане «Маршал Тяньпэн», – тут же откликнулся Минлян.

– Пусть только попробует еще открыть свой рот, я ему быстро его разорву, – отреагировал Хунчжи.

– Правильно, – поддержал его Минлян, – если еще раз вякнет, наподдай ему хорошенько, но только рот-то уж не разрывай, иначе и правда придется отмотать срок.

Минляна несколько встревожило то, что остывшая было тайна Ма Сяомэн вспыхнула с новой силой; в то же время он рассудил, что воспринимать это обстоятельство так же остро как и двадцать лет назад было бы неправильно; то, что раньше было фактом, спустя двадцать лет превратилось в досужие домыслы; если раньше доказательством деяний Ма Сяомэн выступала рекламная листовка, то сейчас это была голословная брехня; в свое время Сунь Эрхо на этой почве осмелился даже шантажировать Ма Сяомэн, сейчас же никто не смел говорить о таких вещах в лицо, эти сплетни разве что пережевывались за спиной; оставалось лишь подождать, когда народ пресытится и про все забудет. Успокоив себя такими мыслями, Минлян все-таки предупредил сына:

– Только маме про это не рассказывай.

– Понятное дело, – откликнулся Хунчжи.

Вечером после ужина Минлян посмотрел на диване телек, побродил в телефоне, наконец, чувствуя, что засыпает, пошел в свою спальню, улегся в постель и уже хотел было выключить ночник, как вдруг к нему ворвалась Ма Сяомэн.

– Беда стряслась! – выпалила она.

Минлян уже было подумал, что Ма Сяомэн узнала про ее ожившую тайну. Напустив на себя самый непринужденный вид, он попробовал ее успокоить:

– Что бы не случилось, отразим любые атаки, примем необходимые меры. Что там стряслось?

– Помнишь Сянсю?

Минлян облегченно вздохнул, оказывается, Ма Сяомэн собиралась рассказать не про себя, а про ее знакомую; разумеется, Минлян помнил Сянсю, это была та самая прохвостка, которая распространила в Яньцзине непотребную рекламу про Ма Сяомэн; не так давно она хотела приехать к ним вместе с больной сифилисом подругой; побоявшись такого соседства, они ей отказали.

– И что с ней? – спросил Минлян.

– Умерла.

От неожиданности Минлян уселся в кровати.

– Умерла? Как так?

Ма Сяомэн, дрожа от страха, принялась объяснять:

– Три месяца назад она позвонила и сказала, что хочет приехать к нам вместе с подругой, у которой сгнила половина лица, а я тогда ответила отказом, помнишь этот случай?

– Помню, мы же вместе тогда приняли решение.

– А сегодня я узнала, что ее больная подруга это она сама; в тот раз она решила проверить, как я отнесусь к пребыванию в нашем доме сифилитички.

Минлян хлопнул себя по лбу, теперь до него тоже дошел изначальный умысел Сянсю.

– Так она умерла из-за своей болезни?

– Ее болезнь не обострилась, она просто повесилась на молочной ферме в Уланчабе, – сказала Ма Сяомэн и принялась объяснять, – все, кто готов наложить на себя руки, это люди, потерявшие последнюю надежду, я ведь и сама через это проходила. Если бы я ей не отказала и разрешила пожить у нас несколько дней, мы бы потолковали с ней о том о сем, и ей бы стало легче, тогда бы она уж точно не повесилась.

Минлян промолчал в ответ, он понимал, что Ма Сяомэн в общем-то права; к счастью, когда сама она отчаялась на такой шаг, Минлян вовремя ее спас и потом увез в Сиань.

– Мне только что звонила тетка из Яньцзиня, она и сообщила эту новость, я сразу подумала, что это я убила Сянсю, – тут Ма Сяомэн дала волю слезам и запричитала, – когда-то мы с ней враждовали, а потом она сама мне позвонила, хотела приехать. Ты понимаешь, в каком она была отчаянии? И как я тогда не догадалась?

Сделав паузу, она спросила:

– Минлян, как думаешь, можно сказать, что это я убила Сянсю?

Минлян долго не отвечал; когда повесилась его мать, Интао, он всегда обвинял в этом себя, считал, что та умерла из-за того, что он отправился за газировкой; когда же во дворике уханьской больницы у него состоялся разговор с отцом, то оказалось, что Чэнь Чжанцзе тоже считал себя виновным в смерти Интао; если говорить о том, что к смерти Сянсю была причастна Ма Сяомэн, так прежде чем отказать Сянсю, она обсуждала это с Минляном, решение они приняли обоюдно, таким образом, Минлян тоже нес ответственность за ее смерть; помнится, двадцать лет назад, буквально на следующий день после того, как Сянсю расклеила рекламные листовки про Ма Сяомэн, Минлян отправился домой к Сянсю, но та уже покинула Яньцзинь. Он увидел лишь ее фото в рамке: круглолицая, с большущими глазами она смотрела прямо на него и улыбалась, на щеках ее играли ямочки.

– Все равно уже ничего не поделаешь, и винить себя незачем, кто заставлял ее наводить тень на плетень? – стал успокаивать жену Минлян.

– Мне так тяжело на душе, – всхлипнула Ма Сяомэн, – можно сегодня поспать у тебя?

– Спи, конечно, и хватит уже думать об этом, – откликнулся Минлян и добавил, – я тоже виноват, что не вник тогда в суть дела, как следует не расспросил тебя.

Ма Сяомэн уже уснула под бочком у Минляна, а тот все еще глядел в потолок: как же все непредсказуемо в этом мире, – вздыхая, думал он.

В мгновение ока пролетело два месяца. После трех часов поток клиентов, приходивших в «Маршал Тяньпэн» пообедать, уже успевал схлынуть, а к ужину народ начинал подтягиваться уже после пяти. В этот двухчасовой промежуток все работники ресторана убегали прогуляться на торговую улицу рядом с Большой пагодой диких гусей. Помнится, когда Минлян и Ма Сяомэн подрабатывали в яньцзиньском ресторане «Маршал Тяньпэн», то в свободное время Минляну нравилось уходить на берег реки и играть на флейте. Сейчас же, пользуясь передышкой Минлян заварил в чайничке чай и уселся за столиком на улице, чтобы заодно погреться на солнышке. Он пил чай, грелся на солнышке и глазел на снующих туда-сюда прохожих. Понемногу его стало клонить в сон, он откинулся на спинку стула и хотел уже было вздремнуть, но тут заметил какого-то человека с мешком, который стремительно направлялся в его сторону. Минлян предположил, что это кто-то из деревенских, приехавших в город на подработку, поэтому особого внимания не него не обратил. Однако вскоре этот человек подошел к ресторану Минляна, огляделся по сторонам и, прочитав вывеску, поставил мешок на землю, вытер со лба пот и пробормотал:

– Так вот он где.

Заметив сидевшего у входа Минляна, человек спросил:

– Скажите, пожалуйста, этот ресторан принадлежит директору Чэнь Минляну из провинции Хэнань?

Минлян очнулся ото сна и, услыхав, хэнаньский акцент, тут же откликнулся:

– Да, что вы хотели?

– Мне нужно увидеться с директором Чэнем.

– По какому вопросу?

– По важному.

Минлян не удержался и прыснул со смеху:

– И что же это за важное дело? Я слушаю.

– Вам не могу рассказать, только директору Чэню.

– Я и есть Чэнь Минлян.

– Только не надо меня обманывать.

Минлян перешел на хэнаньское наречие:

– А ну, послушай-ка, теперь узнаешь хэнаньца, слышишь мой яньцзиньский акцент?

Человек прислушался и, убедившись, что перед ним земляк, улыбнулся.

– Надо же, и правда директор Чэнь.

С этими словами он раскрыл мешок и вынул оттуда какую-то вещицу; вещица была замотана в ткань; когда он ее размотал, то взору Минляна предстала широкая добротная дощечка; судя по ее изношенному виду, сделана она была несколько лет назад; на этой дощечке красовалась изящная надпись: «Один день что три осени».

Минлян тут же вскочил со стула. Три месяца назад, приехав в Яньцзинь для перезахоронения предков, он случайно узнал, что росшее у них во дворе финиковое дерево купил плотник Лао Фань из Тапу и сделал из него мебель; приехав в Тапу к Лао Фаню, Минлян узнал, что всю эту мебель дети Лао Фаня пустили на дрова; тогда же Лао Фань рассказал, что сердцевину от дерева у него приобрел некий Лао Цзин из Танъиня, который отдал ее гравировщику, чтобы тот сделал вывеску для его усадьбы; тогда Минлян отправился в Танъинь, но к тому времени Лао Цзин уже продал дом Лао Чжоу, а тот сравнял его с землей и на его месте отстроил новый дом по западному образцу; старик, что присматривал за домом Лао Чжоу, рассказал Минляну о том, что на вывеске была надпись: «Один день что три осени»; но куда именно Лао Чжоу дел эту вывеску никто не знал; Минлян договорился со стариком, чтобы тот помог найти ему ту вещицу, нашедшему он обещал сто тысяч юаней, в этих целях Минлян оставил старику свой сианьский адрес и номер телефона. Кто бы мог подумать, что три месяца спустя эту вывеску ему все-таки доставят.

– Где вы ее нашли? – спросил Минлян.

– Бывает, что износишь сто сапог, и все без толку, а потом вещь раз и находится сама собой.

– Это как так?

– Я сам из деревни недалеко от Танъиня. В тот год, когда Лао Чжоу сносил старый особняк, мой дед вместе с другими соседями вывозил оттуда строительный мусор и заодно прихватил эту вывеску. Несколько дней назад я услышал от старика, который присматривает за домом Лао Чжоу, что вам она дорога и что вы готовы заплатить за нее высокую цену. Тогда я попросил ваш сианьский адрес и доставил ее прямо к вам, – тут же показывая на дощечку, он предложил, – вы возьмите ее в руки, сразу чувствуется, что сделана из финикового дерева, тяжелая. Тащил ее аж из провинции Хэнань.

Минлян взял дощечку в руки, та и правда была тяжелая.

– Вы говорили, что заплатите сто тысяч тому, кто найдет и доставит ее вам, надеюсь, все в силе?

Глядя на дощечку, Минлян разом вспомнил и растущее во дворе дерево, и бабушку, которая готовила под ним финиковое печенье.

– Не переживайте, если вывеска настоящая, я сдержу свое слово.

– Я тащил ее черт знает откуда, как она может быть фальшивой? – заволновался мужчина.

– Я тому старику из Танъиня оставлял свой телефон, почему прежде, чем выехать в Сиань вы мне не позвонили?

– По телефону такое все-равно не обсудишь, верно в народе говорят: не верь чужим речам, а верь своим очам.

Минлян рассудил, что мужчина в общем-то прав и тогда спросил, как к нему обращаться.

– Фамилия моя Цай, можно называть просто Сяо Цай.

Минлян усадил гостя выпить чаю, а сам принялся внимательно изучать дощечку. Он вертел ее и так и сяк, на первый взгляд вещь казалась старой, но при внимательном изучении он обнаружил, что лак на ней вроде как новый; и дело было даже не столько в лаке, сколько в случайно оставленном им подтеке. Минлян поднес дощечку к носу и тут же учуял свежий запах лака. Сообразив, что дело тут нечисто, он поднялся и направился в соседнюю ювелирную лавку к Лао Цзиню, одолжив микродрель, он вернулся обратно чтобы просверлить уголок дощечки. Сяо Цай остолбенел.

– Дядюшка, вы что задумали? – спросил он, пытаясь помешать Минляну, – дядюшка, как можно портить такую ценную вещь!

Между тем дрель уже сделала свое дело. Из образовавшейся дырки вылетели абсолютно свежие опилки. Минлян вынул дрель и, показывая на опилки, обратился к Сяо Цаю:

– Посмотрите сами, разве это ценная вещь? Этой доске можно дать десяток лет? А древесина, неужели она из дерева, которому больше двухсот лет?

Сяо Цай потерял всякий дар речи, наконец, деланно засмеявшись, он сказал:

– А вы дядюшка – молодец, вас не проведешь.

– Я тушу свиные лытки, и их готовность определяю палочками на ощупь, с древесиной я проделал тот же трюк. Вот, тронул, вся правда тут же и вылезла наружу, – откликнулся Минлян, – В чем все-таки дело? Рассказывайте!

Сяо Цай снова деланно засмеялся.

– Раз уж вы меня поймали, так уж и быть, расскажу правду.

С этими словами он зарядил себе пару пощечин, после чего начал свой рассказ:

– Честно говоря, тот старик, что присматривает за домом Лао Чжоу, приходится мне третьим дядей. В прошлом месяце я приезжал в Танъинь погулять, зашел его проведать и, услышав эту историю, решил, что это отличный шанс заработать. Тогда я съездил в Линьчжоу, нашел там Лао Цзиня, попросил его найти брусок финикового дерева и сделать точно такую же копию; но кто бы мог подумать, что Лао Цзинь окажется таким упрямым: как я его не уговаривал, он так и не согласился, боялся испортить репутацию; он не согласился, зато согласился его сын, Сяо Цзинь, вместе с ним мы съездили в ближайшую горную деревушку, купили там брусок финикового дерева, Сяо Цзинь его обработал как надо и сделал гравировку; потом мы нашли человека, который помог нам ее состарить. Собственно, поэтому я не стал звонить, а сразу направился в Сиань, хотел застать вас врасплох, чтобы вы не успели даже опомниться: я вам – товар, вы мне – деньги, а что там будет потом уже неважно. Не ожидал, что вы сразу меня раскусите.

Пусть Сяо Цай и обманул Минляна, но благодаря тому, что он сразу во всем сознался, Минлян посчитал его человеком честным, поэтому улыбнулся и спросил:

– А если бы трюк удался и деньги ты получил, как бы вы их с Сяо Цзинем поделили?

– Мы заранее договорились, что каждому достанется половина, – ответил Сяо Цай и принялся канючить, – Дядюшка, мне ради этого пришлось из Танъиня ездить в Линьчжоу, я полмесяца мотался туда-сюда, мало того, что потратился на гравировку, так еще пришлось подождать пока эту вещицу отделают под старину, я уже не говорю о поездке в Сиань. Раз уж все раскрылось, то, ясное дело, что вопрос об изначальном вознаграждении снимается, но оплатите хотя бы расходы за работу и дорогу.

– И сколько ты хочешь получить за работу и дорогу?

– Ну, двадцать тысяч точно, по десять каждому: мне и Сяо Цзиню. Иначе Сяо Цзинь выставит меня крайним и посчитает за полного идиота.

Сделанная на вывеске гравировка, пускай и не была идеальной, однако и надпись, и орнамент выглядели более или менее сносно; отделка под старину, если не придираться также особых подозрений не вызывала. Тем не менее Минляна такой расклад не устраивал.

– Вы же хотели меня одурачить, скажите спасибо, что не обратился в полицию, а у вас еще хватает наглости клянчить деньги.

Минлян указал на чайничек с чаем и добавил:

– Выпейте чаю, а потом забирайте эту штуковину и уходите подобру-поздорову.

– Пятнадцать тысяч, – не отступался Сяо Цай.

Минлян, откинувшись на стуле, сделал вид, что не слышит.

– Десять.

Минлян не реагировал.

– Восемь.

Минлян не реагировал.

– Пять.

Минлян не реагировал.

– Три.

Тут Минлян встрепенулся и сказал:

– По рукам.

– Дядюшка, да это же настоящий грабеж, трех тысяч не хватит даже на то, чтобы покрыть расходы на работу и дорогу.

Спохватившись, он тяжко вздохнул:

– Но раз уж товар доставлен, так и быть, три тысячи по-всякому лучше, чем ничего.

Минлян приложил свой телефон к экранчику телефона Сяо Цая и тут же перевел ему по Вичату три тысячи юаней. Сяо Цай сунул телефон в карман и, бормоча что-то под нос, удалился.

А Минлян пошел в ювелирную мастерскую чтобы вернуть микродрель.

– Что там у тебя стряслось? – спросил его Лао Цзинь.

Минлян пересказал ему всю историю с вывеской и под конец добавил:

– Эта доска пусть и подделка, но гравировка на ней вполне сносная, единственное, что меня беспокоит это древесина, из которой она сделана.

– Неси ее сюда, я взгляну, – предложил Лао Цзинь, – Открою тебе правду: до того, как стать ювелиром, я несколько лет обучался столярному делу у Второго дядюшки, какой из меня вышел столяр – разговор отдельный, но в древесине я более или менее смыслю.

Тогда Минлян сходил за доской и принес ее Лао Цзиню. Лао Цзинь постучал по ней пальцем, осмотрел со всех сторон, потом приблизился к свежему отверстию в уголке доски. Наконец, он вынес вердикт:

– Уж не знаю откуда им достался этот кусок дерева, но текстура у него очень даже ничего; вообще-то, финик не такой твердый, но конкретно этот материал по своему качеству даже напоминает сандал; этим аферистам, можно сказать, очень повезло, если они купили финик похожий на сандал.

Сделав паузу, он добавил:

– На вид этому дереву лет триста-пятьсот. Но это не то дерево, что росло во дворе у твоей бабушки, поэтому будь оно даже лучше по качеству, цена ему – ноль.

– Пусть это и подделка, но как ни крути, она зачем-то пришла в мой дом, прямо как тот пес, Сунь Эрхо. Считай, что это судьба, – отозвался Минлян.

– Это точно, – кивнул Лао Цзинь.

Ближе к пяти вечера в ресторан стал возвращаться персонал ресторана. Минлян попросил обтереть новую доску и повесить ее на самом видном месте. Вечером завсегдатаи ресторана, увидав новую вывеску, тут же стали интересоваться, что означает сделанная на ней надпись.

– Это заповедь нашего заведения, – объяснял Минлян.

– И как ее понимать?

– Готовим свиные лытки отменного вкуса: один день без наших лыток покажется вам целой вечностью.

Той же ночью Минлян увидел во сне дерево, из которого была сделана доска, оказалось, что это был тот самый двухсотлетний финик, что рос во дворе у бабушки; правда рос он теперь не у нее во дворе, а у яньцзиньской переправы; как и раньше, дерево покрывала густая листва, которая при малейшем дуновении ветра издавала приятный шелест. Под деревом, развлекая друг друга заливалками, сидела целая компания отдыхающих. Среди них были и бабушка, и дедушка, и гадатель Лао Дун, и герои бабушкиных заливалок – Хоречек с Упрямым быком, и даже бывший пес Минляна, Сунь Эрхо, а еще там была немолодая обезьянка, которую Минлян как-то раз встретил на переправе. Все эти люди и животные, о которых обычно вспоминал Минлян и которых он уже не мог повстречать в этой жизни, сейчас вдруг собрались все вместе. Слепой при жизни Лао Дун теперь оказался зрячим; пекинес, Сунь Эрхо, который всю жизнь провел в Сиане, сейчас пребывал в Яньцзине; немолодая обезьянка, на которой когда-то не было живого места, теперь выглядела абсолютно здоровой. И что интересно, заливалки о своих жизнях теперь рассказывали не люди, а Хоречек, Упрямый бык, Сунь Эрхо и обезьянка; один начинал, другой подхватывал, все вокруг то хохотали, то пускали слезу. Наблюдая такую картину, Минляну вдруг захотелось поиграть на флейте; он уже давно не брал в руки инструмент, а тут флейта сама оказалась в его руках; и тогда Минлян решил сыграть то, что подсказывало ему сердце; раньше он играл о том, как его мама парила в танце над рекой Янцзы, как неизвестно куда пропало росшее в бабушкином саду дерево, как он утратил кровную связь с Яньцзинем; ну а сейчас он решил сочинить мелодию под названием «Один день что три осени»; чем было навеяно его настроение? А навеяно оно было этим сном и заливалками, которые рассказывали хорек, бык, собака и обезьяна. Минлян уже было поднес флейту к губам, как вдруг услышал голос за спиной:

– Брось свою затею, это все иллюзия.

Минлян обернулся и увидел Хуа Эрнян, на ее локотке висела корзинка, полная красной, похожей на фонарики хурмы.

– Эрнян, как ты можешь так говорить, они же все настоящие – недовольно откликнулся Минлян.

– Дерево – фальшивка, дощечка с надписью «Один день что три осени» – тоже фальшивка, я уж не говорю о заливалках. Или ты хочешь, чтобы вся твоя мелодия тоже превратилась в фальшь?

– Эрнян, послушайте меня: пусть сон – это иллюзия и все, что в нем происходит это неправда, но, как говорится, минус на минус дает плюс: разве наши чувства во сне – это ложь? Зачастую во сне мы так горько плачем, что от слез намокает подушка, и что же, по-вашему, эти слезы – фальшивка? А смех во сне, он, по-вашему, тоже фальшивка? Иной раз и смех, и слезы во сне бывают правдивей, чем наяву.

Хуа Эрнян вдруг не нашлась с ответом, похоже, Минлян ее убедил; она изменилась в лице и сказала:

– Надеюсь, и ты прекрасно понимаешь, что я пришла сюда за хорошим настроением, а не затем, чтобы ты учил меня жизни.

Минлян понял, что малость перегнул палку, но продолжал в том же духе:

– Эрнян, то, что ты приходишь за хорошим настроением, это прекрасно, но в этот раз ты и правда пришла не по адресу.

– Снова будешь убеждать, что ты сианец?

– В прошлый раз, я, пусть и сианец, находился в Яньцзине, так что наполовину меня и правда можно было считать яньцзиньцем, но в этот-то раз я нахожусь в Сиане, а в Яньцзинь я вернулся лишь во сне, поэтому для меня его, считай, что и нет, не можешь же ты требовать с меня шутку, если меня тут фактически нет. Ну, скажи, разве это не противоречит здравому смыслу?

– Пусть твое тело пребывает в другом месте, но во сне ты вернулся в Яньцзинь, это значит, что душа твоя здесь; а если будешь меня злить, я погребу твою душу под горой. Вот останешься без души, посмотрим, каково тебе будет в твоем Сиане, – сказала Хуа Эрнян и добавила, – В мире сновидений свои правила.

Минлян про себя тяжело вздохнул: в прошлый раз, покидая Яньцзинь, он дал себе клятву, что ноги его там больше не будет, кто же знал, что он вернется туда во сне; но кто управлял его душой? Похоже, это были проделки той самой вывески с надписью «Один день что три осени». Между тем Хуа Эрнян самодовольно спросила Минляна:

– Ну что, нечего сказать? Даже не думай меня обвести меня, прикрываясь здравым смыслом, одурачишь меня – значит одурачишь себя.

Тут флейта в руках Минляна куда-то исчезла, соответственно откупиться от Хуа Эрнян какой-нибудь шуточной мелодией он не мог; оказавшись в тупике, Минлян вдруг нашел выход и предложил:

– Эрнян, а ведь я могу рассказать анекдот про здравый смысл.

– Какой?

– Разумеется, что лично вас, прикрываясь здравым смыслом, одурачить не получится, но ведь на эту удочку попадаются миллионы людей. В нашей жизни много так называемых истин, которые по сути своей лживы, но поскольку народ изо дня в день воспринимает их как правду, то со временем они превращаются в эту правду; прекрасно понимая, что какая-то истина лжива, народ и действует соответственно, но при этом делает вид, что все так и должно быть; скажите, ну не смешно ли? Сны по сравнению с этим – цветочки.

Хуа Эрнян, пытаясь вникнуть в смысл этого анекдота, фыркнула:

– Ну ты и закрутил, что ж, придется эту твою ахинею засчитать за анекдот. Но шутки про истину скучные, тот пошловатый анекдот, который ты рассказывал в прошлый раз, был куда лучше.

Однако в основе того пошлого анекдота заключалась скорбь всей жизни Минляна; и чем больше в его жизни случалось подобных анекдотов, тем невыносимее ему жилось; заметив, что Хуа Эрнян так и не пожаловала ему хурму, Минлян сказал:

– Эрнян, я признаю, что не мастак рассказывать анекдоты, все мои шутки какие-то плоские, я уже сполна научился на своих ошибках, так что в Яньцзинь теперь не вернусь даже во сне.

– Раз так, то будем считать, что мы с тобой разрываем отношения навсегда, – ответила Хуа Эрнян и добавила, – в Яньцзине больше полумиллиона человек, одним больше – одним меньше, для меня это погоды не делает.

– Это точно, – отозвался Минлян.

С этими словами Минлян развернулся, чтобы уйти; но сделав пару шагов, остановился.

– Эрнян, прежде чем мы расстанемся навсегда, я хотел бы кое-что узнать.

– Что же?

– Даже не знаю, как спросить, вы только не принимайте близко к сердцу.

– Да говори уже, что хотел, не бойся.

– Вы живете в Яньцзине уже больше трех тысяч лет и каждый день добываете шутки, а что, если все яньцзиньские шутки рано или поздно закончатся, словно рыба в пруду?

– Ты недооцениваешь Яньцзинь, – улыбнулась Хуа Эрнян, – уж если говорить о шутках, то Яньцзинь это не пруд, а полноводная река, иначе, стоял бы он на берегу Хуанхэ? В водоеме вода мертвая, а в реке – она полна жизни, жизнь льется в ней непрерывным потоком, точно так же, непрерывным потоком здесь рождаются новые шутки. Конечно же, большинство шуток, которые мне удается собрать, напоминают твою болтологию и, так скажем, притянуты за уши; но, с другой стороны, их поток все равно не остановить.

– А встречались ли вам за три тысячи лет яньцзиньцы, которые умели блестяще шутить?

– Редко, но попадались такие, что могли насмешить всего одной фразой. Но такое случается не каждый день, чтобы дождаться таких шуток требуется терпение.

Сделав паузу, она произнесла:

– И тут стоит сказать отдельное спасибо двум типам людей.

– И каким же?

– Первый тип составляют те, кто обещал прийти, но не пришел, например, такие, как Хуа Эрлан. Все это время я жду его в Яньцзине, а он не приходит, из-за этого я никуда не могу уйти, но именно благодаря этому у меня есть время, чтобы дождаться смешных шуток; а ко второму типу относятся те, кто ушел за шутками и не вернулся, например, такие, как твоя мама, Интао, которую я все жду и жду в надежде, что когда-нибудь она все-таки вернется и расскажет что-нибудь стоящее.

– Эрнян, разве так можно? Кроме тех, кто обещал прийти, но не пришел, а также тех, кто ушел и не вернулся, вам стоило бы поблагодарить тех яньцзиньцев, которые вынуждены без продыху рассказывать вам шутки, даже если эти шутки и пресноваты; а скольких яньцзиньцев вы и вовсе погубили? С тех пор, как вы обосновались в Яньцзине, все местные жители не знают куда деваться от страха.

– Но у меня нет другого выхода. До того, как очутиться в Яньцзине, у меня у самой было прекрасное чувство юмора, и я не нуждалась ни в чьих шутках; в Яньцзине я превратилась в попрошайку, только взамен еды я питаюсь шутками; без шуток я просто не выживу; неужели ты думаешь, что, когда наступает ночь это я горю желанием проникнуть в чей-то сон, чтобы добыть очередную шутку? Ошибаешься, это не я, а кое кто другой; как прицепился ко мне, так и не отцепляется вот уже более трех тысяч лет.

Немного помолчав, она добавила:

– Это он норовит превратить чью-то жизнь в анекдот. Я была бы рада покинуть Яньцзинь, но ведь я превратилась в гору.

– Почему же он такой злой, что заставляет тебя так страдать? – удивился Минлян.

– Ну, мне от него тоже есть польза.

– Какая?

– Изо дня в день подпитываясь шутками вместе с ним, я, несмотря на прошедшие три тысячелетия, могу оставаться такой же молодой. Посмотри, я по-прежнему выгляжу так, будто мне восемнадцать.

– Так вот оно что, – удивился Минлян, – но кто этот человек?

– Об этом говорить запрещено, – ответила Хуа Эрнян, – если скажу, он исчезнет, а вместе с ним исчезну и я. Во всем виновата заработанная им в молодые годы болезнь, которую, как он считает, иначе как шутками не вылечишь; из-за этого он не отстает от меня уже три тысячи лет, так что яньцзиньцам приходится развлекать его все эти годы. Правда состояние его пока ничуть не улучшилось, ему конечно очень стыдно, но, как он говорит, тут уж ничего не поделаешь, – Хуа Эрнян на секунду задумалась и спросила, – как думаешь, ну не анекдот ли все это?

Минлян, подумав, улыбнулся.

– Раз уж ты решил навсегда порвать с Яньцзинем, то я, так уж и быть, скажу тебе одну вещь, которую никогда бы не сказала другим, – тут Хуа Эрнян выставила палец и пригрозила Минляну, – только никому об этом не рассказывай, даже если тебя будут пытать; иначе, так же как ты попал во сне в Яньцзинь, я проникну в твой сон в Сиане, и уж тогда пеняй на себя.

Тут Минлян неожиданно проснулся и глянул в окно, оттуда лился мягкий лунный свет. Он стал вспоминать, о чем говорила ему во сне Хуа Эрнян: хотя он так и не узнал, кто именно к ней прицепился, однако до него вдруг дошло от какого недуга тот страдал, и от этого его прошиб холодный пот.

Часть 4

Шутки отборные и шутки забытые

Первые из обозначенных: отборные шутки в одну фразу про Хуа Эрнян, придуманные яньцзиньцами

Украсила кафелем Великую стену;

Оснастила самолеты задней передачей;

Установила в Гималаях эскалаторы;

Очистила Тихий океан от ила;

Имплантировала внутрь яньцзиньцев шуткофоны.

(из записной книжки Хуа Эрнян)

Вторые из обозначенных: отборные шутки, которых в Яньцзине не рассказывали

Как помер Хуа Эрлан

В древние времена на северо-западе Китая проживало несколько малых народностей, одна из которых называлась шуткари[35], ее представители жили за счет того, что рассказывали смешные истории, они вели кочевой образ жизни и много путешествовали по свету. Среди них выделялся блестящий рассказчик, которого звали дядюшка Хуа. Едва он начинал шутить, все вокруг покатывались со смеху, а сам он оставался совершенно серьезным, да еще и спрашивал: неужели так смешно? Была у него одна любимая шутка про подсолнух: каждый день подсолнух поворачивал голову вслед за солнцем, а тут вдруг перестал. Тогда солнце остановилось и спросило: «Почему ты замер?» «Шею свернул», – ответил подсолнух, – «Но на вид с тобой все нормально», – удивилось солнце, – «На вид нормально, а вот внутри шарниры стерлись», – последовал ответ, – «Так ты заводской?» – рассердилось солнце. При этом дядюшка Хуа любил заканчивать свои шутки выражением «что тут еще скажешь»: «Этот подсолнух был заводской сборки, что тут еще скажешь»; «эта обезьяна, делая кувырок, подлетала до самого неба, что тут еще скажешь»; «этот человек женился на лисице и через несколько лет обзавелся многочисленным потомством, что тут еще скажешь»; «этот удалец, рассердившись, схватился за нож, и пройдоха, тут же повалился на землю, что тут еще скажешь». Неудивительно, что позже это выражение закрепилось в городских повестях династий Сун и Юань.

Однажды, путешествуя вместе со своими соплеменниками по свету, дядюшка Хуа заехал в княжество Веселое[36]. Сначала кочевники рассказали свои шутки на рынке, народу они пришлись по душе; потом они пошли шутить во дворец, правитель и его подчиненные тоже посмеялись от души; тогда правитель пригласил шутников в личные покои, где те рассмешили всех его жен, наложниц, детей и внуков. Больше всех загибался от смеха его четвертый сын.

– Дядюшка Хуа, – вдруг сказал правитель, – посмотрите, какие отзывчивые у нас жители, им очень нравятся ваши шутки, хватит уже странствовать по миру, оставайтесь у нас! Верно говорят: настоящих шутников найти не проще, чем родственную душу. Если останетесь, то ваше племя наконец обретет родину.

Собрав на совет своих соплеменников, дядюшка Хуа предложил:

– В этих местах прекрасный климат, да и управление на высшем уровне, может нам стоит принять приглашение и остаться?

Уставшие скитаться соплеменники тут же стали выражать согласие:

– Как вы скажите.

– Сколько уже можно скитаться, когда этому наступит конец?

– Нельзя терять такой шанс, другого такого и не представится.

Так они пустили свои корни в княжестве Хопо, построили там дома и, само собой разумеется, нарожали детишек.

Однако, как гласит легенда, через десять лет прежний правитель княжества скончался, и на престол зашел его четвертый сын. Кто бы мог подумать, что тот терпеть не мог шуток и даже выбрал соответствующий девиз правления: «Строгость и непреклонность». Вступив на престол, он так и объявил:

– Отныне я надеюсь, что все жители будут взращивать в себе строгость и непреклонность. А все, у кого будет рот до ушей, пусть катятся ко всем чертям!

Тут один из министров решился ему доложить:

– В нашем княжестве проживает народность шуткари, которая день деньской развлекает всех своими шуточками, что прикажете делать с ними?

– Легкомыслие разлагает поведение и душу. Это давнишний заговор со стороны соседних княжеств Гневное и Злобное. Не иначе как их посланцы.

В результате был издан указ уничтожить все племя шуткарей. В тот же вечер правительственные войска окружили поселение, в котором проживало сто с лишним шутников и принялись казнить всех подряд: головы отлетали одна за другой. Дядюшка Хуа перед казнью, указывая на нового правителя, сказал:

– Невозможно даже представить, что, когда мы шутили в покоях прежнего князя, этот человек смеялся больше всех. Оказывается, он притворялся, теперь вся Поднебесная знает, что он притворщик. Прежний князь и подумать об этом не мог. Каких только шуток я за свою жизнь не рассказал, но это, пожалуй, самая смешная.

Из всего племени шуткарей казни удалось избежать лишь парочке влюбленных. В тот вечер они решили устроить себе свидание и убежали за город. Вернувшись назад, они услышали, как всюду говорят про казнь их соплеменников; не смея выдать себя от горя, они тут же решили обратиться в бегство.

– Куда побежим? – спросила девушка.

– Недавно на рынке я наткнулся на рассказчика, который тоже понимает толк в шутках, оказалось, он родом из Яньцзиня. Может подадимся в Яньцзинь?

Вокруг стоял шум и гам, повсюду, пытаясь поймать неугодных, сновали солдаты, в результате, эти двое потеряли друг друга в толпе. Но перед тем, как окончательно расстаться парень успел крикнуть:

– Встретимся на яньцзиньской переправе.

– Хорошо, – отозвалась девушка.

Того восемнадцатилетнего парня звали Хуа Эрлан, а ту семнадцатилетнюю девушку звали Лю Инъин, но в тот день, в память о женихе, она поменяла себе имя на Хуа Эрнян.

Мы не будем перечислять все подробности того, с каким трудом добралась до Яньцзиня Хуа Эрнян, будет достаточно сказать, что Хуа Эрлан, все это время двигаясь на восток, успел пережить военную смуту, переболеть холерой, малярией и крапивницей, но спустя три года, пять месяцев и двадцать три дня он все-таки тоже добрался до Яньцзиня. В Яньцзине он оказался уже ближе к вечеру, поэтому Хуа Эрнян на переправе не застал, та уже отправилась спать. Телефонов в те времена не было, поэтому Хуа Эрлан не знал, добралась Хуа Эрнян до Яньцзиня или нет, за три с лишним года могло много чего произойти; глядя на бурные воды текущей на восток Хуанхэ, Хуа Эрнян приуныл. Тут он почувствовал, что проголодался и шагнул в первую попавшуюся на берегу харчевню. Хозяин этой харчевни, подперев подбородок, скучал за прилавком, наблюдая за дерущимися рядом с винным чаном котами.

– Брат, есть у вас что-нибудь вкусненькое? – обратился к нему Хуа Эрлан.

– Коли оказался на берегу Хуанхэ, обязательно надо отведать местного карпа, – ответил хозяин и повел Хуа Эрлана к пруду на заднем дворе, чтобы выбрать подходящий экземпляр.

В пруду плескалось десять с лишним карпов, один из них, уже мертвый, плавал пузом кверху.

– Все плавают, а этот почему отъехал? – спросил Хуа Эрлан, показывая на мертвую тушку.

– Разозлился.

– Из-за чего?

– Провел здесь полмесяца, а на него так никто глаз и не положил, так никто и не купил.

И тут Хуа Эрлан впервые за три года пять месяцев и двадцать три дня рассмеялся.

Пока Хуа Эрлан уплетал карпа в прикуску с лепешкой, в харчевню вошло еще несколько компаний. Поскольку у переправы было достаточно сыро, вокруг летало много комаров, тут один из клиентов, звучно прихлопнув комара, объявил: «Ну что, дружок, не видать тебе больше своей мамки». В эту же секунду мимо него промелькнул еще один комар, на что шутник тут же отреагировал: «Полетел к мамке доставлять похоронку». Хуа Эрлан снова засмеялся. Он понял, что не зря приехал в Яньцзинь, здешние жители любили шутки так же, как в свое время их любил народ из княжества Веселое. Тут в харчевню зашел еще один человек; сидевший за соседним столиком тут же его окликнул: «Ну что, уже сытый пришел, еще, наверное, и не пьешь по будням?» Хуа Эрлан сообразил, что это была шутка, обращенная к другу, в то же время ему стало любопытно, каким будет ответ на эту шутку, ведь сам он даром, что сын племени шуткарей, ничего стоящего придумать не мог; какого же было его удивление, когда вошедший, ничуть не раздумывая, выдал: «Это я вчера был сыт, а сегодня и от хорошей водочки не откажусь». Хуа Эрлана такой ответ настолько восхитил, что, засмеявшись, он даже захлопал в ладоши; забыв, что ест рыбу, он вдруг подавился костью, та застряла у него в горле и ни туда ни сюда; в считанные секунды он задохнулся и помер. Как окружающие не старались, спасти его не удалось, хозяин из-за этого сильно расстроился: пускай Хуа Эрлан и помер из-за рыбьей кости, но поскольку это случилось в его заведении, то выходило, что он к его смерти тоже причастен. Догадавшись по говору Хуа Эрлана, что он человек не местный, хозяин харчевни объявил, что должен срочно доставить умершего лекарю. Забросив на себя труп Хуа Эрлана, он вышел на улицу. Пройдя больше одного ли[37] и, убедившись, что вокруг никого нет, он подошел к Хуанхэ и сказал: «Ну что, братец, коли помер ты из-за смеха, то пока у тебя хорошее настроение, отправляйся-ка ты в рай». С этими словами он сбросил Хуа Эрлана в реку, «бултых» и все.

Прошло больше трех тысяч лет, а Хуа Эрнян продолжала думать, что Хуа Эрлан погиб где-то во время смуты, так и не дойдя Яньцзиня; все эти годы Хуа Эрнян находилась в Яньцзине, ожидая своего возлюбленного; а может, и забывая его; между тем Хуа Эрлан, которого она пыталась и дождаться и забыть одновременно, на самом деле уже пребывал в Яньцзине; ну, правда, уже не в самом Яньцзине, а на пути к Восточному морю, куда его несли бурлящие воды Хуанхэ.

Эта история была известна яньцзиньцам вот уже три с лишним тысячи лет, но среди них так и не нашлось смельчака, который бы отважился рассказать об этом Хуа Эрнян, и тем более преподнести ей эту историю в качестве шутки.

Это, пожалуй, самый смешной яньцзиньский анекдот.

Где Интао вышла на берег

В городе Цзюцзяне, что находится в провинции Цзянси, проживает много рыбаков, которые из поколения в поколение живут за счет того, что ловят рыбу в Янцзы. Они уходят на рассвете и возвращаются уже к сумеркам, после чего продают свой улов мелким торговцам. Был среди этих рыбаков молодец по фамилии Чэнь, народ звал его Чэнь Эргэ. Как-то раз на закате, возвращаясь к берегу, он заметил, как у носа лодки неожиданно бурно заплескалась вода и поднялись волны. Решив, что ему не иначе как встретился целый косяк рыб, рыбак радостно поблагодарил провидение за щедрый подарок и забросил рыболовную сеть. Когда же он стал вытягивать ее обратно, та показалась ему необычно тяжелой, в тайне он уже приготовился увидеть сразу несколько больших рыбин. Еле-еле он вытащил свою сеть и едва не потерял дар речи: вместо рыб в нее попалась прекрасная дева. Смерив взглядом рыбака и оценив его странный вид, она смахнула с лица воду и спросила:

– Братец, а какая сейчас эпоха?

– Эпоха Сун, – ответил Чэнь Эргэ и тут же задал встречный вопрос, – а вы кто?

– Меня зовут Интао, – теперь Интао поняла, что потоком реки ее занесло во времена эпохи Сун.

– Зачем ты бросилась в реку? – спросил Чэнь Эргэ.

– В двух словах не расскажешь.

Тут же на берегу стоял кабачок, который держал хозяин Сун, у него была жена, которую звали Лао Ма. Причалив к берегу, Чэнь Эргэ повел Интао в этот самый кабачок. Лао Ма, заметив, что Чэнь Эргэ пришел с промокшей с ног до головы девицей, тут же поинтересовалась:

– Чэнь Эргэ, ты где ее подцепил?

– Не подцепил, а выловил, выловил прямо из Янцзы, – ответил Чэнь Эргэ.

Испокон веков всегда находилось немало тех, кто хотел свести счеты с жизнью, а если таковые жили рядом с Янцзы, то утопленники никого не удивляли, поэтому Лао Ма тут же предложила:

– Раз спасли, надо поскорее обогреться.

«Обогреться» в сунские времена означало «обсохнуть», разместившись у жаровни с углем. Прежде чем «обогреть» девушку, Лао Ма дала ей одежду и предложила Интао переодеться; переодевшись в сухое, Интао искренне поблагодарила хозяйку.

Пока Интао грелась у жаровни, Лао Ма принялась ее расспрашивать:

– Судя по говору, ты не местная?

– Пока я сюда добралась, мне пришлось проделать нелегкий путь, надеюсь, тетушка, вы поможете мне здесь освоиться?

– Да такой прелестной девице я и жениха подыщу, ты не против?

– Полностью полагаюсь на вас, тетушка.

– А за своей семьей ты не скучаешь?

– Если бы скучала, то здесь бы не оказалась.

– А что так?

– В двух словах не расскажешь.

– А где твоя семья?

– Об этом лучше промолчать.

Лао Ма поняла, что молодая женщина явно что-то скрывает; а разве будет кто-то топиться, если ему нечего скрывать? Поэтому она прекратила расспросы и, спохватившись, спросила:

– Ты хоть ела что-нибудь?

– Перед тем как прыгнуть в реку – нет.

Тогда Лао Ма тут же подозвала приказчика и распорядилась:

– Возьми живую рыбину и приготовь суп, пусть наша гостья для начала как следует согреется.

– Премного благодарю, тетушка, – тут же отозвалась Интао.

Приказчик отправился на задний двор за рыбой, а в это время в кабачок степенной походкой прошествовал некий человек в головном уборе ученого мужа. Прямо за ним, держа обеими руками письменные принадлежности, следовал служка. Вошедший приходился тетушке Лао Ма младшим двоюродным братом и был известен в Цзюцзяне как один из сюцаев[38]. Поскольку ни Лао Сун ни Лао Ма писать не умели, то этот родственник пришел, чтобы сделать для них благопожелательные надписи к приближающемуся Празднику весны. Тут, держа в руках выловленную рыбину и ничего не видя перед собой, влетел приказчик и врезался в служку. Рыбина, тоже ничего не видя перед собой, угодила служке в лицо, тот вскрикнул и выронил из рук каменную тушечницу, которая приземлилась аккурат на груди у Интао. Интао тоже вскрикнула и повалилась на пол. Тетушка Лао Ма принялась укорять приказчика: «Вот бестолочь, ничего не видишь дальше своего носа». Служке от нее тоже досталось: «Вроде приличный человек, а руки не оттуда растут». Поддерживая Интао, она помогла ей подняться.

– Дочка, сильно тебя ушибло?

– Ничего страшного, тетушка, – ответила Интао, прикрывая плоскую грудь, – просто дыхание перехватило.

Лао Ма заботливо проводила ее в комнату и уложила отдохнуть.

Пока Интао отходила от случившегося, ей довелось услышать разговор сюцая и рыбаков, которые обсуждали последствия того, что могло произойти с ее грудью, которая приняла на себя удар тушечницы. Перебивая друг друга, мужчины одну за другой выдвинули три версии: 1) что ее грудь после такого удара стала еще более плоской; 2) что теперь вместо груди у нее образовалась впадина; 3) что, возможно, грудь, наоборот, опухла и стала чуть больше.

Интао рассердилась: мало того, что ей, бедолаге, крепко досталось, так эти мужланы еще и подняли ее на смех, полный беспредел! Похоже, жителям сунской эпохи дикости было не занимать – надо бы пойти и объясниться с ними как следует; однако, немного поразмыслив, она вдруг сообразила, что все эти шуточки можно сложить в целую серию шуток, которые состояли из коротких анекдотов. Тут же она вспомнила о правилах Яньло-вана, которому требовались именно такие короткие анекдоты, причем не меньше пятидесяти штук. Вместе с остальными короткими анекдотами, которые Интао собирала все это время, сейчас у нее выходило ровно пятьдесят штук. Интао тут же сменила гнев на милость, хорошенько запомнила эти анекдоты и приготовилась возвратиться к Яньло-вану, который обещал ей даровать перерождение. Ради такого важного события она могла вытерпеть любые насмешки. Хоть, мне от вас, о Владыка, никуда не деться, зато я смогу порадовать вас анекдотами. Тут Интао вздохнула: куда меня только не заносило, из Яньцзиня – в Ухань, из Уханя – в Цзюцзян, в какие только переплеты я не попадала, никогда бы не подумала, что переродиться мне суждено именно здесь, и что спасет меня рыбак эпохи Сун.

Ну, что тут еще скажешь.

Часть 5

Вступление к «Жизнеописанию Хуа Эрнян»

Это смешная и в то же время печальная книжка. В общем и целом, можно сказать, что это кровавая книжка. А как еще назвать собрание анекдотов, за которые люди заплатили своей жизнью?…

(продолжение отсутствует)

Примечания

1

Яньцзинь – уезд в провинции Хэнань, родина Лю Чжэньюня

2

Китайский новый год, отмечается по лунному календарю

3

День поминовения усопших и уборки могил, обычно отмечается 5 апреля

4

Символ богатства и процветания

5

Символ радости и трудолюбия

6

Символ талантливого человека, купающегося в лучах славы

7

Напоминающие воинов божества, которые охраняют дом от вхождения в него нечистой силы

8

Имеется в виду одно из самых больших месторождений нефти на территории КНР

9

Хуэйцзун (1082–1135), восьмой император династии Сун

10

Один из небесных маршалов, который позже был изгнан на землю Нефритовым императором в облике уродливого мужчины со свиной головой, также известен как Чжу Бацзе – герой романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад» (16 в.).

11

Литературная элита

12

Переломные периоды в истории Китая III–V вв., именно тогда, в страну стала проникать чужеземная культура

13

III–VI вв.

14

Средство китайской медицины

15

Мифическое животное в виде однорогого оленя, покрытого чешуей

16

Стол квадратной формы на восемь человек

17

1 ли составляет 500 м

18

Один из 24 сезонов сельскохозяйственного календаря

19

Примерно 3 метра

20

Из стихотворения Ду Фу «Весной смотрю вдаль» (Пер. Е. Захарова)

21

Владыка ада.

22

Современный Ухань образован из городов Учан, Ханькоу и Ханьян.

23

1 мао равен 1/10 части юаня

24

Строки из стихотворения поэта Цуй Хао (704? – 754), перевод Б. Мещерякова. Здесь «Хуанхэ» дословно означает «желтый журавль».

25

Жанр китайского комедийного представления

26

Китайский аттракцион, в котором один из артистов жестикулирует, а другой поет или говорит вместо него.

27

1/10 часть юаня

28

1/100 часть юаня

29

Китайский Бог грома

30

Земельная мера в Китае. Чаще всего один му равен 0,067 га

31

Город, расположенный примерно в 400 км к югу от Уханя.

32

Отрывок, описывающий встречу влюбленных из пьесы «Лян Шаньбо и Чжу Иньтай»

33

Приставку «Сяо» используют при обращении к младшим, а «Лао» – к старшим

34

Присутственное место

35

В данном контексте можно перевести как «горе-шутники»

36

В данном контексте можно перевести как «весельчаки»

37

Около 500 м

38

начальная учёная степень в классическом Китае

Content

Лю Чжэньюнь
Один день что три осени

Предисловие Картины Шестого дядюшки

Часть 1 Хуа Эрнян

Часть 2 Интао

Часть 3 Минлян

Глава первая В тот год

Глава вторая Спустя двадцать лет

Глава третья Спустя еще двадцать лет

Часть 4 Шутки отборные и шутки забытые

Часть 5 Вступление к «Жизнеописанию Хуа Эрнян»

Примечания