Фиона Валпи

История из Касабланки

Моей подруге Лесли, которая умеет слышать не только слова, но и сокрытую в них правду.

Будь полотно небес отрезом шёлка,

Где вытканы лазурные чертоги,

Где золото зари и сумрак колкий —

Суть нити за серебряной иголкой, —

Я б кинул эту ткань тебе под ноги,

Я б разостлал, чтоб ты прошла, родная.

Но беден я, мечтою лишь владею.

И коль уж я других богатств не знаю,

Свою мечту тебе я расстилаю:

Ступай по ней, будь бережнее с нею.

У.Б. Йейтс[1]

Fiona Valpy

THE STORYTELLER OF CASABLANCA

© 2021 Fiona Valpy Ltd

© Манучарова, М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Зои – 2010

Присаживаясь на мягкую кушетку в гостиной, Мэй МакКоннахи слегка обмахивается маленькой брошюрой, которую принесла с собой.

– Не волнуйся, ты привыкнешь к жаре. И как только опять включат кондиционер, будешь чувствовать себя просто великолепно. Шарки всегда приносит с собой хаос. Вчерашняя песчаная буря стала настоящим мучением. У них есть отвратительная привычка отключать электричество в этих старых зданиях, – говорит она приятным низким голосом, с заметным ирландским акцентом, который так сочетается с ее каштановыми волосами и бледными веснушчатыми руками.[2]

Жалюзийные ставни, которые пропускают достаточно света, даже будучи закрытыми, все же отбрасывают густую тень на мебель, защищая ее от яркого утреннего солнца Марокко. Несмотря на это, воздух в комнате горячий и тяжелый, и я изо всех сил стараюсь не расчесывать вновь вздувшиеся на руках красные папулы. Я надеялась, что переезд в более теплый климат поможет зажить моему дерматиту, однако, эффект, похоже, получился прямо противоположный. Пальцы распухли от жары, кожа на них кажется натянутой, а обручальное кольцо врезается в плоть. Проснувшись сегодня утром, я попыталась снять его, но сустав уже превратился в твердый, неподатливый комок, поэтому мне пришлось оставить эту затею и надеяться, что если я сегодня вечером опущу палец в холодную воду, это облегчит дискомфорт.

Знойный ветер, дующий со стороны пустыни, действует на нервы. Заполоняя все бульвары и переулки города, мелкая сухая пыль шипит и шуршит, скользя по уже далеко не новым и залатанным городским тротуарам.

Мне чудится, что Мэй шепчет: «Тебе здесь не место!» Как будто мне нужно об этом напоминать…

Вошедшая к нам экономка ставит поднос с чайными принадлежностями на низкий столик между мной и моей собеседницей и кивает, когда я бормочу слова благодарности, мягко прикрывая за ней дверь.

Мэй ждет, прислушиваясь к тихому шлепанью кожаных туфель Алии, удаляющейся по коридору, а затем заговорщически произносит:

– Разве это не рай, когда есть прислуга? Не представляю, как мы сможем приспособиться и все делать сами, когда наша командировка закончится. Используй ситуацию по максимуму, пока есть возможность

Произнеся эти поучительные слова, Мэй начинает смеяться. Ее смех похож на звон стаканов на серебряном подносе, в которые я наливаю мятный чай. Взяв у меня один из стаканов с чаем, моя собеседница берет сумочку, лежащую на полу рядом с ней, достает красивый сверток и протягивает мне.

– Это лучшие медовые пирожные в Касабланке, – сообщает она. – Тебе повезло, что пекарня прямо на углу. Хотя… Если бы такая была рядом со мной, то прощай фигура! Слишком соблазнительно! Итак, большая часть информации, которая тебе понадобится, содержится в брошюре. – Она кладет ее на кофейный столик и пододвигает ко мне. – Составлена комитетом Клуба жен, и мы все поделились в ней важными деталями, чтобы помочь новичкам обосноваться. Здесь упоминается и пекарня, видишь?

Своим ярко-красным ноготком она указывает на соответствующую страницу, озаглавленную «Еда и напитки». Я вежливо слежу за ним, делаю вид, что изучаю список магазинов и ресторанов.

– И как-нибудь утром я проведу тебя по городу, чтобы показать все остальное, – продолжает она.

– Спасибо, – отвечаю я. – Это очень любезно с твоей стороны.

– О, не за что! – небрежно машет рукой Мэй, и я не понимаю, то ли она отмахивается от моей благодарности, то ли пытается расшевелить горячий тяжелый воздух. – Все это часть моей работы. Я состою в приветственном комитете. Всегда приятно знакомиться с новичками и помогать им освоиться. Марокко может поначалу немного шокировать, но вы здесь среди друзей. Мы, эмигранты, поддерживаем друг друга, потому что знаем, каково это – оказаться в новой, непривычной обстановке.

Всего два дня назад мы переехали в наше новое жилище – элегантный таунхаус во Французском квартале города, арендованный для нас транспортной компанией, в которой работает Том. Первую неделю в Касабланке мы провели в отеле. Перевозить нам пришлось не слишком много, только несколько чемоданов с самыми необходимыми вещами. Мы не стали ничего увозить из нашего дома в Бристоле, чтобы иметь возможность наведываться туда всякий раз, когда у Тома случится отпуск. И еще – чтобы безболезненно туда вернуться через пять лет, когда его назначение закончится и он, скорее всего, снова станет работать в офисе в Эйвонмуте.[3]

Отдел кадров предложил нам вариант меблированного жилья, и поскольку, честно говоря, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы тратить их на обустройство с нуля в совершенно чужом месте, я счастлива возможности пользоваться чужой мебелью. Вещи здесь старые и немного потрепанные, но хорошего качества.

– У тебя есть все необходимое? – осведомляется Мэй, окидывая комнату оценивающим взглядом.

– В основном, думаю, да. Если нам понадобится что-то дополнительно, мы всегда сможем это купить.

– Конечно! – соглашается она, перелистывая страницы буклета. – Вот раздел о магазинах товаров для дома, которые доставляют. В действительности лучшее место для покупок – это торговый центр.

Я отхлебываю свой чай. И с удивлением обнаруживаю, что он освежает. Затем обращаю внимание на маленький сверток, развязываю скрученные ленты и снимаю обертку, открывая золотистые бисквитные пирожные с миндалем, который блестит под медовым сиропом.

– Спасибо за сладости, это действительно очень любезно с твоей стороны, – благодарю я и протягиваю ей коробку, а также тщательно выглаженную льняную салфетку, которую Алия принесла вместе с чайным подносом. Я вижу, что Мэй очень старается не поморщиться, когда замечает состояние моих рук. Моя грубая, морщинистая кожа и неровно обгрызенные кутикулы резко контрастируют с ее изящным маникюром.

Мэй права, маленькие пирожные просто восхитительны, хотя из-за жары у меня нет никакого аппетита. Она продолжает свой рассказ, описывая социальную программу в Зарубежном клубе, где проводят свое свободное время все эмигранты: играют в теннис, плавают и общаются. Завтра вечером там намечается коктейльная вечеринка, устроенная компанией Тома, чтобы поприветствовать нас. Все так добры к нам! Хотя мысль о том, что мой муж будет находиться в помещении, в котором предполагается огромное количество выпивки, да еще в присутствии своих новых коллег и их партнеров, наполняет меня ужасом. Надеюсь, на публике Том сможет побороть свое пагубное пристрастие и будет оценен людьми, от которых зависит его карьера. А мне, как обычно, просто придется сохранять бдительность.

Не обращая внимания на мою озабоченность, Мэй продолжает болтать без умолку:

– На следующей неделе я с несколькими девушками организую обед в клубе. И позвоню тебе договориться о подходящем утре, чтобы показать тебе все вокруг. – Она бросает на меня оценивающий взгляд, возможно, понимая, что мой вежливый энтузиазм немного натянут. – Не беспокойся. Переезд всегда вызывает стресс. Конечно, требуется несколько недель, чтобы адаптироваться. Мы все через это прошли. Но ты скоро освоишься. По большому счету, Каса – неплохое место.

Я искренне благодарна ей за то, что она такая приветливая, но она не дура и, вероятно, чувствует мою рассеянность. Непреодолимое желание вымыть руки нарастает во мне по мере того, как я обдумываю перспективу посещения всех этих мероприятий. Я знаю, что это иррационально. Знаю, что это реакция на чувство тревоги и потери контроля. Но это непреодолимый рефлекс, и ему легче поддаться, чем бороться с ним. Мне также не терпится подняться наверх, в детскую, чтобы закончить распаковывать игрушки и одежду Грейс. На верхнем этаже дома, в этом мирном пространстве мне спокойнее, и хотелось бы находиться там, когда моя маленькая дочь проснется после утреннего сна, чтобы она не была одна в этом странном новом доме. Вполуха слушая Мэй, рассказывающую о книжном клубе и других предлагаемых группах по интересам, я представляю, как улыбается Грейс, увидев меня, как я обнимаю ее и мое сердце наполняется радостью от ее радостного смеха. Однако, когда Мэй упоминает о ремесленном клубе, я снова включаюсь в беседу.

– А они занимаются квилтингом? – интересуюсь я. – У меня есть идея, которую очень хочется реализовать, но я никогда ничем подобным не занималась.[4]

– По-моему, есть что-то в таком роде, – говорит Мэй. – Лично я безнадежна в подобных вопросах, у меня руки-крюки и совершенно нет терпения для занятия рукоделием в любой форме. Но я прослежу, чтобы на нашем обеде была Кейт. Она искусная мастерица, так что сможет рассказать обо всем подробнее.

– Было бы здорово. А где можно купить ткань и нитки?

– Ой, ты действительно спрашиваешь не ту женщину! Полагаю, ларек с подобным товаром можно найти в квартале Хабус. Я поинтересуюсь.[5]

Из-за ставен доносится призыв к молитве, резонирующий в жарком утреннем воздухе. Мэй вытирает остатки меда с пальцев и смотрит на часы.

– Что ж, мне пора. Нужно успеть кое-что купить до закрытия магазинов. И у тебя, думаю, немало дел. Не хочу тебя отвлекать.

Она одаривает меня доброй улыбкой и обнимает, когда я провожаю ее в сияние света и тепла. Во французском nouvelle ville[6] улицы представляют собой широкие бульвары, где вездесущие финиковые пальмы изредка перемежаются платанами, ветви которых в это время дня отбрасывают на тротуар концентрированные пятна густой тени. Но по мере продвижения к океану улицы сужаются, а здания становятся ниже, втягивая вас в запутанное сердце Медины, старого арабского квартала. За ним раскинулись доки, откуда из кабинета Тома открывается вид на один из крупнейших морских портов африканского континента. Муж контролирует движение судов компании и следит за погрузкой и выгрузкой скоблящих небо штабелей контейнеров.

Я понимаю, что у нас будет время изучить все это позже, как только этот безжалостный, беспокойный ветер снова утихнет. А пока я на прощание машу Мэй и поднимаюсь по лестнице на верхний этаж дома. Смываю с рук липкие следы пирожных и дважды тщательно протираю их, прежде чем войти в комнату Грейс. Стоя у окна, наблюдаю за тремя горлицами, которые, похоже, считают эти черепицы своими владениями: они взъерошивают перья и дружелюбно воркуют друг с другом.

За шифером просматривается тянущаяся до самого моря беспорядочная вереница плоских крыш. Минареты мечетей взмывают над ними в бесконечную синеву североафриканского неба.

Мы приехали сюда, чтобы начать все с начала. Но вместо надежды я чувствую пустоту. Это город, расположенный на краю океана разбитых мечтаний, обветшалый и продуваемый всеми ветрами; его некогда прекрасные улицы теперь выглядят убого. Голливудский гламур времен Богарта и Бергман давно исчез, теперь от него остались лишь далекие воспоминания.

Этот город кажется мне концом света.

Зои – 2010

У каждого дома свой собственный лексикон. По ночам, когда город снаружи наконец замолкает на несколько коротких часов, а темнота, тяжелая, как бархат, окутывает крыши, наш новый дом на бульваре Оазо бормочет и вздыхает сам по себе. Я лежу без сна, вслушиваясь, пытаясь расшифровать этот новый язык скрипов и щелчков. Возможно, через месяц или два привычка заставит звуки отойти на задний план, но сейчас я внимательно прислушиваюсь к каждому. На кровати рядом со мной крепко спит Том.

Мои мысли все еще гудят после коктейльной вечеринки в клубе. Бесчисленные разговоры и множество новых знакомств усилили мою обычную тревожность из-за пребывания в социуме. Для меня это всегда тяжелое испытание. А еще требовалось быть настороже, чтобы Том не перебрал с алкоголем и не достиг той точки, когда он из очаровательного и экспансивного мужчины превращается в беспомощного идиота с заплетающимся языком, натыкающегося на окружающих. Это мероприятие было весьма изнурительным, и сейчас я чувствую сильную усталость и одновременно слишком взвинчена, чтобы уснуть. Теперь, когда все закончилось, думаю, можно сказать, что вечеринка удалась. У нас получилось изобразить целеустремленную молодую пару, взволнованную новыми возможностями, которые сулит это назначение. Том оправдал ожидания и хорошо справился со своей ролью, его босс казался довольным, излучал одобрение, когда смотрел на меня, стоявшую рядом с мужем. Должно быть, я выглядела как самая настоящая корпоративная жена, хотя на самом деле все время активно сопротивлялась желанию убежать в ванную, чтобы снова и снова мыть руки.

Том слегка шевелится, но не просыпается. Расстояние между нами – это широкий океан, который никто из нас не осмеливается пересечь. Я слышу его спокойное дыхание и завидую его забытью. Я знаю, что он много работает на своей новой должности и каждый день возвращается из офиса сильно уставшим. Но порой входит в дверь оживленным больше обычного, и я чувствую исходящий от него мускусный запах виски.

Половицы в комнате над нами – спальне Грейс – время от времени ритмично потрескивают, это дерево сжимается в прохладе ночи. Я вспоминаю, что завтра нужно найти молоток и попробовать что-то придумать с расшатанной доской, скрытой берберским ковром посреди детской. Она громко скрипит, когда я наступаю на нее, а мне очень не хочется тревожить сон Грейс.

В какой-то момент, убаюканная ритмом дыхания мужа, я наконец погружаюсь в глубокий сон. Когда же песня муэдзинов будит меня, я обнаруживаю, что кровать рядом со мной пуста. Том любит бегать, и лучшее время – на рассвете, до того, как станет слишком жарко и он погрузится в работу. И действительно, завязывая пояс своего шелкового халата, я замечаю, что под стулом, стоящим с его стороны кровати, нет кроссовок. Он вернется, чтобы смыть пот, надеть рубашку и галстук и быстро позавтракать, перед тем как отправляться в свой офис в доках. А я тем временем пойду и разбужу Грейс, вытащу ее из кроватки и покрою ее улыбающееся личико поцелуями. Так начнется очередной день.

Как только Том уходит, меня охватывает беспокойство, подпитываемое двумя чашками крепкого кофе, которые я выпила после утреннего перекуса, состоявшего из фруктов и йогурта. Поэтому я пристегиваю детский слинг, убеждаюсь, что зажимы надежно закреплены, и отправляюсь на прогулку. У меня нет четкого представления о том, куда пойти, но мои ноги, привычно огибая стены медины, поворачивают к океану. Сегодня после нескольких дней непрекращающихся, изматывающих нервы порывов ветер стих, принеся долгожданную тишину. Чтобы защитить Грейс от солнца, я накинула на плечи легкую шаль. Морской бриз играет с ее краями, заставляя бахрому трепетать. Наконец мы добираемся до корниша с его пляжными клубами и рядами пальм, верхушки которых раскачиваются на ветру, и я сдвигаю солнечные очки на макушку, чтобы насладиться видом золотого песка и океана. Вблизи вода залита светом, но далекая линия горизонта – густого синего цвета. Я показываю Грейс волны. Сначала она немного настороженно наблюдает за атлантическими валами, за тем, как они заворачиваются и обрушиваются на берег. Но решив, что ей нравится это зрелище, агукает и одобрительно машет ручками.[7][8]

– Да, знаю, знаю, – говорю я ей. – Это чудесно, правда? Нам нужно найти хороший тихий пляж, чтобы отвезти тебя туда, где мы сможем немного поплескаться. А еще купим ведро и лопатку, и я построю тебе огромный замок из песка, подходящий для принцессы.

Я чувствую подъем, оттого что прошла так далеко и добралась до корниша своим ходом. Бо2льшая часть города обветшалая и полуразрушенная, поэтому вид пляжа и сверкающего океана улучшает мне настроение. Возможно, я все-таки смогу привыкнуть к жизни в этом новом месте. Я напоминаю себе, что мне повезло жить в богатом районе и иметь помощницу по хозяйству, Алию. Хотя для меня присутствие в доме экономки – роскошь, и из-за этого я чувствую себя не слишком комфортно. Но, похоже, она гордится тем, что содержит дом в чистоте и порядке, и наслаждается приготовлением пищи. Поэтому я полагаю, что ей нравится ее работа. Поначалу я думала, что мне будет не по себе от присутствия в доме человека, которого я едва знаю, но Том работает так много и так подолгу отсутствует… В общем, ее компания мне даже приятна.

Я смотрю, как волны накатывают на берег, и обнаруживаю, что бессознательно покачиваюсь в такт их ритму, укачивая Грейс, счастливо лопочущую в слинге.

Поворачивая к дому, опускаю солнечные очки на лицо и поправляю шаль, защищая пушистую головку Грейс. Пройдя достаточно большое расстояние, я осознаю, что солнце неуклонно поднимается над головой, его лучи становятся все яростнее с каждой минутой. Мои ступни опухли и болят от горячих твердых тротуаров, а кроссовки натирают пальцы ног. От шума уличного движения у меня раскалывается голова, и я, ощущая себя абсолютно беззащитной, мечтаю о спасительном таунхаусе с его затененными комнатами и стакане прохладной воды из холодильника. Я спешу. Будь у меня несколько дирхамов, можно было бы остановить одно из маленьких красных такси, которые носятся по городским улицам, и меня высадили бы у моей двери, однако я вышла без денег. Яркий солнечный свет, отражаясь от окружающих нас белых стен, кажется, удваивается по интенсивности, и я проклинаю свою глупость. Грейс не должна находиться на улице в такую жару – о чем я только думала?! Она начинает хныкать, чувствуя мое беспокойство. В моей груди нарастает паника. В отчаянии я ныряю в узкий переулок, надеясь, что он обеспечит более тенистый короткий путь через медину. Но вокруг сплошные углы побеленных стен и повороты, и я быстро теряю ориентацию. Непреодолимое желание вернуться в безопасный дом переполняет меня. Я уже почти бегу – в ужасе, понимая, что заблудилась. У меня перехватывает дыхание. Переулок изгибается и снова поворачивает, на меня оглядываются, ко мне тянутся чьи-то руки, дергают меня за шаль, просят денег, уговаривают что-нибудь купить. Шум голосов оглушает меня: бегают дети, пиная футбольный мяч, громко переговариваясь друг с другом, торговцы, толкающие ручные тележки, выкрикивают названия товаров. Мальчик на мотоцикле проносится мимо, слишком близко, рев его двигателя заставляет меня подпрыгнуть. В тревоге я чуть не спотыкаюсь о козу, поедающую мусор в канаве, она поворачивается и смотрит на меня обескураживающе-пустым взглядом. Мужчина, кожа на лице которого похожа на тисненую, открывает рот в беззубой ухмылке и предлагает мне странно выглядящий сморщенный корень из потрепанной шкатулки черного дерева, которую держит в руках. Я уклоняюсь от его протянутой руки, вспоминая предупреждение в брошюре, которую дала мне Мэй: ходить по медине без гида не рекомендуется; остерегайтесь карманников.

А потом из дверного проема прямо передо мной выходит женщина, я втыкаюсь в нее и торопливо извиняюсь. Она оборачивается, из-под аккуратных складок платка на меня смотрят ее глаза, расширяющиеся по мере того, как она меня узнает.

– Алия! – Я задыхаюсь, чуть не плача от облегчения.

– Миссис Харрис, с вами все в порядке? Что вы здесь делаете?

– Я вышла прогуляться и заблудилась.

Она улыбается, на мгновение успокаивающе кладя руку мне на плечо.

– Ну, вы недалеко от дома. Пойдемте, я покажу вам дорогу, я как раз иду к вам. Мы можем прогуляться вместе.

Мое сердце перестает колотиться, когда она выводит меня из медины, через похожую на замочную скважину, узкую арку в древней стене, и внезапно мы снова оказываемся на более широких улицах Нового города в стиле ар-деко. Я замечаю булочную на углу, и мы сворачиваем на бульвар Оазо. Мои руки все еще немного дрожат, когда я вставляю ключ в замок, но Алия стоит на почтительном расстоянии, так что я не уверена, что она это заметила.

Напряжение отпускает, как только я переступаю порог. Снимаю кроссовки и с облегчением вздыхаю, когда мои ноющие, опухшие ноги встречаются с гладкой прохладой мозаичного пола в прихожей. Алия закрывает за нами дверь, спасая от яростного солнечного света.

– Принести вам воды со льдом и с лимоном? – говорит она.

Я благодарно киваю.

– Пожалуйста, поставьте ее в гостиной. Я подойду туда.

Я спешу наверх, в детскую, чтобы успокоить Грейс, трижды мою руки, прежде чем переодеть ее, вытереть личико прохладной тканью и уложить спать. Биение моего сердца постепенно замедляется, и теперь, когда я снова в безопасности дома, мне немного спокойнее, чувство подавленности отступает. С чего я вообще решила, что смогу самостоятельно ориентироваться в этом новом городе, в этой новой жизни?

Пока я осторожно двигаюсь по комнате, убирая вещи, расшатанная доска скрипит под моими ногами, громко протестуя. Я откидываю выцветший ковер и вижу, что половица искривилась и с одной стороны отошла от соседней. Осторожно давлю, надеясь вернуть ее на место, однако доска не поддается. На одном конце есть отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть в него палец. Дерево немного шершавое и поначалу сопротивляется, но я тяну сильнее и вытаскиваю половицу, морщась и ворча себе под нос, потому что в больную кожу вокруг моего ногтя впивается заноза. В образовавшейся дыре виднеется маленькая коробочка и записная книжка в кожаном переплете, покрытые десятилетиями пыли. Я аккуратно вынимаю их, потирая шкатулку большим пальцем, чтобы разглядеть инкрустацию из перламутра, и слышу слабый аромат сандалового дерева, словно тихий вздох облегчения после долгих лет заключения. Я заинтригована этой находкой. Что это – забытый клад с сокровищами? Давно ли он здесь спрятан? Годы? Десятки лет? Я вытираю коробочку подолом рубашки, и геометрический узор начинает слабо поблескивать в моих руках, словно жемчужные капли лунного света.

Я легко открываю крышку и обнаруживаю внутри несколько предметов. Вынимаю их один за другим и кладу на ковер. На запутанной золотой цепочке – Звезда Давида, тонкая, как нить паутины, а также перо кораллового цвета и кусочек нефритово-зеленого морского стекла, отполированного океанской волной до округлой гладкости. Дальше – сложенный лист бледно-голубой писчей бумаги, на котором еще можно разглядеть выцветшую подпись, сделанную чернилами цвета сепии. И полая деревянная палочка с вырезанной на одном конце выемкой. Я подношу ее к губам и тихонько дую. Ничего не слышно. Но когда я регулирую угол и дую снова, она издает нежный печальный звук, напоминающий воркование горлицы, вторящий голосам птиц, которые гнездятся за окнами комнаты Грейс.

Очень осторожно, гадая о значении каждого предмета, я складываю эту небольшую коллекцию артефактов обратно в шкатулку и только потом обращаю внимание на записную книжку. Ее кожаная обложка, высохшая в тайнике под полом от воздействия горячего сухого воздуха, тоже покрыта толстым слоем пыли. Но все равно видно, как прекрасно она обработана. Я медленно провожу кончиками пальцев по сложным завитушкам и с любопытством открываю блокнот. Похоже, это какой-то дневник, исписанный округлым почерком. Перевернув первую страницу, читаю надпись:

«Этот дневник принадлежит Жозиане Франсуазе Дюваль.

Личный».

Внизу нацарапано, словно запоздалая мысль, и дважды жирно подчеркнуто:

«РУКИ ПРОЧЬ, АННЕТ!»

Я невольно оглядываюсь, словно боюсь, что кто-то наблюдает за мной. Судя по слою пыли, эти предметы были намеренно скрыты от посторонних глаз в течение долгих, долгих лет. Должна ли я показать находку кому-нибудь? Может быть, Алие или Тому, когда он вернется домой сегодня вечером? Но нет, моя интуиция подсказывает мне держать все в секрете. Перелистываю следующую страницу блокнота и замечаю вверху дату: 1941 год. Я никогда не была одной из тех людей, которые заглядывают в конец книги, чтобы узнать, что произойдет в финале, а сейчас сопротивляюсь желанию сделать это. Однако у меня не хватает силы воли, чтобы не начать читать чей-то личный дневник. Пытаюсь оправдаться, говоря себе, что около семи десятилетий он лежал в тайнике и его никто не открывал, и именно я обнаружила его. Что законного владельца дневника давно нет. Несколько виновато применяя принцип «кто нашел, тот и взял», я чувствую, что теперь сама назначила себя хранителем этих артефактов. Мне нужно узнать больше, разгадать тайны, которые они скрывают, прежде чем я покажу их кому-нибудь еще. Являются ли они просто случайным нагромождением предметов или рассказывают историю? Очень надеюсь получить ответ в дневнике. В любом случае, аккуратно укладывая все в шкатулку, я понимаю, что нашла для себя желанное развлечение.

Я возвращаю половицу на место (теперь она вставляется немного легче; возможно, тайник с сокровищами, который она скрывала, раньше мешал ей), затем натягиваю на нее ковер. Грейс крепко спит, лежа на спине, беззаботно раскинув ручки, будто и не было наших утренних приключений. Я забираю коробочку и блокнот и тихо спускаюсь вниз.

Алия поставила поднос на стол в гостиной. Кувшин с ледяной водой, приправленной мятой и лимоном, запотел от конденсата, и маленькие холодные капли попадают мне на руку, когда я наполняю свой стакан. Сажусь на диван, поджимаю ноги под себя и, испытывая еще один легкий укол вины за то, что сую свой нос в чужой личный дневник, начинаю читать.

Дневник Жози – среда, 1 января 1941 года

Мои новогодние решения

Я, Жози Дюваль, настоящим решаю:

Писать на английском языке, чтобы практиковаться для жизни в Америке.

Перестань грызть ногти.

Быть милой с Аннет, даже когда она не слишком любезна со мной.

* * *

Папа подарил мне этот дневник на Рождество. Мы празднуем его, потому что он католик, хотя и говорит, что практически перестал им быть, когда влюбился в одну красивую еврейку. Другими словами, в маму. Но он все еще любит праздновать Рождество. Мы также зажигаем ханукальные свечи, хотя мама тоже перестала быть иудейкой. Папа шутит, что мы берем лучшее из обоих миров и тем самым перестраховываемся.

Я собираюсь стать писательницей, когда вырасту, так что этот дневник – хороший способ начать мою карьеру, хотя мне еще нет и 13 лет.

Я ТАК люблю читать! Аннет говорит, что я не по годам развита, потому что постоянно сижу, уткнувшись носом в книгу. Она, напротив, редко читает что-то более утомительное, чем последний журнал о голливудских фильмах. Но я предпочитаю быть не по годам развитой, нежели не переставая думать о кинозвездах, парнях и прическах.

Я могу прочитать целую книгу всего за день, если меня не слишком часто прерывают такие раздражающие вещи, как необходимость убирать свою комнату и ходить по магазинам с мамой и Аннет. Когда мы уезжали из Парижа, мне разрешили взять с собой только одну книгу. Другие забрать не получилось – они были слишком тяжелыми, и в багажнике уже не оставалось места из-за вещей Аннет. Было ужасно выбирать и оставлять свои любимые книги. Это был единственный раз, когда я плакала. Я взяла «Басни» Лафонтена, принадлежавшие папе, когда он был еще мальчиком, и благодаря которым я научилась читать. Я так хорошо обращалась с этой книгой, что на ней до сих пор сохранилась бумажная суперобложка с изображением Городской Мыши и Сельской Мыши. Я читала ее так часто, что знаю большинство басен наизусть. Теперь, когда мы обосновались в нашем новом доме, мне нужно будет попытаться раздобыть еще несколько книг.

Сейчас мы живем в Касабланке, и в этом году было очень странное Рождество. Здесь жарко и солнечно даже зимой, и у нас было очень мало подарков. Такое чувство, что мы достигли черты и, если сделаем еще один шаг, упадем с края в океан. Я вижу его мельком из окна своей спальни вдалеке, за городскими крышами, – широкую голубую Атлантику. Так близко и в то же время так далеко. Мы ждем здесь корабль, который доставит нас в Португалию, а оттуда мы сможем добраться до Америки. Нам просто нужно привести в порядок бумаги. Мама говорит, что на это уйдет целая вечность.

Париж кажется ужасно далеким. Так оно и есть. Мы проехали более 2000 километров, чтобы добраться сюда, и еще около 6000 предстоит проделать, чтобы добраться до Америки, так говорит папа. Я даже представить себе не могу, каково это – преодолеть такое расстояние, хотя помню глобус на библиотечной полке дома и то, как заставляла его вращаться, проводя пальцем по изогнутому пустому пространству синего цвета с надписью Océan Atlantique. Жаль, что глобус был слишком велик, чтобы взять его с собой. Он, вероятно, пригодился бы сейчас, когда мы путешествуем по всему миру.

Интересно, где сейчас дядя Жозеф, тетя Полетт и их мальчики? Они тоже путешествуют. Раньше они жили в Эльзасе, недалеко от границы с Германией, но за несколько недель до нашего отъезда мама получила от них письмо, в котором говорилось, что они решили собрать вещи и уехать, потому что там становится очень опасно для еврейских семей. Мы не знаем, куда они направились. Но я надеюсь, что они тоже на пути в Америку. Мне бы хотелось снова увидеть их там, несмотря на то что мои двоюродные братья иногда самые надоедливые люди на Земле. Когда они приезжали навестить нас в Париже, меня всегда заставляли развлекать их и делиться своими книгами и игрушками, хотя они намного младше меня, в то время как Аннет разрешали сидеть в гостиной со взрослыми, с самодовольным видом потягивая чай.

Наш нынешний дом на бульваре Оазо на вид очень похож наш старый в Нейи, только немного меньше и намного более пыльный. А вот пахнет здесь по-другому: по2том, жарой, специями и гниющим мусором, который валяется на улицах. Когда мы выходим, я не обращаю на это внимания, зато Аннет морщит нос и выглядит так, словно ее вот-вот вырвет. Здесь намного лучше, чем в лагере беженцев. Думаю, даже Аннет должна согласиться с этим. Многие указатели написаны на французском языке, поэтому мы без труда их читаем. Марокко является протекторатом Франции. По крайней мере, так было до тех пор, пока Францию не захватили немцы, так что теперь, полагаю, Марокко тоже контролирует Германия. Папа говорит, что в Виши есть новое правительство, которое несет ответственность и за это, но это не настоящее французское правительство. По улицам ездят немецкие армейские грузовики, видеть их довольно страшно, но они не слишком беспокоят таких людей, как мы. Вместе с итальянцами они должны защищать пустыню от англичан, которым принадлежат некоторые другие части Северной Африки. Поэтому немцам нет дела до беженцев, пока мы просто проездом и не создаем никаких проблем.

Мама говорит, что «просто проездом» – это относительный термин. Некоторые люди находятся здесь уже почти год, пытаясь привести в порядок свои бумаги. Нам понадобятся выездные визы из Марокко, а затем транзитные визы в Португалию и въездные визы в Америку. Папа жалуется, что попытка собрать все эти документы приводит к тому, что у него выпадают волосы. Сейчас они совсем белые и сверху определенно поредели, так что, возможно, он прав. Нам повезло, что родители мамы были американцами. Благодаря этому у нас есть родственники, которые помогут, когда мы туда доберемся. И только теперь я осознала, как же хорошо, что она, когда мы были маленькими, научила нас говорить по-английски столь же хорошо, как и по-французски. Хотя в то время это немного раздражало и Аннет постоянно смеялась надо мной из-за того, что я путала слова.

Я выбрала себе комнату на верхнем этаже дома. Здесь, наверху, у меня есть своя маленькая ванная, и мне не приходится ждать целую вечность, пока Аннет торчит в большой ванной внизу. Она такая эгоистка! Мама говорит, что виной тому ее возраст и что когда мне исполнится 17, я тоже буду тратить массу времени на мытье волос и подпиливание ногтей, хотя я не думаю, что когда-нибудь стану такой самовлюбленной. В любом случае я грызу ногти, так что мне просто нечего подпиливать.

Аннет даже начала выщипывать брови, чтобы походить на Хеди Ламарр, фото которой она видела в киножурналах. Мне кажется, что из-за этого моя сестра выглядит так, будто все время удивлена.

Аннет любит утверждать, что она на 5 лет старше меня, но это не так, всего лишь на 4 года и 7 месяцев. Все последние дни она только и делает, что тоскует по Эдуарду, конечно, когда не моет голову и не подпиливает ногти. В Париже он водил ее на танцы, а когда пришли немцы, его семья осталась в городе. Аннет говорит, что нам тоже следовало остаться, потому что, несмотря на слухи, будто бы немцы собираются бомбить Париж, этого не произошло, и папин банк теперь снова открылся. Правда, вместо него главным назначили мсье Альберта. Однако возвращаться сейчас все равно было бы слишком рискованно. Евреям во Франции, безусловно, не рады, даже ненастоящим.

Аннет рассмеялась, когда я выбрала себе спальню в мансарде, и сказала, что это помещение для прислуги и что там мне самое место, вот только мне все равно. Здесь, наверху, – мое личное пространство. В настоящее время мы не можем позволить себе слуг, но у нас есть экономка Кенза, потому что ее услуги включены в арендную плату. Она живет в собственном доме в медине и приходит каждый день. У нее есть дочь примерно моего возраста по имени Нина, и иногда она тоже приходит. Мы болтаем по-французски, и я думаю, что она могла бы стать моим другом.

Мне очень нравится Кенза. У нее мудрые и добрые глаза, а также очень плавные изгибы под длинными одеждами, которые она носит. Кенза готовит для нас очень вкусные блюда и печет пирожные. Если я заглядываю к ней на кухню, она всегда дает мне маленький кусочек медового пирога, горячего, прямо из духовки. Она называет меня Хадар Ини, что означает «зеленые глаза» на дарижи – арабском диалекте, на котором говорят в Марокко.

Аннет говорит, что иметь зеленые глаза – плохо, потому что это означает, что я завистливая, а зависть – один из семи смертных грехов. Но я уверена, что на самом деле она завидует, потому что ее глаза скорее коричнево-карие, как у папы, а ей хотелось бы, чтобы они были прозрачно-зелеными, как у меня и мамы.

Мне нравится мой новый дневник. Папа сказал, что он пригодится мне, чтобы написать историю своей жизни. Он знает, что я хочу быть писателем, и посоветовал записывать свои мысли, потому что тогда не придется все время носить их в голове, и это может помочь мне не видеть так много плохих снов. Это мой лучший рождественский подарок. В этом году мы купили платья из шелка, потому что большой сундук со всей нашей хорошей одеждой пропал где-то в Марселе или, может быть, по дороге в Алжир. Во всяком случае, мы не обнаружили его, когда сошли с парохода в Оране. Мама говорит, что нам нужно будет что-то надевать, когда мы начнем выходить на улицу, теперь, когда у нас снова настоящий дом. Потому что единственное, что есть в Касабланке, – это общественная жизнь. Отели и бары полны людей, многие из которых живут и работают здесь, а другие всего лишь проездом, как и мы. В субботу днем в отеле «Эксельсиор» даже устраивают чайные танцы, так что это может немного взбодрить Аннет. Несмотря на то, что у меня красивое платье и оно, судя по всему, стоило немало, это немного скучный подарок. Новая записная книжка и маленькая корзиночка с засахаренным миндалем – было бы куда лучше.

А сейчас я собираюсь лечь спать. Вчера мы засиделись допоздна, чтобы отпраздновать наступление нового года. Я надела это самое платье, и мне разрешили выпить бокал шампанского. На самом деле это было не так вкусно, как лимонад, но все подняли из-за этого большой шум, так что я притворилась, что мне нравится. Это тоже начало нашей новой жизни. Мне было грустно покидать Францию, но меня взволновало то, что я еду в Америку, чтобы встретиться там со своими двоюродными братьями и сестрами. Может быть, когда война закончится, мы вернемся в Париж и я снова увижу своих друзей. Полагаю, многие из них тоже уехали. Надеюсь, что с ними все в порядке и у них, как и у нас, есть безопасное место, куда можно отправиться. Сейчас я мысленно посылаю им добрые пожелания. Надеюсь, теперь, когда начала записывать все в свой дневник, я буду хорошо спать ночами. Спокойной ночи!

Зои – 2010

Телефонный звонок выдергивает меня из мира Жози, возвращая в мой собственный. Я неохотно откладываю дневник в сторону и иду, чтобы ответить. Это Мэй.

– Просто хочу узнать, как дела. Как обустраиваетесь? Тебе стало спокойнее?

Кажется, слово «спокойнее» не слишком подходит к моему состоянию. Утренняя прогулка сильно поколебала мою уверенность в себе, заставила осознать, насколько я здесь не в своей тарелке, и оставила стойкое впечатление, что я никогда не освоюсь в этом новом месте. Кроме того, дневник Жози приоткрыл дверь в другой мир, о существовании которого я и не подозревала. Если не считать просмотра знаменитого фильма, у меня, наверное, и не имелось поводов задумываться о том, какой была Касабланка в годы войны. Я с тоской смотрю на блокнот в кожаном переплете, лежащий на кофейном столике. Мне не терпится продолжить чтение, чтобы узнать больше о судьбе Жози и ее семьи в те непростые времена. Но в данную минуту я благодарю Мэй и заверяю ее, что у меня все хорошо.

– Великолепно, я рада это слышать, – отвечает она. – Я звоню сообщить, что мне удалось организовать нескольких девушек на обед в Клубе в следующую среду. Надеюсь, ты не передумала? Кейт тоже приедет, и она будет рада поговорить с тобой о проекте по квилтингу, о котором ты упоминала. Она в восторге, что на борту появился еще один мастер. А как-нибудь перед этим было бы неплохо прокатиться по городу, я покажу, где что находится, как и обещала. Потом мы могли бы выпить по чашечке кофе. Ты свободна завтра утром?

– Это было бы чудесно, – соглашаюсь я, ничуть не кривя душой. Как бы я ни была рассеяна в эти дни, я понимаю, что произвожу впечатление сдержанного и неприветливого человека. Человека, к которому трудно испытывать теплые чувства, человека, который так не похож на теплую, беззаботную женщину, какой я была раньше. И я искренне благодарна Мэй за усилия, что она прилагает, дабы помочь мне адаптироваться к жизни эмигранта. Неплохо встретиться и с ее друзьями, чтобы принять участие в делах за пределами этого дома. Уверена, Тому это понравится. Я представляю, как расскажу ему обо всем сегодня вечером за ужином, преподнося новость словно подарок. На мгновение выражение его лица расслабится в улыбке от осознания, что я действительно стараюсь включиться в общественную жизнь. Но потом между нами снова воцарится тишина, он потянется за бутылкой, нальет себе еще один бокал вина, и тьма забот снова накроет его, как стая ворон.

Несмотря на предчувствие, что обед будет чем-то вроде испытания, я с нетерпением жду встречи с другими женами. Возможно, они знают что-нибудь об истории Касабланки, смогут рассказать мне больше о том, каким был бы город во времена Жози.

Я вешаю трубку, договорившись созвониться с Мэй завтра в восемь тридцать утра. Алия тихо стучит в дверь.

– Миссис Харрис, могу я забрать поднос?

– Да, спасибо. И, Алия, пожалуйста, зови меня Зои. Когда ты произносишь «миссис Харрис», мне представляется, что где-то в комнате находится моя свекровь. – Мой голос кажется мне натянутым, я слишком стараюсь. Снова возникает чувство неловкости из-за того, что у меня есть экономка, хотя я прекрасно справилась бы с хозяйством без чьей-либо помощи. В конце концов теперь у меня нет работы и я вступила в ряды светских дам-эмигранток. Но Алия – настоящее благословение, с ее восхитительной стряпней и тем, в какой чистоте она содержит дом. Мне бы это вряд ли удалось. Без сомнения, ей можно доверить нянчиться с Грейс. И на самом деле меня устраивает ее спокойное, ненавязчивое присутствие, особенно после того, как она спасла меня во время моей вылазки во внешний мир. То, что она здесь, успокаивает и избавляет от ощущения одиночества.

– Очень хорошо, миссис Зои, – отвечает она. Я улыбаюсь. Похоже, это все, на что она готова пойти, но это хоть чуть менее формально, чем «миссис Харрис». – Хотите, чтобы я убралась здесь сегодня? Когда шарки наносит много пыли из пустыни. Даже если окна закрыты ставнями, ей все равно удается проникнуть внутрь, – отмечает она, проводит пальцем по настенной плитке и демонстрирует мне.

– Большое спасибо, Алия, это было бы здорово.

Она уходит за своим ведром с чистящими средствами, а я забираю инкрустированную коробку и блокнот и направляюсь обратно наверх, чтобы не мешать ей и еще немного почитать.

Дневник Жози – понедельник, 6 января 1941 года

Папа стоит в очереди в американское консульство, где выдают визы. Сначала нужно было правильно заполнить все формы и написать, кто будет нашим спонсором, когда мы прибудем в Америку. И хотя он уже сделал это, несколько месяцев никаких известий нет. Возможно, это потому, что все офисы были слишком заняты беженцами, прибывшими из Европы, а потом закрывались на Рождество. Папа попытается найти кого-нибудь и что-то выяснить. Затем мама и папа отправятся на собеседование, после мы все должны будем пройти медицинское обследование и только тогда сможем получить визу. Как только мы получим американскую визу, мы сможем подать заявление на транзитную визу в Португалию, а затем уже получить разрешение на выезд из Марокко. Было достаточно трудно получить permis de séjour[9], позволяющий нам оставаться в Касабланке, пока мы пытаемся организовать все остальное. Неудивительно, что со всеми этими оформлениями у бедного папы действительно выпадают волосы. Теперь у него явная лысина на макушке, которую я заметила на днях, когда спускалась по лестнице, а он стоял внизу в холле и читал заголовки в газете.

Уезжая из Парижа, мы не подавали никаких заявлений на получение разрешений. Все произошло довольно быстро. Однажды, вернувшись домой из банка, папа сказал маме, чтобы она собрала все, что сможет, потому что нацисты вторглись во Францию и нам необходимо уехать. Это было так стремительно, что я даже не успела испугаться.

Мы поехали на поезде в Марсель, и мне очень понравилась эта часть путешествия. Я вцепилась в свою книгу, и мне было приятно снова читать знакомые строки. Через некоторое время я аккуратно убрала Лафонтена в сумку и стала наблюдать за французской сельской местностью, проплывающей за окном. Мне представлялось, что мы едем на летние каникулы на Лазурный берег, как в прошлом году. И я не обращала внимания на Аннет, которая шмыгала носом, уткнувшись в мамино в плечо, потому что не хотела разлучаться с Эдуардом. Я игнорировала людей, столпившихся в проходе за пределами нашего купе, потому что эта ситуация немного пугала меня, а я знала, что должна быть храброй. А еще я понимала, что дуться и хандрить, как некоторые личности, о которых я могла бы упомянуть, нет смысла, потому что это не поможет.

Даже Аннет немного взяла себя в руки, когда мы добрались до Марселя. Это было настоящее столпотворение. В ужасной панике все пытались добраться до порта. Папа заплатил двум мужчинам, чтобы они нашли нам такси и привезли наш багаж. Я думаю, тогда и пропал наш сундук, хотя мужчины заверили, что доставили все на нужный корабль, чтобы папа дал им чаевые.

В отличие от большинства, мы оказались счастливчиками, потому что у папы было достаточно денег, чтобы оплачивать носильщиков, такси и билеты, а также давать взятки некоторым чиновникам, чтобы точно получить каюту. На вокзале и в порту были огромные толпы людей, большинство из которых казались очень напуганными и рассерженными. И у некоторых из них не хватало денег, чтобы попасть на корабль. Я не знаю, что с ними случилось. Может быть, они просто остались в Марселе. Или, возможно, они решили отправиться куда-нибудь еще, например, в Италию или Испанию. Там была семья с дочкой примерно моего возраста – девочка выглядела дружелюбно, и мы улыбнулись друг другу, когда стояли в очереди за штампом в паспорта, но они не сели на пароход. Я оглянулась, поднимаясь по трапу, и увидела, что она стоит на причале и смотрит мне вслед. Хотя я никогда по-настоящему не знала ее, я все еще иногда вижу во сне ее лицо и гадаю, где она сейчас. Возможно, ее семье удалось сесть на другой корабль, и однажды я столкнусь с ней на Пляс-де-Франс, здесь, в Касабланке. Это было бы здорово.

Посреди ночи наш корабль наконец отплыл. Это произошло довольно поздно, и мама уже вовсю паниковала, что он вообще не собирается отчаливать. В каюте было слишком жарко, пахло машинным маслом и рвотой, поэтому мы с папой поднялись на палубу. Мы нашли маленький уголок в задней части корабля, где повсюду спали люди, устроились там и я прижималась к папе, пока мы смотрели, как исчезают огни Марселя. Мне было приятно обнимать его и вдыхать родной запах сигар и мыла, несмотря на то что к тому времени мы все были немного грязными и растрепанными. Море было таким же темным, как черное бархатное платье мамы, а ночное небо мерцало миллионом звезд. Их было намного больше, чем я когда-либо видела в Париже. Я прикоснулась к маленькой золотой звездочке, которая висела у меня на шее, и мне стало приятно от ощущения, что она связывает меня со звездами с этого огромного небесного купола.

Папа посоветовал мне поспать, так как нам предстояло несколько долгих дней пути до Алжира. Но, думаю, мы с ним оба не могли уснуть, потому что, наблюдая за этим сверкающим небом, оба гадали, что нас ждет, когда мы доберемся до Африки. Целый новый континент!

В действительности же нас ждал лагерь беженцев Айн Чок. Но я забегаю вперед.

Сначала мы сошли с корабля в Оране, где нам пришлось много часов стоять в очереди на таможне. Это было немного похоже на то, как если бы нас положили в духовку, чтобы приготовить, как запеченную курицу. Вначале люди были довольно шумными, жаловались и кричали на чиновников, которые проверяли документы и перестраивали очереди в разные ряды по причинам, понятным только им. Но шло время, становилось все жарче и жарче, и над всеми нависла густая, тяжелая тишина. Порой хныкал ребенок. В какой-то момент женщина позади нас издала странный звук, похожий на сдувание воздушного шара, и упала в обморок; ее пришлось приводить в чувство нюхательной солью и чашкой воды. В остальном же никакого шума вообще не было. Мы просто смиренно ждали и варились.

Наконец дошла очередь проверки и наших документов. Затем нам велели еще несколько часов постоять в другой очереди, после чего разрешили сесть в автобус. Солдаты Французского иностранного легиона стояли рядом с ним и следили за тем, чтобы все делали то, что им сказали чиновники на таможне. Один из солдат посмотрел на Аннет так, что она выпрямилась и пригладила волосы. В автобус вместе с нами сели двое военных с автоматами и расположились впереди. Я заметила, что Аннет достала из сумочки пудреницу и нанесла немного пудры на нос, стараясь делать это незаметно для окружающих. И нос на самом деле стал выглядеть лучше, потому что был очень красным и блестел от ее постоянных слез.

Я проспала значительную часть поездки на автобусе, длившейся целую ночь. Думаю, что снаружи была в основном пустыня, так что в любом случае, даже не будь за окном кромешной тьмы, смотреть было не на что.

Когда я проснулась, мы ехали по городским улицам, усаженным пальмами. Мама улыбнулась мне, ободряюще кивнула и сказала:

– Касабланка.

В первую минуту меня ослепила белизна, давшая городу его имя, – мы тогда проезжали мимо низких белых домов и более высоких белых зданий. Но вскоре повсюду появились яркие пятна – зеленые, красные, оранжевые и розовые. То были сады, усыпанные цветами. Это немного напомнило мне Лазурный берег, и я почувствовала себя вполне уверенно. Прижалась щекой к пыльному стеклу и смотрела на сады, на людей, шедших по улицам, на женщин, закутанных с головы до ног в черное, и суровых мужчин в белых одеждах, не обращавших внимания на автобусы с беженцами, которые проносились мимо них. Но когда городские улицы остались позади и автобусы, поднимая облака пыли из-под колес, поехали по гораздо более ухабистой дороге, цветущие растения исчезли, и в поле зрения сохранились только песок и обшарпанные лачуги, рядом с которыми полуголодные кошки прятались среди куч мусора.

Тогда все снова притихли, и моя уверенность слегка улетучилась.

Наконец мы подъехали к воротам лагеря. Автобусы затормозили, и пыль медленно осела вокруг. Солдаты, сопровождавшие нас, отправились поговорить со стоявшими у ворот охранниками. Те махнули, чтобы мы проезжали. По-прежнему никто не произнес ни слова, пока мы не остановились перед большим зданием. Несколько человек встали и принялись собирать свои вещи, однако водитель велел им сесть обратно и ждать, отчего все застонали. К тому времени нам просто хотелось размять ноги, не говоря уже об острой необходимости принять ванну. Я представила себе роскошный туалет и умывальник с кранами – то, что в Париже считалось чем-то само собой разумеющимся. Но когда нам наконец показали наше место в зале, за занавеской обнаружилось только ведро. Мухи и так жужжали повсюду, а вокруг этого ведра особенно.

Увидев матрасы на полу, который и был теперь нашим новым домом в Марокко, Аннет сморщила нос и снова заплакала.

– Не волнуйся, моя дорогая, – утешал папа, поглаживая ее по спине, пока мама крепко обнимала ее (я думаю, маме тоже хотелось плакать). – Мы не пробудем здесь долго. Это временно, пока всем найдут подходящие места. Пойду и я поищу кого-нибудь, с кем можно обсудить это прямо сейчас.

Я хотела отправиться с ним, но он велел мне остаться и присмотреть за мамой и Аннет.

– Поговори с кем-нибудь из присутствующих, – сказал он. – Попробуй узнать, как здесь обстоят дела.

В холле было очень жарко и воняло, поэтому многие люди вышли на улицу. Мне казалось, что лучше всего последовать за ними и попытаться с кем-то побеседовать, как только мама и Аннет немного придут в себя. Я взяла свою книгу, чтобы все выглядело так, будто я просто мирно читаю, и отправилась искать место, где можно было посидеть в тени. Только в лагере не имелось ни тенистых деревьев, ни удобных скамеек, на которых, как в парках Парижа, можно было бы комфортно устроиться. Пришлось удовлетвориться защищенным от солнца участком сухой земли у стены здания. Я села и стала наблюдать, как какие-то мальчишки гоняли в пыли футбольный мяч.

Через некоторое время они тоже меня заметили, и один намеренно пнул мяч прямо в мою сторону. У меня быстрая реакция, и мне удалось его поймать. Мальчики замахали, чтобы я бросила его обратно, но я спокойно посмотрела на них и крикнула в ответ: «Если вы этого хотите, вам придется подойти и вежливо попросить». Мама часто напоминает мне, что плохим манерам никогда не бывает оправдания. Мальчик, который швырнул в меня мяч, подлетел и потребовал, чтобы я отдала его.

– Только если ты больше не будешь целиться в невинных зрителей, – с вызовом произнесла я. О том, что нельзя позволять хулиганам безнаказанно вести себя подобным образом, я узнала из книг.

Подошли и другие ребята, и один из них, со сломанным зубом, извинился и вежливо попросил меня вернуть мяч. Я уже собиралась это сделать, как вдруг, к моему абсолютному ужасу, хулиган заметил на земле мою книгу и схватил ее.

– Залог! – торжествующе воскликнул он. – Если хочешь получить свою книгу, верни нам наш мяч.

Я вскочила на ноги и позволила мячу упасть на землю. Слезы ярости и боли навернулись мне на глаза, когда он, смеясь и дразнясь, поднял мою драгоценную книгу над головой так, что я не могла до нее дотянуться. Он был выше меня и на несколько лет старше и представлял собой поистине ужасный экземпляр. Из-за того, что он размахивал книгой, пытаясь заставить меня прыгнуть за ней, суперобложка развернулась и порвалась, горячий ветер подхватил ее, пронес по участку голой земли и кинул на колючую проволоку забора, окружавшего лагерь, где она и застряла.

Тогда я действительно заплакала. Я уже собиралась броситься на хулигана с кулаками, когда вмешался мальчик со сломанным зубом и забрал у него книгу.

– Отдай это ей обратно. Мяч все равно уже у нас. Пошли играть, остальные ждут.

Грубиян повернулся и плюнул под ноги книгоспасателю. На мгновение мне показалось, что хулиган, который был намного крупнее и тяжелее любого из нас, собирается даже наброситься, но в конце концов он отвернулся и направился к своим дружкам.

Мальчик со сломанным зубом вернул мне книгу. Я вытерла глаза рукавом и поблагодарила его. Затем направилась к забору из колючей проволоки, чтобы попытаться спасти суперобложку.

– Стой! – попытался остановить меня мальчик и даже схватил за руку.

Я отмахнулась от него и потребовала:

– Отпусти меня! – потребовала я. – Мне нужно забрать ее.

– Ты не сможешь. К забору подходить опасно. Смотри, солдаты никого туда не подпускают. – Конечно же, там стоял охранник с автоматом. – Оставь это, – продолжал мальчик. – По крайней мере, сама книга цела, и ты все еще можешь ее читать. А эта старая обложка все равно совсем порвалась.

Слезы снова навернулись мне на глаза при мысли о потере части папиной книги, с которой я всегда была так аккуратна, единственной книги, которая у меня осталась в этом мире. Но мальчик был прав, и я понимала, что мне нужно взять себя в руки, если я хочу выжить в этом лагере. Он протянул мне довольно грязный носовой платок, чтобы я могла высморкаться, а затем ласково улыбнулся мне.

– Похоже, это хорошая книга, – проговорил он. – Расскажешь, о чем она?

– Разве ты не нужен им снова в футбольной команде? – спросила я, не желая иметь ничего общего с кем-то, кто водится с тем хулиганом.

Он покачал головой.

– Они мне не очень нравятся, и к тому же они дрянные футболисты.

Так я и подружилась с Феликсом Адлером, который через Францию приехал в Марокко из Вены. У него была веселая улыбка, чуть несимметричная из-за сломанного зуба – результат несчастного случая на качелях в парке у его дома. Его семья уже пару недель находилась в лагере беженцев. Он сказал мне, что это место называется Айн Чок и что есть люди, которые живут здесь в течение нескольких месяцев. И еще сообщил, что существует комитет, которым руководит добрая леди по имени мадам Бенатар, марокканская еврейка, и мой папа должен поговорить с ней, если сможет. Она с успехом занималась размещением людей вроде нас в городе Касабланка. Некоторые семьи, особенно в меллахе (так называли Еврейский квартал), несмотря на небольшие жилища, соглашались приютить беженцев у себя. Феликс и его родители надеялись вскоре переехать в такой дом.

Я была счастлива сообщить эту важную информацию папе, когда он вернулся. Он улыбнулся и поцеловал меня в макушку.

– Молодец, это очень полезно знать. Не волнуйся, ma p’tite[10], мы найдем и снимем себе собственное жилье.

Я поняла, что нам снова помогут деньги.

Но при всем везении нам все равно потребовалось некоторое время на то, чтобы найти место для проживания и получить разрешение покинуть лагерь, как только мы с помощью мадам Бенатар получили вид на жительство. А тем временем очень быстро обнаружилось, что назойливое жужжание дневных мух ночью сменяется пронзительным воем роя комаров, которым явно нравилось часами пировать в темноте кровью измученных беженцев. Из-за клопов, плачущих младенцев и споров громким шепотом между некоторыми взрослыми в зале никому не удавалось выспаться.

В лагере Феликса дразнили из-за сломанного зуба. Те самые ужасные мальчики называли его французским словом croc, что означает «клык». Но он не обращал внимания. А мне сказал, что, когда он приедет в Америку, ему починят этот зуб, и тогда его улыбка будет идеальной, как у кинозвезды. На самом деле я ничего не имела против его нынешней несовершенной улыбки, потому что его глаза улыбались так, что сломанный зуб вообще не имел значения.

Как-то вечером через несколько дней после нашей встречи Феликс зашел в наш угол в зале. Он что-то держал за спиной и явно очень стеснялся. Затем он протянул мне суперобложку с изображением Городской Мыши и Деревенской Мыши. Мальчик объяснил, что ему удалось незаметно для охранников вытащить ее из забора. И он очень хорошо поработал над ее починкой: приклеил разорванные кусочки к листу старой газеты с помощью клея, сделанного из воды и муки, которую выпросил на кухне. Я не представляла, что он такой добрый, смелый и готов рисковать ради меня! И я обняла его, поскольку теперь точно знала, что он – настоящий друг. Лицо Феликса порозовело от смущения, но он, казалось, был доволен тем, что сделал меня такой счастливой. Я надела обложку на книгу, она смотрелась хорошо: вся в боевых шрамах, но на своем месте.

В лагере мы томились от скуки большую часть времени, поскольку заняться было нечем. Папа придумал игру, в которую мы играли, чтобы скоротать долгие часы в середине дня, когда на улице было слишком жарко и нам приходилось лежать на матрасах в зале. Это было немного похоже на «Я шпионю», только в помещении не было ничего слишком интересного, что можно было бы загадать, просто много несчастных людей, не чаявших выбраться оттуда. В папиной версии предлагалось назвать первые буквы того, что тебе больше всего хотелось бы получить, когда ты выберешься из лагеря, а остальные должны были догадаться, что это может быть. В первый раз, когда мы играли, у меня было мороженое. У Аннет – шампунь «Студио Гёрл». Мама загадала москитную сетку для каждого из нас. Отгадать папин выбор у нас получилось не так быстро, потому что это оказался флакон духов «Шанель № 5», который он хотел подарить маме, чтобы напомнить ей о Париже. Когда мы наконец разобрались, у нее на глазах выступили слезы и ей пришлось довольно долго хлюпать носом.

Феликс поменял свой матрас на соседний с нашими – он, казалось, находил мою семью более интересной, чем свою собственную, и его родители, похоже, не возражали, – поэтому он тоже играл. Он хотел перочинный нож и немного конфет.

Когда нам наконец разрешили покинуть лагерь и папа привез нас в наш новый дом здесь, на бульваре Оазо, нас ждали сюрпризы. Как фокусник, он достал из-за спины флакон шампуня для Аннет и духи для мамы. Затем он показал нам наши кровати, и каждая из них была задрапирована собственной москитной сеткой, хотя в новом доме было уже не так много насекомых, как в Айн Чок. А потом он предложил мне руку, и мы пошли по улице в кафе, где он купил мне самое большое мороженое, которое я когда-либо видела, уложенное в стеклянную креманку и покрытое миндалем с медом и шоколадным соусом. Себе он взял точно такое же.

Я хотела, чтобы мы предложили семье Феликса комнату в нашем новом доме, но папа сказал, что беседовал с мадам Бенатар, и она заверила, что нашла им место в доме своих друзей в меллахе. Когда мы покинули лагерь, Феликс пообещал мне, что иногда будет навещать нас, но пока так и не сделал этого. Думаю, он занят тем, что заводит новых друзей. И очень надеюсь, что он купил себе то, что загадал в игре «Я шпионю», – перочинный нож и немного сладостей на Хануку.

Мне кажется, я чувствую восхитительный запах выпечки, доносящийся со стороны лестницы, так что сейчас я отправляюсь на кухню к Кензе. Я так много писала, что у меня болит рука, но пока это лишь история о том, как мы оказались в Касабланке. В следующий раз напишу больше.

Зои – 2010

Мэй возит меня по Касабланке на своем BMW, оснащенном кондиционером, и это гораздо более удобный способ осмотреть город, нежели моя вчерашняя прогулка. Я благодарна за то, что могу дать ногам отдохнуть, поскольку они все еще довольно сильно болят, а на правой пятке вздулся большой волдырь. Пока Мэй показывает достопримечательности, я шевелю пальцами ног, подставляя их под холодный воздух, исходящий из-под приборной панели. Я впервые оставила Грейс дома с Алией, но, вопреки ожиданиям, не чувствую особой тревоги, поскольку я знаю, что мой ребенок в хороших руках.

Первое впечатление от города – это хаос, грязь и облупившиеся фасады. Только приглядевшись повнимательнее, начинаешь замечать изделия из кованой стали, старомодные вывески на магазинах, искусно выполненные детали, украшающие каменную кладку многих запущенных зданий. Кажется, что машина Мэй может все-таки застрясть где-нибудь на его узких улочках и переулках. Мэй показывает квартал Хабус с его мавританскими арками и объясняет, что он задуман и спланирован французскими колонизаторами. Это обновленная версия древней медины, построенная для туристов и эмигрантов, чтобы они могли насладиться похожими впечатлениями на более безопасных улицах с менее запутанной планировкой магазинов и киосков.

– Значит, это своего рода стерилизованная версия оригинала? – спрашиваю я.

– В общем, да, – соглашается Мэй и пожимает плечами. – Но ты вряд ли захотела бы сейчас отправиться в настоящую медину. Там просто грязно и опасно.

Я прикусываю губу, вспоминая козла в канаве и беззубого человека, продававшего странные снадобья, и молчу.

Мы несемся к океану, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на башню мечети Хасана II; безупречная белизна ее каменной кладки ослепительна и головокружительна на фоне голубого неба. Затем мы сворачиваем, проезжая мимо того места, где я вчера стояла, показывая Грейс волны. Вдоль пляжа выстроились клубы и рестораны, в том числе клуб «Оверсис», где на следующей неделе запланирован наш обед. Мэй продолжает путь к торговому центру и заезжает на многоуровневую автостоянку. Существующий торговый центр перестраивают в нечто грандиозное – Мэй говорит, что он будет крупнейшим в Африке. Шум огромной строительной площадки вибрирует в горячем пыльном воздухе.

Внутри гораздо спокойнее, и мы неспеша прогуливаемся по торговым рядам. Электронная музыка плывет в искусственно охлажденной атмосфере. Пока мы идем мимо витрин магазинов, демонстрирующих узнаваемые во всем мире бренды, кожа моих рук покрывается мурашками. Сверкающая роскошь немного давит, и я ловлю себя на том, что мне хочется простоты пекарни на углу бульвара Оазо в жарком, залитом солнцем городе.

Мы проходим мимо аптеки, и я заскакиваю, чтобы купить еще немного дезинфицирующего средства для рук и бутылочки детского шампуня и лосьона. Сейчас я сама предпочитаю использовать именно их, потому что они менее вредны для моей больной кожи, чем другие марки.

Наконец мы устраиваемся за столиком в одной из многочисленных кофеен торгового центра, заказываем капучино и датскую выпечку.

– Ты посещаешь какие-нибудь кафе в Новом городе? – спрашиваю я.

– Иногда. Но там больше шансов нарваться на неприятности. В любом случае мы предпочитаем ходить по магазинам этого центра либо общаться в клубе, – отвечает Мэй немного неуверенно и одаривает меня сочувственной улыбкой. – Думаю, что у всех нас, впервые оказавшихся здесь, в голове сложился довольно романтический образ Касы, – смеется она. – Этому фильму есть за что ответить! Но мы очень быстро понимаем, что времена Хамфри Богарта и Ингрид Бергман давно прошли, и теперь это совершенно другой город. Ты и сама достаточно видела сегодня утром, чтобы понять: сейчас это в основном городская застройка, бо2льшая часть которой довольно убога и непривлекательна. И порт стал куда более коммерциализированным, чем во времена Богарта и Бергмана. В конце концов, иначе нас здесь бы не было, не так ли? В наши дни Каса – просто большой коммерческий центр. Когда обнаруживаешь, что романтические представления окончательно стерты, посещение таких мест, как это, – машет она рукой, чтобы охватить яркие огни магазинов, фоновую музыку, прохладный воздух и мужчину в сером комбинезоне, подметающего и без того чистую белую мраморную плитку пола, – становится утешением.

Она делает паузу, размешивая пену в своей кофейной чашке.

Однако я вовсе не хочу исследовать киношную Касабланку, хотя и не говорю об этом Мэй. Сейчас мое воображение захвачено миром Жози. Но это кажется чем-то личным, и я не готова поделиться этим с кем-либо еще.

Мэй делает глоток кофе и осторожно, чтобы не размазать помаду, промокает пенку на губах бумажной салфеткой.

– Если тебе хочется еще больше местного колорита, то мы могли бы организовать поездку в Хабус. Но лучшие места для знакомства с традиционной марокканской культурой – это другие города, такие, как Фес и Рабат. Может быть, вам с Томом стоит запланировать несколько выходных вдали от дома? Кстати, как у него дела на новой работе?

Мы переходим к обсуждению мужей. Супруг моей собеседницы занимает высокое положение в страховании в сфере судоходства. Мэй очень много знает о должности Тома.

Как только мы допиваем кофе, я бросаю взгляд на часы. Мне нужно поскорее вернуться к Грейс, хотя я уверена, что Алия абсолютно надежная няня. Мэй настаивает на том, чтобы оплатить счет, а затем отвозит меня домой.

– Дай мне знать, если запланируешь провести выходные в Фесе, – говорит она, когда мы подъезжаем к моему дому. – Я могу подробно рассказать о чудном риаде прямо в центре. Вероятно, тебе и твоему замечательному мужу было бы очень полезно устроить романтический отдых. – Она протягивает руку и немного сочувственно похлопывает меня по плечу.[11]

Я улыбаюсь, киваю и благодарю ее за экскурсию. Но когда она уезжает, не могу отделаться от мысли о ее жесте и задаюсь вопросом, что она могла слышать о нас.

Дневник Жози – четверг, 16 января 1941 года

Сегодня утром мама повела нас с Аннет за покупками в Хабус – это место, где втиснуто огромное количество традиционных магазинов. Когда мы уже собирались выходить из дома, она велела мне снять с шеи цепочку.

– Почему? – удивилась я. Я ношу маленькую золотую Звездочку Давида с тех пор, как мама подарила ее мне в прошлом году на мой двенадцатый день рождения. Когда-то кулон принадлежал маме, но, выйдя замуж за папу, она перестала его надевать. Мама позволяла мне играть с драгоценностями из ее шкатулки, пока накладывала макияж и делала прическу. Конечно, ставя условие, что я буду очень осторожна и аккуратно верну все на место. Тогда-то она и заметила, что особенно мне нравится звездочка.

– Потому что в наши дни лучше не афишировать подобные вещи, – ответила она. – К тому же мы не особенно религиозная семья, так что нет смысла нарываться на неприятности.

Мне не нужно было спрашивать ее, что за неприятности. Я видела такие же звезды, грубо нарисованные на дверях некоторых магазинов и домов, а также печатные объявления, наклеенные на стены и даже на витрины некоторых магазинов, в которых говорилось, что, по приказу префектуры полиции, следует избегать еврейских предприятий, а сами евреи должны соблюдать определенные правила. Я немного напугалась, когда впервые увидела подобное объявление здесь, в Касабланке. Но папа сказал, что Марокко управляет не только правительство Виши, но и султан по имени Мухаммед Пятый. Будучи султаном, он остается добрым человеком, и его даже называют Защитником Веры, поскольку он заявил, что в его стране следует уважать все религии. Он сказал маршалу Петену и нацистам: «В Марокко нет евреев. Есть только марокканские подданные». Меня немного приободрили папины слова, потому что всякий раз, когда мне на глаза попадались эти объявления, я думала о Феликсе и о том, что улыбка исчезнет из его глаз, если он прочтет эти полные ненависти строчки. Я надеюсь, он знает о словах султана. По словам папы, доброта – одна из самых важных вещей в мире, но в наши дни многие люди, похоже, забыли об этом. Когда он это говорил, я многозначительно посмотрела на Аннет, но она, как обычно, просто проигнорировала меня.[12]

Когда мы добрались до Хабуса, мама вручила мне немного карманных денег, чтобы я могла потратить их на свое усмотрение. На одном из прилавков я заметила красивую деревянную коробочку, инкрустированную перламутровым узором, немного похожим на плитку на полу в нашем доме. Но человек за прилавком объявил мне цену, намного бо2льшую, чем я могла заплатить. Однако Аннет подтолкнула меня локтем и велела немного поторговаться. Мужчине показалось довольно забавным, что я попросила гораздо более низкую цену, и сначала он отказался, при этом позволил мне подержать шкатулку, чтобы увидеть, какого она отличного качества. Я согласилась, что это действительно так, но потом показала ему свои карманные деньги – всего 5 франков. Он предложил попросить мою прекрасную сестру добавить мне немного денег, но Аннет выпалила:

– Ни за что!

Тогда я вернула коробочку на прилавок и уже собралась уходить, как вдруг мужчина, заметивший мое разочарование, пошел на попятную:

– Ладно, ладно, – проговорил он. – По рукам.

Я так счастлива, что у меня теперь есть красивая деревянная шкатулка! Она пахнет как Хабус (точнее, как лучшая его часть, а не та, где воняет козьими шкурами и мочой бродячих собак): мягкими специями и ароматными маслами. Мама говорит, что она сделана из дерева, называемого сандаловым, и у него всегда будет такой запах. Я положила в нее цепочку с золотой звездой, чтобы она была в безопасности, пока я не могу ее носить. Думаю, что это очень хорошее место.

Вернувшись домой, я показала свое приобретение Кензе и Нине, и они согласились, что это отличная покупка. В следующий раз, когда я получу немного карманных денег, обязательно вернусь в ту же лавку и куплю такую же шкатулку для Нины. Мы с ней теперь друзья. Мы по-прежнему разговариваем по-французски, но еще я учу ее некоторым английским словам. Никогда не знаешь, в какой момент это может пригодиться. У нее такие же теплые и добрые глаза, как у ее мамы, и она много смеется, особенно когда я рассказываю ей о жизни в Париже до того, как война перевернула все с ног на голову. Раньше мне приходилось ходить на занятия по хорошим манерам, где я училась ходить вперед-назад с тяжелым словарем Ларусса на голове. Она считает это очень смешным. Однажды, когда все остальные были на чаепитии, я показала Нине бутылочки и баночки Аннет, стоявшие рядком на полке в ванной. Нина попробовала немного румян, а я накрасила губы. Мы обе нашли это совершенно забавным.

Нам нравится играть в классики во дворе за домом. Там хорошо и тенисто. Там растет гранатовое дерево, а еще в воздухе пахнет жасмином, который карабкается по стенам и через решетчатую арку. Я нередко приношу свою скакалку, и мы по очереди соревнуемся, кто сможет прыгать дольше. Пока я выигрываю, но у Нины это получается довольно хорошо, так что, возможно, в один прекрасный день она меня догонит. Иногда я позволяю ей забирать скакалку, чтобы она могла потренироваться у себя дома.

После того как мы заканчиваем прыжки и классики, Кенза угощает нас на кухне лимонадом и мягким печеньем под названием ghoribas[13]. Это мое любимое время дня. Одно из.

Папа вернулся из очереди в американском консульстве. Он выглядит усталым и немного озабоченным, но при этом говорит, что ему очень нравится проводить там время, потому что он встречает множество интересных людей, которым есть что рассказать. Спасаясь от войны, сюда съехались люди со всей Европы. Некоторым, я думаю, придется нелегко, учитывая всю ту недоброжелательность, которая сейчас царит вокруг. Правда, папа мне подобных историй не рассказывает. Он предпочитает поведать о забавных случаях, например, о даме, которой удалось приехать в Касабланку со своей маленькой собачкой, пуделем по кличке Мину. У них были одинаковые прически, только у женщины волосы нежно-голубого оттенка, а у Мину шерстка чисто белая. Дама создавала проблемы американским чиновникам, потому что требовала визу как для себя, так и для своей собаки. До этого момента история казалась забавной. Но ведь получить визу для животного действительно невозможно, вот почему среди них так много брошенных и ставших бездомными. Поэтому папин рассказ в итоге оказался довольно грустным. Я думаю, что леди с Мину теперь придется навсегда остаться в Касабланке. По крайней мере, леди будет счастлива, что она рядом со своей собакой. Я очень рада, что Мину не будет брошена.

Надеюсь, их хотя бы не отправят обратно во Францию.

Я спросила папу, сталкивался ли он когда-нибудь в консульстве с родителями Феликса, оказалось – нет. Но он пообещал поискать их, когда в следующий раз туда поедет.

Выпив немного мятного чая, папа взял свою шляпу и сказал маме, что ему снова нужно уйти. Когда она спросила его, куда он направляется, папа ответил, что встретил в консульстве интересного человека, который сообщил ему о группе, собирающейся в меллахе для обсуждения текущей ситуации. При этих словах мамины брови взлетели довольно высоко, и она попросила папу быть осторожным, раз он планирует провести время в Еврейском квартале. Он просто улыбнулся и поцеловал ее, сказав, что ей не стоит так сильно беспокоиться и что он вернется к ужину. Но я видела, что она действительно все еще волнуется, хотя мне непонятно, что плохого в разговорах о таких скучных вещах, как война, если папе этого действительно хочется. На мой взгляд, мы каждый день более чем достаточно слышим об этом по радио. Разрешено включать «Радио Марокко», но иногда папа слушает английское «Би-би-си», которое сообщает совсем другие сведения о ходе войны. Раньше я думала, что новости сводятся к сообщению всех существующих фактов, но, слушая эти две радиостанции, поняла обратное.

Город заполнен французской полицией и немецкими офицерами гестапо. Если они поймают вас за прослушиванием «Би-би-си», у вас будут большие неприятности.

Завтра мама поведет нас с сестрой в кино на «Ребекку». Аннет утверждает, что на чайных танцах только о ней и говорят. Полагаю, что в следующий раз сестра приложит усилия к тому, чтобы выглядеть как Джоан Фонтейн. Она уже подолгу сидит над фотографиями Лоуренса Оливье и вздыхает как больная лошадь.

Дневник Жози – пятница, 17 января 1941 года

Сегодня мы не смогли сходить в кино из-за того, что вчера случилось с папой. Я даже подумала, что мама может отказаться выпускать кого-либо из дома, – так она была зла, расстроена и потрясена. Честно говоря, я бы не винила ее, если бы она так поступила. Случившееся стало ужасным испытанием для всех нас.

В дверь постучали, и Кенза, как обычно, пошла открывать. Сначала я подумала, что это, должно быть, папа вернулся со скучной встречи в меллахе, что он просто забыл взять свой ключ. Но потом в гостиной, где сидели мама, Аннет и я, появилась встревоженная Кенза. Она протянула маме сложенный лист бумаги и сказала, что какой-то мужчина просил немедленно доставить его мадам Дюваль. Когда мама прочитала содержимое записки, ее лицо совершенно побледнело, и она вскочила, даже не заметив, как ее книга упала на пол.

– Мам! – забеспокоилась Аннет. – Что случилось?

– Папа… – ответила она, и ее губы так сильно дрожали, что слова вылетали как плач. – Его арестовали. Я немедленно еду в полицейский участок.

Кенза поспешила прочь и вернулась с маминой сумкой и курткой. Она попросила маму не волноваться, потому что побудет со мной и Аннет, сколько нужно. Мы достаточно взрослые, и нас можно оставлять одних, но это было весьма любезно с ее стороны, потому что мне было ужасно страшно и ее присутствие рядом успокаивало, хотя и означало, что она опоздает домой к своей семье.

Кенза приготовила ужин, вот только мы ничего не смогли съесть, потому что наши желудки были завязаны узлами в ожидании, когда папа и мама вернутся домой. Я вспомнила, как мама не хотела, чтобы он проводил время в меллахе, и мне стало очень интересно, что же это была за встреча. В любом случае через два часа, показавшихся нам вечностью, входная дверь открылась и вошли родители. Папа пытался быть веселым и делал вид, что беспокоиться не о чем, но, похоже, на самом деле ему было очень страшно. По тому, как мамины губы сжались в тонкую напряженную линию, я поняла, что она в ярости. Я заметила, что она становится такой, если сильно пугается, как однажды в «Галери Лафайет», где я зазевалась и заблудилась. Когда менеджер магазина наконец вернул меня ей (продавщица в отделе шляп, где я попросила примерить широкополое чудо с красивым зеленым пером, взяла меня под свое крыло), мама не знала, обнять меня или отругать. Поэтому она сделала немного того и другого, но крики длились недолго, а объятия продолжались какое-то время, даже в salon de thé[14], пока я пыталась съесть шоколадный эклер.

Мне очень хотелось узнать, накричала ли она на папу или просто обняла его, но мама была не в настроении отвечать на вопросы, поэтому я промолчала. Позже Аннет рассказала мне, что папу арестовали прямо на собрании вместе с целой группой других людей и что гестаповцы отвезли их всех в фургоне в полицейский участок, где им угрожали тюрьмой. Немцы, очевидно, совсем не в восторге от идеи проведения подобных встреч. Маме пришлось заплатить полиции довольно много денег, чтобы папу освободили.

Так что и на этот раз нам улыбнулась удача, хотя я видела, как была встревожена мама. Ей потребовалось немало мужества, чтобы войти в полицейский участок, ведь ее саму могли арестовать. Полагаю, если бы на ней была цепочка с маленькой золотой звездочкой, все могло бы сложиться хуже.

Папе, Аннет и мне все-таки удалось убедить ее, что поход в кино на «Ребекку» был бы хорошим способом отвлечься от вчерашних неприятностей. И как здорово, что мы это сделали, – фильм мне очень понравился. Он снят по книге. Я попытаюсь выяснить, где находится библиотека, попробую достать эту книгу и, возможно, какие-то другие. Я так сильно скучаю по книгам, которые мы оставили в Париже! Иногда даже представляю их в нашем старом доме, сиротливо стоящими в ряд на своих полках рядом с глобусом. Никто их не читает, только пауки ползают по ним, и некому смести пыль и паутину. Это заставляет меня грустить, потому что я считаю, что у книг своя собственная жизнь, и без нас они чувствуют себя довольно одиноко. Возможно, когда мы приедем в Америку, мы сможем попросить кого-нибудь упаковать их все и отправить нам в наш новый дом.

Зои – 2010

Я все больше и больше нервничаю из-за организованной Мэй встречи в клубе. Говорю себе, что это глупо и что я с этими своими заморочками выгляжу попросту жалко. Это ведь не то же самое, что столкнуться с гестапо, подобно мадам Дюваль!

Убедившись, что пришла немного раньше, я регистрируюсь на ресепшен, а затем быстро направляюсь в женский туалет. Тщательно мою руки, исполняя ритуал, который помогает мне успокоить нервы, когда я чувствую себя особенно встревоженной; использую щедрую порцию мыла из дозатора и воду настолько горячую, насколько могу вытерпеть. Повторяю процедуру дважды для надежности – у меня нет с собой щетки для ногтей, а в общественном месте лучше перестраховаться, – и насухо промокаю кожу бумажным полотенцем. От жесткого мыла и горячей воды чешуйчатые пятна на сгибах моих пальцев покраснели и горят, но, по крайней мере, боль – признак того, что мои руки помыты должным образом.

Причесавшись и подкрасив губы блеском, бросаю короткий взгляд на часы – опаздываю на обед на допустимые пять минут. Сопротивляясь желанию снова сунуть руки под кран, стараюсь унять свои нервы и направляюсь на террасу с видом на теннисные корты, где Мэй заказала столик.

– Не будь такой идиоткой, – увещеваю я ту часть себя, которая противится любому социальному контакту. – Это просто дружеский обед.

Мэй была так добра, организовав эту встречу. Плюс мне нужна помощь, чтобы взяться за шитье лоскутного одеяла, потому что я понятия не имею, с чего начать. Мне следует себя пересилить.

Все уже собрались за столом, Мэй обнимает меня, а затем представляет гостям. Аннеке и Мила из Роттердама провели утро, занимаясь теннисом и плаванием. Клодин – с юга Франции – выглядит так, будто она только что вышла из салона красоты, если судить по ее безупречным волосам и ногтям, а Кейт – королева прикладного ремесла – была на заседании комитета, которое Мэй проводила у себя дома. Мне особенно симпатична Кейт, женщина примерно моего возраста. Похоже, мы с ней на несколько лет моложе остальных. Мы очень разные, но объединены ощущением чужеродности, неизбежно возникающим у эмигрантов, и мы так или иначе нуждаемся в поддержке этого клуба, который, чтобы дать нам ощущение причастности, пытается создать для нас среду, схожую с покинутыми нами европейскими странами.

Женщины дружелюбны, но мне как новичку не избежать обязательных вопросов. Под прикрытием белой льняной скатерти я нервно тереблю заусенец на большом пальце. Вскоре мы обнаруживаем нечто общее: Кейт училась в университете в Бристоле, поэтому хорошо знает город, а муж Клодин работает в офисе Тома в порту. К моменту, когда официант приносит наши закуски, я начинаю немного расслабляться.

Кейт кажется особенно милой. Мэй рассказала ей, что меня интересует лоскутный квилтинг, и она достает из своего рюкзака книгу, которую принесла для меня.

– Вот хороший вариант для начала, – говорит она, показывая страницу, на которой перечислены приспособления, используемые квилтерами.

– Я понятия не имела, что мне все это понадобится, – признаюсь я. – Думала, что это процесс разрезания ткани на кусочки и сшивания их вместе.

Кейт смеется.

– Поначалу многие ошибочно думают именно так и учатся на горьком опыте. Но лоскутное шитье – это одновременно красота и точность геометрии. Предварительная подготовка позволяет добиться хороших результатов. Но не волнуйся, – продолжает она. – То, что указано в списке, не понадобится разом. Мы можем вмести отправиться в торговый центр, в магазинчик, где продают товары для рукоделия. Я помогу выбрать основные материалы, которые будут необходимы, чтобы приступить к работе. В Хабусе есть несколько лавок с тканями, я могу тебе как-нибудь показать. У тебя есть конкретные задумки?

– Пока только материал, который мне хотелось бы использовать для основных блоков, – отвечаю я.

– Отлично, – говорит она. – Мы поможем тебе начать. Позже, как только основа будет готова, зайдем в ларек с тканями и купим все, что нужно для остальных слоев, их простегивания и скрепления.

Я тупо смотрю на нее. Она, должно быть, понимает мою растерянность, потому что похлопывает по обложке принесенной книги и говорит:

– Прочти это, прежде чем мы встретимся, чтобы отправиться за покупками, все станет понятнее.

Мы допиваем кофе, и Мэй предлагает снова встретиться за обедом на следующей неделе, в такое же время, а Клодин заявляет, что как-нибудь организует званый ужин, потому что все хотят познакомиться с Томом.

Я прячу книгу в свою сумку.

– Увидимся на следующей неделе в торговом центре.

Кейт кивает.

– А пока тебе нужно постирать и накрахмалить материал, который ты собираешься использовать. Тебе будет удобнее нареза2ть лоскуты. Поизучай варианты дизайна и реши, какой хотела бы попробовать. Просто помни, что простота – это благо, особенно на начальном этапе.

В тот вечер, ужиная с Томом, я без умолку болтаю о своем ремесленном проекте и своей новой общественной жизни. Звук моего голоса кажется искусственно ярким, но я вижу облегчение в глазах Тома. Он внимательно наблюдает за мной, выискивая любые признаки того, что близость, которая у нас была раньше, может возродиться. Затем я спрашиваю, как его дела, и теперь его очередь проявить некоторое подобие энтузиазма, описывая встречи, на которых он присутствовал, и проблемы, связанные с отслеживанием контейнерных судов компании, бороздящих бурные воды Мирового океана. Его тон кажется таким же фальшиво оптимистичным, как и мой.

Мы встаем из-за стола, и Том отправляется смотреть телевизор, растянувшись на диване с бутылкой вина, перелистывает каналы, предлагающие международные новости и повторы старых американских мыльных опер, дублированных на французский. Я поднимаюсь по лестнице в мансарду и беру книгу о квилтинге, которую мне одолжила Кейт.

Думаю, мы оба знаем, что между нами все та же пустота. Но хотя бы сегодня вечером мы попытались.

Дневник Жози – пятница, 31 января 1941 года

Очень досадно, что папа и мама обсуждали мое образование и решили, что мне нужен репетитор по английскому языку, который приходил бы два раза в неделю во второй половине дня, чтобы помочь мне подготовиться к учебе в Америке. Слава богу, они не заставляют меня ходить в здешнюю школу, хотя на каком-то этапе, по словам Аннет, они рассматривали вопрос о зачислении меня в лицей Жанны д’Арк – католическую школу рядом с американским консульством. Папа встретил даму, которая там преподает, и подробно расспросил ее. В конце концов от лицея решили отказаться, поскольку есть надежда, что мы не задержимся здесь надолго, если получим наши визы. Поэтому леди, с которой познакомился папа, будет приходить к нам домой по понедельникам и средам после своих занятий в школе. Я очень зла. Они ведь думают, что мне нужно больше практиковаться в английском, а я не могу сказать им, что как раз на английском пишу свой дневник, потому что тогда они захотят посмотреть его, чтобы проверить мою орфографию и грамматику, и меня отчитают за то, что я все это записываю.

По крайней мере, мне не нужно ходить в школу каждый день. Нина вообще туда не ходит, и с ней гораздо веселее проводить время. Она учит меня некоторым словам на арабском, так что я в любом случае чему-то учусь.

Учительницу зовут мисс Дороти Эллис.

После того, как я нашла библиотеку и прочитала книгу «Ребекка» (которая, на мой взгляд, даже лучше, чем фильм), библиотекарь – мадемуазель Дюбуа, очень хорошенькая и добрая – предложила мне насладиться книгами Дороти Л. Сэйерс. И она оказалась права. Мадемуазель Дюбуа очень хорошо разбирается в сотнях библиотечных книг и может много всего порекомендовать. Думаю, что у нее очень интересная работа. В промежутках между выдачей и приемом книг у посетителей можно читать столько, сколько нравится.

Библиотека – очень красивое здание на другой стороне nouvelle ville, и хотя до нее приходится какое-то время идти пешком, оно того стоит. Мне нравится бродить между рядами высоких книжных полок, чувствуя, что я могу не только спрятаться там от мира, но даже убежать в другие миры между обложками всех этих прекрасных книг. Это помогает мне не так сильно скучать по нашему дому в Париже и не чувствовать себя здесь в ловушке из-за неприятных обстоятельств. Мадемуазель Дюбуа любезно показала мне, где найти книги, переведенные на французский, чтобы я могла прочитать их Нине. Ей нравится слушать «Лорд Питер и клуб “Беллона”»[15], и она очень хорошо умеет угадывать возможного убийцу.

Мы много времени проводим во дворе, и Нина теперь может скакать до 200 раз без остановки. Мой рекорд – 339. Когда мы не читаем книги Дороти Л. Сэйерс, Нина рассказывает мне о своей семье и жизни в Марокко. Однажды я призналась ей, что мне часто снятся кошмары и я плохо сплю, и она сказала, что у нее есть старая тетя, которая могла бы мне помочь. Очевидно, ее тетя своего рода рассказчица, которая очень мудра, поэтому люди приходят ее послушать. Нина говорит, что сама тетя очень хорошо умеет выслушивать людей и определять, что им необходимо, а затем она продает им лучшие сны, если их собственные тревожны. Я и не знала, что сны можно купить, но Нина говорит, что можно, но только у кого-то вроде ее старой тети, обладающей особыми способностями. Я думаю, что мне очень нужно встретиться с этим «продавцом снов», чтобы узнать, правда ли это, но когда мы спросили Кензу, можем ли это сделать, она очень уверенно покачала головой и ответила, что моя мама не одобрит. Я знаю, она права на сей счет, тем не менее мне все равно хотелось бы купить несколько новых снов.

Я не слишком жду уроков. Они будут мешать проводить время во дворе с Ниной. Моя единственная надежда состоит в том, что мисс Дороти Эллис будет такой же милой, как мадемуазель Дюбуа, и такой же занимательной, как Дороти Л. Сэйерс. Тогда, возможно, все будет не слишком плохо. Мы начинаем на следующей неделе.

Другая важная новость заключается в том, что британская и австралийская армии сражались с итальянцами в Ливии и захватили важный порт под названием Тобрук. Аннет говорит, что если им удастся добиться большего прогресса, то, возможно, война в Северной Африке очень скоро закончится, и это должно облегчить получение наших виз в Америку. Однако во Франции дела обстоят плохо, так что мы все еще не можем вернуться домой. А мама давно не получала никаких известий от дяди Жозефа.

Дневник Жози – понедельник, 3 февраля 1941 года

Сегодня приходила мисс Эллис, и она очень милая. У нее веселые уроки, и она даже сказала, что мы можем иногда читать книги Дороти Л. Сэйерс. А еще она сказала, что мой английский превосходен. Получай, Аннет! Но она собирается немного помочь мне с грамматикой и такими вопросами, как запятые и апострофы, которые бывают довольно сложными. Перед началом урока мы выпили по чашке чая в гостиной вместе с мамой и папой. Мисс Эллис, похоже, довольно хорошо знает папу. Как оказалось, ее представил ему один из вице-консулов в американском консульстве. Мама говорит, что это настоящий общественный центр.

У мисс Эллис есть велосипед, который она называет своим Стальным Мустангом, это порода лошадей. Она оставляет его в холле. Я наблюдала за ней с лестницы, когда она уходила после моего урока. Папа вышел из гостиной, чтобы попрощаться с ней, и протянул ей коричневый конверт. Она убрала его в свой кожаный портфель, который затем положила в корзинку на руле Стального Мустанга. Сначала я решила, что это плата за обучение, но потом задумалась и поняла, что пакет слишком большой. Наверное, это какая-нибудь скучная газетная статья о войне. Когда мы пили чай, взрослые говорили о том, как немцы посылают новые войска под названием Африканский корпус, чтобы помочь итальянцам. Папа сказал, что читал об этом в утренних газетах. Похоже, британская армия все-таки не добилась больших успехов.

В выходные Кенза спросила маму, может ли она отвезти меня и Нину в медину, где они живут. Мама сначала сомневалась, но я умоляла ее разрешить и обещала все время быть рядом с Кензой. И получила разрешение. Я, конечно, скрыла, какой мы с Ниной разработали план, чтобы увидеться с продавцом снов. Но я в любом случае не нарушу своего обещания маме, потому что древняя тетушка живет в том же риаде, что Кенза, Нина и другие члены их семьи.

В действительности дом Кензы не так уж далеко от нашего, но, очутившись в медине, представляешь, что ты попал в другой мир. Проходишь через арку в форме замочной скважины и внезапно оказываешься в лабиринте крошечных улочек. Здесь очень легко заблудиться. Некоторые стены выкрашены в небесно-голубой цвет, а здания расположены настолько близко друг к другу, что улицы оказываются в тени целиком, поэтому здесь не так жарко, как на бульварах нового города. Пока мы гуляли, разные люди подходили поздороваться с Кензой и Ниной и спрашивали обо мне. Я была очень рада, когда Нина говорила им, что я – ее лучший друг. Все они обращали на мои зеленые глаза особое внимание, как на диковинку, потому что, похоже, в медине у всех темно-карие глаза.

Там оказалось очень много необычных вещей, на которые интересно было смотреть. Перед плетеной корзиной, скрестив ноги, сидел мужчина, и когда мы подошли ближе, он снял с нее крышку, чтобы показать большую змею. Он заиграл мелодию на странного вида дудочке и стал раскачиваться взад-вперед, а змея вылезла наружу и вытянулась, повернувшись с нему. Она покачивалась в такт музыке, пока раскручивалась – коричневые чешуйчатые кольца бесшумно и легко скользили друг по другу, а над холодными немигающими глазами раскрылся капюшон. Это зрелище вызвало у меня мерзкое чувство страха, скрутившее желудок. Я испытала огромное облегчение, когда змея наконец опустилась обратно в свою корзину, а мужчина закрыл крышку, хотя еще довольно долго ощущала легкую тошноту. Я положила несколько монет в протянутую мужчиной шляпу и быстро отдернула руку, опасаясь змеи, которая в любой момент могла вылезти из этой хлипкой на вид корзины и вонзить в меня жало. После этого мы немного прошлись, поглазели, как жонглер подбрасывал ножи высоко в воздух и ловил их, не порезавшись. Мое сердце чуть не выскочило!

И еще там были сказители. Нина объяснила мне, что в марокканской культуре есть особенные люди, которые знают много старых историй, и когда они их рассказывают – это настоящий спектакль. Ее тетя, продавщица снов, была уже слишком стара, чтобы рассказывать истории на публике, поэтому мы собирались навестить ее приватно в ее собственном доме, который одновременно является домом Нины. А этот сказитель был публичным. Прежде всего музыкант ударил в барабан, чтобы объявить о его появлении. Собралась толпа. Затем начала разворачиваться история – рассказчик не просто спокойно сидел и произносил слова, он разыгрывал их, и вся толпа то громко смеялась, то дрожала от страха, то задыхалась от изумления. Я его не понимала, потому что он говорил на дарижи, но это не имело особого значения: он прекрасно изображал каждого персонажа, и я обнаружила, что улавливаю суть. Там был маленький мальчик, могущественный султан и злой джинн, который угрожал всем. Султан и его армия пытались свергнуть джинна, но в конце концов с помощью хитрости победил маленький мальчик. В конце рассказа толпа аплодировала и аплодировала, а музыкант прошел со шляпой, в которую зрители бросали деньги. Я тоже положила пару франков, это была бо2льшая часть карманных денег, которые у меня оставались, но рассказчик заслужил их за свое превосходное и занимательное выступление.

Затем мы вернулись в дом Кензы, чтобы перекусить, и она оставила нас играть во дворе, а сама пошла готовить. Это был наш шанс. Нина приложила палец к губам и повела меня к лестнице в углу здания. Когда мы поднимались на верхний этаж над внутренним двором и крались по выложенному плиткой проходу к двери в комнату древней тетушки, мое сердце было готово выпрыгнуть из груди от страха, что Кенза вернется и поймает нас. Мне было неловко ослушаться ее, но я очень хотела получить лучшие сны и хорошо спать. Нина тихо постучала в дверь. Я вся была в предвкушении и одновременно немного нервничала от предстоящей встречи с продавцом снов. После заклинателя змей, жонглера и сказителя у меня осталось всего несколько sous[16], но Нина сказала, что этого должно хватить, чтобы купить хороший сон.

Тихий голос предложил нам войти, и Нина распахнула дверь. В комнате было довольно темно, и после ярких побеленных стен внутреннего двора моим глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть. Пахло ладаном и маслом пачули, а маленький оловянный фонарь со свечой отбрасывал на стены узоры из звезд. В углу сидела сказительница – продавщица снов, и Нина подтолкнула меня вперед, чтобы я примостилась на кучу мягких подушек у ее ног. Женщина откинула шаль со своих белых волос и посмотрела на меня своими блестящими глазами. У нее было очень морщинистое лицо и татуировки на лбу и подбородке. Позже я спросила Нину о них, и она объяснила мне, что это старый племенной обычай, но в исламе его не одобряют, потому что изменение любого творения Аллаха, включая внешность человека, – haram, что означает запрет, поэтому сейчас люди почти не делают наколок.

Пожилая леди немного напомнила мне птицу, когда, склонив голову набок, наблюдала за мной. Ее красивая шаль была вышита узорами, которые, по словам Нины, рассказывали истории ее племени. Она жила в пустыне до того, как вернулась к своей семье в медину. Продавщица снов заговорила по-французски и попросила меня рассказать ей, кто я и зачем пришла. Я поведала ей о плохих снах, и она кивнула. Все время, пока я говорила, ее глаза не отрывались от моего лица. Казалось, она не просто слушает мою речь, но и изучает меня, проникает в невысказанные мысли, как если бы я произнесла их вслух. Она словно читала сокровенные тайны моей души, что немного смущало, но в то же время я чувствовала, что могу ей полностью доверять. Когда я закончила рассказывать ей о своих снах и о том, как иногда боюсь снова заснуть после них, она взяла мою ладонь в свою руку, тоже похожую на птичью лапу и так же изрисованную хной, всю в узорах и завитках, как татуировки на ее лице. Женщина на несколько мгновений закрыла глаза. А потом начала говорить, рассказывая мне мою собственную историю. Насколько я помню, вот что она сказала:

– Первая часть вашего путешествия закончена. Следующая только начинается. Ты найдешь новый дом в стране, которая поначалу покажется чужой, но она примет тебя в свое сердце, и ты будешь там в безопасности. Впереди трудные времена, но твое собственное сердце наполнено мужеством, ты сильнее и храбрее, чем думаешь.

Она остановилась на минуту и снова посмотрела на меня, склонив голову набок. Затем улыбнулась очень по-доброму, ее лицо смягчилось, и она произнесла:

– Когда луна освещает сто чаш с водой, независимо от того, где они находятся, каждая чаша наполнена ее светом. Помни об этом, когда проснешься ночью. Луна, которая светит тебе здесь, является напоминанием о том, что любовь подобна луне в этих чашах с водой – она повсюду. Твои плохие сны происходят от страха и печали, которые ты носишь с собой. Теперь пришло время отпустить их. Любовь и мужество сильнее этих вещей. Лишь избавившись от страха и тоски, ты обретешь свободу быть смелой и любить в полной мере.

Мне подумалось, что, похоже, она догадалась о многом, просто посмотрев на меня. Я явно беженец из Франции и направляюсь в Америку, как и многие другие люди в Касабланке. Но мне было приятно услышать немного о мужестве и свободе. И мне понравилось о луне в чашах с водой – я обязательно буду иметь это в виду, когда проснусь посреди ночи. Скорее всего, это немного поможет. Приятно думать о лунном свете, освещающем наш старый дом во Франции так же, как наш новый дом здесь, в Марокко.

Затем женщина повернулась к Нине и сказала что-то по-арабски, чего я не поняла, но Нина кивнула и поблагодарила ее. Я попыталась отдать продавщице снов свои последние несколько су, но она покачала головой и широко улыбнулась мне. Именно тогда я увидела, что у нее не хватает передних зубов. Ее лицо было очень морщинистым и таким же коричневым, как кожаная обложка этого блокнота, но это было одно из самых добрых и мудрых лиц, которые я когда-либо видела. Она наотрез отказалась брать у меня деньги, а потом сказала что-то довольно странное. Она сказала мне, что не может брать деньги у члена своей семьи. Я полагаю, она была очень добра, потому что Кенза ее племянница, а я подруга Нины, дочери Кензы.

Когда мы вышли из комнаты, Нина перевела мне ее слова:

– Она видит, что твое сердце наполнено печалью. Тебе нужно отправиться к океану. Написать названия своих потерь на камнях, подобранных на берегу, а затем выбросить их в воду. Океан достаточно велик, чтобы принять твою печаль и хранить ее вместо тебя, освободив твое сердце для другого. Сказительница говорит, что это важный урок, который ты должна усвоить сейчас и хорошо запомнить. Это поможет тебе в дальнейшей жизни.

Когда внизу во дворе мы пили мятный чай с печеньем, Нина небрежно спросила Кензу, не отвезет ли она нас как-нибудь в ближайшее время на океан. Та ответила, что сделает это, как только моя мама позволит.

Мне уже пора ложиться спать. Полагаю, что вести записи в дневнике – это почти то же, что писать на камнях и бросать их в океан, поэтому Кензе не стоило беспокоиться, ведь в некотором смысле папа и продавец снов дали мне один и тот же совет.

Думаю, сегодня я буду спать немного лучше. Спокойной ночи.

Зои – 2010

Темнота кажется такой же давящей, как покрывало, которое я отбросила в сторону, создав смятую гряду холмов у твердой, как стена, спины Тома. Он в забытьи, глубоко спит; каждый ровный вдох прерывается слабым храпом, каждый выдох – тихим сипением. Его дыхание странно невыразительно, в нем нет ни удовлетворения, ни печали. Почему-то эта ровность – из-за которой муж кажется еще более далеким и недосягаемым – приводит меня в бешенство. Какое облегчение, что я в состоянии признать это хотя бы сейчас, в безмолвной темноте. Наша повседневная осторожная вежливость по отношению друг к другу выглядит такой хрупкой и натянутой. Интересно, что Том на самом деле думает обо мне, как много всего он оставляет невысказанным?

Как можно лежать так близко к кому-то и все равно чувствовать себя таким одиноким? Моя бессонница и его забытье только еще раз подчеркивают, насколько мы сейчас разобщены. Я знаю, что статистика не обнадеживает: немногие браки переживают то, через что нам пришлось пройти.

Переезд в Марокко должен был дать нам новый старт, но каким-то образом все, что мы пытались оставить позади, похоже, нашло свой путь сюда вместе с теми немногими вещами, которые мы упаковали в наши чемоданы.

Порой нам все еще трудно смотреть друг на друга.

Каждое утро после ранней пробежки по городу Том смывает пот и пыль и появляется преображенный, готовый выбраться из-под обломков нашего брака в спокойный, упорядоченный мир своей работы, в место, где он может быть кем-то другим, а не просто половиной нас. Одетый в костюм, он едет в машине с кондиционером в свой комфортабельный офис, где, я полагаю, есть вежливые, улыбающиеся коллеги, кофе из автомата и упорядоченная куча работы, которую нужно выполнить. И где ему не приходится думать ни о чем другом. Неудивительно, что он не очень-то стремится возвращаться по вечерам домой. Интересно, что он видит, когда перед выходом из дома, стоя перед зеркалом в прихожей, завязывает галстук аккуратным узлом? Является ли для него реальным это отражение? Спокойный, аккуратный, контролируемый карьерист. Или, подобно мне, он видит то, что лежит под поверхностью – осколки, боль, запутанные беспорядочные эмоции? Наблюдая себя в зеркале, я понимаю, как плохо стараюсь все это замаскировать. Мои жесткие волосы, стянутые сзади резинкой, их темные корни только подчеркивают синюшные круги под глазами. На мне чаще всего бывают старая футболка и спортивные штаны – эдакая растянутая униформа (учитывая обвисшее после рождения ребенка тело, которое она скрывает) мамы-домохозяйки.

Накануне вечером Том предложил выехать куда-нибудь на выходные. Мысль о том, чтобы паковать чемоданы и много часов находиться за рулем, а потом остановиться в отеле, наполнила меня паникой. Мы едва можем вынести совместное пребывание в этом доме, где у каждого есть место – своя комната-убежище, где можно спрятаться, чтобы не приходилось сидеть молчаливым свидетельством вины и боли друг друга. Я не могла вынести даже мысли о том, чтобы оказаться запертой с ним в одном гостиничном номере. И кроме того (это знает любая молодая мама), от поездки на выходные с ребенком больше вреда, чем пользы. Вывозя ребенка в незнакомое место, вы тратите массу времени, чтобы упаковать все необходимое, но вскоре обнаруживаете, что упорядоченность, которую вы так тщательно создавали, рушится, выбивая малыша из колеи. В результате он не спит, эта вылазка начинает казаться совершенно бессмысленной. Поначалу Тома разозлила моя реакция, и я видела, что он обижен моим отказом от поездки. Но это длилось недолго, муж очень быстро со мной согласился и, как я думаю, испытал некоторое облегчение: он, как обычно, поступил правильно, предложив развлечение, а я, традиционно отказавшись, в который раз проявила себя занудой.

Дыхание мужа все такое же ровное, он не ощущает моих суматошных ночных мыслей, и внезапно я понимаю, что не могу больше ни секунды лежать рядом. Очень тихо, чтобы не потревожить его, я встаю с кровати и на цыпочках поднимаюсь наверх в комнату Грейс. Здесь, среди крыш, приоткрытые ставни позволяют любому слабому дуновению ветерка чуть охладить тяжелый воздух. Я слышу мягкое шуршание перьев, это в темноте устраиваются на ночлег голуби.

Отодвигаю в сторону полотно москитной сетки, ровно настолько, чтобы проскользнуть под нее и устроиться на кровати Грейс. Здесь я чувствую себя гораздо менее одинокой. Очень осторожно я беру свою спящую дочь на руки. Когда я с ней, кажется, что мои ободранные, зудящие руки не так меня мучают, и это успокаивает встревоженный разум.

Палец лунного света проскальзывает меж щелей в ставнях, указывая на стопку аккуратно сложенной на комоде ткани. Следуя совету Кейт, я постирала старую одежду, которую собираюсь использовать для изготовления лоскутных блоков, а затем накрахмалила и выгладила, чтобы ее было легче разрезать на квадраты одинакового размера. Из книги по квилтингу я выбрала дизайн под названием «Древо Жизни». Каждый блок представляет геометрический узор из простых треугольников и квадратов. Как только я сошью тринадцать блоков, я разложу их в три ряда, закреплю с помощью полосок ткани и пришью к подложке, а затем обработаю края одеяла окантовкой. Но это немного позже. На данный момент все, что мне нужно сделать – это построить ветви моего первого дерева, пришив один треугольник ткани к другому. Мне не терпится начать, и я очень жду, когда Кейт покажет мне, где взять коврик для резки, раскройную линейку и роликовый резак.

Я глажу прядь волос Грейс, таких же мягких и неземных, как лунный луч.

Это напоминает мне слова «продавца снов» из дневника Жози о том, что луна способна наполнить бесконечное количество чаш. Думаю, такова и моя материнская любовь: мое сердце переполнено ею, она бесконечна, как этот серебристый свет.

Читая дневник Жози, я словно переступаю невидимый порог и оказываюсь в другом мире. Ее жизнь в этом доме – в этой самой комнате! – кажется мне порой более реальной, чем моя собственная. Я представляю, как она лежит в этой же кровати, смотрит на лунный свет и слушает воркование голубей. Чувствовала ли она себя в безопасности здесь, наверху, пока члены ее семьи спали внизу, в своих комнатах? Или постоянно присутствовавшая угроза, исходившая от нацистской Германии, в мире, перевернутом войной с ног на голову, не давала ей спать по ночам? Несмотря на богатство ее отца, безусловно спасавшее во многих ситуациях, в чужой стране, где за каждым углом таилась опасность, еврейским беженцам приходилось нелегко. И было не так важно, «действительные» (как выразилась Жози) они или нет.

Касабланка в 1940-х годах, похоже, была тем местом, где люди могли легко провалиться сквозь щели и исчезнуть.

Так ли сильно я отличаюсь от Жози и ее семьи? Я тоже в некотором роде беженец, бегущий от того, от чего никак не убежать.

Можно без труда провалиться сквозь трещины в моем браке. И просто исчезнуть.

Дневник Жози – вторник, 11 февраля 1941 года

Большое волнение в Касабланке вызвало недавнее прибытие звезды по имени Жозефина Бейкер. Она певица и танцовщица и раньше давала концерты в Париже. Сейчас она приехала в Марокко и собирается выступать здесь, в театре Риальто. Папа купил два билета – для себя и для мамы. Нам с Аннет не разрешили пойти на представление, потому что некоторые танцы слишком экзотические. Мне все равно было бы интересно посмотреть на это, но, по словам Аннет, «экзотика» означает, что на танцовщицах не слишком много одежды, и посему это неприемлемо для ребенка моего возраста. Я уверена, она сказала это лишь потому, что раздражена: ведь она тоже не может туда пойти. Она еще больше разозлилась, когда я заявила, что это должно означать, что она тоже все еще ребенок. Мама успокоила нас, пообещав на следующей неделе прогулку верхом на лошадях, что будет намного веселее, чем сидеть в жарком театре. Недалеко от города есть место, где можно брать уроки. Не могу дождаться![17]

Газеты сообщали, что Жозефина Бейкер прибыла из Марселя с 28 местами багажа. Аннет сказала, что все это ее сценические костюмы, и снова разозлилась, когда я подметила, что совсем недавно она утверждала, будто экзотические танцоры носят мало одежды. Она стала называть меня «маленькая мисс Всезнайка», но я решила воспринять это как комплимент. Это, безусловно, лучше, чем постоянно думать о мальчиках и прическах.

Еще одна очень интересная новость, о которой говорится в газете: Жозефина Бейкер путешествует со своим собственным зверинцем. У нее есть дог по кличке Бонзо, несколько обезьян и две белые мыши. Нина согласна со мной, что смотреть на этих животных гораздо интереснее, чем на экзотические танцы.

На выходные Кенза повезла нас с Ниной к океану. Мама немного беспокоилась и сомневалась, отпускать меня или нет, но папа оплатил для нас такси, так что все устроилось наилучшим образом. Мы проехали вдоль побережья, мимо гавани, где увидели много рыбацких лодок и несколько патрулировавших море военных кораблей, пока не добрались до места – тихого, безлюдного участка пляжа. Водитель припарковался в оливковой роще и пошел полежать в тени. Кенза, Нина и я спустились на берег, и мои попутчицы сняли свои платки. Ветер обдувал наши лица, было жарко и прохладно одновременно. Мощные волны бесконечно уходящего вдаль океана разбивались о гальку у кромки воды, заставляя ее кататься и кувыркаться. Я вспомнила об инструкциях сказительницы и задумалась, не несут ли все эти тысячи камней горе других людей. И тогда поняла, о чем она говорила: океан был достаточно велик, чтобы вместить их все.

Я захватила с собой бутылочку чернил, которую позаимствовала из папиного стола, и кисть из своего пенала. Мы рассказали Кензе, что я собираюсь делать (хотя и опустили тот факт, чьему наставлению я следую), а затем Нина и Кенза помогли мне найти несколько камней правильной формы и размера, достаточно больших и плоских, чтобы на них можно было писать, но не слишком громоздких, иначе я не смогла бы бросить их далеко за пределы того места, где разбиваются волны. После встречи с продавщицей снов я размышляла о ее словах, и про себя решила, что2 именно доверю камням. Я написала четыре пункта. Первый – Дом. Второй – Франция. Третий – Друзья (те, кого я оставила далеко). На четвертом камне я не написала ни слова, только нарисовала шестиконечную звезду, похожую на ту, что висит на цепочке, спрятанной в шкатулке из сандалового дерева.

Пока солнце и ветер помогали чернилам высохнуть, я вымыла кисть в соленой воде Атлантического океана. Затем по очереди взяла и мгновение подержала в ладонях каждый камень, прежде чем закинуть как можно дальше. Море жадно поглотило их все. Я ощутила сильную волну печали, но она отличалась от давящей тяжести, похожей на груду булыжников, которую я так долго таскала с собой. К волне примешивалось чувство облегчения от того, что во мне больше нет этого груза. Поэтому печаль, казалось, больше не заполняла мое сердце целиком, в нем оставалось немного места для других вещей. Кенза крепко обняла меня и вытерла мои слезы уголком своего платка, а затем мы втроем некоторое время шли вдоль кромки воды, позволяя пенящимся волнам щекотать наши босые ноги и чувствуя теплый ветер на своих щеках. Когда мы вышли на полоску мокрого песка, мне вдруг захотелось бежать, потом я сделала колесо, и Нина последовала моему примеру. Мы втроем бегали и смеялись, и я поняла, что продавщица снов абсолютно права. Это была своего рода свобода.

С тех пор прошло три ночи и мне вообще не снились плохие сны. Прошлой ночью мне привиделось, что я танцую на пляже с Жозефиной Бейкер и ее животными, и все хохочут, даже мыши.

Зои – 2010

Мы с Кейт встречаемся в торговом центре, и она показывает мне магазин товаров для рукоделия, спрятанный в углу на верхнем этаже. Это – настоящая сокровищница, до потолка забитая полками с катушками ниток, кусочками войлока и листами картона всех цветов радуги. Помимо инструментов, которые понадобятся для разрезания моей старой одежды на точные квадраты и треугольники, я покупаю большую катушку ниток цвета слоновой кости и упаковку булавок с яркими головками. Кейт предлагает одолжить мне свою швейную машинку для сборки лоскутков, но я вежливо отказываюсь. Хочу сшить их вручную. Каждый блок будет делом любви, а также способом занять мои руки – желанным отвлечением от язв на моей воспаленной коже. Хочу неспешно погрузиться в этот проект. Хочу сосредоточиться на каждом стежке, на каждом лоскутке ткани.

Закончив с покупками, мы возвращаемся в кафе, где я смогу показать Кейт выбранный дизайн, а она даст мне еще несколько советов, как начать работу. Я открываю отмеченную закладкой страницу.

– «Древо Жизни», – улыбается она. – Идеальный выбор для новичка. Чтобы сделать дерево, нужно использовать квадраты и треугольники в четверть квадрата. Тебе понадобится одноцветная ткань, где ты их расположишь для создания узора. В книге приведены пропорции, рассчитанные для лоскутков, исходя из размеров готового одеяла. Я бы посоветовала вырезать все для первого блока и закрепить его, просто чтобы понять, как все это сочетается. Таким образом ты избежишь ошибок. Сборка вручную займет некоторое время, но это очень хороший способ увидеть вживую выбранный дизайн.

Она еще раз заглядывает в книгу и переворачивает страницы.

– Каждая модель шаблонов – это своего рода рассказ. Смотри, например, этой конструкции бревенчатой хижины сотни лет. Квадрат в центре обычно красный, символизирует огонь в очаге, иногда желтый, тогда это свет, льющийся из окна. А смещенные полоски ткани, окружающие его, – это бревна, из которых сложена хижина. Можно только представить, как это утешало поселенцев на Диком Западе, стремящихся жить в безопасности в уютном доме. Сшивая множество блоков для своего одеяла, они создавали целое поселение.

– А «Древо Жизни»? – интересуюсь я. – Оно тоже рассказывает собственную историю?

Она отхлебывает кофе и возвращается к странице с выбранным мной дизайном.

– Конечно, «Древо Жизни» – это могущественный символ семьи и предков. Его ветви символизируют поколение за поколением, одно за другим. Это напоминает нам, что мы не одиноки, понимаешь? Все взаимосвязано. Зимой дерево теряет листья, но затем, после зимней спячки, происходит весеннее возрождение, возникает новая жизнь. Мне нравится эта идея: возможность начать все сначала, пробудить надежду. – Она разворачивает миндальное печенье, которое официант принес с кофе, и откусывает кусочек, все еще рассматривая рисунок. – Еще оно позволяет нам понять, что мы укоренены в земле, которая питает нас и дает нам силу. И даже несмотря на то, что дерево состарится и умрет, оно принесет новую жизнь в своих семенах – это жизнь после смерти, конец, обещающий начало.

Она поднимает на меня глаза, и я улыбаюсь, затем отвожу взгляд, торопливо подношу чашку с кофе к губам, пряча внезапные слезы,

– Это одинокое дело: начинать жизнь на новом месте, так ведь, Зои? Но мы достаточно быстро начинаем пускать корни, подобно дереву. – Она легонько, ободряюще похлопывает меня по руке. – Я думаю, ты выбрала идеальный дизайн для своего первого одеяла. Когда ты сошьешь каждый блок, оживляя свой маленький лес, то почувствуешь, насколько приятно создать нечто прекрасное из старых обрезков и обносков.

Как только мы допиваем кофе, я собираю свои сумки, и мы расходимся в разные стороны. Чуть раньше, по дороге в магазин рукоделия, я заметила книготорговца и сейчас направляюсь туда. Большинство изданий на французском или арабском языках, но есть небольшой выбор в английском и детском уголке. Я некоторое время осматриваю полки, а затем несу к кассе стопку книг, которые выбрала для Грейс. Это три книжки с картинками: «Миффи», африканские народные сказки и прекрасно иллюстрированный экземпляр сказок из «Тысячи и одной ночи». Последнее больше подходит для чтения мне, но я знаю, что дочери понравится разглядывать картинки с яркими цветами и замысловатыми узорами, пока я рассказываю истории Шахерезады о приключениях Аладдина и Синдбада-Морехода, пусть даже она пока ничего не поймет. Затем я направляюсь на стоянку такси и домой, чтобы спрятать все свои покупки в комнате Грейс.[18]

Дневник Жози – воскресенье, 16 февраля 1941 года

Папа и мама были сегодня в американском консульстве на собеседовании. И вернулись в приподнятом настроении.

– Там были в восторге от нашей мамы, – заявил нам папа. – Ничего странного, от нее все в восторге. Она совершенно их очаровала, и вице-консул, с которым мы виделись, сказал, что сделает все возможное, чтобы наше заявление было рассмотрено как можно быстрее.

Аннет была очень довольна этой новостью, а я не почувствовала должного радостного волнения. Потому что буду скучать по Нине, Кензе, мисс Эллис и мадемуазель Дюбуа из библиотеки. Сейчас я читаю «Джейн Эйр», и это великолепно. Аннет сказала:

– Берегись сумасшедшей женщины на чердаке!

На что я ответила: «Ты же не имеешь в виду собственную сестру?» И очень ее этим рассмешила.

Папа все еще иногда ходит на встречи в меллах, когда он не в американском консульстве или не с друзьями за бокалом «Вермут Кассис» в отеле «Трансатлантик». Я спросила его, можно ли мне как-нибудь пойти с ним, потому что очень надеюсь столкнуться в меллахе с Феликсом – хочу еще раз встретиться, прежде чем мы уедем. Папа ответил, что это невозможно, к тому же его собрания покажутся мне очень скучными. Но он пообещал, что обратится за помощью к человеку, который присутствует на этих встречах и, похоже, знает всех в Еврейском квартале. Таким образом мужчина напомнит Феликсу о нас и передаст ему наш адрес, Разумеется если встретит его. И возможно, в один прекрасный день Феликс сможет приехать и навестить нас. Мне бы этого хотелось. Я могла бы познакомить его с Ниной.

Аннет принялась дразнить меня, говоря, что я тоскую по своему парню. Я изо всех сил старалась не обращать на нее внимания. Завтра вечером она собирается в друзьями на танцы в отель «Эксельсиор», но совершенно очевидно, что парня по имени Оливье она упоминает чаще, чем других. Поэтому я вслух задалась вопросом, убит ли Лоуренс Оливье горем из-за того, что его заменил в ее привязанностях человек, который носит одно из его имен. Это заставило сестру заткнуться.

Мисс Эллис учила меня, как при письме использовать двоеточия и запятые. Они удобны для сложных списков. Например, британская армия захватила в Ливии следующие города: Бардия, Беда-Фомм, Бенгази и, с помощью австралийцев, Тобрук и Дерна.

А еще мы по очереди читаем главы «Джейн Эйр» вслух, что гораздо интереснее, чем изучать грамматику. На днях, когда была моя очередь читать, папа просунул голову в дверь и протянул мисс Эллис еще один из тех таинственных коричневых конвертов. Она отложила его в сторону, даже не взглянув. Но позже, когда она оставила меня бороться с запятыми и пошла попудрить нос, я заметила, что конверт не заклеен, и быстро заглянула внутрь. Это были просто какие-то скучные на вид списки мест и номеров. Ни одной запятой в поле зрения!

Мама записала нас на урок верховой езды на утро четверга.

Дневник Жози – четверг, 20 февраля 1941 года

Сегодня мы отправились на ферму на урок верховой езды. Папа решил, что мы должны устроить семейный день, и взял напрокат машину. Он назвал его нашей колесницей и объяснил мне, что это «Додж седан» 1936 года выпуска. Мама с сомнением осмотрела автомобиль, так как он выглядел довольно ветхим и имел несколько вмятин, но я была взволнована тем, что он наш на весь день, и мы можем ехать, куда захотим. Кенза собрала нам корзинки для пикника, и папа погрузил их в багажник. Затем мы расселись и отправились в путь. Сначала машина издала несколько хрустящих звуков, несколько раз подпрыгнула и заглохла, потому что папа не привык к ее управлению. Но потом он стал справляться чуть лучше, и все пошло гладко. Мы открыли окна как можно шире, чтобы ветер охлаждал салон, пока мы мчимся по улицам города. Однако вскоре нам пришлось закрыть их, потому что Аннет пожаловалась, что это портит ее прическу. Я возразила, что мы собираемся кататься на лошадях, а не танцевать с Оливье и компанией. Но в ту минуту мы ехали по очень пыльной проселочной дороге, и мама сказала, что, по ее мнению, нам действительно лучше закрыть окна.

Примерно через час мы прибыли на ферму. Там было много серебристых оливковых рощ, а также несколько рядов деревьев с блестящими зелеными листьями, которые папа назвал апельсиновыми садами. Очень красивое место! Загон для лошадей был окружен аккуратным белым забором. Вдалеке, напоминая размытую декорацию, виднелись голубые горы, и это выглядело очень умиротворяюще. Я сказала, что хотела бы как-нибудь съездить и поизучать горы, и папа ответил, что однажды мы сможем отправиться в дальнюю экспедицию, поскольку он уже освоил эту машину.

Нам с Аннет предстоял урок верховой езды. Мама с папой решили не тянуть время, пока солнце не стало слишком жарким. Поэтому мы сразу отправились в конюшню, где белые голуби тихо переговаривались друг с другом, устроившись на маленьких скворечниках, висевших на карнизах, и в других местах. Очень милый человек по имени Хамид седлал наших лошадей. Моя была прелестной гнедой кобылой с белым пятном на лбу. Хамид окликал ее Наджима, что означало «звезда». Лошадь Аннет звали Маргаритой, потому что она была такой же белой, как дикие маргаритки краю пастбища.

Хамид медленно провел нас по двору за конюшней, чтобы мы могли познакомиться с Наджимой и Маргаритой и дать им возможность узнать нас получше. Когда мы жили в Нейи, мы брали несколько уроков верховой езды в Булонском лесу, так что нам не потребовалось слишком много времени, чтобы почувствовать себя комфортно. Затем он вывел своего собственного коня – высокого черного жеребца по кличке Малик – и захватывающе лихо вскочил в седло, даже не прибегая к ступенькам для посадки.

Мы помахали маме и папе, которые сидели в тени, держась за руки и слушая голубей, и последовали за Хамидом и Маликом по грунтовой дороге параллельно линии гор. Мы чудесно прокатились через апельсиновую рощу. Потом добрались до луга на другой стороне и пустились легким галопом. Луг напоминал ковер из полевых цветов – лютиков, маргариток и розовой мальвы. Это заставило меня вспомнить о красочных коврах, развешанных в Хабусе. Когда мы ехали по нему, цветы шуршали, как складки лучшего вечернего шелкового платья мамы. Хамид сказал, что уже через пару недель короткая весна закончится, цветы исчезнут, останутся только сухая трава и пыль. Маргарита, оправдывая свое имя, подошла к маргариткам, чтобы поесть. Даже Аннет забыла о своем вечном недовольстве и смеялась над этим до упаду. Мы отвели лошадей к ручью, протекавшему вдоль границы фермы, и как следует напоили их. Ручей весь порос незабудками и темно-зеленым водным крессом. Хамид объяснил, что вода очень чистая, так как она образуется при таянии снега на вершинах самых высоких гор. Трудно представить, что в таком жарком месте может быть снег. Оказалось, летом ручей полностью пересыхает.

Затем мы медленно отправились обратно, и я несколько раз глубоко вдохнула деревенский воздух, в котором так приятно смешались запахи лошадей кожаной сбруи, и слабый аромат цветов, испускаемый миндальными деревьями, мимо которых мы проезжали. Вернувшись в конюшню, мы угостили своих лошадей кукурузой, я погладила Наджиму по шее и пообещала, что скоро вернусь, и мы снова увидимся. Потом мы присоединились к маме и папе, которые только что вернулись с прогулки.

Мы расстелили коврик для пикника под огромной старой оливой, ствол которой был искривлен, как в сказке братьев Гримм. Полуденная жара здесь была не такой нестерпимой, как на городских улицах, и воздух был наполнен стрекотанием цикад и щебетом крошечных птиц, которые порхали среди серебристых листьев над нашими головами. Кенза испекла восхитительный пирог, фаршированный специями, орехами и изюмом, и еще у нас был лимонад. После этого мы очистили маленькие апельсины, такие сладкие и терпкие, что у меня потекли слюнки. Их дольки мы ели вместе с миндальными печеньями. Папа объявил, что это пир, достойный султана, и все согласились.

Мама положила голову ему на плечо, и он очень нежно поцеловал ее в макушку. Было приятно видеть, что здесь, в сельской местности, она выглядит намного счастливее и спокойнее. Обычно она была довольно нервной в городе, где, по ее словам, и французская-то полиция плоха, а уж гестапо не вызывает у нее ничего, кроме мурашек на коже. Возможно, когда мы поедем в Америку, мы сможем жить в сельской местности на ферме с лошадьми. Мне бы этого хотелось.

После обеда мой желудок был так набит вкусной едой, что я растянулась на коврике для пикника и позволила солнечному свету ослепить мои глаза. Золотой свет и серебряные листья, казалось, сплетались в богатый гобелен. Не исключено, что я задремала на минуту или две. Когда же снова открыла глаза, я села и, прислонившись спиной к удобному стволу дерева, стала наблюдать за лошадьми, удовлетворенно жующими сено в загоне. Высоко над ними на фоне голубого неба парила хищная птица. Нам казалось, что она будто застыла там. Это напомнило мне о продавщице снов с ее яркими глазами и похожими на когти пальцами с узорами из хны. На мгновение у меня даже возникло искушение рассказать папе и маме о моем визите к ней. Но я передумала, потому что Аннет просто презрительно бы надо мной посмеялась, а мама, возможно, не позволила бы мне снова поехать в медину с Кензой и Ниной, если бы решила, что я слушаю то, что она называет суеверной чепухой. Однако это не было чепухой, потому что помогло мне гораздо лучше спать и перестать видеть плохие сны.

Внезапно птица что-то заметила и спикировала вниз со скоростью стрелы. Когда она снова поднялась в воздух, в ее когтях извивалась змея. Это заставило меня почувствовать себя дурно, потому что сцена, которая всего секунду назад была такой красивой и мирной, превратилась во что-то довольно жестокое. Остальные этого не видели. Птица улетела прежде, чем я успела указать на нее, и в каком-то смысле я была рада, потому что не хотела нарушать покой своей семьи.

Когда мы вернулись домой, я приняла ванну, чтобы хорошенько смыть пыль и пот. Сейчас у меня с непривычки ездить верхом сильно болят ноги. Надеюсь, после свежего деревенского воздуха я снова хорошо высплюсь сегодня ночью. Но мне не дает покоя образ птицы со змеей в когтях, и от этого меня начинает подташнивать, точно так же, как в медине, когда я увидела заклинателя змей.

Кенза подарила мне жестяной фонарь, который принесла из дома, чтобы я поставила его у своей кровати. Он похож на тот, что был в комнате сказительницы. Кенза говорит, что у Нины есть такой же: он держит темноту в страхе, пока она засыпает. Сверху и по бокам фонаря вырезаны очертания луны и звезд, и мне нравится наблюдать, как проходящий сквозь эти прорези свет мерцает на стене. Выглядит так, словно звездочки и месяц составляют мне компанию.

Думаю, сегодня я закончу писать на этом и немного почитаю следующую книгу Дороти Л. Сэйерс. Она называется «Сильный яд», и в ней есть героиня по имени Гарриет Вейн – эксперт по всем видам ядов. Лорд Питер Уимзи должен спасти ее из тюрьмы, куда она попала по обвинению в отравлении мышьяком своего любовника. Питер Уимзи влюбляется в нее и делает ей предложение. Но Гарриет говорит, что никогда не выйдет замуж. Я не знаю, захотела ли бы я когда-нибудь выйти замуж, если бы этот человек был не таким добрым, как мой папа или Феликс. Мне кажется, я бы предпочла бы вместо этого иметь животных, как Жозефина Бейкер.

Зои – 2010

Том предупредил, что сегодня вечером будет работать допоздна (это связано с необходимостью позвонить в офис компании в Ванкувере), чтобы я не готовила для него ужин, так как он возьмет поесть в одном из кафе навынос рядом с портом.

Прочитав о жестяном фонаре, который Жози обычно держала у своей кровати, я беру с собой наверх, в комнату Грейс, один из тех, что стоят в ряд на буфете в гостиной. Немного боюсь оставлять его слишком близко к москитной сетке, поэтому ставлю на комод у дальней стены, рядом с принадлежностями для квилтинга.

Я уже разрезала накрахмаленные куски ткани на аккуратные квадраты и выбрала те, которые буду использовать для создания своего первого блока. Несколько квадратов разделила на четыре треугольника каждый. Мне нужно по пятьдесят на каждое дерево плюс несколько дополнительных квадратов для формирования ствола. Как и предложила Кейт, сначала, прежде чем шить, я скрепила все детали первого блока, чтобы почувствовать узор.

Грейс крепко спит, широко раскинув ручки. Я зажигаю свечу в фонаре и располагаюсь в обитом парчой кресле, стоящем в углу у окна. Это будет идеальное место, чтобы сидеть и шить днем, когда льется солнечный свет, сопровождаемый озабоченным бормотанием голубей на крыше.

А сегодня вечером я просто любуюсь звездочками от фонаря на стене, затем тянусь за одной из тех книг, что купила на днях. Переворачиваю страницы, пролистывая рассказы Шахерезады о принцах, принцессах и джиннах, пока мое внимание не привлекает название короткой притчи, спрятанной ближе к концу. Она называется «Сон».

«Послушайте внимательно, – начинается она, – рассказывают, что давным-давно в далекой стране, в прекрасном доме с внутренним двором из белого мрамора и с фонтаном, украшенным павлинами, жил богатый купец. Однако он был глуп и растрачивал свои богатства, пока однажды не оказался без гроша в кармане. Он лег спать с тяжелым сердцем, не зная, что делать. В ту ночь во сне ему явился человек и сказал: “Твое счастье лежит в городе за горами. Иди и поищи его там”.

И вот на следующий день купец собрал немногие оставшиеся пожитки и отправился в путь. После нескольких недель путешествия, пережив на своем пути много трудностей, он наконец прибыл в город за горами. Было поздно, а у него не было денег, поэтому он устроился на ночлег в саду. Ночью банда воров прокралась через сад в соседний дом. Услышав шум, владельцы подняли тревогу, прибыли стражники. Они арестовали купца, которого нашли лежащим в саду, и сильно избили его палками, прежде чем бросить в тюрьму.

Он пролежал в своей камере несколько дней, пока начальник стражи наконец не потребовал привести к нему этого человека и не спросил, откуда и зачем он пришел в их город.

Торговец рассказал начальнику стражи о своем сне и о том, как появился человек, который велел ему искать счастья в городе за горами.

– Но когда я попал сюда, единственным, что я получил, были удары, которыми вы и ваши люди так щедро меня одарили.

Начальник стражи расхохотался.

– Какой же ты дурак! Мне тоже кое-что рассказывали во сне. На самом деле, три раза ко мне приходил человек и говорил, что мне следует поехать в город по другую сторону гор, где я найду прекрасный дом с внутренним двором из белого мрамора. В центре двора я найду фонтан, украшенный павлинами, и если буду копать под этим фонтаном, то найду спрятанную там шкатулку, наполненную золотом. Но неужели я такой же дурак, как и ты? Неужели я прошел бы весь этот путь через горы из-за слов, которые услышал во сне? Конечно же нет! Каким же ты был идиотом!

Торговец ничего не ответил, но как только его выпустили из тюрьмы, поспешил домой, в свой город по ту сторону гор. Во внутреннем дворике из белого мрамора, под фонтаном, украшенным павлинами, он обнаружил зарытое сокровище, которое все это время лежало там. Так исполнился его сон».

Я опускаю книгу и, глядя, как мечутся отблески звезд на стене у кровати Грейс, размышляю над прочитанным. Эта история, которую на протяжении веков рассказывали и пересказывали снова и снова в разных формах, эта сага о поисках чего-то, что, оказывается, находилось совсем рядом… Возможно, мы с Томом оказались здесь для этого? Ищем ли мы ответы, тогда как на самом деле все это время мы держали ключ к ним в себе? Я думаю о наших отношениях и мимолетно задаюсь вопросом, где сейчас Том. Неужели он действительно все еще сидит за своим столом под яркими флуоресцентными лампами портового офиса и звонит? Или он где-то в другом месте? Возможно, в ресторане или баре, с коллегами, потому что не состоянии вынести еще один тихий и неловкий ужин здесь со мной? Или… с каким-то одним коллегой? Найду ли я чек за ужин на двоих, датированный сегодняшним днем, когда проверю карманы его пиджака, прежде чем отнести его костюм в химчистку? Такое уже случалось. Мы все еще жили в Бристоле, и он, как и сегодня, сказал, что будет работать допоздна. На следующий день я нашла чек. И вечером, когда Том вернулся домой, я протянула ему этот листок – счет за два бифштекса и дорогую бутылку красного вина. Я внимательно всматривалась в его лицо, выискивая какие-либо признаки вины, но он просто поблагодарил меня, сказав, что чек понадобится ему для покрытия расходов за довольно утомительный деловой ужин со страховым брокером. Я ничего не ответила. Не знаю, правду ли он говорил или врал, но в любом случае семена сомнения поселились в моем сознании, пустили там корни и начали давать ростки, подпитываемые возникшими между нами холодностью и отчуждением, и их побеги бесшумно вплетались в мои мысли.

Я снова смотрю, как свет свечного фонаря превращается в звезды на стенах, и вновь опускаю взгляд на книгу, лежащую у меня на коленях.

Знаю ли я уже ответы на вопросы, из-за которых отправилась так далеко? Возможно, все это время они были рядом, в моих снах.

Дневник Жози – пятница, 28 февраля 1941 года

Сегодня последний день февраля, и до сих пор нет никаких признаков готовности наших виз в Америку. И это несмотря на то, что папа провел в очереди в консульство не одно утро, пытаясь выяснить, отчего их задерживают. Сейчас в Касабланке чересчур много беженцев, и все хотят получить визу. Мама всерьез беспокоится, особенно с тех пор, как количество немецких солдат вокруг сильно увеличилось. Африканский корпус помогает итальянской армии сражаться с британцами в Ливии, и они иногда приезжают в Касабланку отдохнуть. Разъезжают по городу на своих серых грузовиках с нарисованными по бокам черно-белыми крестами, заставляя пешеходов, идущих по улицам, шарахаться от них в разные стороны. Группами сидят в кафе, заказывают пиво и хрипло хохочут. Почему-то всегда возникает ощущение, что смеются над тобой. Когда мы спешим мимо них, по пути в магазины или парикмахерскую, мама осторожно опускает глаза, стараясь не встречаться с ними взглядом. Они полностью захватили некоторые бары, где напиваются и плохо себя ведут, поэтому если папе хочется сигары и аперитива, он обычно посещает отель «Трансатлантик». Он говорит, что теперь ему приходится экономить сигары, потому что их все труднее купить, а цена сильно выросла. Мама считает, что это хорошо. Ей не нравится, что он курит в доме, и это одна из причин, по которой он так часто выходит на улицу.

Бензин тоже приходится экономить, теперь он тоже обходится дороже. Папа говорит, что мы можем иногда ездить на ферму кататься верхом, но не каждую неделю. И еще пообещал, что однажды мы все-таки отправимся в экспедицию в горы, когда накопим на это. Тогда я немного заволновалась и спросила его, не заканчиваются ли у нас деньги, но он просто взъерошил мне волосы и ответил, чтобы я не беспокоилась об этом, нам все еще везет, потому что у нас нет такой проблемы. В прошлые выходные он действительно купил маме красивый золотой браслет на 20-ю годовщину их свадьбы, и она все еще ходит в салон каждую неделю, чтобы сделать прическу и маникюр, так что, я думаю, у нас все должно быть в порядке.

Еще одна отличная новость заключается в том, что на днях папа столкнулся в меллахе с Феликсом. У него и его семьи все в порядке, они разместились в комнате в доме, принадлежащем пекарю. Папа пригласил его как-нибудь навестить нас, и он согласился. Феликс помогает пекарю доставлять хлеб и, очевидно, очень занят. Он ездит на велосипеде – еще один Стальной Мустанг, как у мисс Эллис, – поэтому пообещал папе, что как-нибудь днем заглянет к нам, когда освободится. Я попрошу Кензу приготовить ее особые ghoribas, думаю, Феликсу они понравятся.

Кстати, о выпечке Кензы: в обед она упомянула, что сегодня днем собирается приготовить ma’amoul[19] так что я, пожалуй, пойду и посмотрю, как у нее дела. Если Нина здесь, мы можем еще немного почитать книгу «Девять портных» Дороти Л. Сэйерс на французском языке, которую мадемуазель Дюбуа сумела найти для меня в библиотеке.

Дневник Жози – четверг, 13 марта 1941 года

Довольно много произошло с тех пор, как я в последний раз писала в своем дневнике.

На прошлой неделе, как и обещал, нас пришел навестить Феликс. Сначала мне было немного неловко, потому что мама и папа заставили нас прийти и посидеть с ними в гостиной. Пришла Аннет и тоже уселась с нами, хотя в ее присутствии не было необходимости. Феликс – мой друг, а не ее, и она ни капельки не интересовалась им, когда мы все вместе находились в лагере. Однако она расположилась напротив меня и ухмылялась, пытаясь меня смутить. Я пару раз многозначительно взглянула на нее, вот только это заставило ее ухмыляться еще больше, поэтому я решила, что лучше сестру игнорировать. Не то чтобы я вела себя с парнями так же глупо, как она, но Аннет меня действительно напрягала. Кенза принесла мятный чай и ghoribas, которые я попросила приготовить, и улыбнулась мне, отчего я почувствовала себя немного лучше. А еще в качестве угощения у нас были бутылки кока-колы, и Феликс сказал, что это его самый любимый напиток. В наши дни колу тоже довольно трудно достать, как папины сигары, поэтому мы покупаем ее лишь по особым случаям. Я была рада, что все старались, чтобы Феликс чувствовал себя желанным гостем (за исключением Аннет, которая была настоящей занозой). Все выглядело так, словно мы празднуем то, что больше не находимся в лагере и стали на шаг ближе к Америке (надеюсь).

Мама спросила Феликса, как поживают его родители. Он сказал, что с ними все в порядке, хотя здоровье его матери не слишком хорошо. Они просто рассчитывали, как и все остальные, что скоро все документы на их визы будут готовы. Пекарь дает им хлеб в обмен на помощь в пекарне и работу Феликса, занимающегося доставкой. Пекарь и его жена очень добры и делятся своей едой, так что семье Феликса хватает на жизнь. Когда он это сказал, Аннет перестала ухмыляться. Полагаю, она поняла, как нам повезло, что, благодаря папе, она все еще может брать уроки верховой езды, завивать волосы и ходить на танцы.

Папа поболтал с Феликсом о доставках. Оказалось, тот ездит по всему городу и очень любит свой велосипед. Он даже иногда ходит к океану. Я подумала про себя, что он может захотеть когда-нибудь написать несколько слов на камнях и бросить их в волны. И решила рассказать ему о продавщице снов, когда мы останемся одни. Возможно, ему понравится эта идея. Я задумалась об этом, потому что Феликс выглядел немного изменившимся с нашей последней встречи. Он определенно казался старше и стал выше ростом – но, полагаю, я тоже, потому что прошло почти четыре месяца с тех пор, как мы переехали в дом на бульваре Оазо. У него на верхней губе растут небольшие усики, и из-за сломанного зуба он немного похож на пирата. Но дело не только в этом – что-то изменилось и в выражении его лица. Мне показалось, что его глаза уже не улыбаются так, как раньше. Он стал серьезнее, и это тоже делало его более взрослым. Может быть, он, как и я, просто чувствовал себя неловко, сидя на чопорной кушетке и подвергаясь допросам моих родителей, потому что, как только мы покончили с напитками и печеньем и вышли во двор, чтобы присоединиться к Нине, он расслабился и его неровная улыбка стала такой же яркой, как обычно.

Нине он тоже понравился, и мы втроем очень хорошо поладили, хотя и происходили из совершенно разных слоев общества. Кажется странным, что в мире происходит так много войн, хотя еврейский мальчик вполне может дружить с мусульманской девочкой и ненастоящей еврейкой-католичкой. Он согласился крутить скакалку, пока мы с Ниной по очереди прыгали посередине, но сам прыгать отказался, заявив, что это только для девочек. Он сам научился жонглировать и показал нам, как это делается с тремя апельсинами, которые я позаимствовала у Кензы. Мы с Ниной попробовали, но у нас получилось только с двумя.

Когда пришло время ему уходить, папа спустился попрощаться. Я тем временем отнесла апельсины на кухню, потому что они были нужны в тот вечер Кензе, которая собиралась приготовить на ужин таджин. Когда я вернулась, папа спросил меня, не хочу ли я на следующей неделе отправиться с Феликсом на прогулку в парк Мердок. Полагаю, папе предложил это Феликс. В любом случае, было приятно, что меня спросили, и я ответила, что согласна, хотя знала, что Аннет будет дразнить меня по этому поводу, когда узнает.

* * *

Сегодня Феликс снова пришел на чай с пирожными (на этот раз без кока-колы, но у нас был кувшин лимонада). Когда воздух начал немного остывать, папа взглянул на часы и сказал, что мы можем отправляться в парк. Там произошло САМОЕ захватывающее, поэтому я сразу же записываю это, чтобы не забыть ни одной детали.

Парк Мердок – чудесное место, зеленый оазис посреди белого города, с травой, пальмами и множеством красивых цветов. Феликс сказал, что это одно из его любимых мест. В меллахе нет красивых садов. Как бы то ни было, мы сидели у питьевого фонтанчика, болтая о том, что мы собираемся делать, когда доберемся до Америки, как вдруг к нам подошла огромная собака. Это было действительно очень красивое создание, с блестящей шерстью, с элегантным кожаным ошейником, так что стало ясно, что это не бродяжка. Я была так увлечена, лаская пса, что сначала не заметила его хозяйку, остановившуюся рядом. Потом все-таки разглядела ее, и моя челюсть чуть не отвисла от изумления. Я узнала ее по фотографиям в папиной газете. Это была мисс Жозефина Бейкер, знаменитая экзотическая танцовщица и певица! Она так красива со своими очень короткими блестящими черными волосами и огромными глазами! Я думала, что она выше, но на самом деле она довольно миниатюрная, особенно рядом со своим датским догом, который, как я теперь поняла, был не кем иным, как Бонзо. Как и следовало ожидать от экзотической танцовщицы, ее движения очень грациозны.

Еще более удивительно, что она не прошла дальше, как можно было бы ожидать, а остановилась и заговорила с нами! Тут я подумала, как же мне не терпится рассказать об этом папе, маме и Аннет. Жозефина Бейкер спросила нас, нравится ли нам парк, и сказала, что всегда приезжает сюда, когда бывает в Касабланке, и что это одно из ее любимых мест. Сейчас она живет в Марракеше, но любит иногда приезжать на океан. Я набралась смелости и спросила об остальных ее животных. Она сказала, что две обезьяны, которых зовут Буль-Буль и Гугусс, довольно вспыльчивы и часто ссорятся, поэтому ей нужно все время следить, чтобы держать их порознь, иначе их шерсть так и начинает лететь. С мышами все в порядке. Их зовут Бигуди и Знак Вопроса – из-за их хвостов. Она спросила меня, люблю ли я животных, и я рассказала, что мечтаю, когда перееду в Америку, завести ферму с лошадьми, горлицами и, может быть, датским догом, таким, как Бонзо. Она была очень мила и внимательно слушала, не то что большинство взрослых. Она сказала, что в жизни важно иметь мечты.

Затем она спросила, не хотим ли мы получить ее автограф, и тут обнаружила, что у нее нет ни клочка бумаги. Удивительно, но Феликс полез в карман и вытащил два сложенных листа почтовой бумаги. Она была точно такого же бледно-голубого оттенка, как бумага для письма, которая лежит дома на столе у папы. Мисс Жозефина Бейкер достала ручку из красиво вышитой сумочки, подписала один из листов и протянула его мне. Я была просто-таки счастлива получить ее автограф и не могла дождаться, когда покажу его Нине! И теперь Аннет не сможет сказать, что я все это выдумала.

Я думала, что Жозефина Бейкер подпишет второй лист для Феликса, но вместо этого она сунула его в сумочку вместе с ручкой. Возможно, она немного рассеянна. Затем она попрощалась, и они с Бонзо продолжили прогулку.

Я чувствовала себя ужасно из-за того, что Феликсу не достался автограф, поэтому предложила ему тот, который получила сама. Но он сказал, что я должна оставить его себе, а он иногда будет смотреть на него, заходя в гости. Это было очень великодушно с его стороны и типично для его доброго характера.

Конечно же, мама и Аннет были впечатлены, когда я вернулась домой и показала им автограф Жозефины Бейкер. Потом я убрала его в шкатулку из сандалового дерева, чтобы хранить вместе с кулоном.

Зои – 2010

Я открываю коробочку из сандалового дерева и достаю сложенный квадратик голубой бумаги. Представляю стопку таких же листов, лежащих на столе месье Дюваля, и этот, спрятанный в кармане Феликса. Выцветший автограф все еще можно разобрать, почерк изящный и плавный.

Интернет-соединение в доме и в лучшие времена работает мучительно медленно, часто вообще отключается, особенно во время грозы, как это было прошлой ночью. Время от времени Атлантический океан создает массу низко нависающих грозовых облаков и обрушивает на город невероятное зрелище, сопровождаемое бешенным звуком и светом. Эти африканские штормы ужасающи по масштабу (в Англии я никогда ничего подобного не видела), но в их силе и ярости есть что-то великолепное. К тому же они освежают воздух, и на следующее утро улицы выглядят чисто вымытыми.

Мне хочется больше узнать о Жозефине Бейкер, поэтому я упаковываю свой ноутбук и сложенный лист бумаги в объемную сумку с принадлежностями для кормления и переодевания Грейс, пристегиваю детскую переноску и отправляюсь на поиски библиотеки. Ближе к дому есть кафе с wi-fi, однако я чувствую себя там некомфортно и, конечно, не хочу подвергать Грейс какой-либо опасности. Копаюсь в Интернете и обнаруживаю, что в Касе есть несколько библиотек, но только одна находится в пешей доступности от бульвара Оазо. Я надеюсь, это та самая, которую часто посещала Жози, хотя, конечно, за прошедшие семьдесят лет город изменился до неузнаваемости, а она не упоминает точное местоположение в своем дневнике, поэтому нет никаких гарантий, что та библиотека все еще существует.

Тем не менее, когда я нахожу ее, внешний вид здания меня обнадеживает. Библиотека находится в одном из сохранившихся районов nouvelle ville. Его фасад в стиле ар-деко и слегка затхлый запах старых книг, слабо витающий в воздухе, заставляют меня поверить, что это, возможно, та самая библиотека. Я киваю библиотекарше, сидящей за своим столом и быстро печатающей на клавиатуре компьютера, и на цыпочках иду по отполированной плитке; подошвы моих кроссовок слегка поскрипывают в тишине.

Сначала я направляюсь в туалет и тщательно мою руки, затем прохожу к свободному столу в конце одного из рядов с книгами. Воздух прохладный, а wi-fi работает быстро, я вхожу в систему и получаю доступ в Интернет. Грейс заснула, успокоенная тишиной и умиротворенностью комнаты с высоким потолком и атмосферой прилежной сосредоточенности, и я провожу за просмотром целый час.

Раньше я ничего не слышала о Жозефине Бейкер; оказалось, в свое время она была очень знаменита. Родившись в Америке, в 1920-х годах переехала во Францию, где сделала себе имя, выступая в «Фоли-Бержер». Когда началась война и Францию оккупировали нацисты, она покинула Париж и проводила свое время, путешествуя по Северной Африке. Ее изображение улыбается мне с экрана, огромные темные глаза и элегантная стрижка блестящих волос – все как описывала Жози. Я ищу фотографию ее автографа и сравниваю его с подписью на сложенном листе синей почтовой бумаги. Он идентичен. Меня охватывает дрожь. Сидя там, держа в руках автограф, я испытываю чувство благоговения перед этой осязаемой нитью, связывающей меня с необыкновенной жизнью Жози. Должно быть, это была странная смесь очарования и страха, раскрепощения от того, что удалось сбежать из оккупированной Франции, и разочарования от того, что оказалась в ловушке здесь, на краю африканского континента, в ожидании шанса уехать. Росчерк Жозефины Бейкер на этом клочке обычной писчей бумаги, кажется, воплощает в себе существование, которое было одновременно причудливым и обыденным.[20]

С каждым проходящим днем я все больше и больше погружаюсь в мир Жози, очарованная ее рассказом. Читая, я так ясно слышу ее голос! Но сейчас меня охватывает чувство беспокойства. Страх, который она испытывала, опасность, таившаяся под поверхностью ее привилегированного образа жизни в nouvelle ville, словно проникают мне под кожу. Порой у меня возникает искушение заглянуть в конец дневника, чтобы найти любые подсказки о том, что ей и ее семье все-таки удалось вырваться. Но я продолжаю сопротивляться этому порыву, не желая пропустить ни единого слова из ее истории, убеждаю себя спокойно следить за тем, как разворачиваются события.

Словно почувствовав мое беспокойство, Грейс начинает шевелиться, открывает глазки и улыбается мне, поэтому я складываю ноутбук и собираю свои вещи. Я неспешно брожу с ней между рядами полок, разглядывая их. Подавляющее большинство книг в современных мягких переплетах, но кое-где между яркими корешками зажаты старые издания с выцветшими тканевыми обложками. Внезапно мне приходит в голову мысль, и я нахожу раздел английской художественной литературы. Отслеживаю имена авторов, пока не дохожу до буквы «С». И вот он, экземпляр «Сильного яда» Дороти Л. Сэйерс! Мои руки немного дрожат от волнения, когда я снимаю его с полки. Это явно не самое популярное издание – я полагаю, что ее книги в наши дни немного устарели, вытесненные более современными криминальными романами и триллерами. На библиотечной карточке, приклеенной к внутренней стороне обложки, всего несколько штампов с датами. И одна из первых, выцветшими чернилами, – дата возврата: «5 марта 1941 года». Это могла быть Жози. Нет, решаю я, это именно Жози сняла эту самую книгу с полки много лет назад и отнесла ее на стойку регистрации, чтобы библиотекарша – добрая и симпатичная мадемуазель Дюбуа – поставила печать. Она читала эту книгу в комнате под карнизом, в своей постели под москитной сеткой, и жестяной свечной фонарь отбрасывал вокруг нее звезды, пока она погружалась в мир Англии 1920-х годов.

Я возвращаюсь к стойке регистрации и спрашиваю библиотекаря, могу ли я зарегистрироваться, чтобы взять книги.

– Конечно, – отвечает она с улыбкой, протягивая мне бланки для заполнения. Сделав ксерокопию моего паспорта, она вводит мои данные в компьютер и проверяет книгу. Затем ставит штамп на внутренней стороне обложки и протягивает ее мне.

Такое чувство, что я установила еще одну прямую линию связи с Жози. Мой штамп с датой теперь стоит ниже ее. Я провожу руками по желтой обложке с черным печатным названием. Жози держала эту книгу в руках. Может быть, она читала ее Нине, сидя во дворе у гранатового дерева, перенося себя и свою подругу в другой мир.

И теперь книга снова окажется в той же комнате на чердаке, где свечной фонарь, стоящий рядом с кроватью, отбрасывает на стены блики в виде звезд.

Дневник Жози – воскресенье, 30 марта 1941 года

Вчера был довольно интересный день. Мама и папа решили устроить званый ужин. По тому, как они обсуждали его целых две недели, можно было догадаться, что это определенно будет не просто посиделка, а «Званый Ужин»: именно так – заглавная «З» и заглавная «У».

За завтраком оговорили все детали: кто будет приглашен, какая будет подана еда, сможет ли папа раздобыть достаточное количество бутылок хорошего вина, не захотят ли мужчины потом выкурить сигару (что, по словам мамы, будет разрешено в гостиной, но только на этот раз), сможет ли папа в принципе раздобыть какие-либо сигары. На самом деле большая часть их беседы была довольно скучной, но я навострила уши, когда услышала, кто приедет: вице-консул американского консульства – мистер Стаффорд Рид, моя учительница английского языка – мисс Дороти Эллис, еще добрая леди, помогавшая нам в лагере беженцев, – мадам Элен Бенатар, которая оказалась вдовой, и Оливье, кавалер Аннет (теперь это официально) с родителями. Это означало, что Аннет разрешат присутствовать на Званом Ужине. Мама решила, что сестра уже достаточно взрослая и ей давно пора научиться держаться в приличном обществе. В этот момент Аннет одарила меня очень высокомерным взглядом, но на самом деле я почувствовала облегчение от того, что все еще недостаточно взрослая. Как по мне, приличное общество может быть чрезвычайно скучным. Я показала Аннет язык, но, к сожалению, это увидела мама и сказала, что мне тоже пора начинать учиться вести себя как леди. Она сказала, что я должна буду надеть свое шелковое платье и перед ужином подавать орехи с напитками, и еще это будет хорошая возможность для меня попрактиковаться в вежливой беседе со взрослыми. Тогда Аннет в ответ показала язык мне, но, к сожалению, мама этого не видела. Как обычно.

Хотя я не особо возражала. Я подумала, что было бы приятно увидеть мисс Эллис, еще хотелось бы встретиться с мадам Бенатар и поблагодарить ее за то, что она помогла нам и семье Феликса получить вид на жительство, чтобы мы имели возможность уехать из Айн Чока и жить в более приятном месте. Мистер Стаффорд Рид – американец, поэтому я с нетерпением ждала возможности спросить его, где лучше всего у них в стране купить ферму. Оливье – мелочь, так что я не собиралась утруждать себя разговором с ним.

В любом случае, звезды наконец-то сошлись, и Званый Ужин состоялся вчера вечером.

Подавая гостям маленькие вазочки с жареным миндалем и поднос с крошечными пирожками с сыром, приготовленными Кензой (которые все любили), я здоровалась и про себя решала, с кем хотелось бы поговорить. Как я и подозревала, родители Оливье оказались такими же скучные, как и он, поэтому, передав им закуски, я довольно быстро ушла, оставив их на Аннет. Мадам Бенатар со своей чрезвычайно доброй улыбкой была просто очаровательна. У нее немного кривоватые зубы, и это напомнило мне о Феликсе. Она училась во Франции и была самой первой женщиной в Марокко, ставшей адвокатом. Она все свое время посвящает помощи беженцам, таким, как мы, и особенно людям, которым очень трудно из-за войны и того, как нацисты обращаются с евреями. Я думаю, что тоже могла бы стать адвокатом в Америке, хотя, вероятно, смогу делать это только некоторое время, так как мне все равно нужно будет присматривать за животными на ферме.

Затем я подошла к мисс Эллис и мистеру Стаффорду Риду. Мисс Эллис представила меня как свою протеже и рассказала, что нас объединяет страсть к книгам Дороти Л. Сэйерс. Оказалось, мистер Рид (который очень красив) тоже является поклонником лорда Питера Уимзи, так что мы здорово поболтали о «Пяти Красных селедках», которые я сейчас читаю на уроках английского языка. В деле об убийстве шотландского художника фигурируют шестеро подозреваемых: один – преступник, а остальные пятеро – отвлекающий маневр. Мистер Стаффорд Рид спросил, кто, по моему мнению, может оказаться убийцей и почему. Он очень внимательно выслушал мои рассуждения – хотя, конечно, не выдал секрет сюжета.

После этого мама сказала, что ужин готов, и я могу пойти в свою комнату почитать книгу.

Я решила немного посидеть на лестнице, там, где она изгибается так, что снизу меня невозможно разглядеть, и еще немного послушать разговоры в столовой, которые местами оказались довольно интересными.

И пока я там сидела, произошло два очень интересных события.

Во-первых, Аннет вышла попудрить носик, и Оливье последовал за ней. Он схватил ее в коридоре, и я уже собралась крикнуть ему, чтобы он отпустил сестру, когда поняла, что она схватила его в ответ. У них был довольно долгий поцелуй, немного похожий на поцелуй Дины Дурбин и Роберта Стэка в «Первой любви», а затем Аннет пригладила волосы и вернулась в столовую. Оливье подождал минуту или две, пристально посмотрел на себя в зеркало в прихожей и последовал за ней.

Разговор в столовой продолжался. В основном, разумеется, речь шла о войне. В наши дни такое постоянно. В пустыне Африканский корпус бросил на борьбу с британцами очень мощные танки, называемые «Панцер», с помощью которых вытеснил их из Ливии в Египет. Судя по взволнованному тону репортеров «Радио Марокко» и более сдержанному тону репортеров «Би-би-си», это, похоже, действительно случилось. Довольно страшно представлять, что немцы становятся все более могущественными и захватывают власть повсюду, поэтому я решила перестать думать об этом и вообразила, как буду дразнить Аннет из-за того, что она целовалась с Оливье. И как раз подумала, что могла бы лечь спать и прочитать еще одну главу из «Пяти красных селедок», когда случилось второе очень интересное событие.

Мисс Эллис вышла из столовой, чтобы попудрить носик. Сразу после этого появился мистер Стаффорд Рид. Это само по себе было интересно, и на мгновение я решила, что они тоже будут целоваться. Но вместо этого они просто стояли совсем близко друг к другу и тихо разговаривали. Мне пришлось очень осторожно прислониться головой к перилам, чтобы услышать, о чем они беседуют.

Сначала мистер Рид сказал:

– Ты права, Дороти, Гийом – идеальный кандидат для этой поездки.

Я навострила уши, потому что Гийом – это папа. Затем мисс Эллис предположила:

– Путешествие может вызвать подозрения.

Мистер Рид кивнул и проговорил:

– Но только не в том случае, если это семейный отдых в горах.

Мисс Эллис спросила:

– А вы считаете, что Дельфина согласится на такое предприятие?

Дельфина – это имя мамы. Мистер Рид ответил:

– Она должна думать, что это не что иное, как семейная поездка. Я уверен, что Гийом сумеет ее убедить.

Затем мисс Эллис задумчиво поинтересовалась:

– Думаете, это безопасно для девочек?

Мистер Рид нахмурился:

– Я думаю, что это будет абсолютно безопасно именно из-за девочек. Они будут идеальным прикрытием. Семейная прогулка, чтобы поближе познакомиться с Марокко, – что может быть невиннее?

К этому моменту я так сильно прижалась лбом к перилам, что они оставили красные вмятины на моей коже. Но затем мистер Рид и мисс Эллис вернулись в столовую, где разговоры, казалось, стали еще скучнее. Полагаю, что к тому времени гости выпили уже достаточно очень хорошего вина. Они все много смеялись. Я еще чуточку посидела на лестнице, но больше никто не появился, и в конце концов я тихо поднялась в свою комнату. Аккуратно повесила платье в шкаф, как велела мне мама, а потом довольно долго лежала на кровати, просто размышляя обо всем происходящем. Я даже не читала свою книгу. Все думала о тех коричневых конвертах, которые папа передавал мисс Эллис, и о списке мест и номеров, увиденных мною в одном из них. У меня возникло ощущение, что запланированная поездка в горы каким-то образом связана с этим, хотя я не могла понять, как именно.

Я решила ничего не говорить папе или маме о разговоре между мистером Ридом и мисс Эллис. Будет интересно посмотреть, что произойдет с предложением о семейном путешествии в горы.

Но я определенно собираюсь сказать что-нибудь Аннет о поцелуе с Оливье, это уж без сомнения.

Зои – 2010

Отправившись в следующий раз в библиотеку, я нахожу книгу об американском присутствии в Марокко во время войны. Просматривая указатель, натыкаюсь на знакомое имя: Стаффорд Рид. Листаю страницы, на которых он упоминается. Читаю, что он был одним из вице-консулов, назначенных в Марокко в 1940-х годах. Официально они помогали справиться с потоком беженцев со всей Европы, жаждущих получить визы в Соединенные Штаты. Но потом натыкаюсь на абзац, в котором рассказывается о совсем другой реальности. У нескольких вице-консулов были тайные обязанности. Они собирали разведданые, а также оказывали помощь в создании и координации сети сопротивления в Северной Африке. Это была группа, которой предстояло сыграть ключевую роль в ходе войны.

Я узнала, что, кроме прочих секретных мероприятий, роль Стаффорда Рида заключалась в создании радиосети, база которой находилась в потайной комнате в подвале американского консульства, подключенной к антенне, скрытой на крыше. Известная как станция «Линкольн», она обеспечивала важнейший узел связи, а Рид отвечал за кодирование и декодирование сообщений.

Пока читаю, начинают ощущать, как зудят и горят мои руки. Я выуживаю тюбик крема из сумки с принадлежностями Грейс и втираю немного в красные рубцы. Однако это приносит лишь временное облегчение, и через несколько минут я не могу удержаться и снова расчесываю их, терзая свою кожу так же, как беспокойство тревожит мой мозг. Знал ли отец Жози, во что он ввязывался, когда начал ходить на эти «встречи» в меллахе? Неужели он стал пешкой в очень опасной шахматной игре, которая разыгрывалась на равнинах Северной Африки? Понимал ли он, какой опасности подвергает себя? Догадывался ли, что его девочек использовали в качестве прикрытия, о чем узнала Жози, когда подслушала разговор на лестнице?

Жжение моей кожи становится невыносимым, и я больше не могу сосредоточиться на словах на раскрытых передо мной страницах. Кажется, Грейс почувствовала мое беспокойство, потому что она тихонько всхлипывает во сне и сердито бьет по воздуху пухлым кулачком. Я убираю ноутбук и забираю с собой книгу об американской кампании в Северной Африке.

Мне не хочется идти домой, поэтому решаю вернуться пешком через Хаббус. С тех пор, как заблудилась в медине, я больше не осмеливалась совершать подобные прогулки, не считая походов в библиотеку и обратно. Я все еще сомневаюсь, что смогу ориентироваться в городе. Но Кейт говорила мне, что в Хаббусе гораздо легче найти дорогу, чем в извилистых переулках старой медины, и Хаббус – это лучшее место для поиска тканей для квилтинга. Поэтому я подавляю беспокойство, которое поднимается в моей груди, и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я выхожу сквозь мавританскую арку на тенистые улицы, Грейс кажется спокойной и довольной, убаюканная в слинге близостью моего тела.

В пассаже из небольших мавританских арок рядами расположены крошечные магазины, заполненные полированной медью и латунью, что поблескивает в темных интерьерах рядом с зеркалами в серебряных рамах. На высоких постаментах висят яркие ковры, а полки заставлены расписной керамикой. В одном магазине продаются красивые деревянные шкатулки, инкрустированные перламутром, и мне интересно, не здесь ли Жози купила свою.

– Лучшее качество, лучшее качество, – уверяет меня мужчина. Я киваю, улыбаюсь и продолжаю свой путь.

Останавливаюсь у следующего магазина, от пола до потолка забитого антиквариатом, совершенно очарованная несколькими связками рыбацких ножей с перламутровыми ручками и хрустальными купе для шампанского, которые, вероятно, датируются 20-ми или 30-ми годами. Думаю, они вполне могли бы украсить элегантный дом, подобный дому Дювалей на бульваре Оазо. В углу стоит винтажный телефон и позолоченный самовар, рядом старый радиоприемник с верньером. Мне кажется, что я вот-вот услышу резкий голос репортера «Би-би-си» времен Второй мировой войны, который сообщит последние новости с фронта.[21][22]

– As-Salaam-Alaikum, – приветствую я мужчину, сидящего на табурете и перебирающего пачку старых открыток.

– Wa-Alaikum-Salaam, – отвечает он, поднимаясь на ноги. – Вы ищете что-то конкретное, мадам?

Мое внимание привлекает коробка, полная оловянных игрушек.

– Могу я взглянуть на это? – спрашиваю я, и он жестом приглашает меня быть его гостем.

Видно, что это любимые игрушки, с которыми возились постоянно. Здесь целый парк потрепанных автомобилей и маленький аэроплан, жестяной свисток, балансирующий акробат и заводной кот, который потерял свой ключ. На дне коробки я замечаю изгиб полумесяца. Вытаскиваю его и обнаруживаю, что он прикреплен тонкими цепочками к каскаду звезд. Я осторожно распутываю их, и это оказывается мобиль для детской кроватки. Жесть тусклая и потемневшая, но я тру кончик полумесяца уголком своей шали, и он начинает мягко поблескивать.

– Сколько? – спрашиваю я мужчину. Он называет цену – несколько дирхамов, а затем с полки позади себя достает маленькую круглую коробочку, филигранный металл, состаренный вердигрисом.[23]

– Может быть, вас заинтересует это? – предлагает он, вставляет ключ в основание и поднимает откидную крышку. Нежные ноты колыбельной тихо звенят, завораживая Грейс. – Я могу дать вам хорошую цену за то и другое, если угодно.

Мы с ним оба понимаем, что он уже убедил меня купить эти изделия и сейчас у нас фактически просто обмен любезностями. Он заворачивает предметы в газету, и я складываю их в свою объемную сумку, наполненную всем, что необходимо младенцу.

Я благодарю его, но не спешу уходить. Здесь так много интересного! Столько вещей – реликвий тех дней, когда Жози и ее семья находились в этом городе! Глядя на самовар, который полирует лавочник, я представляю себе джинна, появляющегося из этого элегантного краника. Интересно, кому принадлежал самовар и как этот кто-то вообще смог перевезти его в Касу? Почему оставил?

Мужчина замечает мое нежелание покидать его магазин.

– Кажется, вас интересует прошлое? – спрашивает он. – Действительно, увлекательно проследить эту связь с историей, n’est-ce pas[24], мадам?

Я киваю, беру крючок для пуговиц с перламутровой ручкой и представляю, как женщина, похожая на мадам Дюваль, готовясь к посещению чайных танцев в отеле «Эксельсиор», использует его, чтобы застегнуть пару длинных перчаток.

– Возьмите, пожалуйста, мою визитку, – предлагает он и протягивает мне прямоугольную карточку из кремовой бумаги, на которой напечатан адрес магазина и имя его владельца – месье А. М. Хабиб. – Вы проездом в Касабланке или живете здесь?

Я улыбаюсь, потому что он произносит тот же термин, что Жози использовала в своем дневнике.

– Я здесь живу.

– Ах, значит, вы тоже Casawi, – говорит он, слегка кланяясь. Я знаю, что это просто дань вежливости. Потому что только уроженцы Касабланки с гордостью называют себя Casawi. Однако этот учтивый любитель истории мне очень симпатичен. – В таком случае, пожалуйста, возвращайтесь в любое время, мадам…

– Харрис, – подсказываю я.

– Всегда буду рад вам, мадам Харрис. Я часто нахожу новые вещи. Их не обязательно покупать. Просто приятно поделиться радостью с другим поклонником старины.

– Merci, месье Хабиб.

– Je vous en prie.[25] Храни вас бог!

– И вас.

Я поднимаю сумку, теперь достаточно тяжелую из-за ноутбука, библиотечных книг и покупок, и поправляю свою шаль. Пока мы идем по узким улочкам, уставленным грудами разноцветных товаров, Грейс удивленно глядит вокруг, широко раскрыв глаза. Я останавливаюсь тут и там, чтобы рассмотреть вышитые шарфы и шали, которые можно было бы использовать для одеяла. Мне нравится идея адаптировать старинные изделия в качестве полосок, скрепляющих лоскуты, и окантовать ими края готового одеяла, поэтому я мысленно отмечаю расположение лавочек, где торгуют подержанными тканями.

Буквально один шаг через другую арку на более широкие, обсаженные пальмами проспекты nouvelle ville немного напоминает переход из одного мира в другой, и я моргаю от солнечного света, пытаясь сориентироваться. Мы сейчас недалеко от дома. Я похлопываю по мобилю и музыкальной шкатулке для комнаты Грейс через пластиковую поверхность сумки, убеждая себя, что эта покупка не была сном. Оглядываюсь через арку. Это было похоже на возвращение в прошлое. Я почти ожидала наткнуться на Жози и Нину, которые ищут, на что потратить свои карманные деньги в месте, где каждый магазин – пещера сокровищ Аладдина.

Вернувшись домой, я чищу мобиль до тех пор, пока луна и звезды не начинают сиять мягким серебристым светом, и укрепляю его под москитной сеткой над кроваткой Грейс. Ставлю музыкальную шкатулку на тумбочку и осторожно поворачиваю ключ заводки. Ложусь рядом со своей малышкой, слушая мелодичные ноты колыбельной, пока она разглядывает висящие над ней луну и звезды и машет ручками, довольно воркуя.

Но я не могу успокоиться, все потираю чешуйчатую кожу на нижней стороне запястья кончиками обкусанных ногтей, пытаясь стереть раздражение. Теперь, когда я обнаружила, что месье Дюваль был связан с зарождающейся сетью Сопротивления в Касабланке, комок страха поселился у меня в животе. Это внутреннее ощущение тревоги, от которого могу меня никак не получается избавиться.

Я представляю, как Жози наблюдает за заклинателем змей в медине, и теперь знаю, что она испытывала точно такое же чувство.

Дневник Жози – вторник, 1 апреля 1941 года

Сюрприз, сюрприз! Сегодня утром за завтраком папа спросил нас, хотим ли мы все вместе отправиться в экспедицию в горы, о которой мы говорили, когда впервые приехали на ферму. Я притворилась, что занята извлечением косточки из сочного финика на своей тарелке, чтобы мне не пришлось встречаться с ним взглядом. Глаза могли выдать, что я все это время ждала такого поворота событий.

Мама засомневалась.

– Но, Гийом, разве не опасно путешествовать, когда кругом война? – спросила она.

Тогда я подняла глаза, напряженно ожидая его ответа. Он потянулся к маме, взял ее за руку и ответил:

– Дорогая, ты же знаешь, я бы не стал подвергать опасности свою жену и дочерей. Вы – самое драгоценное, что у меня есть в этом огромном мире. Не волнуйтесь, я посоветовался со Стаффордом, он утверждает, что путешествовать по Марокко по-прежнему безопасно. Боевые действия идут далеко в Ливии и Египте. Между нами целых две страны.

Мне это показалось очень интересным, потому что, конечно, папа в каком-то смысле говорил правду. Я была уверена, что он действительно общался с мистером Ридом и тот действительно сказал, что это безопасно (пока мама, Аннет и я обеспечиваем маскировку). Но папа говорил не всю правду. На заднем плане диктор «Радио Марокко» рассказывал о последних грандиозных победах нацистов, потопивших конвои кораблей в Атлантике и оттеснивших британцев в пустыню Северной Африки. Тогда я почувствовала себя немного больной. И не только потому, что это сообщение заставило меня задуматься обо всех мертвых телах, тонущих в океане, чтобы присоединиться к моим камням, но и потому, что когда люди не говорят всей правды, начинаешь сомневаться, можно ли им вообще доверять. Я поняла, что папа становится похожим на радиопередачи: это была не совсем ложь, но существовала важная часть правды, которую от нас скрывали. Я знаю, что папа никогда не причинил бы нам вред, в отличие от нацистов, но у меня все равно внутри все сжалось в тугой узел при мысли, что он нас немного обманывает, поэтому я отодвинула тарелку с недоеденным завтраком.

Мы отправимся в поход на следующей неделе, если папа сможет взять напрокат машину и достать канистру бензина. Полагаю, что мистер Рид, скорее всего, поможет ему в этом.

Я знаю, что, отправляясь в такое путешествие, должна чувствовать себя возбужденной и счастливой, и я попыталась напомнить себе, как красиво и таинственно выглядели горы, когда мы катались верхом на ферме. Но теперь, когда я представляю их в своем воображении, их туманные голубые ярусы уже не дарят обещания новых мест и открытий, а кажутся немного зловещими, скрывающими секреты и ложь.

После завтрака я нашла Нину и рассказала ей о потрясающем сюрпризе – запланированной поездке (и вдруг поняла, что делаю то же самое, что папа и дикторы новостей по радио, потому что опускаю некоторые важные кусочки правды, так что мне стало еще хуже). При этом Нина действительно была очень взволнована и рада за меня. Она уверяла, что мне понравятся горы и огромные просторы пустыни, похожей на океан песка, по другую их сторону. Это еще больше ухудшило мое настроение. На самом деле я ясно осознала ситуацию, в которой мы здесь оказались. Марокко – страна, ограниченная с одной стороны обширной пустыней, где словно готовые на убийства гиены притаились танки «Панцер», и огромным океаном с другой, где подводные лодки ждут охоты на другие корабли, будто акулы. А мы очутились посередине, как маленькие белые мыши.

Но потом Нина сказала мне, что ее старая тетя – продавщица снов родом как раз с гор. Там обитают племена – амазахи, которые известны нам как берберы, и у них много всяких интересных традиций и обычаев. Возможно, Нина видела, что я чувствую себя немного подавленной и нуждаюсь в поддержке, потому что она рассказала мне историю, которую узнала от тети. И мне действительно стало намного лучше.

Трое детей – брат и две сестры – были брошены в пустыне своей злой мачехой. Они блуждали несколько дней, очень проголодались и хотели пить. Наконец они добрались до волшебного колодца. Тот, кто пил из него, превращался в голубя. Сначала выпил брат и превратился в горлицу, а потом одна из сестер – и тоже обратилась. Вторая сестра, увидев, что произошло, не стала пить. Она продолжала блуждать в пустыне, потерянная и одинокая. В конце концов она оказалась во дворце. Король увидел ее и сразу же влюбился, потому что она была очень красива. Он спросил ее:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Но девушка ответила:

– Я не выйду за тебя замуж, пока ты не вернешь мне моих брата и сестру.

Король спросил:

– Где твои брат и сестра?

И девушка сказала:

– Они стали голубями.

Затем она услышала воркование с крыши, посмотрела вверх и проговорила:

– Вот они, на крыше твоего дворца.

– Я верну их тебе! – воскликнул король. Он пошел и поймал эту пару голубей, а затем спросил девушку: – Где эти голуби пили?

Девушка ответила:

– Из колодца в пустыне.

И король произнес:

– Я должен вернуть их к колодцу, чтобы они снова стали людьми.

Король уехал на своем прекрасном черном коне. Подойдя к колодцу, он бросил в него двух голубей. Они вышли оттуда людьми, и король сказал:

– Пойдемте, мы должны отправиться к вашей сестре.

Когда они вернулись во дворец, король спросил брата и сестру, которые раньше были голубями:

– Вы позволите мне жениться на вашей сестре?

Они согласились. Свадьба длилась семь дней, и с этого дня все они счастливо жили во дворце.

Нина сказала, что в своих путешествиях, где бы я ни была, когда я услышу, как голуби кричат с крыши, я буду знать, что это мои марокканские брат и сестра, Феликс и Нина, которые напились из волшебного колодца и путешествуют со мной.

Зои – 2010

Я сижу у окна и шью свой первый блок для одеяла «Древо Жизни». Кончики моих пальцев болят от того, что я сильно сжимаю иглу, но зато это мешает мне грызть ногти и кожу вокруг них. Сначала мои стежки были неуклюжими и раздражающе кривыми, но я совершенствуюсь – теперь швы уже более ровные, и на выглаженных кусочках выглядят довольно аккуратно. Крахмал раздражает кожу моих рук, делая ее еще более грубой, но я не хочу использовать слишком много крема, опасаясь испачкать ткань.

Сегодня здесь, среди крыш, гуляет ветер. Я открываю ставни, и свет заливает мансарду. Сквозняк шевелит мобиль над кроватью Грейс, луна и звезды медленно вращаются по своим собственным орбитам. На крыше голуби что-то бормочут себе под нос, взъерошивая перья и выискивая застрявшие в желобе семена, принесенные ветром. Я вспоминаю историю, которую Нина поведала Жози, и улыбаюсь, представляя, как птицы пили из волшебного колодца. Возможно, это действительно те трое друзей, что играли во дворе и читали библиотечные книги в тени гранатового дерева.

Но тех детей давно здесь нет. Интересно, где они сейчас? Им сейчас должно быть больше восьмидесяти. Я представляю себе Жози, живущую в Америке, возможно, бабушку. У нее своя ферма, и она окружена домашними животными и многочисленными внуками. Приятно думать о ней в таком ключе.

Я тянусь за следующим треугольником, прикладываю его к тому, который только что закончила сшивать, и убеждаюсь, что они идеально совпадают, прежде чем начать следующий ряд.

В доме тихо. Алия закончила сегодняшние дела и ушла, бесшумно закрыв за собой дверь. Я полагаю, что Том вернется не скоро. Уверена, он все еще зол после нашей ссоры прошлой ночью и снова будет работать допоздна.

К тому времени, когда он возвращается домой, я, перестав ждать, уже сижу за обеденным столом, накрытым Алией, как обычно, для нас двоих, и в который раз ужинаю в одиночестве. Когда, слегка покачиваясь, Том входит, снимает галстук и бросает его на спинку стула, я молча встаю и отношу свою пустую тарелку на кухню. Я собираюсь принести ему еду – курицу из духовки, но он уже неправильно истолковал мои действия. Том, должно быть, решил, что я осуждаю его и намеренно ушла, чтобы не находиться с ним в одной комнате. Он идет на кухню следом и хватает меня за запястье, я ахаю от неожиданности и боли, когда его пальцы смыкаются на моей чувствительной коже. Дыхание мужа кислое от запаха пива. В ту же секунду он отпускает меня, стыд и сожаление отражаются на его лице, хотя он все еще явно недоволен моим молчанием.

– Поговори со мной, Зои, – произносит он, и я слышу резкую нотку досады в его голосе. – Так дальше не может продолжаться. Ты, кажется, постоянно избегаешь меня.

– О тебе можно сказать то же самое, – парирую я. В моем собственном голосе нет ярости, только холодная отстраненность. – Это ты весь день отсутствуешь, уходишь еще до того, как я просыпаюсь, и не возвращаешься домой до наступления темноты. Еще один долгий день в офисе, не так ли? Или еще один вечер в баре? Ты ходил выпить в компании или был один?

Он раздраженно проводит пальцами по волосам.

– Не надо так, Зои, пожалуйста. У меня ощущение, что до тебя невозможно дотянуться. Нам нужно поговорить.

Я замечаю, что он снова уклонился от ответа на мой вопрос, и гнев вспыхивает на моих щеках. Я всегда ненавидела, когда меня ставили в зависимое положение, заставляли чувствовать себя подозрительной и беспомощной. Я слышу, как горько прозвучали мои слова, и не собираюсь повторять вопрос. Уклонение от ответа само по себе является исчерпывающим ответом. Уверена, он с кем-то встречался.

Я выкладываю его ужин на тарелку и подталкиваю ее к нему через стойку.

– На самом деле невозможно разговаривать, если тебя все время здесь нет, не так ли, Том? – произношу я как можно ровнее.

Он утомленно смотрит на меня.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Нам нужно снова попробовать проконсультироваться. Я знаю, что в прошлый раз это была катастрофа, но тогда мы оба были совершенно не готовы к этому. Если я найду кого-нибудь, с кем мы могли бы посоветоваться, ты согласишься попробовать еще раз?

Я тупо уставилась на него.

– Я думала, мы уже пытаемся попробовать еще раз, переехав сюда. Я думала, все будет по-другому, как ты обещал. Но схема не меняется, правда? Ты поглощен своей работой либо торчишь в баре или еще где-то в поисках более приятной компании. Я застряла здесь, в этом доме. Какой смысл повторять все это снова? Это не изменит того, что произошло.

Том беспомощно качает головой и поднимает на меня глаза, полные эмоций, которые он всегда так тщательно скрывал, глаза, покрасневшие от усталости и скорби. Этот неожиданно бесхитростный проблеск страдания, всегда усердно скрываемого, действует на меня как физический удар, я непроизвольно вздрагиваю и отвожу взгляд.

– Пожалуйста, Зои. Мы должны попробовать еще раз. Ради тех двоих, которыми мы когда-то были. Я не знаю, куда делась женщина, на которой я женился, но я точно знаю, что хочу найти ее снова.

Его тарелка с остывающей едой стоит между нами, такая же холодная и неприятная, как и этот разговор. Автоматически моя рука поднимается ко рту, и мои зубы разрывают кожу рядом с ногтем большого пальца. Я замечаю это действие, только ощутив вкус крови на ободранной коже. Это, пожалуй, единственное, что я способна чувствовать в настоящее время. И это не позволяет мне говорить правду, говорить то, о чем я потом буду сожалеть. Женщина, на которой он женился, умерла, исчезла – вот что мне хочется ему крикнуть. Ее заменила пустая оболочка жены, способной находить утешение только в обществе своей маленькой дочери. Жены, которая сидит в мансарде и пришивает один треугольник ткани к другому в надежде, что это достаточно надолго займет ее разодранные и кровоточащие пальцы, помогая унять боль.

– Ешь свой ужин, – через силу говорю я. – Уже поздно. Я иду спать.

Мои слова мгновенно гасят накал нашей беседы, буря утихает так же быстро, как и разразилась. Поднимаясь по лестнице, я ощущаю, как ледяная тишина снова опускается позади меня.

Один из голубей внезапно хлопает крыльями, и этот звук вызывает шквал мягких увещеваний со стороны его соседей по крыше. Я бросаю взгляд на Грейс, но она крепко спит, а птицы снова успокаиваются, не разбудив ее.

Закончив шов, я тянусь за маленькой музыкальной шкатулкой, которая стоит на подоконнике. Открываю крышку, рассматривая филигрань, которую годы покрыли слоем мягкой зелени. Ноты плывут в вечернем воздухе, прогоняя тишину и печаль, и я надеюсь, что они наполнят сны Грейс мелодией из далекого прошлого.

Дневник Жози – четверг, 3 апреля 1941 года

Сегодня вечером я не собираюсь много писать, потому что завтра мы отправляемся в поездку, а это значит, что вставать придется рано. Если вы спросите меня, то я скажу, что подготовка к так называемому спокойному семейному отдыху была ужасно долгой. Папа договорился о машине и необходимом количестве бензина, а мама пыталась предусмотреть все остальное, что нам может почему бы то ни было понадобиться. Она беспокоилась, нужны ли нам противомоскитные сетки, хватит ли у нас теплой одежды на холодные ночи, достаточно ли у нас воды и не умрем ли мы с голоду. Я думаю, что время, проведенное нами в лагере беженцев, оказало на нее сильное влияние. Но папа заверил ее, что мы будем останавливаться в очень хороших отелях.

Он разложил на столе карту и показал, куда именно мы направляемся. Сначала посетим Мекнес, чтобы увидеть Баб Мансур – огромные древние арочные ворота, украшенные великолепной мозаикой. Затем отправимся в Фес, где проведем ночь в традиционном риаде, который теперь является гостевым домом. Его рекомендовали две английские подруги мисс Эллис, которые сейчас как раз находятся там. Это будет очень интересно посмотреть и должно успокоить маму, что мы действительно останавливаемся в комфортабельных местах, раз уж они подходят для английских леди. После мы направимся в горы, проедем по длинной долине, которая ведет в Таза, город в начале перевала. За ним – пустыня. Папа показал мне несколько картинок в путеводителе. Таза очень древняя и начиналась как крепость, потому что ее использовали для охраны одного из очень немногих перевалов в горах. Город окружен крепостными валами, защищавшими его от грабителей. Увидев фотографии этих высоких стен, я понадеялась, что они помогут защитить нас в том случае, если маскировке, которую мы с Аннет обеспечивали в нашем путешествии, потребуется усиление.

За городом есть пещеры, в которых живут люди. Их называют троглодитами. Мне кажется, быть пещерным жителем очень интересно. Не приходится беспокоиться о том, чтобы быть вежливым, расчесывать волосы и устраивать званые обеды. Возможно, зимой это не так уж и весело, хотя бы потому, что в горах тоже может быть снег, даже в Африке.

Мы проведем в Тазе две ночи, что даст нам время осмотреть город и горы и, возможно, отправиться в пустыню, хотя это будет зависеть от того, на сколько хватит бензина. Согласно карте, расстояние от Касабланки до Тазы составляет примерно 330 километров.

А затем мы за один день проедем весь путь обратно домой, и это будет нелегко для папы. Я надеюсь, что «Додж седан» не подведет и что мы сможем иногда открывать окна, потому что в середине дня наверняка будет очень жарко. Папа говорит, что мы в основном будем стараться путешествовать с утра и что в горах в любом случае будет прохладнее.

Я не собираюсь брать с собой в поездку дневник, потому что в отелях мы с Аннет будем жить в одном номере, и мне не удастся писать без того, чтобы она не сунула в него свой нос и не потребовала прочитать мои записи, просто чтобы убедиться, что я не написала о ней чего-нибудь лишнего. Я просто сделаю несколько заметок, чтобы ничего не забыть, а потом, когда мы вернемся домой, подробно опишу наше путешествие. Между тем я нашла для него идеальное укрытие под половицами в своей комнате. Думаю, что моя шкатулка из сандалового дерева тоже туда поместится, для сохранности, пока нас не будет.

Надеюсь, я хорошо высплюсь сегодня вечером, хотя из-за поездки чувствую возбуждение и тревогу. Но я полна решимости стать лучшей маскировкой для папы, поэтому буду вести себя как идеальная туристка.

Спокойной ночи.

Дневник Жози – среда, 9 апреля 1941 года

Мы вернулись вчера поздно вечером. Несмотря на то, что поездка была очень интересной, я была рада снова оказаться дома и лечь спать в собственной постели. Аннет храпит, а в Тазе нам пришлось делить одну кровать. Она заняла большую ее часть, хотя если бы она держалась на своей стороне, каждой из нас было бы вполне достаточно места. Полагаю, что у нее тоже есть собственные плохие сны, потому что она была очень беспокойной и постоянно пинала меня. Я бы повела ее к продавцу снов, если бы думала, что это принесет ей какую-то пользу, но уверена, что, предложи я это, она сделает такое же лицо, как тогда, когда мы проходили мимо кожевенных мастерских в Фесе.

Но я снова забегаю вперед. Вот что произошло во время нашего путешествия в горы…

Мы выехали рано и сначала двигались по дороге вдоль океана. Я выглянула в окно и подумала о словах, которые бросила в него. Мне было немного грустно, но это была тихая печаль, не такая мучительная, как раньше.

Потом Аннет сказала:

– Жози снова грызет ногти.

Мама развернулась на своем сиденье и велела мне прекратить. Она спросила, о чем я думаю, что меня беспокоит, и я ответила:

– Сегодня вечером мне придется делить комнату с Аннет, – ответила я, просто чтобы преподать своей сестре урок за ябедничество.

Мы свернули в глубь страны на дорогу, ведущую в Мекнес. На окраине Рабата на нашем пути возник полицейский блокпост. Это были не гестаповцы, а сотрудники французской полиции, но все равно мама притихла, ее плечи напряглись и поползли к ушам. Однако у папы все нужные бумаги оказались с собой. Оглядев нас с Аннет на заднем сиденье машины, полицейские махнули рукой, разрешив нам ехать дальше. Похоже, маскировка сработала.

Плечи мамы снова расслабились, когда мы набрали скорость.

Это было похоже на очень пыльную дорогу на ферму, и мы проехали через множество поселений разного размера, где бродячие собаки лаяли и бросались на нашу машину. Все, что мы видели, – это низкорослые деревья, колючие кусты и случайные ослики. Вдалеке, однако, вырисовывались подножия гор, похожие на горбатые спины китов, плывущих вдоль горизонта. Сначала они были размытыми, покрытыми голубой дымкой, но с течением времени стали четче, и можно было различить тени долин и темные пятна кедровых лесов.

Город Мекнес прилепился к одинокому холму, возвышавшемуся над равниной, и немного походил на ракушку на скале. Когда мы добрались до него, полуденное солнце нагрело машину так, словно она находилась в духовке на нашей кухне, когда Кенза пекла хлеб. Поэтому мы были крайне рады, добравшись до нашего первого отеля и наконец-то размявноги.

В комнате, где нам с Аннет предстояло ночевать, стояли две узкие кровати и умывальник с тазом и кувшином воды, чтобы мы могли ополоснуть лица и вымыть руки. Время близилось к обеду, и мы устроились за столиком во дворе под вьющимися виноградными лозами, которые делали это место приятным и прохладным. Официант принес нам наш обед, состоявший из множества закусок, таких как оливки и тапенад, намазанный на[26] khobz[27], жареных brionats[28] и ломтиков фаршированных блинов. Все это было очень вкусно.

Потом папа сказал, что нам следует отдохнуть у себя в номере, пока не спадет жара, а затем мы пойдем и осмотрим город. Аннет заснула и немного похрапывала, пока я читала «Лорд Питер рассматривает тело», следующее произведение Дороти Л. Сэйерс, которое я взяла в библиотеке перед нашим отъездом. Я когда-то познакомила мадемуазель Дюбуа с Ниной, которая иногда ходит со мной выбирать книги, и теперь библиотекарь любезно разрешает брать по моему билету дополнительные книги, так как знает, что мы читаем их вдвоем.

В городе Мекнес было намного спокойнее, чем в Касабланке. Мы бродили по улицам, где стояли прилавки с корзинами фруктов и оливок, а еще с кожаными изделиями и берберскими коврами. Я остановилась рядом с мужчиной, который, сидя перед мольбертом, писал бирюзовый минарет, возвышавшийся за стеной, покрытой вьющимися виноградными лозами, словно башня Рапунцель. Он перестал рисовать и улыбнулся мне, а затем спросил по-французски, что я думаю о его работах. Из вежливости я ответила, что мне очень нравится, хотя на самом деле все выглядело как множество грубых пятен краски.

Когда подошли папа, мама и Аннет, он улыбнулся еще шире, и они разговорились. Оказалось, его зовут Гюстав Рейнье, и он рассказал, что ему нравится рисовать сцены в Марокко, потому здесь хороший свет. Я снова посмотрела на его картину, которая вблизи выглядела немного запутанной, но стоило мне немного отступить, как вдруг я поняла, что он имел в виду: пятна краски превратились в ларек с коврами, стоявший у стены, дверь с зелеными ставнями и свисавшие виноградные лозы.

Ему удалось правильно распределить свет и тени, чтобы можно было почувствовать тепло и увидеть, как солнечные лучи косо падают на тротуар. И мне это действительно очень понравилось! Они с папой хорошо поладили, и месье Ренье спросил нас, не хотим ли мы присоединиться к нему за аперитивом в местном кафе. Так мы и сделали, и он рассказал нам истории о своих приключениях в Марокко и Алжире. Потом спросил, куда направляемся мы. Когда услышал, что конечным пунктом назначения является Таза, одобрительно кивнул головой:

– Вам понравится смотреть на горы и пустыню. Это завораживающий пейзаж, гораздо более суровый, чем здешний, но по-своему красивый. В общем, совершенно другой свет.

Мне стало любопытно, не является ли встреча с месье Рейнье частью секретного плана мистера Рида для нашей поездки, поэтому я внимательно следила, не обменялись ли они какими-нибудь коричневыми конвертами, но папа просто потягивал свой пастис и говорил о Париже, который оказался еще одним любимым городом месье Рейнье. А потом я вспомнила, что именно я первая завязала с ним разговор, так что, думаю, встреча с ним просто немного походила на один из отвлекающих маневров лорда Питера Уимзи.[29]

На следующий день мы поехали в Фес, и это было не такое долгое путешествие, как накануне. Поэтому, прежде чем отправиться в путь, мы достаточно долго отдыхали в Мекнесе, завтракая под виноградными лозами. Утренний воздух был свежим, в одном углу двора на ветвях фигового дерева ворковала пара голубей. Это напомнило мне о тех, что остались дома в Касабланке, и, конечно, о Нине и Феликсе. Мне было очень приятно представлять, что они напились из волшебного колодца и сопровождают меня в этом путешествии. Я не испытывала сильного беспокойства из-за необходимости быть маскировкой для папы, когда думала, что мои друзья рядом, чтобы поддержать меня.

Затем мы снова уселись в «Додж седан»; дорога становилась все круче, еще больше приближая горы.

Мы прибыли в древний город Фес в полдень. К тому времени, как нам удалось найти риад, в котором мы собирались остановиться, кузов автомобиля ужасно раскалился, и папа заметил, что на нем можно жарить яйца. Я бы с удовольствием попробовала это сделать, но, к сожалению, у нас не было под рукой яиц.

Мне было особенно любопытно увидеть Фес по двум причинам: во-первых, я прочитала, что в нем находится самая старая библиотека в мире; во-вторых, мы собирались остановиться в гостевом доме, где жили две подруги мисс Эллис, поэтому я была начеку, готовая к любому повороту событий. Возможно, удастся найти какие-то подсказки относительно истинной цели нашей поездки. Я была полна решимости следить за коричневыми конвертами или любыми другими подозрительно скрытыми обменами.

Приехав, мы нашли мисс Берту Смит и мисс Гертруду Эванс сидящими во внутреннем дворе риада.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – улыбалась мисс Смит, шагая к нам с широко раскинутыми руками. В своем развевающемся кафтане она немного походила на корабль под всеми парусами. – Дороти так много рассказывала о вас! Мы с нетерпением ждали встречи и будем рады показать вам Фес.

Затем она попросила называть ее Берт и добавила, что мисс Эванс зовут Герт. Эти две дамы приехали из Англии, из университета в Кембридже, чтобы заниматься исследованиями в знаменитой библиотеке университета Аль-Карауин в Фесе, которую только недавно открыли для немусульман. Поскольку раньше в библиотеку можно было войти только из мечети, неверным вход был запрещен. Лишь в прошлом году построили новый отдельный вход, который был открыт для всех ученых. Женщинам тоже разрешали посещение, и более того – Берт сообщила, что университет был основан женщиной по имени Фатима Аль-Фихри в 9 веке, более 1100 лет назад! Берт рассказала нам много увлекательных фактов об университете и городе, пока мы сидели в красивом выложенном плиткой внутреннем дворике с фонтаном, тихо журчавшем в центре, и потягивали мятный чай. Берт и Герт остановились в риаде и пока изучают некоторые очень древние документы. Мама поинтересовалась, не думали ли они вернуться в Англию из-за войны, но они ответили, что сейчас еще важнее изучить документы – на случай, если война все разрушит. Герт – одна из первых женщин-профессоров в Кембридже, а Берт изучала архитектуру, поэтому она находит здания древней медины в Фесе очень интересными. Мне они обе очень понравились, и я подумала, что, возможно, когда-нибудь захочу учиться где-нибудь в древнем университете. В книгах Дороти Л. Сэйерс лорд Питер Уимзи учился в Оксфорде. Я спросила об этом Герт, и она ответила, что, конечно, пристрастна, но считает, что мне нужно поступить в Кембридж, где есть колледж под названием Гертон, в который принимают и женщин. Однако услышав, что мы будем жить в Америке, посоветовала подать заявление в колледж Вассар, в котором учатся только женщины и в котором тоже имеется прекрасная библиотека.[30]

К тому времени, как мы закончили обедать, стало ясно, что Берт и Герт очень дружны. Герт сказала, что на следующее утро отведет нас в библиотеку, если сможет договориться с охранниками, потому что там очень интересно, а с крыши открывается прекрасный вид на город. Но сперва Берт устроила нам экскурсию по медине, которая оказалась намного больше, чем медина в Касабланке. Однако, некоторые улицы в этом новом для нас месте были такими узкими, что их вообще трудно было назвать улицами. Иногда папе приходилось поворачиваться боком, потому что в противном случае его плечи касались стен по обе стороны.

Мы разглядывали многочисленные прилавки с корзинами оливок, фиников, специй и рыбы, видели мясную лавку с верблюжьим мясом, свисающим с потолка на крюке. Там же были продавцы ковров и кожевенники. Затем Берт купила в ларьке несколько веточек мяты и сказала, что нужно держать их у носа, потому что мы собираемся заглянуть в знаменитые и очень древние традиционные кожевенные мастерские, а запах там ужасный. Она была права. Мастерские немного походили на гигантские соты из каменных чанов, хотя, конечно, пахли они не так приятно, как настоящие соты. Дело в том, что кожевники используют птичий помет и мочу для обработки шкур, прежде чем окрашивать их в разные цвета. От запаха серы и аммиака у всех слезились глаза. Веточки мяты немного помогли, Берт показала нам, как растереть их пальцами, чтобы высвободить больше аромата. Сначала шкуры натирают солью, чтобы удалить волоски, затем помещают в один из очень вонючих чанов, и люди забираются туда и топчут их, пока те не станут мягкими. Мне страшно представить, как должны пахнуть их ноги, когда они в конце дня возвращаются домой. Возможно, жены заставляют их мыться, прежде чем разрешают войти внутрь. В конце процесса шкуры промывают раствором из цветков мимозы, чтобы избавиться от неприятного запаха (может быть, это действует и на мужские ноги). Конечно, очень интересно посмотреть, как создаются различные цвета с использованием таких растений, как индиго, маки и шафран, но я должна признать, что было большим облегчением уйти из кожевенных мастерских и наконец-то подышать свежим воздухом.

После весьма вкусного ужина (повар в риаде почти так же хорош, как Кенза) мы разошлись по своим постелям.

На следующее утро, верная своему слову, Герт повела нас в университетскую библиотеку. Охранник сначала не хотел нас впускать, но Герт была очень убедительна, а он, очевидно, знал, что она серьезный ученый, который относится к библиотеке с глубоким уважением, поэтому в конце концов пропустил нас. Герт показала нам полки с книгами в кожаных переплетах – некоторым из них больше тысячи лет и написаны они на верблюжьей коже. Затем она подвела нас к очень старой деревянной табличке, которая, как она объяснила, была сертификатом об окончании университета, выданным его основательнице Фатиме Аль-Фихри много веков назад. Герт улыбнулась мне и сказала:

– Ирония судьбы, не правда ли, что мой собственный университет все еще не присуждает женщинам соответствующие степени.

Там был читальный зал, через который мы прошли на цыпочках, испытывая огромное чувство благоговения при мысли обо всех тех ученых, которые учились здесь на протяжении многих лет. Даже Аннет была впечатлена. А затем Герт повела нас по узкому коридору и вверх по винтовой каменной лестнице, которая становилась все у́же и у́же, пока наконец мы, щурясь, не вышли на яркий дневной свет, на крышу библиотеки. За похожими на гармошку складками зеленых черепичных крыш университетских зданий на мили простиралась беспорядочная мешанина улиц медины. Далеко-далеко, в дымке жары и пыли, из окружающей равнины поднимались горы Среднего Атласа. Папа указал на них.[31]

– Таза должна быть где-то в том направлении, – сказал он. И, судя по озабоченному выражению его глаз, я предположила, что Герт и Берт, скорее всего, тоже были отвлекающим маневром и что настоящая цель нашей поездки лежала в тех горах.

Мне очень понравился Фес. Если бы мы не собирались в Америку, я думаю, мне бы даже хотелось там жить, стать ученым и читать древние книги в этой тихой библиотеке.

Я уже много написала, так что, думаю, сейчас остановлюсь, а остальную часть истории о нашей поездке запишу в другой день.

Дневник Жози – пятница, 11 апреля 1941 года

Вчера у меня не было времени что-либо написать в своем дневнике, так как мама настояла, чтобы мы с сестрой отправились в парикмахерскую: в моем случае – для стрижки, а в случае Аннет – для гораздо более причудливой укладки и завивки, которые она хотела попробовать с тех пор, как пару недель назад увидела в кинотеатре Кэтрин Хепберн в «Филадельфийской истории». Затем во второй половине дня у меня был урок английского языка с мисс Эллис, чтобы наверстать упущенное из-за поездки. Она попросила меня рассказать ей все о нашем прекрасном семейном путешествии в горы. Ха! Меня так и подмывало сказать, что мне отлично известно, почему мы отправились в ту поездку – собственно, как и ей с мистером Ридом. Но я понимала, что, вероятно, в будущем могу снова понадобиться в качестве ширмы для защиты папы, а если я раскроюсь, они могут попросить его отправиться в другие поездки без меня, что подвергнет его большему риску. Поэтому, чтобы не подводить папу, я просто вообразила себя диктором новостей на радио и рассказала историю, опустив некоторые важные кусочки правды. Возможно, я смогу в Америке работать не адвокатом, а радиоведущим, только моя программа будет рассказывать всю правду о происходящем вокруг. Держу пари, многим людям было бы очень интересно ее послушать.

Сегодня дует шарки, поднимая жуткую пыль. Когда я попробовала выйти во двор, чтобы немного попрыгать, мои глаза наполнились песком, поэтому все остались сидеть внутри, плотно закрыв двери и окна. Это даст мне время закончить написание правдивой истории о том, что произошло во время нашей поездки…

Мы тепло попрощались с Берт и Герт, и они пообещали как-нибудь навестить нас в Касабланке, если у них появится возможность приехать и повидаться со своей подругой Дороти Эллис.

Дорога из Феса становилась все круче по мере того, как мы поднимались в горы. На пути в Тазу пейзаж был совершенно другим, гораздо более зеленым, мы видели тенистые леса и пастбища, где паслись довольные овцы. Наш маршрут проходил по глубокому ущелью, и папа объяснил, что мы находимся между двумя горными хребтами – Средним Атласом и Рифом. Воздух пах по-другому, древесным дымом и диким тимьяном, и казался намного свежее, чем внизу, на равнине.

Затем дорога стала почти отвесной, и нам пришлось остановить «Додж седан» и поменять воду в радиаторе, потому что она закипела. Но следовало подождать, пока крышка радиатора остынет настолько, чтобы папа смог ее открыть и залить воду, поэтому я решила немного побродить вдоль дороги. Взобравшись на скалистые склоны, нависавшие над нами, я заметила стадо черных коз, балансирующих на обломках крутой горной гряды. Трудно было представить, как им удалось туда забраться. Они прыгали по скалам, словно акробаты. Мимо нас прошел мужчина, погоняющий стадо овец. На его голове красовался тюрбан, конец которого он обмотал еще и вокруг носа и рта, чтобы защититься от пыли, поднятой многочисленными копытами. Только глаза оставались видны на его полностью закрытом лице. Он, не останавливаясь, продолжил следовать за рекой овечьих спин, текущей вниз по склону к более зеленым пастбищам. И больше ни души! Вокруг было очень тихо. Большая птица с белой головой и огромными черными крыльями кружила в небе, как будто наблюдала за нами. Когда я указала на нее папе, он объяснил, что это один из видов стервятников, называемый ламмергейером, и сейчас он высматривает еду. Это заставило меня слегка вздрогнуть, потому что мне показалось, что, возможно, он оценивает нас для своей следующей трапезы. К счастью, вскоре после этого нам удалось возобновить свой путь, так что ламмергейеру придется хватать добычу где-то еще.

Дорога все поднималась и поднималась, и пейзаж снова изменился, зеленый цвет уступил место серому. Горы стали выглядеть более мрачными, словно сложенными из голых скальных глыб, и я представила, что стервятнику легко найти здесь всевозможные вкусные закуски из падали. Казалось, людям в подобном месте выжить невозможно. Я надеялась, что в машине не кончится вода или бензин, и старалась не грызть ногти. А потом, за парой крутых поворотов дороги, перед нами появилась Таза. Город, подобно тем черным козам, расположился на вершине горного перевала, и его высокие, монументальные стены словно говорили любому, кто приближался к нему, что это неприступная крепость. Древняя каменная кладка казалась практически частью самой земли, будто та взметнулась вверх, встала на дыбы, чтобы защитить здания. Мы миновали огромные ворота и поехали по узким улочкам, пока не добрались до площади, на углу которой стоял наш отель. Я была несказанно рада, что добралась туда в целости и сохранности. «Додж седан», казалось, тоже был благодарен, что мы остановились, он тихонько шипел и пощелкивал, словно вздыхал с облегчением.

Из хорошего: во всех номерах отеля были собственные небольшие балконы, с которых можно было наблюдать за происходящим на площади. Из плохого: первое – нам с Аннет пришлось делить одну кровать. Мы обе были не слишком довольны этой ситуацией, но одна из нас решила как-то приспособиться, в то время как другая стонала около часа. Несложно догадаться кто. И второе – из-под кровати неожиданно выскочил скорпион, что заставило нас обеих вскрикнуть. Я думаю, это нытье Аннет нарушило его покой. Он вскинул свое зловещее черное жало и пополз к сестре, которая просто окаменела.

Почти не раздумывая, я схватила стакан с прикроватной тумбочки и поставила его прямо над скорпионом. Ему это совсем не понравилось, и он начал угрожающе тыкать в стекло своим жалом, издавая короткие сердитые звенящие звуки. Потом Аннет побежала за папой, и он избавился от нашего обидчика. Это был не слишком большой скорпион, но папа сказал, что маленькие тоже могут быть крайне ядовитыми. Затем он на всякий случай осмотрел нашу комнату, но, к счастью, больше никого не обнаружил.

Ближе к вечеру мы отправились на прогулку по крепостным валам. Я вспомнила о том дне, когда стояла на пляже с Кензой и Ниной, потому что здесь тоже казалось, что даль нескончаема, а горы похожи на волны огромного океана, простирающегося до горизонта. На востоке начиналась пустыня, которая представилась мне еще одним океаном – морем пустоты, хотя война даже там сумела дать о себе знать, как и во всем остальном мире.

Мы вернулись в наш отель пешком через медину, находившуюся в самой верхней части города. Было очень интересно узнать, что местные женщины там – амазиги – не носят чадру, как в Касабланке и других городах, которые мы посетили по пути в Тазу. Вместо этого их лица покрыты татуировками, похожими на те, что были у продавщицы снов. Это делало их глаза какими-то слишком свирепыми на вид, суровыми и в то же время очень красивыми – как горный пейзаж.

С минарета раздался призыв к молитве. Мечеть сильно отличалась от красивой бирюзовой в Мекнесе и не менее прекрасных белых в Фесе, потому что была построена из голого кирпича. Расположенная в углу крепостного вала, солидная и деловитая, она напоминала крепость, построенную для защиты веры. Я вспомнила рассказ художника Гюстава Рейнье о свете в тех местах и поняла его правоту: свет там был как-то прозрачнее и мягче одновременно, и хотя город и окрестности выглядели очень мрачно и сурово, свет превращал их в нечто волшебное.

Я внимательно следила за всеми, кто, по моему мнению, мог подойти к папе, но в тот вечер ничего не случилось, даже отвлекающего маневра.

* * *

На следующий день мы снова ехали в машине, следуя туристическому маршруту, описанному в папином путеводителе. Он заверил маму, что наполнил канистры достаточным количеством воды и бензина, чтобы нам не пришлось покидать машину и мы нигде не застряли и не превратились в пищу для стервятников. На самом деле папа не говорил про стервятников, я просто подумала об этом. Для начала мы проехали вдоль хребта и полюбовались видами гор. На некоторых самых высоких вершинах еще оставались следы снега. Затем мы спустились к кедровому лесу, который тянулся к нам своими длинными ветвями, похожими на руки, словно пытался схватить нас и утащить в темноту под кроны деревьев. Мы двигались по глубокому ущелью, окруженные темно-красными скалами, совсем не похожими на серые глыбы на дороге в Тазу. Мама прочитала в путеводителе, что мы приближаемся к Пещерам Чиккера, и папа съехал на обочину, чтобы мы смогли пойти и осмотреть их. Казалось, из ниоткуда появился человек и поманил нас к горной расщелине. Я предположила, что он троглодит, обитающий в пещере, но когда папа спросил его об этом, оказалось, что он живет неподалеку в обычном доме и пасет овец на холмах. На нем была белая мантия, а за поясом торчала длинная палка. Папа поинтересовался пещерами, и мужчина сказал, что отведет нас туда, с некоторым сомнением глядя на маму и Аннет. Они с таким же сомнением посмотрели на него. Затем папа обернулся ко мне и вопросительно поднял брови, словно бросая мне вызов, желая убедиться, достаточно ли я храбрая, чтобы рискнуть и войти в пещеру. Зияющий черный вход, окруженный острыми сталактитами, похожими на длинные тонкие клыки, немного пугал. Но эти «зубы» заставили меня вспомнить о Феликсе, который ничуть не страшен. И еще я подумала: а что, если как раз этот человек был причиной, по которой мы отправились в поездку, а что, если именно в этот момент я нужна папе для маскировки? Поэтому я уверенно кивнула головой, принимая вызов.

Мужчина зажег два жестяных свечных фонаря и протянул один из них папе. Затем повел нас в темноту. Первая пещера оказалась не слишком большой. Мужчина провел нас по ней к узкому отверстию в скале в задней ее части, и мы попали в извилистый туннель, где с трудом пробирались по его каменистому полу то вверх, то вниз. Папа светил своим фонарем так, чтобы я могла видеть, куда безопаснее наступать, и я была благодарна ему за это. Я хорошо осознавала огромную тяжесть горы, нависшей над нашими головами, и непроглядность пространства за пределами небольшого круга света от фонаря, которое казалось темнее, чем самая мрачная ночь.

Наконец мы очутились в очень большой пещере. Нас окружало нечто невообразимое. Странные сталагмиты, вылепленные водой и временем в форме ульев, гигантских ванн и необычных статуй, поднимались снизу, где между ними протекала подземная река. Наш проводник держал фонарь высоко над головой, но местами свет так и не достигал потолка пещеры, находящегося где-то далеко над нами. Вырезанные в жестяной стенке фонаря узоры образовывали на стене мерцающие световые пятна в форме звезд, и казалось, что мы стоим в центре самой Вселенной. Затем мужчина подвел нас к невероятно высокому (примерно раз в пять выше папы) сталагмиту, на который можно было подняться по каскаду естественных ступеней, образовавшихся с одного его бока. Добравшись до его вершины, мы обнаружили там небольшие лужицы совершенно чистой воды, которая, по словам папы, просачивалась сквозь скалы на протяжении тысячелетий. С потолка свисало нечто похожее на бархатные занавески в оттенках розового и кремового. Приглядевшись, я поняла, что это причудливые ряды сталактитов. Но они струились такими мягкими складками – даже с трудом верилось, что это камень. Мужчина снял с пояса палку и легонько постучал по сталактитам. Если до сего момента я не могла поверить своим глазам, то теперь не верила и своим ушам. Странная, потусторонняя музыка, напоминающая колокольный звон, наполнила пещеру, отражаясь от стен гулким эхом. Я почти чувствовала, как сквозь меня проходят волны звука, и на мгновение закрыла глаза. Я представила, что нахожусь в огромном соборе, мечети или синагоге, и вдруг поняла, что не имеет значения, где именно, не имеет значения, в какую конкретную версию Бога верить, потому что вера была чем-то более глубоким и сильным, чем-то вроде музыки, исходящей из камней и пульсирующей в моем теле, более могущественной, чем любые слова, записанные человечеством. Мы с папой буквально замерли и слушали, как медленно затихают последние ноты, а потом он улыбнулся мне, и в его лице, освещенном фонарем, было столько любви, что на несколько секунд у меня перехватило дыхание. И в ту минуту я подумала: «Пока живу, всегда буду помнить этот момент».

Проводник сказал, что туннели уходят еще глубже в землю, но чтобы пройти дальше, потребуются веревки и специальное оборудование. Некоторые научные экспедиции уже начали исследования, вот только из-за войны все остановилось. Я подумала, что очень интересно быть ученым, изучающим эти таинственные туннели, и, возможно, первым человеком на Земле, который увидит, что скрывается в их глубинах.

Увы, пришло время уходить, и мы вернулись тем же путем, каким пришли. Было здорово снова оказаться на свежем воздухе, под ярким солнечным светом. Мама и Аннет сидели на камнях на берегу ручья, и я догадалась, что это, скорее всего, та же самая вода, которая текла в подземной реке в большой пещере. Мне чудилось, что мы с папой заглянули в совершенно другой мир.

Мы устроили пикник под кедром, раскинувшим ветви словно в реверансе, и выпили немного воды из ручья, которая была свежей и холодной, как только что растаявший снег. Затем двинулись дальше. Туристический маршрут привел нас туда, где на обочине дороги все еще лежали остатки настоящего снега, и мы остановились, чтобы поиграть в снежки. Даже Аннет забыла о том, что ее волосы могут растрепаться, и присоединилась к нам. Папа говорил, что зимой здесь такой глубокий снег, что по нему можно кататься на лыжах. Никто из нас не произнес это вслух, но, я уверена, все надеялись, что в следующем лыжном сезоне мы будем далеко отсюда.

Вернувшись в отель, я первым делом проверила, нет ли под кроватью скорпионов, и вышла на балкон понаблюдать за движением на площади, где (и это было очень интересно) человек вел верблюда. Потом я почувствовала чей-то взгляд. За столиком в кафе напротив сидел неряшливого вида мужчина и открыто смотрел в мою сторону. Даже с такого расстояния я поняла, что он не местный. Своей бледной коротко стриженной головой и черной мантией он напомнил мне стервятника, которого мы наблюдали накануне. Увидев, что я его заметила, он взял свою чашку с кофе и поднял ее, словно салютуя мне. В замешательстве я отвернулась, усиленно делая вид, что рассматриваю проезжающий грузовик, нагруженный ящиками с цыплятами. Когда я оглянулась, мужчины уже не было.

* * *

К тому времени, как мама постучала в дверь и сообщила нам с Аннет, что пора спускаться на ужин, мы смыли пыль от нашей дневной прогулки и переоделись в нарядные платья. Это была последняя ночь нашего семейного отдыха, и потому она походила на особый случай. Кроме того, мне показалось, что это была последняя возможность раскрыть истинную цель нашей поездки, если только какой-либо отвлекающий маневр, с которыми мы столкнулись раньше, не был хитрым двойным блефом. Из книг Дороти Л. Сэйерс я знала, что такое иногда случается. Поэтому я была полна решимости внимательно наблюдать за любыми необычными ситуациями и коричневыми конвертами.

Оказалось, мне вообще не нужно было быть начеку, потому что, войдя в ресторан, мы увидели папу за столиком в углу, а рядом с ним человека-стервятника из кафе напротив.

Папа казался немного смущенным, а мама явно была не в восторге, так как мужчина вблизи выглядел еще более неприятным. Его очень коротко остриженные волосы были слишком светлыми, будто солнце обесцвечивало их до оттенка песка в пустыне. Его крючковатый нос придавал ему сходство со стервятником, а глаза были холодными, твердыми и голубыми, как лед. Когда мы подошли, он ухмыльнулся, оскалив желтые зубы, и напомнил мне волка из басни о волке и ягненке. Папа представил нас друг другу, и мужчина улыбнулся еще шире. Его звали месье Гинье, это имя звучало подозрительно, словно кто-то подмигивал. Как заметил бы лорд Питер Уимзи, подмигивание часто указывает на то, что кто-то либо шутит, либо чуть-чуть лукавит.

Мы стояли у стола, ожидая, когда мужчина поднимется и уйдет, но он просто вытянул свои длинные ноги и поудобнее устроился в кресле, неторопливо потягивая из стоявшего перед ним стакана пастис, так что папе пришлось из вежливости спросить, не хочет ли он присоединиться к нам за ужином. Тот, конечно, согласился, и у меня сложилось впечатление, что он наслаждался очевидным дискомфортом, который вызывало его присутствие. Я заметила, что его взгляд время от времени скользил в сторону Аннет, пока он притворялся, что слушает папу и маму, делящихся впечатлениями о том, как весело нам было путешествовать всей семьей и как интересно поближе познакомиться с Марокко. Он рассказал, что сам только что вернулся из длительной поездки по пустыне, и Таза – первый кусочек цивилизации, который он увидел за долгое время. Он навострил уши (совсем как Волк), когда мама упомянула Касабланку.

– Где именно вы живете в этом прекрасном городе, мадам Дюваль? – спросил он.

Я снова почувствовала себя крайне неловко, когда она довольно неохотно ответила ему. Тут он упомянул, что по удивительному совпадению у него были друзья, которые тоже жили на бульваре Оазо, и поинтересовался номером нашего дома. Хотя он был непохож на человека, у которого вообще могли быть друзья.

Нам подали ужин. Манеры месье Гинье оставляли желать лучшего. Он говорил с набитым ртом и размахивал вилкой, пока жевал, словом, делал все то, что нас с раннего детства учили не делать. Я увидела, как мама бросила еще один очень раздраженный взгляд на папу, который только слегка пожал плечами, как бы говоря: «Ну что я могу поделать?» Я не думаю, что месье Гинье это заметил, так как был занят: протянув руку мимо Аннет, накладывал себе еще таджина из баранины, будто это была первая нормальная пища, которую он ел за последние дни.

Наконец он вытер рот тыльной стороной ладони и снова вытянулся в кресле. Остальные уже закончили трапезу. Мы с сестрой вежливо отклонили папино предложение десерта, взрослые заказали кофе. Аннет отложила салфетку и попросила извинить ее, так как она немного устала после нашей долгой прогулки. Мама кивнула ей и мне тоже. Но я решила не уходить, раз месье Гинье оставался на месте (просто на случай, если произойдет что-нибудь интересное). Однако, после того как Аннет ушла, он внезапно встал и заявил, что ему очень понравился ужин и наше общество, но ему тоже пора возвращаться домой, поэтому, если мама и папа позволят… Родители выглядели довольными и расслабились еще больше, когда официант принес им кофе. Однако я наблюдала за мсье Гинье и заметила, что вместо того, чтобы повернуть от двери ресторана направо к выходу, он повернул налево в коридор, ведущий к номерам отеля. Что-то в том, как он двигался, напомнило скорпиона, угрожающе подбиравшегося к Аннет по полу нашей спальни. Я быстро положила свою салфетку на стол и извинилась:

– Думаю, что все-таки поднимусь в комнату и немного почитаю.

Папа и мама кивнули, едва взглянув на меня, и я поспешила вслед за человеком-стервятником.

Оказалось, мой инстинкт не подвел. Когда я поднялась на третий этаж, где в конце длинного коридора находилась комната, которую мы делили с Аннет, то заметила мсье Гинье, исчезающего в нашем номере. После секунды тишины я услышала слабый вскрик, поэтому побежала по коридору, насколько могла быстро, и распахнула дверь. Этот ужасный мужчина схватил Аннет и пытался поцеловать ее, пока она извивалась и старалась вырваться из его хватки. Его руки были на пуговицах ее платья. Я поняла, что он слишком силен, чтобы с ним бороться, даже несмотря на то, что нас двое (к тому же я знала, что не могу рассчитывать в этом вопросе на серьезную помощь от Аннет), поэтому решила попробовать элемент неожиданности и громко произнесла:

– Еще раз добрый вечер, месье. Вы тоже остановились в этом отеле?

Он развернулся, и за его спиной я мельком увидела бледное, потрясенное лицо Аннет. Она выглядела ужасно напуганной, а страх – это то, что моя старшая сестра редко показывает. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, а затем принялась возиться с пуговицами своего платья, пытаясь застегнуть их, хотя нескольких теперь не хватало.

– Папа и мама сейчас подойдут, – как бы между прочим сообщила я Аннет. – Они сказали, что хотят помочь нам собраться сегодня вечером, чтобы не пришлось делать это утром.

Человек-стервятник попятился от Аннет в сторону двери, и я быстро проскользнула в комнату, встав между ним и сестрой. Она протянула руку, схватила мою ладонь, и я заметила, что она сильно дрожит.

– Ну что ж, – сказал месье Гинье, улыбаясь и снова показывая свои желтые зубы, – мне тоже завтра рано вставать, так что я пожелаю вам спокойной ночи, две очаровательные юные леди. Было очень приятно познакомиться с вами.

– Спокойной ночи, – ответила я и очень решительно захлопнула дверь у него перед носом. Аннет протянула мимо меня дрожащие пальцы и повернула ключ в замке.

– С тобой все в порядке? – спросила я ее. Она все еще выглядела ужасно бледной.

Аннет кивнула.

– Я… он появился неожиданно. Я думала, что это вошла ты, но… О, слава богу, ты пришла так вовремя!

Она обняла меня настолько крепко, что я едва могла дышать. И в кои-то веки мне очень захотелось обнять ее в ответ. Мы договорились, что ничего не скажем папе и маме. Это означало бы только привлечение полиции, и мы знали, как сильно это расстроит маму. Она больше никого из нас никуда не отпустит. Поэтому мы держали все случившееся при себе и просто надеялись, что впредь никогда не увидим месье Гинье.

На следующий день во время долгой дороги домой я услышала, как мама сказала папе:

– Что, черт возьми, этот ужасный человек вообще делал в Тазе? Я знаю, он сказал, что служил в Иностранном легионе, но тебе не кажется, что он мог быть дезертиром? В нем, кажется, нет ни малейшей военной выправки. Так раздражало, что он вцепился в тебя в ресторане.

Папа просто хмыкнул и довольно ловко сменил тему, а затем полностью сосредоточился на предстоящей дороге. Я не знала, обменивался ли он какими-либо коричневыми конвертами с месье Гинье. Но я точно знала, что больше никогда не захочу видеть этого человека.

Так что на этом наша семейная поездка в горы закончилась. Позже я (конечно же, просто случайно) посмотрела через перила, когда мисс Эллис уходила на следующий день после нашего возвращения, и увидела, как папа отдает ей сложенные листочки, которые он вытащил из внутреннего кармана своего пиджака.

– Отлично, Гийом! – тихо сказала она. – Я немедленно доставлю их Стаффорду.

Конечно, эти бумаги могли передать папе Берт и Герт в Фесе или даже художник Гюстав Рейнье в Мекнесе, но, используя свои способности к дедукции, я решила, что наиболее вероятным реальным контактом был месье Гинье. Какой бы ни была информация, которую стервятник собрал во время своей длительной поездки в пустыню, она явно имела важное значение для наших друзей в американском консульстве.

Зои – 2010

Когда мне нужно отдохнуть от шитья, я провожу время либо в библиотеке, либо прогуливаясь по Хабусу. Там я чувствую близость к Жози и ее семье, оставаясь будто бы внутри чар истории, разворачивающейся на страницах ее дневника. Я стала постоянным посетителем магазина под арками, где купила жестяной мобиль и музыкальную шкатулку для комнаты Грейс. И хотя в совокупности я потратила всего несколько дирхамов, владелец – месье Хабиб – всегда приветствует меня как одного из своих лучших клиентов, с подчеркнутым уважением помимо обычного обмена формальностями. Мы говорим на смеси английского и французского, местами пересыпая речь фразами на языке дарижи.

– Bonjour, мадам Харрис.

– As-Salaam-Alaikum, месье Хабиб. Как вы сегодня? – интересуюсь я.

– Все в порядке, спасибо. А как дела у вас?

– И у меня в порядке, слава богу. Как поживает ваша семья?

– Хорошо. А ваша?

– Все хорошо, Alhamdulillah[32].

– Alhamdulillah, – отвечаю я, повторяя его благодарность Богу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. По счастливому совпадению, я только что заварил чай. Вы не выпьете со мной чашечку?

– С удовольствием! Merci bien.

– Je vous en prie, Madame.

Налив мятный чай в старинный чайный бокал, украшенный золотой филигранью, и передав его мне с обычным возгласом за доброе здоровье («Бисаха»), месье Хабиб показывает мне свои новые находки. Он знает, что я очарована всем, что относится к первой половине двадцатого века, и, похоже, получает удовольствие от поисков предметов, которые, по его мнению, меня заинтересуют.

– Посмотрите на это ведерко со льдом. Видите, на нем выгравировано название отеля «Трансатлантик»? – говорит он, затем достает тряпку и начинает его полировать.

– Каким временем оно датируется? – спрашиваю я.

– Примерно тридцатыми или сороковыми годами, полагаю, – отвечает он. – Вы можете просто представить себе гламурную пару, которая танцует там вечером, и ей подают бутылку «Перье-Жуэ» в этом ведерке. Так изысканно!

Я засовываю свои не слишком элегантные кроссовки под стул и поправляю складки шали. Он тоскливо вздыхает о тех давно минувших стильных днях, приподнимая бровь при виде пары туристов, одетых в обтягивающие футболки и шорты, которые проходят мимо его магазина, даже не взглянув. Сенегалец, который продает кожаные сумки, подходит к ним, демонстрируя товары, перекинутые через его длинные руки, но они качают головами и переходят на другую сторону дороги, чтобы заглянуть в расположенный там сувенирный магазин.

Сенегальский торговец улыбается и машет месье Хабибу рукой в знак приветствия, затем продолжает обход улицы, которая является его территорией. Среди уличных торговцев существует жесткая конкуренция за лучшие места в жилом районе, к тому же они всегда должны быть начеку, чтобы не попасться полиции, которая арестует их, если поймает. Я смотрю, как он уходит. Он невероятно высок – полагаю, его рост более шести с половиной футов, у него гордая осанка воина. И все же его жизнь свелась к тому, что он предлагает дешевые сумки туристам, ежедневно проходя по улицам много миль. Должно быть, он очень устал от отказов. Это тяжелая, неблагодарная работа за несколько дирхамов в день.

– Месье Хабиб, – говорю я, – как вы думаете, что случилось со теми беженцами, которые проезжали через Касабланку в годы войны?

Не думаю, что он достаточно старый, чтобы помнить это, но то время, должно быть, еще свежо в сознании его родителей. Мой вопрос застает его врасплох. Он медленно опускает тряпку и поднимает на меня глаза. Он, кажется, оценивает меня, и что-то меняется между нами, когда он, прежде чем ответить, пытается понять, насколько искренним является мой интерес.

– Большинству из них удалось уехать в другие страны, в основном в Америку. И хотя Америка приютила больше беженцев, спасающихся от нацистов, чем любая другая страна в мире, у них тоже имелись строгие квоты на количество иммигрантов, которых они готовы были принять. В списках ожидания томились сотни тысяч человек. Конечно, некоторым так и не удалось спастись. Здесь были антисемитские облавы, точно такие же, как во Франции после вторжения немцев. Полагаю, кто-то мог остаться здесь. – Он задумчиво делает глоток чая и вытирает усы бумажной салфеткой, прежде чем продолжить. – В то время, когда националисты начали кампанию за независимость, в Марокко довольно быстро все менялось. Но независимости добились только в пятидесятых годах, и это были неспокойные времена, если говорить о нашей внутренней политике и военных действиях вне страны, поэтому многие люди словно провалились сквозь трещины в системе. Количество беженцев здесь было ошеломляющим.

Он следует глазами за моим взглядом, направленным на сенегальца, и добавляет:

– Не то чтобы сегодня все стало намного лучше.

Я вежливо делаю глоток из своего бокала и осторожно ставлю его обратно на серебряный поднос.

– Я читала в газетах о проблеме беженцев в Европе, – соглашаюсь я и уточняю: – Неужели здесь гораздо хуже?

Месье Хабиб смотрит на меня с оттенком жалости, и я ощущаю себя ужасно невежественной.

– Как вы думаете, откуда берутся те мигранты, которые создают проблемы в Европе? В основном из Африки. Из охваченных войной стран как на севере, так и на юге. Из мест, где жизнь очень дешевая и очень тяжелая. Возьмем, к примеру, Исмаэля, – говорит он и кивает в сторону сенегальского торговца, который спустился по улице, достиг конца своей траектории и потащился обратно к нам. – Как вы думаете, насколько плохо должно быть в его стране, чтобы он нашел вот такую жизнь лучшим вариантом? Он рассказывал мне, что видел, как членов его семьи пытали и убивали, и я никогда бы не повторил этот рассказ такой даме, как вы. Он – один из многих, кто здесь проездом, в ожидании возможности двигаться дальше, когда удастся заработать достаточно денег, чтобы заплатить людям, которые перевозят таких, как он, через Средиземное море. Можем ли мы на самом деле представить, каково это – так бояться того, что происходит у тебя в стране, чтобы броситься с головой в неизвестность, которая будет наполнена опасностью и одиночеством? Оставить свою семью и свою культуру и искать нечто лучшее там, где тебе не рады, где тебя не понимают? Для него и тысяч ему подобных это ничем не отличается от того, что было с теми, кто бежал сюда во время войны, – резюмирует месье Хабиб, снова вздыхает, поднимая раскрашенный жестяной биплан, а затем осторожно кладет его на полку. – Нам нравится думать, что мы извлекли уроки из этих войн, и все же история продолжает повторяться год за годом.

Я продолжаю потягивать чай, думая о его словах и чувствуя себя довольно мерзко. Жизнь, которую я веду, такая привилегированная. С каждым днем, проведенным здесь, я все больше и больше осознаю это. У меня есть свои проблемы, это правда, но они не должны мешать мне пытаться помочь людям, чьи проблемы гораздо серьезнее.

– У Исмаэля есть семья здесь, в Касабланке? – спрашиваю я. – Жена и дети?

Месье Хабиб качает головой.

– Нет. Насколько я знаю, он сам по себе. Но это, наверное, хорошо. Для женщин и детей быть беженцами гораздо страшнее. Они становятся такими уязвимыми… Их, слава Богу, меньше, но когда вы сталкиваетесь с ними, их истории оказываются еще кошмарнее, чем можно представить.

– Откуда вы это знаете? – спрашиваю я его. – Вы где-нибудь читали об этом?

– Нет необходимости читать об этом, мадам Харрис, – отвечает он. Выражение его лица наполнено печалью. – Такие беженцы повсюду вокруг нас. Но обычно мы не открываем глаза и уши достаточно широко, чтобы видеть и слышать их. Однако, чтобы найти их, не требуется много времени. Моя жена работает волонтером в проекте, предлагающем поддержку женщинам и детям, которые покинули свои дома в других странах и оказались в затруднительном положении в Марокко. Если хотите, я могу однажды отвезти вас туда, чтобы вы сами увидели, на что похожа их жизнь.

– Мне бы этого очень хотелось. Может быть, я смогу чем-нибудь помочь? – интересуюсь я, затем выуживаю старую квитанцию из объемной сумки Грейс и записываю свой номер телефона на обороте. – Пожалуйста, не могли бы вы договориться об этом со своей женой и дать мне знать?

Он берет у меня листок бумаги и смотрит на него с некоторым сомнением, потом снова поднимает на меня глаза.

– Я сделаю это для вас, мадам Харрис. Но только если вы уверены, что действительно хотите этого. Как только вы услышите их истории, вам будет трудно видеть мир таким же, как прежде. Я боюсь, что это может быть грубым пробуждением, – услышать лично, на что способно человечество.

Я думаю о том, что Жози написала в своем дневнике, и произношу:

– Но если мы опустим некоторые важные части правды или решим игнорировать их, это будет означать, что мы живем во лжи? И это вообще не способ жить, не так ли?

Он кивает и все еще немного неохотно кладет сложенный листок бумаги в карман. Затем я встаю, благодарю его за чай и ухожу.

– Увидимся, месье Хабиб.

– Ступайте с миром, мадам Харрис, – отвечает он.

Но пока я иду домой, в моей душе нет ни мира, ни покоя. Я размышляю о лицемерии слов, которые только что произнесла, и задаюсь вопросом, что бы Жози сказала о лжи, в которой я живу каждый день, если бы она сейчас была здесь, со мной.

Дневник Жози – суббота, 12 апреля 1941 года

Вчера мы с Ниной возвращались домой из библиотеки, как вдруг мимо на велосипеде проехал Феликс. Мы закричали и замахали руками, поскольку не видели его уже несколько недель. Он остановился поболтать, и мы показали ему книги, которые раздобыли, – две книги Агаты Кристи, переведенные на французский язык (теперь она любимый писатель Нины), и «Веселую ночь» Дороти Л. Сэйерс, которую мадемуазель Дюбуа заказывала для нас и ждала целую вечность и которая наконец чудесным образом все-таки прибыла из Парижа в Касабланку, несмотря на то что во Франции царит такой беспорядок.

Феликс сказал, что ему кажется особо интересной книга «Смерть на Ниле», так как, похоже, речь в ней идет о пустыне, и он хотел бы однажды, когда закончится война, поехать в Египет, чтобы увидеть пирамиды и сфинкса. Я пригласила его вернуться с нами на чай, чтобы мы могли начать читать вместе. Но он с сожалением ответил, что у него есть кое-какие дела, и спросил, может ли он прийти в другой раз? Конечно, я согласилась и предложила как-нибудь навестить его, потому что мы с Ниной обе хотели бы посмотреть пекарню и, может быть, попробовать традиционную еврейскую challah[33], о которой я ей говорила, когда рассказывала о Париже. Однако он, казалось, не слишком обрадовался этому предложению и сказал, что ему было бы приятнее прийти ко мне – в дом, где есть внутренний двор и стряпня Кензы.

Я совершенно беззаботно спросила его, собирается ли он в парк Мердок и слышал ли он в последнее время что-нибудь еще о мисс Жозефине Бейкер, но он только рассмеялся и ответил, что, по слухам, в эти дни она водит компанию с марракешским пашой.

Затем он уехал с каким-то важным видом.

Я слышала по радио, что немцы отбросили англичан обратно в Ливию, хотя им и не удалось отбить порт Тобрук, который британцы защищали особенно яростно. И «Радио Марокко», и «Би-би-си» были единодушны в этом вопросе, так что это действительно представлялось правдой.

Мама присоединилась к комитету по оказанию помощи беженцам, возглавляемому мадам Бенатар. Было создано еще больше лагерей, людям требовались лекарства и помощь в оформлении вида на жительство, как нам, когда мы только сюда приехали. Мама говорит, что долги следует возвращать, даже если мы пробудем здесь недолго. Ее немного раздражает, что получение наших американских виз затягивается, хотя папа проводит в консульстве столько времени. Меня так и подмывало сказать, что ей следует поинтересоваться у мистера Стаффорда Рида, почему так происходит. Поскольку сама я начинаю подозревать, что папа оказался весьма полезным звеном в какой-то секретной системе, и по этой причине мистера Рида вполне устраивает, что наши визы задерживаются. Скорее всего, папа надеется, что, помогая им, он получает определенные гарантии, а также на то, что его тайная работа обеспечит нам теплый прием в Америке.

Я бы хотела спросить папу, верны ли мои выводы, но знаю наверняка, что он мне не скажет. Секрет есть секрет.

Я собираюсь попросить Кензу показать мне, как приготовить ghoribas, а затем мы можем отвезти их в один из лагерей беженцев. Это должно немного поднять им настроение.

Гхуриба. Рецепт Кензы

(Получается около 50 маленьких печений)

2 яйца + 1 яйцо разделить на белок и желток.

1/2 чайного стакана сахара

1/2 чайного стакана топленого масла

3 столовых ложки меда

4 чайных стакана муки

(Просейте муку с 1 чайной ложкой пищевой соды и 1 чайной ложкой пекарского порошка)[34]

Щепотка соли

Цедра апельсина

В большой миске взбейте 2 яйца плюс отделенный белок (желток отложить на потом) и сахар. Добавьте сливочное масло, мед и апельсиновую цедру и взбивайте еще некоторое время. Затем добавьте просеянную муку и все тщательно, пока тесто для печенья не станет достаточно мягким, чтобы его можно было скатать руками в маленькие шарики. Выложите шарики на смазанный маслом противень и смажьте взбитым яичным желтком. Выпекать в духовке 10–15 минут.

Дневник Жози – вторник, 29 апреля 1941 года

Сегодня утром мама организовала в нашем доме встречу для дам, заинтересованных в поддержке работы Комитета по оказанию помощи иностранным беженцам. Мадам Бенатар как его директор должна была выступить перед ними, и я с нетерпением ждала новой встречи с ней. Также должен был присутствовать представитель еврейской общины – его пригласили приехать и рассказать о некоторых проблемах, с которыми сталкивались люди, пытавшиеся спастись от нацистов и застрявшие в Касабланке. Мама попросила нас с Аннет дежурить у дверей и встречать прибывающих гостей, потому что Кенза будет занята закусками.

Мадам Бенатар приехала рано, и она была такой же доброй и интеллигентной, какой я запомнила ее в вечер званого ужина. Затем стали появляться другие дамы, и мы с Аннет постоянно открывали дверь и указывали, как пройти в гостиную. Собрание должно было вот-вот начаться, все присутствующие потягивали мятный чай и ели медовые пирожные, приготовленные Кензой, когда раздался очередной стук в дверь.

Аннет пошла открывать, и я услышала, как она сказала:

– О! Мне очень жаль, но моя мама сейчас занята, поэтому она не может дать вам никаких денег. Пожалуйста, не могли бы вы прийти, например, завтра?

Я высунулась, чтобы посмотреть, с кем она разговаривает, и увидела на пороге женщину очень бедного вида в черном платке, низко надвинутом на лицо. Услышав слова Аннет, она подняла голову, и шаль немного соскользнула с ее плеч. Я думаю, что мы с сестрой одновременно вздрогнули, увидев ее глаза, которые были совершенно опухшими и воспаленными, почти закрытыми, в липкой слизи, которая привлекала мух. Это выглядело так болезненно, что мои собственные глаза защипало от сочувствия. Дама начала что-то говорить, как вдруг кто-то, стоявший на улице позади нее, произнес мое имя. Я удивилась, увидев Феликса. И только тогда поняла, что бедная женщина с ужасно больными глазами – его мать, которую я знала по лагерю беженцев.

– Привет, Жози, – сказал Феликс, заметив меня за плечом Аннет. – Мою маму пригласили выступить на собрании.

Он выглядел пристыженным и смущенным, потому что слышал слова Аннет.

Я почувствовала себя отвратительно из-за того, что мы попытались прогнать ее, предположив, что она нищенка, ходящая от двери к двери, просящая милостыню. Я протянула обе руки, взяла ее ладонь и проговорила:

– Мадам Адлер, мне так приятно снова вас видеть. Пожалуйста, входите, Аннет покажет вам гостиную. А Феликс, я надеюсь, пока присоединиться ко мне и Нине. Мы будем пить во дворе лимонад.

Это дало Аннет время осознать свою ошибку, и я увидела, что она также пожала руку мадам Адлер и извинилась за то, что не узнала ее сразу, а затем повела ее к остальным.

Феликс, Нина и я сидели у гранатового дерева, у нас был собственный поднос с прохладительными напитками. Поначалу мне было чуть-чуть неловко. Мы болтали о погоде (становится жарче) и о войне (становится хуже). По «Радио Марокко» передавали сообщения о победе немцев на перевале Халфайя, недалеко от египетской границы, и бомбардировке собора Святого Павла в Лондоне; по «Би-би-си» крутили сообщения о неудачных немецких атаках на Тобрук и новости о том, что собор Святого Павла был поврежден во время бомбардировок, но все еще стоит, олицетворяя собой британское противостояние блицкригу.

Сидя там во дворе и обсуждая все эти аспекты, я вдруг подумала, что мы становимся такими же нудными, как взрослые, беседуя о войне и избегая других вещей, которые действительно имеют значение. Но потом, когда стало не о чем говорить, я набралась храбрости и спросила Феликса, что случилось с глазами его матери.

Он сделал глоток лимонада, а затем ответил:

– Это называется трахома. Условия нашей жизни в меллахе откровенно никудышные, и многие люди заболевают. Моей маме стыдно: она понимает, что подхватила трахому из-за того, что мы живем в такой нищете и грязи. Но трудно содержать вещи в чистоте, когда народу битком и нет даже нормальной ванной комнаты.

Нина спросила:

– Что такое трахома?

И Феликс объяснил нам, что это очень неприятная инфекция, когда микробы попадают на оболочку глаза и образуют рубцы. Когда оболочка сильно травмируется, веки заворачиваются внутрь, так что ресницы царапают поверхность глаз. Мать Феликса так измучилась, что в отчаянии выдернула свои ресницы пинцетом, но теперь, когда они снова отрастают, стало еще больнее. Эта пытка медленно приводит к слепоте. Феликс сказал, что это всего лишь одна из болезней, от которых страдают люди, живущие в меллахе. Есть много других заболеваний, и некоторые люди даже умирают, так и не дождавшись своих виз.

И тут до меня наконец дошло, почему он не хотел, чтобы мы с Ниной навещали его в пекарне.

Он выглядел очень грустным и немного испуганным, совсем не таким, как обычно, и я осознала, каким стойким он должен быть.

– Что ж, очень хорошо, что твоя мама пришла сегодня на собрание, чтобы рассказать об этих проблемах, – проговорила я. – Уверена, что мадам Бенатар, моя мама и остальные дамы захотят сделать все возможное, чтобы помочь.

Я передала Феликсу тарелку с медовыми пирожными, и он взял еще одно. Затем Нина уговорила его еще немного поучить нас жонглировать (мы все еще не можем управляться с тремя апельсинами одновременно), и у нас снова все стало как прежде.

Я попросила Нину рассказать Феликсу историю о брате и сестре, которые превратились в горлиц, и второй сестре, которая их спасла и вышла замуж за короля. Нина действительно отличный рассказчик, намного лучше меня, немного похожа на саму Шахерезаду, которая рассказывала сказки в течение тысячи и одной ночи, чтобы король не велел ее казнить и даже потом женился на ней. Феликс согласился, что это хорошая история, и несколько мгновений мы все смотрели на голубей на крыше и слушали, как они тихо разговаривали друг с другом. Затем Феликс показал нам, как он пытается научиться жонглировать четырьмя апельсинами одновременно, и к тому времени он уже выглядел намного веселее.

Заслышав звуки, намекавшие на окончание собрания, мы вернулись внутрь и попрощались с мадам Бенатар и матерью Феликса. Было приятно видеть, что она выглядела чуточку счастливее, и ей даже удалось улыбнуться, хотя ее бедные глаза все еще выглядели очень больными.

После того, как они ушли, я спросила маму, что можно сделать, чтобы вылечить трахому мадам Адлер. Мама вздохнула и ответила, что существуют лекарства, которые могли бы помочь, но из-за войны их будет трудно достать. Однако дамы, присутствовавшие на встрече, были глубоко тронуты тем, что мадам Адлер рассказала им об ужасных условиях в меллахе, и собирались предпринять все возможное для оказания помощи. Я очень обрадовалась, что в этом мире все еще есть такие люди, как мадам Бенатар и моя мама, которые добры и заботливы. Я думаю, возможно, когда мы приедем в Америку, мне стоит поинтересоваться тем, как стать врачом, а затем я могла бы вернуться в Африку, чтобы помогать людям, страдающим от таких ужасных вещей, как трахома.

Нам так повезло, что мы можем жить в этом красивом доме с нормальными ванными комнатами. Я просто надеюсь, что наша удача нас не покинет. И при этом совсем не уверена, что смогла бы быть такой же стойкой, как Феликс, если бы мне пришлось жить в меллахе.

Аннет сказала маме, что она тоже хотела бы сделать что-нибудь, чтобы помочь дамам из комитета. Я думаю, лорд Питер Уимзи из книг назвал бы это отличным поворотом.

Зои – 2010

В тишине и покое библиотеки я читаю о ходе войны. К концу апреля 1941 года ожесточенная борьба за территорию в Северной Африке достигла точки кипения. Танковые дивизии Роммеля отбросили британцев и австралийцев, вынудив их отступить в Египет и оставить войска, удерживавшие порт Тобрук в Ливии, в окружении врага. Но они продолжали сопротивляться, упрямо отказываясь сдаваться; это была осада, которая длилась больше года, пока Африканскому корпусу наконец не удалось захватить город в июне 1942 года.

Интересно, как много из этого знали люди, подобные Дювалям? Радиопередачи, которые они слушали, вероятно, были напичканы пропагандой с обеих сторон. Думаю, было очень заманчиво пытаться с помощью «Би-би-си» проверить сообщения «Радио Марокко» о победах Германии, а указы, изданные пронацистским правительством Виши во Франции, должно быть, были постоянной и просто ужасающей угрозой для беженцев, живущих в Марокко, возможности которых быстро иссякали.

Читая, я обнимаю Грейс немного крепче, потому что нуждаюсь в ее тепле в этой тихой кондиционированной атмосфере библиотеки.

Сегодня меня тревожит не только мысль о зловещей угрозе, возникшей много лет назад. Есть еще кое-что, что я пытаюсь задвинуть на задворки своего сознания, но оно продолжает навязчиво вторгаться в мой мозг, отвлекая от чтения. В конце концов я сдаюсь и решаю пойти прогуляться. Возвращаю книги на их полки и, уходя, тихо шепчу «Спасибо» библиотекарше, которая улыбается мне в ответ.

Улицы, как обычно, шумны, наполнены какофонией из рева мотоциклов и гудков такси, а также назойливыми – хотя в основном безобидными – комментариями уличных торговцев и мошенников. По пути в парк Мердок я обнаруживаю, что они, как правило, не беспокоят, если тщательно закрывать лицо шалью.

Парк – это оазис зелени и относительного покоя посреди грязи и ветхости города, место, где я могу бродить с Грейс под тенистыми деревьями и слушать щебет птиц. Я полагаю, что хрупкая мелодия этого птичьего пения всегда должна быть слышна за шумом и гамом городских улиц, но, как это часто бывает в жизни, некоторые голоса заглушаются, и нам приходится прислушиваться все усерднее, чтобы их услышать. Я думаю о том, что месье Хабиб сказал о беженцах – они повсюду, но мы обычно не открываем глаза и уши достаточно широко, чтобы их воспринимать.

Я нахожу свободную скамейку и сажусь, позволяя себе несколько мгновений подумать о том, что произошло вчера.

До сих пор мне толком не ясно, что же побудило меня заглянуть в телефон Тома. Он оставил его на кухонной стойке, когда в воскресенье утром вышел в пекарню купить круассаны. Предполагаю, желание проверить его было вызвано тем, что моя неуверенность взяла надо мной верх. Тот факт, что муж никогда не меняет свой пароль, несомненно, говорил сам за себя и был верным признаком того, что ему нечего скрывать. Но я все равно не смогла удержаться и быстро проверила его сообщения. Там не было ничего, кроме нескольких сообщений от пары коллег-мужчин, о которых он упоминал ранее, договаривавшихся о времени игры в теннис в клубе, позже в тот же день. Как раз перед тем, как положить телефон обратно на стойку, я прокрутила папку с фотографиями. И именно то, что я там нашла, вызывало странную тревогу.

Не было никаких компрометирующих фотографий, где Том с другими женщинами, ничего подобного. Просто одно изображение за другим, запечатлевшие восход солнца над городским горизонтом. Когда я рассмотрела их более внимательно, то обнаружила, что это не один и тот же восход солнца, их были десятки, все сделанные примерно из одного и того же места во время его ранних утренних пробежек. День за днем он бегал там совсем один и останавливался, чтобы посмотреть, как солнце поднимается над крышами и башнями этого грязного города. Это так много значило для него, что он запечатлевал каждый из этих восходов на свой телефон. Почему-то при мысли о том, что он это делал, мне захотелось плакать. Мне это показалось признаком глубокого одиночества. Он делал эти фотографии не для того, чтобы поделиться ими с кем-либо. Он просто искал проблеск надежды, цепляясь за обещание нового начала, которое приносит каждый новый день. То был редкий проблеск его тайной душевной боли. И это разбило мое сердце.

Виновато, чувствуя, что вторглась во что-то очень личное, я отложила телефон и занялась приготовлением кофе. И когда Том вернулся с бумажным пакетом, в котором был наш завтрак, я не упомянула о снимках. Но пока мы сидели и ели, я старалась быть хорошей компанией, рассказывая ему о своей встрече с Мэй, Кейт и Клодин на прошлой неделе и интересуясь его делами.

В течение часа или около того нам, казалось, удалось найти маленький кусочек обломка, за который можно уцепиться в нашем океане боли и удержать наш брак на плаву. Но потом он ушел играть в теннис, а я, как обычно, удалилась в комнату Грейс, чтобы шить и читать, и мы снова отдалились друг от друга, а тишина и печаль снова опустились на наш дом.

Дневник Жози – четверг, 8 мая 1941 года

Угроза того, что меня отправят в школу, снова подняла свою уродливую голову. Мама говорит, что ей надоело ждать наши визы: это занимает так много времени, что мое отставание неизбежно. Она боится, что мне будет трудно наверстать упущенное, когда мы наконец доберемся до Америки. Но мисс Эллис сказала ей, что из-за большого числа беженцев, живущих в эти дни в Касабланке, в лицее сейчас существует проблема с местами для учащихся, особенно для моей возрастной группы. Она хорошо отозвалась обо мне и заявила, что мой английский действительно на удивление хорош, благодаря тому что я много читаю (я не хочу хвастать, просто повторяю то, что она сказала). Она заверила маму, что пока я иду в ногу с программой, и предложила заниматься по четыре раза в неделю после обеда, чтобы мы могли чуть больше времени уделять математике, истории и географии.

Я немного беспокоилась, что мы не сможем позволить себе дополнительные уроки (хотя частная школа была бы еще дороже), но сегодня подслушала разговор между мамой и папой, который вызвал у меня смешанные чувства.

Мама сказала:

– Гийом, как, черт возьми, мы собираемся продолжать платить за аренду этого дома?! Мы ведь не ожидали, что пробудем здесь так долго, и конца этому все еще не видно!

Папа ответил:

– Моя дорогая, не беспокойся об этом. Я все предусмотрел. Я написал Арману о том, что мы готовы продать дом в Париже (Арман – это месье Альбер, который сменил папу в банке).

– Папа продолжал: – Он будет в восторге. Ты же знаешь, как сильно наш дом нравился его жене, и он предлагает разумную цену, учитывая нынешнюю ситуацию во Франции. Поверь, это отличная возможность, и от нее никак нельзя отказаться. Арман сможет перевести средства довольно быстро, так что у нас все будет хорошо.

Мне было очень грустно думать о какой-то другой семье, живущей в нашем старом доме со всеми нашими вещами, особенно с моими книгами, которые, как стало понятно из беседы родителей, я теперь никогда не получу обратно. Но в то же время было облегчением знать, что мы можем остаться в nouvelle ville и не переезжать в меллах, где у нас может случиться трахома, как у матери Феликса.

Я думаю, мама чувствовала то же самое, потому что она сказала:

– О, Гийом, наш свадебный фарфор и все картины… и книги…

И мне показалось, что она заплакала.

Но потом папа успокоил ее, наверное даже обнял, потому что ее рыдания стали приглушенными. Он сказал:

– Дельфина, я обещаю тебе, что мы приобретем все это, когда приедем в Америку. Это все временно. Нам просто нужно продержаться еще немного. Наша жизнь здесь действительно не так уж плоха, правда? Я обещаю тебе: с нами все будет в порядке.

Она громко шмыгнула носом, и это прозвучало так, словно она сморкалась. Потом она сказала:

– Мне страшно, Гийом. Я знаю, что ты увлекся… вещами… Я знаю, что ты помогаешь Стаффорду. Но это опасно. Что, если они снова тебя арестуют? Ты понимаешь, чем рискуешь?

Тогда голос папы стал очень тихим и очень серьезным, и он сказал:

– Дельфина, мы с тобой говорили о том, как ужасна эта война. Я не могу просто сидеть сиднем и позволять всему этому происходить вокруг нас. Если мы не будем отстаивать свою позицию, то кто это сделает? Но я обещаю тебе, дорогая, что буду осторожен. Я бы не сделал ничего такого, что могло бы подвергнуть риску тебя и девочек.

Я была очень удивлена, что папа делает подобные заявления, особенно то, что он якобы не подвергнет нас риску, потому что он уже сделал это минимум дважды – когда его арестовали и когда мы отправились в путешествие в горы (конечно, Аннет и я до сих пор никому ничего не сказали о том, как месье Гинье пришел в спальню и набросился на нее). Но я понимала, что папа просто хотел, чтобы маме стало лучше, и что иногда такие намерения важнее, чем абсолютная правда.

Хоть папа и пытался ее успокоить, мама снова заплакала, и на этот раз она рыдала довольно громко, чем просто разбила мне сердце. Потом я услышала, как она сказала:

– Мне жаль, Гийом! Это все моя вина! Это из-за меня все зашло так далеко! Тебе и девочкам было бы лучше без меня.

Я чуть не сбежала вниз по лестнице, чтобы обнять ее и сказать, что это совсем не так, но папа меня опередил.

– Не смей так говорить, Дельфина! – потребовал он громко, но прозвучало это так, будто он тоже едва не плакал. – Никогда не извиняйся за то, кто ты есть! Ты знаешь, что мы любим тебя, и без тебя мы были бы никем.

Затем он продолжил немного спокойнее:

– У Стаффорда есть план. Я больше ничего не могу сказать, но это часть чего-то очень серьезного. У меня есть возможность сыграть в этом свою роль, а взамен, когда придет время, мы получим наши визы в Америку. Ты можешь доверять мне, Дельфина, еще немного? Я только пытаюсь делать то, что, по моему мнению, лучше для всех нас.

После этого на некоторое время воцарилась тишина. Я думаю, они, наверное, обнимались и целовались. Поэтому я прокралась обратно наверх в свою комнату, чтобы записать все в свой дневник.

Ужасно, что мама так себя чувствует – я предполагаю, это из-за того, что она еврейка. Но в то же время очень интересно было узнать, что мама догадалась о папиных делах. А также получить подтверждение того, что до сих пор мои выводы были правильными. Лорд Питер Уимзи гордился бы мной.

Зои – 2010

Наконец месье Хабиб (думаю, все же несколько неохотно) согласился отвезти меня в центр для беженцев, где работает его жена. Каждую пятницу в полдень он закрывает свой магазин, отправляется в мечеть на молитву и больше в этот день не открывается. Поэтому мы договорились, что они вместе с женой во второй половине дня заедут за мной. Я решила, что пока не увижу, как выглядит центр, не возьму с собой Грейс.

Мадам Хабиб поначалу немного настороже – конечно, ей очень интересно, кто эта напористая женщина-эмигрантка, которая таким образом вторглась в их жизнь. Но я задаю много вопросов, и она немного оттаивает, постепенно становясь менее сдержанной, пока рассказывает о центре и работе, которую она там выполняет. К счастью, я обнаруживаю, что ее английский еще более беглый, чем у ее мужа.

– Центр был создан для того, чтобы попытаться защитить женщин и детей, оказавшихся в Марокко в затруднительном положении. Они прибывают из таких стран, как Нигерия, Мали и Сенегал, следуя через пустыню старыми солевыми маршрутами, что само по себе невообразимое путешествие. Некоторые из них – мигранты, решившие покинуть свои дома в поисках лучшей жизни. Но многие – просто беженцы, спасающиеся от преследований, голода и войны. Чаще всего они въезжают в Марокко на севере, через Алжир, стараясь как можно ближе подобраться к испанской территории – Мелилье. Это небольшой уголок Марокко, который все еще принадлежит Испании, и соседние города Уджда и Надор заполнены беженцами. Но попасть в Мелилью трудно, она окружена тройным барьером из высоких заборов, увенчанных колючей проволокой, а это тоже опасно. Им приходится либо пытаться перебраться через заборы, либо плыть кругом. Те, кто терпит неудачу, оказываются в ловушке здесь, в Марокко, и в конечном итоге направляются в большие города, такие, как Рабат и Касабланка, в надежде заработать на жизнь и суметь заплатить за переправку в Европу.

– Разве они не пытаются снова вернуться домой, как только понимают, что не могут пробраться? – Даже произнося это, я понимаю, насколько наивен мой вопрос, и чувствую, что краснею.

Мадам Хабиб качает головой, ее глаза полны печали.

– Им незачем возвращаться, ничего, кроме опасностей и лишений, от которых они в первую очередь и бежали, их там не ждет. Само путешествие тоже опасно. Становясь бездомными, они делаются невероятно уязвимыми. Они теряют свои семьи, своих друзей, свою культуру и свой язык. Все те основы, которые в значительной степени образуют личность. Можете ли вы представить, насколько это изолирует и что значит потерять все ориентиры, которые помогают найти свой путь в этом мире?

Мы едем к маяку на самой дальней окраине города, мимо волнореза, защищающего порт от океанских течений, через скопления лачуг и тесных трущоб.

Месье Хабиб сворачивает, чтобы избежать столкновения с козой, дергающей ломкие листья куста, вырванного с корнем у обочины дороги.

– Они становятся такими, – поясняет мадам Хабиб, указывая на мертвый куст. – Когда их корни вырваны из земли, их нечем кормить и защищать. Они становятся жертвами всевозможных злоупотреблений и лишений. Хуже всего приходится женщинам и детям, они наиболее беззащитны.

Мы останавливаемся у временного здания со стенами из голых кирпичей и крышей из гофрированной жести. На одной из стен кто-то нарисовал фреску с подсолнухами. Они выглядят решительно жизнерадостными посреди унылой безысходности, где настоящим растениям пришлось бы бороться за выживание в пыли.

– Прошу вас, – говорит мадам Хабиб, – следуйте за мной.

Я отступаю, чтобы пропустить месье Хабиба вперед, но он качает головой.

– Я не захожу внутрь. Этим центром для женщин и детей управляют женщины.

Его жена стоит, придерживая для меня открытую дверь.

– Многие из присутствующих здесь пострадали от мужчин, – тихо объясняет она. – Мы считаем, что лучше, чтобы они знали, что это абсолютно безопасное место, где их не будут эксплуатировать или оскорблять, где нет никого и ничего, что могло бы усугубить их травму. Мужчинам вход воспрещен.

Внутри большое пространство, разделенное импровизированными экранами на разные отсеки. Там есть столовая, где они, как раз закончив убираться и протирать столы на козлах, подают на обед миски с густым супом.

– В том углу находится зона, где проводятся медицинские осмотры, – рассказывает мадам Хабиб. – Многие женщины беременны, но бо́льшая часть этих беременностей является результатом изнасилования. Консультации и услуги в области психического здоровья, которые мы стараемся предоставлять, так же важны, как и предлагаемая физическая помощь. Кроме того, возникают дополнительные осложнения из-за ВИЧ, гепатита В и сифилиса. Эти женщины прошли через ад, и им предстоит еще много испытаний. Но это все, что мы можем сделать здесь. Они начинают мечтать – «Мечта о Европе», так они это называют. Однако это быстро превращается в кошмар, из которого нет выхода.

Мадам Хабиб представляет меня волонтерше, сидящей за импровизированным столом. Длинная очередь женщин ждет, чтобы поговорить с ней.

– Латифа пытается помочь разобраться с заявками на замену документов. Даже если женщинам удается добраться до Мелильи и рискнуть перелезть через ограждения, очень часто их ловит Гражданская гвардия Испании. Затем передает обратно марокканским силам безопасности, которые, мне стыдно признаться, не слишком хорошо с ними обращаются. Их обычно забирают ночью и выбрасывают обратно на алжирскую сторону границы. Там орудуют банды, готовые напасть на беззащитных женщин. Вот где происходят ужасные вещи. Кража их паспортов, денег и телефонов часто является последним актом жестокого обращения после долгих и тяжелых мытарств. И очень много детей тоже теряются по пути.

Пространство многолюдно, наполнено движением и активностью, но чего-то не хватает. Присмотревшись, понимаю, чего именно. Здесь очень мало шума. В Британии в общественном центре, подобном этому, заполненном таким количеством женщин и детей, звуки болтовни, смеха и играющих малышей эхом отражались бы от стропил. Но здесь атмосфера странно приглушенная. Дети сидят на полу с бумагой и мелками, молча рисуя картинки, каждый ребенок заключен в свой собственный пузырь настороженности. Они периодически поднимают глаза, наблюдая за комнатой. Я привлекаю внимание одной маленькой девочки и ободряюще улыбаюсь ей, но она отводит взгляд и не улыбается в ответ, в ее глазах пустота, которая делает ее мысли непроницаемыми. Такая своеобразная форма самосохранения, но это то, что ни один ребенок не должен культивировать.

Женщины, сбившись в небольшие группы, тихо разговаривают друг с другом или просто сидят и смотрят в пространство.

– Где они живут?

Мадам Хабиб пожимает плечами.

– Счастливчики делят комнаты в bidonville мимо которого мы проезжали по пути сюда.

Это слово мне незнакомо, и она замечает мое замешательство.

– Bidonville – это название трущоб. Вы видели эти лачуги? Они сделаны из обрывков мусора, обломков и кусочков всего, что можно найти. Бидон – это металлическая емкость, жестяная банка или бочка с маслом, так что это буквально означает город жестяных банок. Но не всем женщинам и детям посчастливилось иметь приют в виде лачуги для ночлега. Некоторые разбивают лагерь на пляже или в песчаных дюнах. Некоторые работают в борделях и будут там спать. Мы можем предоставить им безопасное место и еду только в дневное время здесь. Их ночи полны опасностей.

Когда я сажусь на корточки рядом с некоторыми детьми, кислый затхлый запах страха, который они носят на своей коже, остро ощущается в моих ноздрях. Я смотрю на их рисунки. На первый взгляд, они выглядят так, как нарисовал бы любой из моих учеников в начальной школе: семьи, стоящие перед домами с каракулями голубого неба вверху и большим желтым солнцем в одном углу. Но когда я приглядываюсь повнимательнее, кровь застывает у меня в жилах, несмотря на душную, жаркую атмосферу комнаты. Дома горят. Израненные люди истекают кровью. Повсюду солдаты с пистолетами и ножами. Эти дети используют резкие цвета – жесткий красный, ярко-оранжевый, отчаянно-черный, грязно-коричневый. Пастельно-розовые и бледно-голубые карандаши почти не тронуты, их кончики все еще аккуратно заточены, в то время как более темные оттенки стерты почти до основания.

Маленькая девочка, смотревшая на меня снизу-вверх, протягивает мне свой листок бумаги. Она все еще не улыбается, но наконец-то встречается со мной взглядом, и я чувствую, что она предлагает мне подарок, единственное, что она может дать. Я беру его осторожно и стараюсь не вздрагивать при виде разорванного на куски тела под деревом. Она нарисовала и себя, маленькую фигурку с коротко остриженными волосами, убегающую прочь, ее рот искажен криком. Она снова внимательно наблюдает за мной, ее большие темные глаза впитывают все. А затем она протягивает палец и очень нежно касается моей руки там, где кожа треснула в щелях между моими пальцами. Она вопросительно смотрит на меня мгновение, а затем оттягивает рукав измазанной грязью футболки, которую она носит. На верхней части ее руки, около плеча, виден рваный шрам, розовый и грубый на фоне ее темной, цвета красного дерева, плоти.

Я протягиваю свою руку и тоже очень нежно прикасаюсь к ней, желая исцелить ее, а также невидимые раны, которые терзают ее разум. Похоже, она знает, о чем я думаю, потому что наконец ее серьезное личико расплывается в улыбке, как будто она приняла, что у нас есть нечто общее. А потом она берет меня за руку и поднимает на ноги, подводя к картонной коробке с книжками с картинками. Она отпускает меня на время, вытаскивает из стопки потрепанный экземпляр французских басен и дает его мне, чтобы я поняла, что именно должна прочитать ей, хотя она все еще не произнесла ни единого слова. Мы сидим, скрестив ноги, на цементном полу, и я начинаю переворачивать страницы. У меня ужасный акцент, и я спотыкаюсь на многих словах, но маленькая девочка, похоже, не возражает. Один за другим приближаются другие дети, пока я не оказываюсь в окружении. Когда я поднимаю взгляд, они все еще внимательно наблюдают за мной, но то тут, то там в их глазах мелькает веселье. То ли из-за моих попыток читать по-французски, то ли из-за чего-то в рассказе, я не уверена. Но мне все равно. Этот крошечный проблеск эмоции – любого рода положительного чувства – означает для меня целый мир. Поэтому я продолжаю и время от времени поднимаю потрепанные страницы, чтобы показать им иллюстрации. Они вежливо кивают, мудро обдумывая поучительную басню о ленивом кузнечике и трудолюбивом муравье. Когда я заканчиваю эту историю, маленькая девочка протягивает руку и переворачивает страницу, чтобы я начала следующую.

В машине на обратном пути в город я сижу тихо, почти не разговаривая.

– Итак, мадам Харрис, – говорит месье Хабиб, – что вы думаете о нашем центре?

Мадам Хабиб поворачивается на пассажирском сиденье и замечает:

– Моего мужа, возможно, не пускают внутрь, но он и многие другие владельцы магазинов помогают собирать деньги, чтобы центр мог существовать. Мужчины поддерживают нас таким образом.

– Я думаю, что это ужасное и в то же время замечательное место, – отвечаю я. – Ужасно, что это необходимо, и ужасно видеть, насколько эти женщины и дети травмированы. Но замечательно знать, что есть такие добрые люди, как вы, которые обеспечивают им безопасность и пытаются помочь.

Месье Хабиб кивает.

– Вы правы. Мы не должны жить в мире, где необходимо такое место, как этот центр. Это ужасное обвинение человеческой расе, не так ли? Но для полного решения данной проблемы понадобится нечто невообразимое: потребуется совместная работа правительств, прекращение войн и голода, политическая стабильность во всем регионе. Не в нашей власти сделать так, чтобы это произошло, не в нашей жизни. И посему, хотя это и не решение основной проблемы, мы должны сделать все, что в наших силах. Невозможно стоять в стороне и позволять этим страданиям продолжаться в нашей стране. В конце концов, мы не были бы людьми, если бы не пытались делать то, что можем, не правда ли? – страстно высказывает он. Его английский звучит более уверенно, чем обычно.

Мадам Хабиб улыбается мне.

– Мадам Харрис, не могли бы вы прийти в другой раз и почитать детям снова? Сегодня это стало большим подспорьем для других волонтеров, позволило нам провести больше времени с женщинами.

– Конечно, – отвечаю я. Это кажется ничтожно малой помощью, но это все, что я могу предложить на данный момент. И как сказал месье Хабиб, мы не были бы людьми, если бы не попытались сделать то, что в наших силах. Каким бы незначительным ни казалось содеянное, оно очень важно, учитывая проблемы, с которыми сталкиваются эти женщины и дети. Я намерена вернуться в книжный магазин в торговом центре и попытаться найти еще какие-нибудь книжки, которые могут понравиться детям. На французском и попроще, чтобы мне было легко читать.

Вернувшись домой, я направляюсь прямо наверх, чтобы тщательно вымыть руки, прежде чем войти в комнату Грейс. Я сижу среди ее книг и игрушек и смотрю, как послеполуденный свет играет на выцветшем берберском ковре, оживляя его краски и освещая серебряную луну и звезды, висящие над кроватью. Я вдыхаю знакомый запах Грейс – смесь свежевыстиранных простыней и детского лосьона. Затем я завожу музыкальную шкатулку и поднимаю крышку.

Ноты давней колыбельной наполняют воздух, когда я прижимаю к сердцу свою маленькую дочь и начинаю плакать; горячие слезы отчаяния и сострадания текут по моему лицу, я плачу от всего сердца. За всех детей, которые заблудились на этом пути.

Дневник Жози – пятница, 30 мая 1941 года

Я не очень хорошо сплю с тех пор, как подслушала тот разговор между папой и мамой. Теперь ей известно, что он помогает мистеру Риду, но она не предполагает, что я тоже об этом знаю. Такое чувство, что мы все храним секреты друг от друга. Единственный человек, который остается в блаженном неведении относительно того, что происходит прямо у нее под изящным носом, – это Аннет. Все потому, что она слишком много времени проводит в кино, в парикмахерской и на танцах с Оливье.

Я знаю, что папа и мама хотят, чтобы мы обе чувствовали себя комфортно, даже несмотря на то, что мы беженцы. Я полагаю, они думают, что я просто продолжаю заниматься с мисс Эллис и развлекаюсь с Ниной и Феликсом, как любая другая почти 13-летняя девочка. Но у меня ощущение, словно я ношу с собой тяжелый груз. Притворяться беззаботной – довольно тяжелая работа.

Может быть, если я запишу кошмар, который мне все время снится, это поможет выбросить его из головы, и я смогу лучше спать…

В моем сне все начинается хорошо. Мы с папой в пещерах рядом с Тазой, исследуем туннели, идущие из главной пещеры. Мы поднимаем наши фонари, и они освещают мрак вокруг, отбрасывая звезды на окружающие нас скалы. Звезды похожи на ту, что на моей золотой цепочке, спрятанной в шкатулке, и их тысячи, совсем как в ночном небе. В этой части сна я чувствую себя счастливой. Но потом начинает происходить нечто странное. Звезды постепенно исчезают: одна, вторая, затем все больше и больше тускнеет и умирает. Это очень странно, потому что фонари вроде бы дают достаточно света, чтобы я видела окружающее, но что-то гасит звезды. В этот момент я ощущаю тревогу, и земля под моими ногами, кажется, сдвигается и дрожит. Туннель сужается, словно смыкаясь вокруг нас, а потолок давит сверху. Камни начинают издавать звенящий звук, сначала тихий, но он становится все громче и громче. Я замечаю, что папе приходится поворачиваться боком, потому что расстояние между стенами туннеля становится таким же узким, как в переулках медины в Фесе. Я вижу, что он продолжает сужаться и папа вот-вот будет раздавлен. Меня охватывает паника. Он оглядывается на меня с любовью в глазах, улыбается и говорит: «Я всегда буду помнить тебя, Жози, я всегда буду любить тебя». В тот момент, когда он произносит эти слова, стены полностью смыкаются. Наши фонари гаснут, папа исчезает, и я остаюсь в темноте совсем одна. Единственный звук – это пение скал, которое, кажется, вытесняет воздух из пространства возле меня, так что у меня пропадает возможность дышать. Я борюсь со страхом, паникой и жутким чувством боли из-за потери папы, из-за страха, что осталась одна. Борюсь, но при этом все равно чувствую, будто тону в глубоком черном океане.

Я всегда просыпаюсь в этот момент, как раз когда меня затягивает под воду. Иногда мне кажется, что я все еще слышу, как поют скалы, хотя знаю, что уже проснулась и это всего лишь песня муэдзина, призывающего верующих к ранней молитве.

Всякий раз, когда мне снится этот сон, требуется некоторое время, чтобы мое сердце перестало колотиться и паника утихла. Я напоминаю себе, что нахожусь в своей спальне, а не в пещере, и что папа, мама и Аннет благополучно спят в своих кроватях внизу. Затем, если все еще темно, я зажигаю жестяной свечной фонарь, который стоит рядом с моей кроватью, и лежу, наблюдая, как звезды мерцают на стенах моей комнаты. С рассветом звезды и тьма исчезают, и свеча догорает сама по себе. Но даже когда наступает утро, я чувствую в душе ужасный осадок.

Неудивительно, что я так устала. И я все еще продолжаю грызть ногти, несмотря на мое новогоднее решение.

Теперь, когда я записала свой сон, я попытаюсь вместо него подумать о более приятных вещах, например, о том, что через 12 дней, 11 июня, у меня будет день рождения, и мне исполнится тринадцать лет. В этих цифрах есть что-то вполне приятное, хотя я не уверена, насколько сильно хочу стать подростком. Аннет – не самый лучший пример того, на что это похоже. Надеюсь, я не начну вести себя так же глупо, как она. Нина на два месяца и три дня младше меня, и она согласна. Она собирается прийти на мою вечеринку, и Кенза пообещала испечь для меня специальный праздничный торт с начинкой из амлы, потому что она знает, как сильно мы с Ниной любим эту пасту, которая сделана из миндаля, арганового масла и меда. Это будет очень вкусно!

Дневник Жози – среда, 11 июня 1941 года

Мой 13-й день рождения был замечательным, несмотря на мои опасения по поводу официального превращения в подростка в дополнение ко всем другим заботам, скрытым на заднем плане.

На завтрак у нас были мои любимые марокканские пончики под названием sfenj с чашками chocolat chaud[35], которые, на мой взгляд, на земле ближе всего к небесам. Затем Аннет протянула мне маленькую коробочку, в которой была красивая жемчужина на золотой цепочке.

– Хоть ты и моя надоедливая младшая сестренка, но иногда ты прямо жемчужина, – сказала она, когда я обняла ее. – Я подумала, что, возможно, ты захочешь надеть ее сейчас, раз уж не можешь носить свою звездочку.

Я была весьма удивлена, что она подумала об этом, так как обычно ее голова слишком занята, чтобы вмещать еще какие-то мысли, кроме забот об Оливье и о том, где найти новую пудреницу или что-то еще, что ей срочно нужно, чтобы усовершенствовать свой образ. Аннет сразу же помогла мне застегнуть цепочку на шее, и жемчужина мне очень понравилась. Словно океан вернул мне этот символ в обмен на слова, которые я в него бросила.

Затем папа и мама тоже вручили мне маленькую коробочку. Должна признаться, что, как бы неблагодарно это ни выглядело, какая-то частичка меня подумала: «О нет, больше никаких украшений!» Хорошего тоже порой может быть слишком много. Но они оба улыбались мне в предвкушении, поэтому я улыбнулась в ответ и открыла крышку. К моему удивлению, в коробке ничего не было, кроме маленького сложенного листка голубой писчей бумаги. На нем было написано: «Дорогая Жози, твой подарок слишком велик, чтобы поместиться здесь. Ты найдешь его во дворе. С днем рождения, с любовью от мамы и папы XX».

Я сбежала вниз и увидела, что рядом с гранатовым деревом стоит изумительно красивый велосипед с корзиной на руле, украшенном ярко-красным бантом. Мой собственный Стальной Мустанг! Тогда я улыбнулась абсолютно искренне, потому что это был лучший подарок, который только можно себе представить, даже лучше, чем украшения!

Я обняла всех, и папа помог мне немного потренироваться, чтобы убедиться, что я все еще помню со времен Парижа, как ездить на велосипеде. Несколько раз пошатнувшись, я вскоре почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы опробовать его на тротуаре бульвара Оазо. А затем папа сказал, что у меня уже все достаточно хорошо и мне вполне можно кататься на нем по улицам, если я обещаю быть осторожной и не ездить по большим магистралям. Но в эти дни все равно не так много машин, потому что бензина не хватает, и почти все ездят на велосипедах или ходят пешком.

Нина была очень взволнована, увидев велосипед. Они с Кензой подарили мне пару кожаных туфель, которыми я восхищалась в медине в тот раз, когда была у них дома. Я сразу же надела их, а затем прокатила Нину на заднем сиденье нового велосипеда. Мы сможем использовать его для поездок в библиотеку, а наши книги будем класть в корзину.

Во второй половине дня мне предстоял урок с мисс Эллис, потому что мама сказала: «День рождения или нет – это не так важно. Главное – все должны быть образованными. Правда, мы просто немного почитали (без математики, спасибо дню рождения), а потом мисс Эллис тоже преподнесла мне подарок. Ее подарком стала большая книга под названием «Тезаурус», и она была полна интересных предложений по альтернативной, нетрадиционной, неортодоксальной, необычной, заменяющей лексике. Как вы понимаете, я уже использую его с пользой.

На обложке мисс Эллис написала: «Для Жози, которая любит слова. Наилучшие пожелания в твой тринадцатый день рождения от Дороти Эллис. 11 июня 1941 года».

А потом пришло время для моей вечеринки во дворе. Я пригласила Нину, Кензу, Феликса и его родителей. Он сказал, что они передают свои поздравления, но очень заняты и не смогут прийти. Из кармана он вытащил две маленькие палочки и протянул по одной мне и Нине. Я не сразу поняла, что это такое, а Нина догадалась. Она подула в один конец, и палочка издала звук, похожий на воркование горлицы. Это было так реалистично, что голуби на крыше заворковали в ответ, и все рассмеялись. Феликс объяснил, что пекарь показал ему, как их сделать, и у него есть третья, которую он сделал для себя. Это был еще один прекрасный подарок, потому что показывал, что Феликс задумался над рассказом Нины о брате и сестрах. Кроме того, он поможет мне всегда помнить счастливые времена, которые я провела в этом дворе со своими друзьями. Это заставило меня немного опечалиться, потому что напомнило: настанет день, когда мы покинем Нину и Кензу, и кто знает, увидим ли мы Феликса и его родителей в Америке, ведь это такая огромная страна. Кроме того, я сомневалась, что смогу взять велосипед с собой, когда мы уедем. Сначала это печалило меня, но потом я решила, что просто отдам его Нине, чтобы она тоже всегда помнила обо мне, и эта мысль снова взбодрила меня.

Кенза приготовила на мой день рождения самый вкусный чай и маленькие пирожные с корицей и миндалем под названием «Рога газели», плюс обещанный торт с прекрасной начинкой из амлы. Папа даже умудрился раздобыть несколько бутылок кока-колы для меня, Нины и Феликса, а взрослые пили мятный чай. Все очень хорошо провели время.

Итак, у меня был удивительный день, и теперь я чувствую себя очень усталой, но счастливой. Цепочка с жемчужиной, подаренная мне Аннет, лежит на тумбочке рядом трубочкой от Феликса, издающей воркование горлицы, а мои кожаные туфли от Нины и Кензы стоят рядом с кроватью и ждут, что я надену их утром. Мой велосипед внизу в холле.

Размышляя об этом, я предполагаю, что деньги от продажи нашего старого дома в Париже, должно быть, поступили, судя по очень щедрым подаркам от моей семьи и бутылке шампанского, которую мама и папа открыли сегодня вечером за ужином, чтобы, как они сказали, поднять тост за обеих своих девочек-подростков. Аннет тоже предложили целый бокал, а я сделала буквально пару глоточков.

Но даже несмотря на то, что мне теперь 13, должна признаться: я все еще предпочитаю лимонад.

Спокойной ночи.

Зои – 2010

Нас пригласили на ужин к Клодин. Накладывая макияж, я надеваю маску, которая придает мне уверенности, когда нужно находиться в социуме на подобных мероприятиях. Я невольно улыбаюсь: Жози сказала бы, что это будет Званый Ужин, с большой буквы З и с большой буквы У.

Я настолько погрузилась в ее дневник, что здесь, в доме, чувствую ее своим постоянным спутником. Она составляет мне компанию: ее живое присутствие, ее голос, который можно услышать, если достаточно внимательно прислушаться к тому, что скрывается за тишиной. В некотором смысле ее мир кажется более ярким, более реальным, чем мой. Хотя ее давно нет, она остается жизненной силой, в то время как я в этом доме – словно призрак, дрейфующий по пустым комнатам.

Я через голову натягиваю черное платье и застегиваю его, затем засовываю ноги в туфли на высоком каблуке. Это униформа, которую я ношу на любых официальных мероприятиях, связанных с работой Тома: безопасная, аккуратная, подходящая одежда. Платье висит немного свободнее, чем раньше, но туфли жмут сильнее. Полагаю, мои ноги слегка расползлись от того, что я так долго не носила ничего, кроме кроссовок. Зато в жару, когда я иду в библиотеку или в магазин месье Хабиба в Хабусе, в них гораздо удобнее.

Дом Клодин недалеко от нашего, но Том все равно отвезет нас туда на служебной машине, которая прилагается к его работе.

Сегодня все напоминает об этом корпоративном мире, который здесь, в Марокко, является эпицентром нашей эмигрантской вселенной. Дверь открывает экономка, которая берет мою накидку, а затем ведет нас наверх, в гостиную. Планировка дома очень похожа на нашу, только в большем масштабе и обставлена куда элегантнее. Мы входим в комнату, освещенную рассеянным светом люстры, и Клодин – идеальная хозяйка – втягивает нас в собрание, представляя на ходу. Ее муж Тео, один из руководителей компании, обладает наибольшим притяжением, собирая вокруг себя Тома и его коллег, они стоят, разговаривая о делах, с напитками в руках. Остальные разбиты на более мелкие группы, второстепенные спутники на внешних орбитах. Мэй зовет меня к дивану, где сидят она и Кейт, и я присоединяюсь к ним, благодарная за то, что вижу их дружелюбные лица. Я засовываю ноги под диван и незаметно снимаю туфли, на несколько мгновений высвобождая защемленные пальцы на ногах. Мэй представляет меня Сюзетте, женщине с волосами, покрытыми таким жестким лаком, что кажется, будто они не шелохнутся, даже если подует сильный ветер – шарки. Она одаривает меня быстрой улыбкой (если бы Жози была здесь, она бы заметила, что улыбка не совсем дошла до ее глаз), и я вижу, как ее взгляд оценивающе скользит по моему слишком свободному платью и слишком узким туфлям и как она мгновенно решает, что я не заслуживаю особого внимания. Она поворачивается к Мэй и Кейт, продолжая разговор о том, где в nouvelle ville можно сделать самый лучший маникюр. Я сжимаю пальцами ножку своего бокала, слишком хорошо сознавая, насколько уродливы мои собственные руки с обгрызенными ногтями и воспаленными участками там, где на коже образовались трещины.

Я быстро бросаю взгляд через комнату туда, где Том громко смеется над словами Тео. Его стакан почти пуст, и он с готовностью подставляет его, чтобы наполнить, когда к нему протягивают бутылку виски. Похоже, сегодня снова домой нас отвезу я, так как к концу вечера он будет не в форме. Я прикусываю губу, молясь, чтобы ужин подали поскорее.

Кейт замечает мое беспокойство и слегка похлопывает меня по руке, включая меня в разговор, интересуясь, как я себя чувствую с тех пор, как мы в последний раз встречались за обедом.

– Нервная система здесь немного в шоке после Англии, правда? Ты чувствуешь, что начинаешь осваиваться? Мне, помнится, потребовалось около года, прежде чем я начала чувствовать себя в Касе более или менее в своей тарелке.

Благодарная за ее доброту, я упоминаю, что немного занимаюсь волонтерством в центре для беженцев, и она разворачивается ко мне, проявляя искреннюю заинтересованность.

– Я ничего не слышала об этом месте, – говорит она. – Как ты там оказалась?

Я рассказываю ей о встрече с месье и мадам Хабиб и о том, как они помогли мне в полной мере осознать существующий вокруг нас гуманитарный кризис.

– Хотя я не делаю ничего особенного, просто немного читаю детям. Другие добровольцы действительно делают большу́ю работу, пытаясь поддержать тамошних женщин.

Мэй тоже начинает прислушиваться к нашему разговору.

– Это интересный проект, – говорит она. – Кейт, ты помнишь, во время нашей последней встречи Аннеке говорила, что слышала об этом? – Она слегка отворачивается от Сюзетты и спрашивает меня: – Ты знаешь, как центр финансируется?

– По-моему, в основном частные пожертвования, – отвечаю я. – Они пытались получить правительственный грант, но их заявки продолжают отклоняться. Полагаю, что для такой деятельности требуется много усилий. Я знаю, что они благодарны за все, что получают. – Книжки с картинками, которые я купила в дополнение к потрепанной коллекции, были приняты так, словно это бесценные сокровища, и одна из женщин поспешила найти новую коробку для их хранения.

Сюзетта нетерпеливо постукивает длинными красными ногтями по бокалу.

– Я уверена, что подобные инициативы имеют благие намерения, но вы действительно считаете, что мы должны поощрять этих людей? Несомненно, им было бы лучше вернуться в свои собственные страны, вместо того чтобы из-за неспособности себя прокормить взваливать это бремя на других.

Очень осторожно, чтобы не расплескать напиток, потому что мои руки внезапно затряслись от гнева, я опускаю свой стакан на угловой столик рядом, а затем поворачиваюсь к ней лицом. «Держи себя в руках!» – про себя говорю я и очень стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.

– У них нет возможности оставаться в своих собственных странах. Они теряют там свои семьи, часто становясь свидетелями того, как их родных жестоко пытали и убивали. Можете ли вы представить, как это страшно – рискнуть проделать путешествие в тысячи миль, в бегах, когда вам никто и ничто не поможет, и вы знаете обо всех грозящих вам опасностях?

Она приподнимает одну выщипанную бровь, явно раздраженная тем, что новенькая имела неосторожность высказать мнение, которое противоречит ее собственному.

– Но то, что происходит в этих странах, нас не касается, не так ли, Зои? Мы не можем нести ответственность за неприятности, в которые попадают другие люди. Они – нелегальные иммигранты в Марокко. Они знают, что нарушают закон, прибывая сюда.

Есть что-то нарочито снисходительное в том, как она произносит мое имя, ставя меня на место. Я чувствую, что мои руки теперь сжаты в крепкие кулаки; полузажившие сгибы на пальцах снова трескаются от напряжения.

– Я думаю, мы все знаем, какие проблемы несет с собой кризис беженцев, Сюзетта, – отвечаю я. В конце концов, в игру с именами могут играть двое. – Но, сталкиваясь изо дня в день с его прямыми последствиями, безусловно, мы, у кого есть так много, можем позволить себе дать что-то тем, кто потерял все. Даже если это просто несколько книг и частичка доброты. Это, возможно, позволит им на некоторое время отвлечься от того ужасного, что они видели и пережили. Может быть, даже вернет им немного веры в человечество.

Ее улыбка так же натянута, как мои сжатые кулаки, и на мгновение я представляю, как от охватившего ее гнева маска на ее лице трескается.

– То, что вы говорите, кажется просто бесполезным жестом, не так ли? Капля в море. Возможно, наши усилия можно было бы лучше использовать в других местах.

– Уверена, что даже капля в океане лучше, чем вообще ничего, – возражаю я. Мне вспоминаются слова месье Хабиба: «Возможно, это и не решение основной проблемы, но мы не были бы людьми, если бы не попытались сделать то, что в наших силах, не так ли?»

Улыбка Сюзетты исчезает, и ее глаза на мгновение сужаются. Но затем она отворачивается, насытившись этим бесплодным разговором, и оживленно приветствует двоих мужчин, которые пришли, чтобы пополнить запасы напитков из множества бутылок, расставленных на элегантном овальном столике по другую сторону дивана.

– Не обращай на нее внимания. Люди разные, ты же знаешь, – тихо говорит Мэй, успокаивающе положив руку мне на плечо. Затем продолжает громче: – Я бы хотела как-нибудь встретиться с твоей мадам Хабиб. Мы с Кейт так или иначе занимаемся сбором средств, и, похоже, это проект, который мы могли бы поддержать.

Я благодарно улыбаюсь ей и снова беру свой стакан, теперь, когда риск пролить его на себя или швырнуть в самодовольную физиономию Сюзетты уменьшился.

– Спасибо. Центр – хорошее место. Явно имеет смысл посмотреть, как много помощи оказывают там женщинам и детям, даже при столь ограниченных ресурсах.

– А сейчас, – продолжает Мэй, – лучше расскажи нам, как у тебя дела с одеялом, которое ты шьешь. Кейт говорит, что это будет настоящее произведение искусства…

К счастью (и я уверена, что это чувство взаимно), мы с Сюзеттой сидим на противоположных концах обеденного стола из красного дерева, хотя Том сидит сразу справа от нее. Он внимателен, наполняет ее бокал вином, а затем доливает свой собственный. Я замечаю, как она несколько раз касается его руки кончиками своих наманикюренных пальцев, погруженная в разговор, наклоняя свою белокурую голову к нему, впитывая каждое его слово. Ее глаза не отрываются от его лица, и все же я каким-то образом осознаю, что она прекрасно понимает, какой эффект это должно производить на меня. С того места, где я сижу, все выглядит как спектакль. Но Том, кажется, находит спектакль очень убедительным. Кейт сидит по другую сторону от него, в какой-то момент она ловит мой взгляд и улыбается. Интересно, ей нравится этот вечер или она считает его таким же тяжелым испытанием, как и я? Пока я наблюдаю, Том отворачивается от Сюзетты и сосредотачивает свое внимание на Кейт. Когда она тянется за солью, он наклоняется и передает ее ей с притворной галантностью, заставляя ее смеяться. На мгновение мне кажется, что его пальцы касаются ее, когда он передает солонку. Однако это так мимолетно, что, думаю, мне просто почудилось. Я мысленно встряхиваюсь и про себя говорю, что нужно перестать быть таким параноиком каждый раз, когда он просто разговаривает с другой женщиной. В конце концов, Кейт – моя подруга.

С усилием я обращаю свое внимание на котлеты из баранины, лежащие на тарелке передо мной, и пытаюсь вслушаться в рассказ Тео о последнем нападении сомалийских пиратов на один из кораблей компании. Я чувствую себя виноватой из-за отсутствия благодарности за этот вечер. Знаю, что это приглашение очень много значит для Тома, но чувствую себя подобно рыбе, которую вытащили из воды. Я буквально заставляю себя глотать еду и вино, которые сидят у меня в животе свинцовыми комками. Все это, кажется, только подчеркивает, насколько плохо я подхожу на роль корпоративной жены.

Я смотрю, как стрелки в длинном корпусе часов в углу столовой мучительно медленно поворачиваются, и мне хочется вернуться домой. Туда, где у меня будет возможность скинуть свои узкие туфли и на цыпочках подняться в мансарду, чтобы поцеловать в лоб свою дочь, спящую под тентом из москитной сетки, защищенная от всей жестокости и несправедливости этого мира.

Дневник Жози – понедельник, 30 июня 1941 года

Папа объявил сегодня, что планирует еще одну прекрасную семейную экскурсию для всех нас. Мама сразу бросила на него встревоженный взгляд, и у нее был такой вид, словно она собирается что-то возразить. Он потянулся к ней, ободряюще взял ее за руку и сказал:

– Не волнуйся, ma chérie, это будет очень приятная и расслабляющая поездка, я тебе обещаю. – Я слегка приподняла брови, подумав: «Снова обещания?» Он продолжил:

– Мы едем на побережье, чтобы остановиться в хорошем отеле на берегу океана. Сейчас в городе становится слишком жарко, а непрекращающийся шарки изматывает нас всех. Разве не чудесно оказаться на пляже, где мы сможем наслаждаться морским бризом?

Выяснилось, что хороший отель находится в городе под названием Могадир. У него также есть еще одно странное название – Эсауира, в котором гласных гораздо больше, чем согласных, но, как говорит мисс Эллис, вот вам и арабский язык.

Мы немного изучали Португальскую империю на уроках истории. Португалия пыталась вторгнуться в Марокко около 500 лет назад и заняла различные населенные пункты, построив форты для их защиты. Сейчас мало что осталось, кроме нескольких географических названий здесь и там и некоторых фортов, включая Ла Скала в Медине, здесь, в Касабланке, с пушками, направленными в море, чтобы защитить старый порт. Как-то днем мисс Эллис повела меня посмотреть на него. Это те уроки, которые мне нравятся больше всего. Она учит меня истории и географии одновременно. Она дала мне листок с различными заданиями, которые я должна выполнить: например, набросать карту форта и гавани, отметить приблизительный размер и количество судов, которые может вместить порт, и подумать о том, почему гавань находится именно здесь. Португальцы построили форты в стратегических местах вдоль побережья, чтобы защитить свою колонию, но в конце концов берберы оказались слишком свирепыми, и португальцы убрались восвояси.

Это немного обидно, потому что теперь мы сами хотим попасть в Португалию, так как это нейтральная страна, и оттуда в Англию и Америку ходят пароходы. Если бы Марокко был португальской колонией, а не французским протекторатом, все могло бы быть проще, но, с другой стороны, полагаю, если бы это не был французский протекторат, мы, возможно, не смогли бы сюда попасть, а вместо этого застряли бы в Алжире, что определенно было бы не слишком хорошо.

История Марокко довольно сложна со всеми этими вторжениями. Я спросила мисс Эллис, почему марокканцы попросту не сохранят свою страну для себя, и она сказала: «Их день придет».

Как только мы получим наши американские визы, папе придется отправиться в португальское консульство и присоединиться к тамошним очередям, чтобы получить наши документы для проезда через территорию Португалии. Я надеюсь, мы не будем проезжать там так же долго, как проезжали через Марокко.

На самом деле отдых на море будет хорошим (или приятным, веселым, прекрасным и замечательным, как подсказывает мой «Тезаурус»). В городе действительно становится очень жарко, а пляжи вокруг Касабланки не так удобны для морских купаний, как те, что дальше по побережью. Папа считает, это была бы неплохая возможность проехать по дороге, которая проходит вдоль береговой линии, и по пути исследовать тамошние города. Он говорит, мы увидим несколько старых португальских крепостей, что пойдет на пользу моему образованию. Я заметила, что он сжал руку мамы после того, как сказал это, и данный жест вызвал у меня подозрения: в чем же на самом деле заключается цель поездки? Я снова буду в состоянии повышенной готовности на случай, если еще какие-нибудь месье Гинье выползут из-за дерева. Я не возьму с собой свой дневник, но оставлю его в целости и сохранности в тайнике.

Тем не менее мисс Эллис была рада услышать, что мы совершим экскурсию по старым прибрежным укреплениям, и дала мне довольно много заданий – слишком много для того, чтобы отпуск и в самом деле был отпуском! Мне придется взять с собой учебник, она отметила разделы, которые я должна буду заполнять, и написала вопросы, на которые я должна буду отвечать в каждом месте, которое мы посещаем. Это становится настоящим проектом. Но при этом мой учебник будет полезен для заметок, и позже я смогу все правильно записать в свой дневник.

Мы уезжаем в субботу. Аннет уже задается вопросом, сможет ли она убедить маму позволить ей купить новый раздельный купальный костюм. Она хотела его с тех пор, как увидела на фотографии Авы Гарднер в журнале «Кино Лайф». По-видимому, они в моде в Америке. Я намекнула, что пляжи Марокко – это совсем другое дело.

Я бы хотела, чтобы в «Додж седане» было больше места, тогда Нина тоже могла бы поехать. Это сделало бы поездку намного веселее. Но к тому времени, когда чемоданы Аннет (содержащие несколько смен одежды для всевозможных светских мероприятий), а также ее несессер, наполненный косметикой и средствами для укладки волос, разместятся в машине, я буду считать, что мне повезло, если найдется место для меня.

Дневник Жози – воскресенье, 20 июля 1941 года

Как мудро сказал лорд Питер Уимзи в «Безвкусной ночи», говорить правду очень выгодно, потому что никто никогда в это не верит. Это оказался очень хороший совет, который помог мне спасти папину шкуру во время нашей поездки по побережью. Но я снова забегаю вперед, мне лучше рассказать все с самого начала и подробно описать, что произошло, не упустив ни одной важной детали.

Первым портом, куда мы зашли, была Эль-Джадида. Португальцы жили там в течение 200 лет и построили стены, чтобы оградить улицы города рядом с гаванью. Мы взобрались на крепостные валы и обошли их, любуясь видами и укреплениями. В Баб-эль-Бахре (что означает «Морские ворота») была очень хорошая обзорная площадка, откуда я смогла нарисовать гавань и получить ответы на часть вопросов, которые задала мне мисс Эллис. Крепость выглядит очень впечатляюще и солидно, а Баб-эль-Бахр образует узкий вход из гавани в город. Было очевидно, насколько легко защитить Эль-Джадиду от вторжения: эти португальцы знали, что делали.

В какой-то момент, когда я писала свои заметки и считала корабли в крошечной гавани, я мельком взглянула на папу. Он тоже любовался окружающими видами, а потом достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку и что-то в ней отметил – так же, как это делала я в своем школьном учебнике. Я, разумеется, не отреагировала на это, а он быстро убрал блокнот обратно. Затем улыбнулся мне и предложил пойти и поискать в городе кафе, где можно попробовать мороженое.

Мы так и сделали, и это был приятный утренний перерыв в нашем путешествии, с кофе для мамы, папы и Аннет и восхитительным цитрусовым льдом для меня. Аннет совсем недавно решила, что теперь она слишком взрослая, чтобы есть мороженое, и поэтому притворяется, что любит кофе. Однако по тому, как она периодически поглядывала на мое лимонное лакомство, могу сказать: втайне она сожалеет о том, что стала взрослой. Я соскребла последние капли со стеклянной тарелки и начисто облизала ложку, хотя мама говорит, что это вульгарно, а затем широко улыбнулась сестре и выразила надежду, что она наслаждается своей прекрасной чашкой кофе. Она промолчала и не улыбнулась в ответ.

Затем мы вернулись в «Додж седан», который папа припарковал в тени у городских стен, чтобы салон не слишком нагрелся, и поехали дальше по побережью.

* * *

Нашей следующей остановкой была Уалиди2я, и мы добрались туда к обеду. Папа планировал остаться там на ночь, чтобы передохнуть, а также посетить лагуны, которые славятся своими пернатыми обитателями. Наш маленький отель был милым и удобным, и мы с Аннет вздохнули с облегчением, узнав, что у нас будут отдельные кровати.

В Уалидии мне не нужно было делать слишком много уроков. Когда-то там имелась гавань, но из-за океанских течений ее давно затопило. Это был довольно интересный факт, который я записала в свой учебник географии, но больше о городе и его старом порте сказать было нечего. Мы рано покинули наш отель следующим утром, чтобы посмотреть лагуны. Это было захватывающее зрелище. Утреннее солнце косо освещало спокойную поверхность воды, защищенную от океана линией песчаных дюн, где начинали свой день около миллиона птиц. Элегантные фламинго стояли на мелководье, взъерошивая перья цвета восходящего солнца и выгибая свои длинные шеи. Их грациозные движения напомнили мне Жозефину Бейкер: они были такими же экзотическими, как и она. Иногда некоторые из них начинали двигаться одновременно и в одном направлении. То, как они осторожно переставляли свои длинные ноги, напомнило мне балерин, которых мы видели в «Лебедином озере» в «Опера» в Париже в прошлом году. Тогда папа заказал для нас отдельную ложу в качестве рождественского подарка. Теперь мне кажется, что это было в другой жизни.

Большие унылые цапли стояли тут и там, с завистью наблюдая недобрыми глазами за своими более яркими соседями. И везде, куда бы вы ни посмотрели, деловито сновали птицы поменьше, занятые поисками завтрака среди зеленых стеблей папирусных тростников. Это были всевозможные виды уток и чаек и птица с интересным загнутым вверх клювом, которая, по словам мамы, называется шилоклюв. Трудно описать незабываемое зрелище, которое представляла собой птичья колония, обосновавшаяся в этой мирной лагуне, но вот несколько фраз из «Тезауруса»: невообразимая, грандиозная толпа; роскошная, зрелищная феерия; изумительная, чудесная картина; впечатляющая, великолепная стая. Я бы сказала, что в целом это было абсолютно превосходно.

Я подобрала перо фламинго, которое плавало в воде, в качестве сувенира для себя и для Нины. Мама объяснила, что перья фламинго в действительности белые, но они приобретают свой красивый коралловый цвет из-за крошечных существ, которых птицы едят, вылавливая их из воды своими клювами. Она предупредила меня, что цвет на перьях может не сохраниться, но я надеялась, что он не исчезнет слишком быстро, хотя бы до тех пор, пока я не отдам перо Нине, чтобы она могла понять, какое это прекрасное зрелище. Был самый разгар утра, когда мы с трудом оторвались от лагуны и снова отправились в путь.

Мы остановились на обед на мыс Беддуза и полюбовались тамошним маяком, но порта там не было, а пляжи выглядели дикими и негостеприимными, к тому же море гнало на них мощные волны. Я снова вписала в учебник ответы на вопросы, которые дала мне мисс Эллис, и нарисовала эскиз маяка. И заметила, как папа опять что-то пишет в своем маленьком блокноте, а затем надежно прячет его обратно в карман пиджака.

Нам пришлось открыть все двери «Додж седана», чтобы сиденья немного остыли и не обожгли нам ноги, а затем отправились на нашу следующую ночную остановку, которая предполагалась в Сафи.

* * *

Три очень интересных факта о Сафи:

– это один из главных центров ткачества, где делают марокканские ковры;

– вдоль дороги в город растет много аргановых деревьев, и козы любят забираться на них, чтобы полакомиться вкусными и питательными орехами;

– это главный рыбный порт Марокко, где ловят сардин.

Очевидно, португальцы очень любят сардины, поэтому они поселились в городе в 1488 году и построили еще одну крепость, чтобы защитить его. Рыболовецкий флот в гавани был настолько велик, что мне пришлось лишь приблизительно оценить количество кораблей и лодок, потому что точно подсчитать их было невозможно. Некоторые из них были больше, чем те, что мы видели в других портах во время нашего путешествия, и я сделала вывод, что канал, ведущий в гавань и сам порт, должен быть глубже предыдущих. Я нарисовала форт и гавань и ответила на вопросы, а затем мы отправились посмотреть на ткачих, работавших в медине. Их ковры прекрасны, сделаны из пряжи, окрашенной в яркие оттенки розового, фиолетового, красного, синего и оранжевого. Они напомнили мне о полевых цветах на ферме, где живут лошади. Я с удовольствием купила бы такой, чтобы заменить довольно скучный коврик у моей кровати в доме на бульваре Оазо – это было бы все равно, что каждое утро наступать на облако, окрашенное в цвета восхода солнца. Но я не хотела попусту тратить деньги, ведь понятно, что нам придется оставить его, когда мы отправимся в Америку. Наблюдая за работой ткачих, я поняла, почему некоторые истории Нины связаны с волшебными коврами, которые могут летать. Женщины работали над рамами, завязывая тысячи крошечных узелков из разноцветных нитей, и я зачарованно наблюдала, как сложные узоры обретают форму под их ловкими пальцами. Я понятия не имею, как они хранят эти рисунки в своих головах. Я спросил одну из них, и она объяснила, что это традиция, которая передается из поколения в поколение. Она научилась у своей матери и научит этому свою дочь, когда та станет достаточно взрослой. Она позволила мне попробовать завязать несколько узелков, но мои попытки были довольно неуклюжими, и ей пришлось их переделывать. Все женщины смеялись, но по-дружески, их пальцы продолжали летать, даже когда они наблюдали за моими усилиями и болтали друг с другом.

Позже мы поужинали в нашем отеле; обычно я не слишком люблю есть сардины, но когда их только что поймали, приготовили на горячем гриле и подали с кускусом и соусом из ароматных трав – они идеальны.

* * *

После нескольких дней путешествий и посещения по пути всех этих интересных мест мы наконец добрались до места нашего отдыха в Могадире. Было большим облегчением осознать, что больше не придется часами ехать в раскаленной машине. Наконец-то появилась возможность как следует распаковать вещи, поскольку мы остаемся в замечательном прохладном отеле на следующие десять дней. Я была рада обнаружить, что в спальне, которую мы делим с Аннет, есть две кровати и ноль скорпионов.

Могадир знаменит своим свежим воздухом. Ветер, называемый alizé[36], постоянно дует в широкой песчаной бухте, образующей главный пляж, и делает здешнюю температуру очень приятной и прохладной, чего не скажешь о шарки. К счастью, недалеко от берега есть несколько маленьких островков, которые обеспечивают защиту от океанских течений, поэтому волны здесь меньше, чем на более диких пляжах Касабланки. Все это делает Могадир идеальным курортом для морских купаний.

Также было приятно иметь возможность некоторое время не делать никаких уроков, так как позже у меня будет достаточно времени, чтобы нарисовать португальскую крепость и написать свои заметки. Знали бы мы, наслаждаясь нашим отдыхом на море, насколько важными должны были стать мои школьные задания.

Мы провели несколько дней, отдыхая под большим зонтом на пляже, купаясь в море и наблюдая, как развлекаются другие отдыхающие. Было легко забыть, что все еще идет война, если не считать того, что на улицах были замечены один или два немецких армейских грузовика. Я представляю, что, когда мы приедем в Америку, жизнь будет такой все время: беззаботные дни, наполненные милыми видами, мороженым и кока-колой. Мне было радостно видеть маму более счастливой и расслабленной, чем она была с тех пор, как мы покинули Париж. Я думаю, морской воздух и солнечный свет пошли нам всем на пользу. Каждый вечер в одном из больших отелей устраивались танцы, которые нравились Аннет, пусть я и находила их немного скучными. Я пожалела, что с нами не было Нины и Феликса. Мы бы посмеялись над серьезными молодыми людьми с зачесанными назад волосами и жесткими воротничками рубашек, приглашавшими Аннет на танец. Впрочем, были и явные преимущества – каждое такое мероприятие хотя бы на несколько часов избавляло Аннет от тоски по Оливье. В один из таких вечеров она подружилась с девушкой по имени Жеральдин, у которой были алые ногти, в точности повторявшие цвет помады, которую она использовала. Позже Жеральдин несколько раз присоединялась к нам на пляже и, сидя под зонтиком, без умолку рассказывала о своем кавалере Седрике, который пару недель назад уехал в Америку. В один из разов я, пытаясь читать книгу (роман «Убийство должно рекламироваться» Дороти Л. Сэйерс, который, по моему мнению, является одним из ее лучших), дважды пристально посмотрела на нее из-под полей своей шляпы от солнца, но она и Аннет были слишком заняты сравнением достоинств своих парней, чтобы это заметить. Я думаю, к тому времени пляж папе немного наскучил (или, может быть, он тоже находил все разговоры о замечательных Оливье и Седрике довольно утомительными), потому что он отправился на долгую прогулку по прибрежному песку. Вернувшись, папа предложил мне позже днем, как только они с мамой отдохнут в отеле, посетить португальскую крепость, чтобы я могла завершить выполнение своих заданий. Девочки хотели пройтись по сувенирным магазинам, и мама сказала, что станет сопровождать их, так что я с нетерпением ждала спокойного часа или двух наедине с папой.

Внизу, у гавани, соленый воздух и постоянные порывы ветра за долгие годы разъели камни укреплений, немного размягчив края. Тем не менее эти укрепления с их направленными на море пушками в бойницах по всей длине все еще выглядели хорошими и прочными. Впечатляющее зрелище! Португальские захватчики явно кое-что знали о том, как защищаться! И насколько же храбрыми и сильными должны были быть берберы, чтобы в конце концов все-таки изгнать их!

Мы с папой прогуливались вдоль крепостных валов, наслаждаясь ветерком и чайками, кружащими над нашими головами. Мы почти не разговаривали (полагаю, мы оба просто были рады отдохнуть от бессмысленной болтовни Жеральдин и Аннет) и время от времени останавливались, чтобы сделать несколько заметок. В какой-то момент я рисовала древнюю крепость с ее башенками, которая расположена на входе в гавань, а папа прошел немного вперед. И вдруг я обнаружила, что к нему подошли двое мужчин в темно-синей полицейской форме. Я видела, что поначалу он им приветливо улыбался, а также заметила, что он очень непринужденно сунул блокнот обратно в карман пиджака. Но манеры этих двоих мужчин были далеко не дружелюбными. На самом деле они выглядели довольно сердитыми, а потом вдруг прижали папу к стене, и это выглядело так, как будто они чего-то от него требовали.

Я быстро закрыла учебник и пошла к ним. Папа качал головой и протестовал в шутливой манере, как будто все это было просто каким-то досадным недоразумением, но полицейские были довольно настойчивы. Тот, что пониже ростом, протянул руку и схватил его за лацкан пиджака, и в этот момент папа поднял руки, пытаясь успокоить их. Но потом мужчина очень грубо сунул руку прямо в его внутренний карман и вытащил записную книжку.

В этот момент я подошла к ним, игнорируя тот факт, что папа начал еще сильнее качать головой, когда увидел меня, и пытался глазами подать сигнал, чтобы я не приближалась. Однако увидев, что происходит, я в ту же долю секунды поняла, что если когда-либо и требовалась маскировка, то сейчас, безусловно, самое время.

У меня не было шанса придумать какой-либо план спасения папы, но я знала, что должна предотвратить его арест. Нервы бедной мамы и так были достаточно натянуты после прошлого раза, и она только-только начала слегка расслабляться благодаря нашему прекрасному отпуску, поэтому я отчаянно ломала голову, как правильно поступить. Именно тогда мне вспомнились слова лорда Питера Уимзи о том, что никто никогда не верит, если ты говоришь правду.

Я дернула за рукав невысокого полицейского, который держал блокнот, и улыбнулась своей самой милой и невинной улыбкой.

– Bonjour, monsieur, – произнесла я, открывая свой учебник и протягивая ему. – Мой папа пытается помочь с проектом, который задал мне учитель, хотя мы и приехали отдыхать. Видите ли, мне нужно ответить на все эти вопросы о географии гавани. Папа обещал мне мороженое, когда я закончу, но на то, чтобы все это выяснить, уходит целая вечность. Как вы думаете, вы могли бы нам помочь?

На мгновение все трое замерли, совершенно ошарашенные. Мужчина, державший папин блокнот, посмотрел на меня, а затем пролистал несколько страниц. Его коллега, протянув руку, взял учебник, который я им протягивала, и рассмеялся.

– Это просто домашнее задание для ребенка, – сквозь смех проговорил он. Однако его напарник все еще был подозрителен и смотрел на меня самым недружелюбным образом.

Я сделала свою улыбку еще слаще.

– Послушайте, месье, я должна сосчитать все эти пушки, а также корабли в гавани. Возможно, все эти значения есть у вас под рукой? Будь они у вас, это действительно стало бы огромной помощью, и тогда мы смогли бы гораздо раньше пойти и купить мороженое.

– Ты шутишь? – рявкнул невысокий полицейский. – Ты серьезно думаешь, что я дам тебе такую информацию?

Он был так зол и возмущен, что, казалось, выплевывал слова.

Я нахмурилась, притворяясь озадаченной, а затем открыла глаза так широко, как только могла, словно меня осенило.

– О, месье, я понимаю, о чем вы, должно быть, думаете! Конечно, вы должны были решить, что в действительности я шпион, выискивающий стратегические факты и данные и записывающий их в своем учебнике. – Я мысленно скрестила пальцы, рассчитывая, что мудрый совет лорда Питера Уимзи сработает.

Лицо невысокого полицейского было абсолютно невозмутимо. А папа приобрел интересный бледно-зеленый оттенок.

Я забрала свою книгу у того, кто повыше, и указала на открытую страницу.

– Стратегические факты, подобные этому… – пояснила я и начала читать то, что написала: – Португальцы прибыли в Могадир в 1500-х годах и построили крепость у входа в гавань. Прибрежные острова, которые обеспечивают укрытие от океанских течений, известны как Пурпурные острова, потому что здесь обитают мурексы – плотоядные моллюски, железы которых вырабатывают слизь, используемую для изготовления красителя, каким римляне окрашивали одежды своих императоров.

Высокий полицейский снова засмеялся, хотя тот, что пониже, все еще выглядел очень сердитым.

– Ну же, Режи, давай дадим бедному ребенку передышку. Каникулы должны быть посвящены развлечениям, а не выполнению школьных заданий. Мы оба с тобой помним, каково это.

Тот, что пониже ростом, покачал головой, но я видела, что он уже слегка колеблется.

– Мы должны конфисковать это, – он взмахнул блокнотом в воздухе и выхватил у меня из рук учебник, – и уничтожить.

Я сделала вид, что очень расстроена, и мой подбородок задрожал, когда я произнесла:

– О нет, только не мой проект! После такой сложной работы, которую я выполнила! У меня будут ужасные неприятности в школе!

Большая слеза скатилась по моей щеке, и я вытерла ее тыльной стороной ладони. Похоже, это сработало, потому что он бросил на своего коллегу очень раздраженный взгляд, а затем вернул мне мою книгу.

– Хорошо, хорошо, я полагаю, ты можешь оставить свою домашнюю работу. Но я собираюсь уничтожить это. – Он взмахнул папиной записной книжкой в воздухе. – Если бы она попала не в те руки, этой информацией можно было бы злоупотребить. И кроме того, хотя мы видим, что вы просто помогаете своей дочери с домашним заданием и вы явно не шпионы, – он бросил на меня еще один раздраженный взгляд, – не все настолько здравомыслящие, как мы. Есть такие, кто сначала выстрелит, а потом будет задавать вопросы.

Я одарила его своей самой ангельской улыбкой и едва сдержалась, чтобы не указать на то, что если бы в кого-то стреляли с такого близкого расстояния, он, скорее всего, был бы мертв, и в этом случае вообще не было бы особого смысла задавать ему какие-то вопросы.

Вместо этого я поблагодарила полицейских, и тот, что был повежливее, пожелал мне удачи в моем проекте. Они быстро зашагали прочь, чтобы уничтожить папин блокнот, а я повернулась к гавани и начала считать корабли.

– Что ты делаешь, Жози? – спросил папа. Его голос звучал немного слабо, и, взглянув на него, я отметила, что он все еще выглядит слегка зеленым.

– Я считаю корабли. Для моего проекта. А потом, я думаю, нам обоим не помешало бы немного подкрепиться в кафе, не правда ли? Таким образом мы сможем восстановить все, что было в твоей записной книжке, кроме того, что я уже записала, и мы попытаемся вспомнить детали. В конце концов, как говорится, две головы лучше, чем одна. Разве ты не согласен, папа?

Он просто смотрел на меня некоторое время, а затем протянул руку и очень нежно погладил меня по щеке, сказав:

– Моя крошка, какой ты необыкновенный ребенок!

Снова, как и тогда, когда мы были в пещере, в его взгляде было столько любви, что на мгновение я перестала дышать. Но затем строго напомнила себе, что у нас была работа, которую нужно было сделать, и поэтому вернулась к своим подсчетам.

Когда мы устроились в кафе и папа сделал большой глоток бренди, чтобы успокоить нервы (я нахожу, что шоколадное мороженое оказывает такое же успокаивающее действие), стало понятно, что я собрала почти всю необходимую ему информацию. Единственное, чего не хватало, – это в каких портах была телеграфная линия. Он смог вспомнить, что видел провода в Эль-Джадиде и Сафи, но не в Уалидии, и поэтому я добавила эту информацию в каждый из соответствующих разделов. В порту Могадира тоже не было никаких признаков телеграфной линии, и это я тоже отметила в своем школьном учебнике.

Чуть медленнее допивая остатки бренди, папа задумчиво изучал мой проект, переворачивая страницы.

– Где ты узнала все остальное? – спросил он. – Пурпурные острова, морские моллюски и все такое прочее?

– Знаешь, папа, я не просто так беру романы из библиотеки. В книгах можно прочитать много интересного, – запросто ответила я, а затем бросила на него очень строгий взгляд. Пришло время выложить мои карты на стол. – Итак, – произнесла я деловым тоном, – анализ обнаруженных фактов помог мне прийти к выводу, что если бы я планировала вторжение на это побережье, то выбрала бы Сафи в качестве лучшего места для высадки.

Он снова бросил на меня испуганный взгляд, но затем на его лице медленно появилась улыбка. Я думаю, вероятно, подействовал бренди.

– И почему это так, ma puce[37]? – спросил он.

– Ну, Эль-Джадида ближе всего к северу, где идут бои, но она защищена большой крепостью, и будет не так-то просто справиться с таким мощным укреплением. Кроме того, гавань там довольно маленькая, и все корабли, которые я считала, были небольшими. Это говорит о том, что канал в порт, вероятно, не очень глубокий, так что Эль-Джадиду можно исключить. Об Уалидии совершенно не может быть и речи, потому что она слишком мала, и к тому же вся гавань там заилена. Я бы также не хотела беспокоить тамошних фламинго.

Я сделала паузу, чтобы взять еще одну ложку мороженого, а затем перевернула страницу.

– Здесь, в Могадире, гавань тоже довольно маленькая, хотя видно несколько кораблей побольше, так что канал, вероятно, все же имеет требуемую глубину. А в Сафи – огромный порт, вмещающий многочисленные рыболовецкие суда, и некоторые из них серьезных размеров. Это означает, что проход достаточно глубок, чтобы позволить движение более крупным судам, так что если бы я была захватчиком, то смогла бы через него быстро доставить войска и технику. Уверена, что португальцы обнаружили это еще в 1488 году, – добавила я с невинной улыбкой, указывая на дату, которую записала в своей книге.

Папа кивнул, молча переваривая мои слова.

– Я бы также не стала утруждать себя поисками дальше на юге, – продолжала я. – Судя по карте, следующий порт – Агадир, который выглядит довольно большим, но находится слишком далеко от севера страны. Никакие завоеватели не хотели бы слишком долго продвигаться по суше, где их могут атаковать и прижать.

Папа снова задумчиво кивнул. Затем улыбнулся и сказал:

– Думаю, нам следует вернуться в отель и спрятать твой учебник в очень надежном месте. Я абсолютно уверен, что мисс Эллис будет чрезвычайно довольна твоей работой.

– Надеюсь, что так, – согласилась я. – И мистер Рид тоже.

Вот несколько слов из «Тезауруса», чтобы описать состояние папы, когда я упомянула мистера Рида и он понял, что мне известны почти все его секреты: изумлен, потрясен, поражен, удивлен, ошеломлен, ошарашен.

Мне особенно нравятся последние два, и я намерена использовать их в разговоре при любой возможности.

Зои – 2010

Изготовление блоков для моего одеяла «Древо Жизни» продвигается хорошо. Я потратила не один час, аккуратно сшивая вместе накрахмаленные треугольники, превращая обрывки ткани в большие квадраты, которые затем сформируют основной узор моего творения. Время от времени я прерываюсь, чтобы отдохнуть, размять спину, плечи, снять напряжение с пальцев, сжимающих иглу, и раскладываю сшитые блоки на кровати Грейс. Сейчас я работаю над десятым. Осталось еще три, и тогда деревья для моего маленького леса будут завершены и готовы к размещению на предназначенных им местах. Но мне нужно еще раз проконсультироваться с Кейт о следующих шагах, поэтому я ей звоню.

– Приезжай, – предлагает она. – Мне будет легче показать это тебе. К тому же у меня есть запасная подкладочная ткань, которая может тебе понравиться, и мы обсудим, что еще понадобится для установки треугольников и окантовки.

Кейт, подобно мне, заняла мансардные комнаты своего дома и использует их как студию. Сейчас она принесла поднос и занята тем, что наливает кофе, в то время как я восхищаюсь образцом ее работы, украшающим фронтонную стену. Это смотрится просто потрясающе! Цвета одеяла насыщенные, как у драгоценных камней, и кажется, что они тоже испускают свет. Схема более сложная, чем та, с которой работаю я. Каждый блок выглядит как цветок с четырьмя перистыми, тонкими, заостренными лепестками. Они выглядят ярко и нежно одновременно.

Кейт подходит, встает рядом и протягивает мне дымящуюся ароматную чашку.

– Как называется такой узор? – спрашиваю я ее. – Он восхитительный!

– «Медвежья лапа». Посмотри, четвертинки каждого блока стилизованы под шестипалые отпечатки лап.

Как только она указывает на это, я начинаю понимать суть этого дизайна. Отпечатки расходятся от центральной части (которая, как мне теперь известно, называется установочным камнем), перекрещиваясь с полосками, обрамляющими их. Схема довольно проста, если смотреть на нее как на геометрический объект, но общее впечатление от творения Кейт гораздо сложнее. То, как она подобрала цвета и разместила свои блоки, создает гармонию и ощущение движения по одеялу, привлекая внимание к пути, который тянется слева направо и обратно, сверху вниз. Словно вы читаете книгу.

– Мне особенно нравится этот рисунок, – говорит она, – потому что он один из тех, которые использовались «Подземной железной дорогой».

Я вопросительно смотрю на нее, затем снова на одеяло.

– Мне казалось, так называлась секретная сеть, которая помогала американским рабам бежать от своих хозяев.

Она делает глоток кофе.

– Совершенно верно. В кругах квилтеров часто рассказывают историю о том, как рисунки использовались для помощи в изучении маршрутов, по которым нужно следовать, и для указания времени, когда безопасно двигаться.

– Как же они это делали? – интересуюсь я.

– На каждой плантации обязательно была швея, иногда две, которые работали на хозяев. Прежде всего, образец стеганого одеяла шили, чтобы изучить узоры. Их показывали другим рабам на плантации, объясняя, как распознавать различные типы блоков. Затем швея сшивала еще пару стеганых одеял. Используя рисунок «Медвежья лапа», она создавала своего рода карту, содержащую закодированную версию маршрута, по которому должны следовать беглецы. Легче запомнить карту, визуализируя ее, чем пытаться удержать в голове многочисленные письменные или устные указания. И это очень характерно для африканских традиций – использовать для общения знаки и орнамент.

Я киваю.

– Как узоры, вытканные на берберских коврах?

– Именно. Все культурное наследие может быть передано благодаря традициям ткачества и живописи. В Северной Африке это делается с помощью татуировок на женских лицах и вышивки на шалях. В других странах, чтобы рассказать истории о том, кто они и откуда, племена используют вышивку бисером или набивные ткани, а порой даже рисунки, нанесенные на тело. Таким образом становится понятно, что, возможно, они экстраполировали это на квилтинг, поскольку обрывки ткани были единственным доступным материалом для рабов.

Мне очень интересно проводить время с Кейт. И я не удивлена, что на званом обеде у Клодин Тому так понравилось ее общество. С тех пор он пару раз упоминал ее имя. И порой это заставляет меня ощущать некоторое беспокойство. Однако я снова и снова убеждаю себя не быть параноиком: она в первую очередь моя подруга и совсем не та женщина, которая способна предать мое доверие, флиртуя с моим мужем, не говоря уже о романе. Я в первый раз у нее дома, и, признаюсь, мне было немного любопытно посмотреть, не проявит ли она какого-либо нежелания приглашать меня или каких-либо признаков беспокойства из-за пребывания в моем обществе после того вечера. Но она кажется расслабленной, ее улыбка такая же открытая и теплая, как всегда. Она – прирожденный учитель, и я могла бы целый день слушать, как она делится своими знаниями о техниках создания стеганных изделий в разных культурах по всему миру. Для нее это больше, чем просто хобби. Это страсть.

С одной из полок, на которых расположились рулоны материала и корзины с переплетной лентой и швейными нитками, а также небольшая справочная библиотека, Кейт достает книгу.

– Одеяло с картой маршрута можно было на несколько дней вывесить в окне, как бы проветривая, чтобы тем, кто собирался сбежать, хватило времени на изучение и запоминание вышитой на нем информации. Можно было указать направление, например, на север, юг, восток или запад и показать, где есть реки и где можно найти пищу. Кроме того, с помощью установочных камней отмечали безопасные места для отдыха или точку встречи с проводником, который показывал следующую часть маршрута. А потом, когда наступало время побега, на окне вешали другое одеяло. Говорят, что они использовали вот такой узор, – возвращается она к странице с закладками, – именуемый «Колесо фургона». В других источниках он называется «Кувыркающиеся блоки». Это являлось знаком, что им нужно бежать, как только стемнеет, что ожидается следующая доставка «Подземной железной дороги». Я думаю, в некоторых случаях, – продолжает она, – беглец мог даже взять с собой в дорогу свернутое одеяло. Оно играло двойную роль: и карта, и вполне функциональная вещь, защищающая от холода, если придется спать на голой земле или на полу чьей-то лачуги.

– Какая замечательная идея! И они также уносили с собой частичку своей культуры – визуальное напоминание о семье, которую они оставили!

Кейт кивает.

– Еще рассказывают, что иногда одеяла вывешивали в безопасных домах вдоль маршрута, – показать, что путешествующих «Подземной железной дорогой» там встретят тепло. Так что весь разговор велся на тайном языке. Как известно, каждое одеяло скрывало свою историю. Ну а теперь расскажи, как у тебя дела с твоим?

Я показываю ей блоки, которые уже закончила. Знаю, что они не идеальны, и во многих местах мне приходилось распарывать швы и переделывать их (хотя с удовольствием могу заметить, что в настоящее время это происходит все реже и реже, поскольку я становлюсь опытнее).

Она переворачивает квадраты и разглядывает изнанку.

– Посмотрев на те части, которые будут скрыты, всегда можно сказать, насколько старался квилтер, – улыбается она. – Ты хорошо потрудилась, Зои. Это отличная работа!

Я вздыхаю с огромным облегчением от того, что мое шитье прошло тестирование, и показываю ей свои идеи по компановке блоков.

– Мне кажется, это будет смотреться хорошо. Просто когда закончишь шить последние три блока, тщательно продумай их порядок. Затем тебе понадобится много ленты для полос, которые будут проходить между блоков, и, возможно, тебе захочется использовать контрастный материал для установочных и угловых камней. Край тоже можно сделать из ленты, это придаст ощущение завершенности всему дизайну.

Она показывает мне несколько примеров в книге, а также еще одну из своих работ, и мы обсуждаем кромку, подложку, отбивку и крепление. К моменту, когда мы заканчиваем, у меня голова идет кругом. Я думала, что как только закончу шить блоки, останется самое легкое, но выяснилось, что это не так. По крайней мере, для некоторых следующих шагов мне придется позаимствовать старую швейную машинку Кейт. Так будет быстрее, чем кропотливо сшивать все вручную.

– Оставь ее себе, на сколько потребуется, – говорит она, демонстрируя, как работает машина. – Сейчас я почти ею не пользуюсь, держу у себя на всякий пожарный.

Прямо перед уходом мне приходит в голову одна мысль.

– Кейт, не могла бы я как-нибудь одолжить одеяло «Медвежья лапа»? Я бы хотела показать его кое-кому.

– Конечно! – говорит она. – Просто дай мне знать, когда оно тебе понадобится.

Я возвращаюсь домой, переполненная энтузиазмом (или, возможно, это просто большая чашка выпитого мной очень крепкого кофе). Устроившись и начав шить последние три блока своего одеяла, я пою Грейс, и она хлопает в свои пухлые ладошки и машет серебряной луне и звездам, которые висят над ее кроватью, как будто подбадривает меня на пути к финишу.

Дневник Жози – четверг, 14 августа 1941 года

Сегодня был день рождения Нины. Мы обе теперь подростки. Я поехала с Кензой в их дом в медине, чтобы вручить подруге подарок, который для нее приготовила, – отполированную ракушку, купленную у рыбака на набережной в Могадире. Она была белой, как перья чайки, и сияла, как лунный свет. Едва только увидев ее, я сразу поняла, что ракушка понравится и Нине. Хотя мне пришлось очень долго торговаться, чтобы ее получить, так как к тому моменту нашего отдыха из карманных денег у меня осталось всего несколько франков.

Нине действительно очень понравился мой подарок, и она положила его на маленькую полочку в своей комнате, где хранит свои самые драгоценные сокровища – браслет из чеканного серебра и аметистовую жеоду.[38]

Я тоже нахожу жеоду очаровательной. Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что она похожа на половинку яичной скорлупы, сделанную из очень простого и довольно тусклого камня. Но затем, как фокусник, исполняющий удивительный трюк, Нина перевернула ее, и в центре углубления показалась россыпь сверкающих фиолетовых кристаллов. Я не могла поверить, как что-то может выглядеть таким обычным и ничем не примечательным снаружи и скрывать такое прекрасное сокровище внутри!

Когда я сказала это Нине, она ответила, что многие вещи в ее культуре похожи на жеоду. Например, марокканские дома со стороны улицы часто имеют невзрачный каменный фасад без окон, и только войдя в узкую дверь, вы обнаруживаете скрытый внутренний двор, богато украшенный разноцветной плиткой, наполненный цветами и фонтанами. Поскольку богатые и бедные люди живут в медине бок о бок – в отличие от nouvelle ville, где все богаты, или меллаха, где все кажутся довольно бедными, – те, кто богаче, предпочитают, чтобы снаружи все было просто, и скрывают свой достаток, дабы не тыкать им в нос своих бедных соседей.

А еще Нина сказала, что люди тоже бывают такими, как жеода: иногда у самых неприметных оказывается золотое сердце. Я подумала о Феликсе и мадам Бенатар и поняла, что она права.

На день рождения Нины Кенза испекла пирожные «Рога газели» и медовый торт, покрытый золотисто-карамельным миндалем. Заглянули, чтобы поздравить Нину с днем рождения, и другие члены ее семьи, в том числе – продавщица снов. Закончив обнимать Нину, она улыбнулась мне, показав щели в зубах, а потом заключила меня в объятия. Ее руки казались хрупкими, как птичьи косточки, хотя в них чувствовалась обманчивая сила. Ее кожа пахла маслом пачули и специями, и я снова подумала о жеоде и о словах Нины. Могу утверждать, что у продавщицы снов под татуировками, беззубой улыбкой и морщинами на грубой коже действительно прячется золотое сердце.

Кенза дала всем по кусочку медового торта, и мы устроились на груде подушек, чтобы насладиться им. Затем Нина попросила свою тетю рассказать нам одну из ее историй. Та несколько мгновений смотрела на нас обеих, ее страстные яркие глаза перебегали с лица Нины на мое и обратно, как будто она заглядывала в наши души и читала то, что там увидела, выбирала правильную историю из огромной библиотеки, которую носит в своей голове. Наконец она заговорила:

– Давным-давно, когда мир был намного моложе, воды моря были сладкими и свежими. Само море очень гордилось этим и стало слишком высокомерным. Оно решило, что затопит весь мир. Но крошечный комар увидел это и начал пить море. Он пил и пил, пока не исчезла последняя капля воды, и тогда он стал пить песок. Потом его вырвало выпитой морской водой. И поскольку самому маленькому существу в мире удалось выпить его и покорить, море смирилось. С тех пор, пройдя через желудок комара, его воды стали солеными.

Мне очень понравилась эта история, но только позже, вернувшись домой, я еще немного подумала и поняла заключенный в ней смысл. Иногда война и другие вещи, происходящие в мире, вроде дурного отношения к еврейскому народу, могут казаться огромными и ошеломляющими. Но даже у таких крошечных комаров, как мы с Ниной, есть сила что-то этому противопоставить.

Мне нравится, как рассказы сказителей помогают снова чувствовать себя способным совершать поступки, которые кажутся невозможными. Я думаю, это действительно волшебный талант.

Зои – 2010

Постепенно моя уверенность в том, что я смогу ориентироваться в Касе, растет. Я пару раз встречалась с Кейт в местных кафе, и теперь знаю, что нужно просить nuss-nuss – «половину с половиной», если я хочу заказать кофе с молоком. Нам обеим нравится болтать о Бристоле, вспоминая кофейни Клифтона и ряды домов в пастельных тонах в Монпелье, где мы с Томом жили, а Кейт в студенческие годы снимала комнату.

В Великобритании мы обе работали учителями начальных классов – еще одна общая тема, которую мы обнаружили. В Марокко с нашей иностранной квалификацией нелегко найти работу, но Кейт устроилась на неполный рабочий день в языковой школе, дает уроки английского языка бизнесменам и студентам. Она говорит, что ей нравится время от времени иметь возможность вырваться из пузыря эмигрантов и встретиться с Casawi.

– Но я скучаю по детям, – призналась она, и я с ней согласилась.

– Все эти забавные штучки, которые они говорят и делают… Однажды я спросила свой класс, может ли кто-нибудь назвать четыре сезона. Один маленький мальчик поднял руку и сказал со всей серьезностью: «Соль, перец, уксус и томатный кетчуп». Его мама была поваром.[39]

Кейт рассмеялась, чуть не подавившись медовым пирогом.

– Это бесценно. Я спросила свой класс, может ли кто-нибудь сказать мне, что значит «доброкачественный», и одна девочка сказала: «Конечно, мисс, в следующем году нам будет девять, как только перестанет быть восемь». Хотя они могут быть сущим наказанием, не так ли? Однажды, стоя спиной к классу и записывая что-то на доске, я, не оборачиваясь, сказала одному из своих учеников, чтобы он перестал валять дурака. Это была просто интуиция, знаешь, как шестое чувство. На самом деле, я понятия не имела, что он задумал, а он спросил: «О, мисс, откуда вы всегда знаете, что я делаю?!» Когда я ответила ему, что учителя обладают сверхспособностями и могут видеть все, что происходит вокруг, он искренне поверил в это, и с того дня вел себя хорошо.[40]

Предаваясь с Кейт воспоминаниям, я начинаю скучать по своей прежней работе. Я подумывала о том, чтобы как-нибудь вернуться к преподаванию, но вместе с тем понимала, что морально не готова снова взять на себя такой уровень ответственности. Мысль о том, что я не смогу мыть руки так часто, как мне требуется, наполняет меня беспокойством. И хотя я знаю, что это безрассудно, страх калечит меня, делая неспособной отправиться на собеседование, не говоря уже о том, чтобы вести занятия. А кроме того, Грейс нуждается во мне прямо сейчас. Это время, проведенное с ней, успокаивает мои измотанные нервы. Мне нравится быть мамой больше, чем все, что я когда-либо делала в своей жизни. К тому же мне нужно закончить работу над одеялом. Сшивание блоков «Древа Жизни» помогает мне впервые за долгое время чувствовать себя спокойнее, и это кажется мне признаком пусть небольшого, но прогресса.

В настоящее время мне стало проще посещать библиотеку и возвращаться обратно домой через Хабус. Правда, я склонна придерживаться знакомых маршрутов – больше никаких безумных марафонов к корнишу через весь город! И я начинаю ощущать себя более расслабленной, ежедневно гуляя с Грейс, что определенно идет на пользу нам обеим. Парк Мердок – мое любимое место отдыха. Это безмятежное зеленое пространство посреди городского хаоса, которое умиротворяет и успокаивает мои мысли, пока я сижу на скамейке (которую считаю нашей), зажатой между двумя высокими алеппскими соснами, укрывающими нас в своей чернильно-темной тени. Грейс нравится наблюдать, как над нами с ветки на ветку перелетают бюльбюли, и невесомые ноты их песен, кажется, помогают охладить воздух. Это уединенный уголок садов, где нас редко беспокоят туристы, посещающие парк, и местные сотрудники. Иногда мимо проходит человек, подметающий дорожки пальмовым листом, но он просто кивает и не беспокоит нас, поглощенный своей работой.[41]

Я также стала заходить чуть дальше в Хабусе, следуя рекомендациям месье Хабиба, который знает, где находятся лучшие магазины для всего, что может понадобиться мне в моей работе. На днях, к своей большой радости, я обнаружила старинную шаль с прекрасной вышивкой. Владелец был удивлен, когда я захотела купить не одну из новых моделей, свисавших с потолка его магазина, а именно ее. Она обтрепана по краям и местами слегка изъедена молью, но меня сразу привлек стилизованный узор из листьев и цветов. И когда он сказал мне, что это дизайн «Берберского Дерева Жизни» (проникшись и поняв, что я заинтересована в покупке, и меня не разубедит плохое состояние этой шали), я поняла, что нашла ткань для полосок и каймы моего одеяла.

В этом же магазине, пока я ждала, когда мне завернут покупку, я наткнулась на аметистовую жеоду, похожую на ту, что была у Нины и которой восхищалась Жози. Все было именно так, как она описала. Внешняя оболочка в форме яйца представляла собой грубый, незамысловатый корпус, но он заключал в себе скопление кристаллов, чьи удивительные фиолетовые глубины сверкали в тусклом свете в полумраке магазина. Я взяла жеоду и, пока держала ее на ладони, ощутила странное волнение от внезапно посетившей меня мысли. Нина сказала Жози, что жизнь в медине похожа на жеоду: блеклая снаружи, но скрывающая драгоценности внутри. Эти слова заставили меня осознать, что мое существование в nouvelle ville прямая противоположность: весь блеск и сияние моей эмигрантской жизни снаружи, напоказ. Красивый дом, роскошный образ жизни, идеальный брак. Но за этим скрывается жесткая, мертвая сердцевина. И, поняв это, я почувствовала, как мое сердце стало тяжелым, будто кусок камня, который я держала в руке. Я быстро поставила его на полку и покачала головой, когда продавец попытался убедить меня купить жеоду. Хотя эта диковинка была по-своему прекрасна, она напоминала мне о болезненной пустоте, а мне в доме не нужно было это постоянное напоминание. Я думаю, то, что является сокровищем для одной женщины, вполне может угнетать другую.

Как бы я хотела, чтобы у меня было немного больше неуемного оптимизма Жози и нежной наивности Нины! Уверена, что раньше и я смотрела на мир по-другому, но, похоже, где-то на своем пути я потеряла оба этих качества.

Заполучив антикварную шаль, я вернулась в магазин месье Хабиба, чтобы показать ему свою покупку, зная, что он тоже увидит красоту в ее потрепанных складках. Думаю, мне также было необходимо ощутить его спокойствие и заботу и провести еще несколько минут, потягивая чай из потертого стакана и слушая последние новости из приюта, чтобы жизнь перестала казаться такой пустой.

В будущую пятницу я снова собираюсь вместе с мадам Хабиб посетить приют. И на этот раз у меня будет история, которую я расскажу как женщинам, так и детям.

Дневник Жози – понедельник, 22 сентября 1941 года

Сегодняшний вечер – начало Рамадана, о котором мне рассказала Нина. Она и ее семья в течение целого месяца будут поститься в дневные часы, до следующего новолуния, а затем наступит время пира и празднования, называемого Ид-аль-Фитр. Перед восходом солнца каждый день будет начинаться с молитв и трапезы под названием сухур, которая чем-то похожа на ужин; когда солнце сядет, ее семья будет есть вечернюю трапезу под названием ифтар, которая чем-то похожа на завтрак. Кажется, что во время Рамадана дни переворачиваются с ног на голову. До этого года Нина постилась лишь некоторое время, но теперь ей 13 лет, и она собирается провести целый день без еды и воды. Это часть взросления.[42][43]

Я сижу в своей комнате, пишу это и слушаю призыв к молитве. Голос муэдзина резонирует в вечернем воздухе, и для меня он звучит еще более торжественно, чем обычно, поскольку я знаю, что это начало священного для моего друга месяца. Я решила, что, когда она придет к нам, мне тоже нельзя будет есть или пить, чтобы я могла поддержать ее. В конце концов, было бы довольно подло уплетать пирожные и запивать их лимонадом, пока ей это не разрешено. Но она обещала, что я смогу прийти к ней домой, когда начнутся празднования Ид, и у нас будет потрясающая вечеринка.

Мы взяли большой запас книг из библиотеки, так как я думаю, что чтение будет хорошим развлечением для Нины, если она почувствует голод или жажду, и поможет быстрее скоротать время. Когда я рассказала об этом плане мадемуазель Дюбуа, она предложила нам насладиться произведениями Жюля Верна, поскольку это захватывающие рассказы о фантастических приключениях. У нас есть «Путешествие к центру Земли» и «20 000 лье под водой», и еще она обещала зарезервировать «Вокруг света за 80 дней», как только ее вернут.

С мисс Эллис я сейчас работаю над новым проектом, изучая историю Соединенных Штатов Америки. Она говорит, что всегда важно понимать историю страны, если вы собираетесь в ней жить. В Америке была война, так называемая Гражданская, президентом в то время был Авраам Линкольн, очень высокий и добрый человек, который хотел отменить рабство. В местечке под названием Геттисберг, где более пятидесяти тысяч солдат с обеих сторон погибли в ужасной битве, он произнес знаменитую речь, которая, по словам мисс Эллис, не менее актуальна сейчас, в современном мире, когда снова идет война. Газеты сообщают, что в ходе боевых действий гибнет много, очень много солдат. Также становятся известны действительно ужасные истории о том, что нацисты делают с еврейским народом, заключенным в лагеря по всей Европе, по сравнению с которыми наше время в лагере беженцев Айн Чок кажется отдыхом в хорошем отеле.

Я снова вижу много плохих снов и продолжаю думать о девочке, которую увидела в Марселе – той, что не попала на корабль. И когда иду в библиотеку или в Хабус, все еще высматриваю ее, надеясь разглядеть в толпе знакомое лицо. Интересно, где она сейчас? От дяди Жозефа по-прежнему нет никаких вестей, и глаза мамы темнеют от печали всякий раз, когда упоминается его имя. Очень страшно думать, что так много людей могут просто исчезнуть. Раньше я и представить себе не могла, что подобное когда-нибудь случится и с нами. Теперь я не слишком уверена в том, что не случится.

Но когда мисс Эллис прочитала мне обращение Авраама Линкольна в Геттисберге, я почувствовала себя немного сильнее. Я решила записать его здесь, в своем дневнике, чтобы напомнить себе, что я тоже могу что-то изменить, даже в ситуациях, которые кажутся такими непосильными – как в рассказе старенькой тети Нины о комаре, пьющем море. Потому что слова могут вдохновлять людей, независимо от того, являетесь ли вы президентом Америки или продавцом снов из Касабланки:

Восемь десятков и семь лет назад наши праотцы породили на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и верящую в то, что все люди рождены равными.

Теперь мы ведем великую Гражданскую войну, подвергающую испытанию вопрос, может ли наша нация или любая другая нация, так зачатая и исповедующая такие же принципы, долго просуществовать. Мы встречаемся сегодня на великом поле брани этой войны. Встречаемся, чтобы освятить часть этого поля, как место последнего пристанища тех, кто отдал свою жизнь во имя того, чтобы наша нация смогла выжить. Со всех точек зрения это уместный и совершенно верный шаг. Но он слишком мал по сравнению с величием поступков людей, боровшихся здесь

Мир мало заметит и запомнит то, что мы здесь говорим. Но он никогда не забудет то, что они здесь совершили. Поэтому нам, живым, скорее следует посвятить себя завершению начатого ими дела, которое они столь доблестно двигали. Нам, живым, скорее следует посвятить себя великой задаче, все еще стоящей перед нами, – перенять у этих высокочтимых погибших еще большую приверженность тому делу, которому они в полной мере и до конца сохраняли верность, исполниться убежденностью, что они погибли не зря, что наша нация с Божьей помощью возродится в свободе и что правление народное, волей народа и для народа не исчезнет с лица Земли.

Мисс Эллис умеет заставить понять, что все взаимосвязано, как и в моем проекте по портам Марокко от Эль-Джадиды до Могадира. Когда мы вернулись из того отпуска, она надолго забрала у меня учебник с заполненными разделами и ответами на все вопросы, а вернув, сказала, что я отлично поработала. Я получила пятерку с плюсом. Также она с огоньком в глазах сказала, что папа сообщил ей, насколько усердно я работала. Из этого я сделала вывод, что он рассказал ей о том, как его чуть не арестовали полицейские и как они конфисковали его записную книжку, но мой проект спас положение.

С тех пор как мы вернулись, папа иногда дает мне сообщения, написанные на синей почтовой бумаге, чтобы я передавала их Феликсу. Теперь он знает, что может мне доверять. Если мисс Жозефине Бейкер когда-нибудь придется передать еще одно послание, я надеюсь, что папа и эту задачу поручит мне. Хотя, по словам Феликса, который, похоже, в курсе многих дел, она очень больна и за ней ухаживают в частной клинике здесь, в Касабланке. Я надеюсь, что ей скоро станет лучше. Я бы хотела увидеть ее снова и еще раз спросить, как поживают ее звери.

Дневник Жози – среда, 22 октября 1941 года

За последние 24 часа произошли два события.

Во-первых, вчера вечером мне разрешили пойти домой к Нине, чтобы отметить великий праздник Ид-аль-Фитр. Сразу после захода солнца на небе появилась тонкая полоска нового полумесяца, и это означало, что Рамадан закончился и пост подошел к концу. Нине удалось соблюдать его в течение целого месяца, даже несмотря на то, что иногда у нее сильно болела голова и она чувствовала ужасную слабость. Тем не менее истории Жюля Верна определенно помогли, и мы обе единодушно решили, что Филеас Фогг и Паспарту – наши любимые персонажи. Нам понравилось путешествие на корабле по всему миру, хотелось бы однажды попробовать самим совершить его и, подобно героям романа, пережить всевозможные приключения.

Как бы то ни было, в доме Нины горели все лампы, и в комнатах собрались члены ее большой семьи. Войдя, я произнесла: «Eid Mubarak», как учила меня Нина. Все присутствующие были одеты в свои лучшие наряды: на Кензе был красивый кафтан, расшитый серебряной нитью, а на Нине – прекрасное новое платье под названием[44] abaya[45]. У обеих руки были разрисованы узорами из хны, которыми я восхищалась, хотя не думаю, что мама позволила бы мне сделать что-то подобное. А так хотелось! В конце концов, это не так уж сильно отличается от того, как Аннет красит свое лицо румянами и помадой.

В последний день поста в ознаменование его окончания по традиции выпивают стакан молока и съедают финики, что мы и сделали. Но это было только начало. Мы с Ниной помогали Кензе выносить одно блюдо за другим и расставлять их на низком столике посреди комнаты. И когда присутствующие уселись поудобнее, начался пир. Мы ели и ели, набивая животы всеми этими вкусностями, приготовленными Кензой. Сначала мы съели по миске hrbil, что-то вроде сладкой сливочной каши, приготовленной из пророщенной пшеницы, а затем блины m’semmen с медом и вареньем. Затем последовали блюда из баранины. Семья купила ягненка и раздала часть мяса бедным, чтобы они тоже могли устроить праздник, это еще одна традиция в конце Рамадана. Еще было большое блюдо с довольно странно выглядевшими кусочками жареного мяса, и Нина объяснила мне, что это куски печени и сердца ягненка в курдючном жире. Они показались мне не слишком аппетитным, но я из вежливости съела маленький кусочек и сказала, что это вкусно, потому что не хотела ранить чувства Кензы. Что мне действительно понравилось, так это особый таджин из баранины, который она приготовила с инжиром и миндалем, и поэтому я съела две порции. Как только мы убрали основное блюдо, Кенза принесла подносы с прекрасными сладостями и пирожными. Я думала, что в меня больше уже ничего не влезет, но съела по одному каждого вида: ghoriba с фисташками и розовой водой; печенье «рога газели», наполненное миндалем и корицей; сладкий и липкий кусок карамели, усыпанный орехами и семечками; и посыпанный сахаром ma’amoul, фаршированный финиками. К тому времени, когда праздник близился к концу и за мной пришел папа, я просто объелась и очень хотела спать.

Спала я крепко и проснулась поздно, мой сон о полете на воздушном шаре с Ниной и Феликсом был прерван звуками возбужденных голосов, доносившихся с лестницы. Я встала с кровати и сунула ноги в кожаные тапочки, затем спустилась вниз, чтобы посмотреть, что случилось. И вот тогда я узнала о втором удивительном событии.

Аннет от радости визжала так пронзительно, что мне пришлось зажать уши руками. Мама, казалось, смеялась и плакала одновременно. А папа торжествующе размахивал над головой пачкой бумаг. Увидев меня, он взъерошил мне волосы и крепко поцеловал.

– Представляешь, милая? Наши документы для Америки наконец-то пришли!

Услышав новость, я испытала странные чувства. С одной стороны, это было то, чего мы ждали долгие месяцы, и это означало, что мы можем сбежать от войны и начать нашу новую жизнь на другом конце света. С другой стороны, мысль о том, что мы покинем Нину, Кензу, Феликса, мисс Эллис и мадемуазель Дюбуа, заставила меня почувствовать себя совершенно опустошенной.

Я посмотрела на папу, маму и Аннет, которые были так счастливы, и постаралась придать своему лицу такое же взволнованное выражение, как и у них. Но внутри я продолжала ощущать огромную пустоту, и на глаза навернулись слезы. К счастью, папа и мама предположили, что это слезы счастья. Мне не хотелось бы, чтобы они думали, что я неблагодарна за все сделанное ими для нас. Но я не могла отделаться от мысли, что мой мир рушиться. Хоть я и знала, что будет новое начало, именно в тот момент в моем сердце было больше горя, чем радости.

Поэтому я решила подняться в свою комнату и записать это в дневник, чтобы попытаться привести свои мысли в порядок.

Но пока это не очень помогло. Я все еще чувствую себя довольно растерянной.

Зои – 2010

Теперь дети из центра для беженцев узнают меня и, оторвавшись от рисования, спрашивают, какую книгу мы сегодня будем читать. Мне приятно видеть, что на их рисунках уже меньше жестокости и боли, свидетелями которых они стали: одна малышка деловито раскрашивает ленивого кузнечика и трудолюбивого муравья, а ее сестра с гордостью показывает мне свой листочек, на котором она изобразила Мудрейшую из Кошек из африканской народной сказки, которую я прочитала им на днях.

Детям очень понравилась эта история. В ней повествуется о маленьком котенке, понимающем, что ему нужен более крупный и сильный друг, который станет заботиться о нем. Он пробует подружиться с другими животными, то с одним, то с другим, но обнаруживает, что зебра боится льва, а лев боится слона. Затем он обнаруживает, что слон боится человека, который носит оружие. В результате котенок идет домой к человеку, думая, что наконец-то нашел самого большого и сильного друга. Однако в доме к мужчине подходит его жена, забирает у мужа ружье, целует его, и кот понимает, что, должно быть, в действительности женщина самая сильная из всех, коли может так легко обезоружить мужчину. С этого дня Самый Мудрый из Котов живет на кухне рядом с женщиной, потому что знает, что она сможет его защитить. Закончив читать, я подняла глаза и обнаружила, что мадам Хабиб и некоторые другие женщины тоже слушали сказку, и все они улыбались, пока я убирала книгу на место.

Но сегодня я говорю детям:

– На этот раз мы не будем читать книгу. Но у меня есть история, которую я хочу вам рассказать. Она здесь.

Маленькие слушатели собираются в кружок, им любопытно посмотреть, что у меня в сумке, где я обычно ношу принадлежности Грейс. Когда я расстегиваю молнию и достаю одеяло Кейт с «Медвежьей лапой», раздаются тихие вздохи и шепот изумления.

Дети прикасаются к нему осторожно, благоговейно, поглаживая мягкие блоки и прослеживая контуры рисунка. Цвета стеганого одеяла светятся на фоне абсолютно серых стен из шлакобетона и цементного пола.

Чтобы у всех была возможность внимательно рассмотреть одеяло, я вешаю его поверх стопок коробок, образующих полки нашей зарождающейся библиотеки. А дети, скрестив ноги, устраиваются на полу, чтобы послушать мой рассказ о дизайне «Медвежья лапа». О роли, которую он сыграл в общении тех, кто решался на трудное и опасное путешествие, стремился сбежать от страха и угнетения, следуя за своим мечтами, к лучшей жизни.

В книге Кейт, которую захватила с собой, я показываю им некоторые другие узоры для стегания, рассказывающие истории, схожие с их собственными – «Бревенчатая хижина», «Двойные обручальные кольца», «Летящие гуси» и «Древо Жизни».

Пока я говорю, женщины подходят ближе, чтобы послушать и полюбоваться замысловатым рисунком одеяла. Как только я замолкаю, раздается возбужденный лепет. Одна из женщин разматывает платок, которым она покрывает волосы, и показывает его мне. И хотя она говорит по-французски с сильным акцентом, а я не слишком хорошо его знаю, я понимаю, что она объясняет значение узоров, нанесенных на ткань. Они тоже рассказывают историю.

Мадам Хабиб, привлеченная возникшей суматохой, подходит, чтобы помочь перевести.

– Эта женщина из Мали, – объясняет она. – У ее народа – бамбара – также есть традиция использовать подобные шаблоны для сохранения своей культуры и своей истории. Ей любопытно, потому что дизайн одеяла очень похож на некоторые мотивы ее платка.

Женщина энергично кивает и указывает на ромбовидный узор на ткани.

– Она говорит, что рисунки созданы с использованием глины, – объясняет мадам Хабиб. – Коричневый и черный – повседневные цвета, а этот ржаво-красный – особенный. Он говорит о замужестве. Ее муж работал егерем, защищал от браконьеров дикую природу в регионе, и он был убит во время нападения на их дом. Дом бандиты сожгли. Ее муж отбивался от них достаточно долго, чтобы она и ее дети смогли убежать и спрятаться в кустах. Вернувшись, она обнаружила, что от их дома ничего не осталось. На пепелище она нашла тело своего мужа. Она была в ужасе от того, что банда может вернуться, и еще больше от того, что у нее ничего и никого не осталось в Мали, поэтому она бежала на север с двумя своими детьми, надеясь найти место, где они будут в безопасности, а ей удастся зарабатывать на жизнь. Она все еще ищет и все еще надеется. И она постоянно носит этот платок, поскольку это единственная связь со всем тем, что она потеряла и что она так любила: мужа и родную землю.

Все больше женщин показывают нам узоры на предметах своей одежды, стремясь объяснить их суть. И при этом они разговаривают и смеются вместе, вспоминая о своих домах и семьях, о традициях, которые остались в прошлом. Дети снуют среди них, задавая вопросы об историях, что затерялись на трудных и опасных дорогах, по которым они шли на пути к своей мечте.

Женщина из бамбаров указывает на меня и произносит слово, которого я не понимаю, но остальные кивают и хлопают в ладоши. Я смотрю на мадам Хабиб.

– Она говорит, что вы – une griotte[46]. Это большой комплимент: означает женщину-сказительницу, которую очень уважают в африканской культуре. Устная традиция сохранения культурного наследия важна для них, хотя у них есть много других способов рассказать свои истории – песни, танцы, резьба. Узоры на тканях, подобные этим, – один из них.

Женщины возбужденно переговариваются между собой, а затем снова поворачиваются к нам.

– Вы вдохновили их, – переводит мадам Хабиб. – Они говорят, что, в отличие от Подземной железной дороги, им не нужно одеяло, превращенное в карту, чтобы добраться до Европы, в наши дни они просто пользуются услугами дельцов, промышляющих нелегальными перевозками. Но женщины хотят сшить одеяло, чтобы рассказать свою историю. Они хотели бы создать что-то прекрасное, подобное тому, что вы им сегодня показали, чтобы запечатлеть свою культуру, которую они оставили, и семьи, которые они потеряли. Повесив одеяло на эти голые стены, они бы украсили помещение, для себя и для других – тех, кто придет после них. Как вы считаете, могли бы мы помочь им в этом деле?

Я широко улыбаюсь.

– О, это замечательная идея! Но я сама новичок и чувствую себя недостаточно уверенно, чтобы учить их. Я поговорю с Кейт. Возможно, она согласится помочь.

– Очень хорошо, – говорит мадам Хабиб. – Может быть, ваша подруга приедет днем в следующую пятницу и поможет нам начать?

– Я спрошу ее. А пока скажите им, чтобы они начали собирать кусочки тканей, которые только смогут у себя найти. Необязательно очень большие. – Я беру из стопки листок бумаги, которую дети используют для своих рисунков, и складываю его до размера квадрата десятидюймового слоеного пирога. – Вот такой размер идеально подойдет. Затем мы сможем продумать формы, с которыми они захотят работать.

– Какие еще материалы понадобятся? – спрашивает мадам Хабиб. – Если дадите мне перечень, я попробую найти тех, кто сможет пожертвовать их центру.

Вместе мы составляем список. Я принесу свой коврик для резки на следующей неделе и уверена, что смогу попросить Кейт одолжить свой. С таким количеством рук, жаждущих приступить к работе, думаю, общее одеяло добьется куда более быстрого прогресса, чем тот, который имеется от моих собственных, гораздо более скромных усилий.

Женщины и дети начинают петь и танцевать, радуясь этим планам. И центр, кажется, до самых стропил наполняется чем-то новым. Я думаю, это звук радости. В сопровождении хора надежды.

Дневник Жози – воскресенье, 9 ноября 1941 года

Теперь, когда у нас есть визы в Америку, папа проводит много времени в очереди в португальское консульство, чтобы получить наши транзитные разрешения. Он говорит, что очереди там такие же длинные, но люди в них, как правило, счастливее и позитивнее. Ведь они знают, что преодолели главное препятствие на пути к тому, чтобы оставить войну позади, и могут позволить себе представлять свою новую американскую жизнь. Он говорит, что надежда – отличный способ поднять настроение, даже лучше, чем стакан бренди. У нас есть 3 месяца, чтобы разобраться со следующей партией документов. После этого срок действия медицинских осмотров, которые мы прошли для получения американских виз, истечет, и нам придется начинать весь процесс заново. Когда я спросила об этом папу, он сказал, чтобы я не волновалась, поскольку этого не случится. Я надеюсь, что это не очередное обещание из тех, которые он дает просто для того, чтобы успокоить. Мне страшно подумать, как отреагировали бы мама и Аннет.

Похоже, когда папа не стоит в очереди в португальское консульство, он все еще ходит в меллах. Иногда после этого он водит меня в кафе в nouvelle ville поесть мороженого. Уверена, что в таких случаях я снова играю роль камуфляжа (не подумайте, что я жалуюсь на возможность съесть мороженое), потому что к нам обязательно подходит какой-нибудь незнакомец, вроде спросить время или поинтересоваться, нельзя ли одолжить папину газету на минуту или две, и листок синей писчей бумаги проскальзывает поверх нее. Я очень хорошо умею притворяться, что мы здесь просто для заурядной прогулки отца и дочери, и ничего подозрительного не происходит. В эти дни вокруг гораздо больше немецких солдат. Раз или два мы видели, как люди в длинных темных пальто выходили из машин со свастиками на бортах, и я догадалась, что они сотрудники гестапо. Как говорит мама, нам давно пора убираться отсюда, хотя я всегда буду гордиться тем, что мы с папой тайно вносили свой вклад в борьбу с нацистами, и думать, что те, кто умер, погибли не напрасно, как сказал бы Авраам Линкольн.

Несколько дней назад папа, только вернувшийся из меллаха, спросил меня, не хочу ли я снова пойти в кафе. Мы как раз собирались тронуться в путь, когда раздался стук в парадную дверь. Поскольку я стояла рядом, ожидая, когда папа принесет что-нибудь из своего кабинета (то есть, скорее всего, напишет важную записку, которую мы должны отнести в кафе), я открыла ее. Я испытала величайший в своей жизни шок, увидев не кого иного, как месье Гинье, человека-стервятника-скорпиона из Тазы, стоявшего прямо на пороге нашего дома в Касабланке. Он оскалился своей волчьей ухмылкой, демонстрируя желтые зубы.

– Так-так, – сказал он, наклоняясь вперед в коридор и слишком близко ко мне, так что я могла чувствовать его отвратительное дыхание. Он определенно недостаточно часто чистит зубы. – Неужели это снова младшая мадемуазель Дюваль?

К счастью, в этот момент появился папа, и я видела, что он очень рассердился появлению месье Гинье.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, даже не притворяясь вежливым.

– Разве так приветствуют старого друга, Гийом? – ответил месье Гинье. – Ты не пригласишь меня войти?

– Боюсь, что нет, – ответил папа. – Мы с Жози как раз собираемся в кафе. Ты не присоединишься к нам?

Могу с уверенностью сказать, что он изо всех сил пытался найти способ увести месье Гинье подальше от нашего дома. И вот человек-стервятник пошел с нами в кафе, что полностью испортило нашу прогулку. Он заказал стакан пастиса, хотя было всего три часа дня. Потом он сказал папе, что ему велели встретиться с нами здесь, в кафе, но ему было любопытно посмотреть наш дом на бульваре Оазо, поэтому он взял на себя смелость сначала навестить нас. После этих слов папа стал выглядеть еще более разъяренным.

Я спросила месье Гинье, как поживают его друзья и заходил ли он к ним, но он растерялся от моего вопроса, и это доказывало, что он лгал о знакомых в Касабланке, не говоря уже о том, что они живут на той же улице, что и мы. Как бы то ни было, папа незаметно передал лист голубой почтовой бумаги, а затем выпил свой черный кофе и сказал, что нам пора возвращаться, так как мама будет волноваться.

Однако, прежде чем мы успели уйти, месье Гинье протянул руку, чтобы остановить папу.

– Думаю, ты мог бы одолжить мне сколько-нибудь, чтобы поддержать меня. Не так ли, Гийом? Сейчас тяжелые времена, и мне придется покрыть несколько непредвиденных расходов, пока я буду в Касабланке.

Папа покачал головой.

– Извини, нет. Времена тяжелые для всех.

Месье Гинье обнажил свои желтые зубы в том, что должно было быть улыбкой, но его глаза были холодны, как осколки льда.

– О боже, какой позор. Я вполне понимаю, что жить в этом великолепном доме и содержать свою прекрасную жену и дочерей так, как они привыкли, не может быть дешево. Но как было бы жаль, не правда ли, если бы с ними что-нибудь случилось?

Сказав это, он устремил на меня свои холодные голубые глаза и очень осторожно постучал по уголку сложенной голубой записки на столе. Затем очень медленно спрятал ее в складки своего черного плаща, все еще не сводя с меня глаз, а потом снова перевел взгляд на папу.

На папином лице отразилась ярость. Но он не мог не понять угрозы, и я думаю, что он ничего не мог сделать. Очень неохотно он произнес:

– У меня с собой не слишком много денег. Вот, возьми, это почти все, что у меня есть. – Он достал бумажник и протянул месье Гинье небольшую пачку банкнот.

– Что ж, спасибо, Гийом. Очень любезно с твоей стороны, – проговорил стервятник так, будто это было приятным сюрпризом. – Но я уверен, что ты сможешь выделить чуть больше, если я снова приду вас навестить, правда?

Папа выглядел совершенно несчастным, и я видела, что он мучительно решает, что ответить. Но месье Гинье снова вынул записку и очень осторожно постучал ее уголком по столу, явно угрожая. Так что в конце концов папа кивнул.

– Приходи в кафе снова завтра в три часа, и я посмотрю, что могу сделать. Но предупреждаю тебя, если ты еще раз заявишься к нам домой, я не дам тебе больше ни су.

С гримасой, означающей улыбку, стервятник взял деньги и встал из-за стола.

– До свидания, мадемуазель Жози, – сказал он. – Как всегда, было очень приятно.

Он сделал особый акцент на слове «до свидания» – так, что у меня по коже побежали мурашки.

Что ж, нам с папой эта встреча определенно была неприятна. Не думаю, что кто-то из нас будет рад снова увидеть месье Гинье.

Верный своему слову, папа снова вышел из дома на следующий день, чтобы отправиться в кафе и передать еще денег месье Гинье. Незадолго до трех часов я услышала, как он в холле надел куртку и сказал маме, что уходит примерно на полчаса. Я начала спускаться вниз, думая, что могу понадобиться ему для маскировки, но остановилась как вкопанная, когда услышала, как мама сказала:

– Надеюсь, ты больше не встречаешься с этим ужасным человеком, Гийом. Я видела его вчера у нашей двери. Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты имеешь с ним дело.

Папа промолчал. Я полагаю, он не хотел ей лгать. А потом он поднял глаза, увидел меня и быстро покачал головой, поэтому я отступила обратно в гостиную. Там сидела Аннет и листала страницы старого номера «Ежемесячника кино», который она читала уже тысячу раз. Но сейчас в магазинах невозможно купить новые журналы из Америки.

Я не могла усидеть на месте в течение следующего получаса.

– Сядь! – рявкнула сестра на меня, когда я в десятый раз выглянула в окно, чтобы посмотреть, не идет ли папа. – Честно говоря, Жози, ты сегодня раздражаешь больше обычного.

Конечно, я не могла сказать ей и маме, почему я на взводе.

Наконец я увидела в окно папу, возвращавшегося из кафе, и побежала вниз, чтобы открыть ему дверь.

– Все в порядке? – спросила я.

Я видела, что он не в духе, но он взял себя в руки и попытался весело улыбнуться, взъерошил мне волосы и проговорил:

– Все просто прекрасно, милая. Не волнуйся, у твоего папы все под контролем.

По крайней мере, теперь у нас есть визы. Значит, мы скоро уедем, так что, надеюсь, это будет последний раз, когда мы имеем дело с этим ужасным месье Гинье.

Когда я рассказала Нине о том, что мы получили визы, она изо всех сил постаралась показать, что рада за нас, но я видела, что она пытается скрыть свои настоящие чувства, такие же, как у меня. Затем я сообщила, что собираюсь подарить ей свой велосипед, и это заставило ее искренне улыбнуться. Хотя она заявила, что будет присматривать за ним только до моего возвращения. Я рассмеялась и пообещала, что когда-нибудь в будущем обязательно вернусь в Марокко, но к тому времени этот Стальной Мустанг станет мал для нас обеих. Потом подруга сказала что-то немного странное. Она поведала мне, что ее старая тетя увидела, что я часть их семьи (то же она говорила в нашу первую встречу) и что я принадлежу Касабланке. Мне было очень лестно, что они все так думают, однако я уверена, что продавщица снов сказала это Нине из добрых намерений, просто чтобы она не грустила из-за нашего отъезда. Зато, возможно, однажды, став адвокатом, я вернусь и смогу делать здесь добрые дела, как мадам Бенатар. В любом случае, я думаю, что слова продавщицы снов действительно сделали нас обеих счастливее, потому как дали надежду, что мы все равно останемся друзьями и всегда будем чувствовать себя сестрами, даже если нас будет разделять широкий Атлантический океан.

Очень странно думать, что через 3 месяца я буду жить совершенно другой жизнью. Если мы все еще будем здесь на Рождество, думаю подарить Нине велосипед, повязав на него ленту, которую я хранила с тех пор, как папа и мама вручили его мне на день рождения. Мы все равно будем делиться им, если после этого я пробуду здесь еще немного.

Кстати, о днях рождения: завтра день рождения Аннет. Ей исполнится 18, и она думает, что это делает ее совершенно взрослой и, следовательно, она имеет право критиковать меня больше обычного. Она вечно твердит мне, что мне нужно соскрести чернила с пальцев и перестать постоянно утыкаться носом в книги. Сегодня она даже заявила, что если бы я позволила ей завить мне волосы и выщипать брови, то я могла бы больше походить на юную леди, а не на первую миссис Рочестер. Она любит меня так дразнить и ей нравится ссылаться на «Джейн Эйр» и безумную женщину на чердаке.

Для празднования Аннет выбрала чайные танцы в отеле «Эксельсиор», и мы все должны там быть, никаких «если», никаких «но», как говорит мама. Оливье, конечно, тоже будет присутствовать. Мама спросила меня, не хочу ли я пригласить Феликса, чтобы мне было с кем потанцевать. Я отклонила предложение от его имени, так как знаю, что оно просто заставит его чувствовать себя очень неловко, поскольку у него нет подходящей одежды. Хотя, с моей точки зрения, вечер был бы намного веселее, если бы он пришел, так как мы могли бы посмеяться над тем, как глупо выглядит Оливье, когда он вьется вокруг моей старшей сестрой. Тем не менее я с нетерпением жду вкусняшек и надеюсь, что там может быть немного кока-колы.

С помощью мамы я купила для Аннет кожаный футляр для писем. Это будет напоминанием о дне рождения в Марокко, а также местом, где она будет хранить письма от Жеральдин, с которой переписывалась с тех пор, как мы провели отпуск в Могадире. И письма от Оливье, конечно. Я полагаю, когда мы покинем Касабланку, начнутся те же страдание, что и во время отъезда из Парижа: она начнет хандрить и все бросятся ее утешать. Хотя, оставив Эдуарда, она достаточно быстро справилась со своим разбитым сердцем. Но ей определенно не понравилось, когда я на днях напомнила об этом. А я всего лишь пыталась быть полезной и смотреть на вещи с положительной стороны.

Зои – 2010

Кейт соглашается поехать со мной в центр для беженцев на следующей неделе, чтобы помочь женщинам запустить проект по квилтингу.

– Это замечательная идея, Зои! – говорит она. – Шитье лоскутного одеяла всегда было способом объединить людей. Мы можем помочь сделать что-то красивое. И это будет иметь большое значение для всех, кто нуждается в убежище, которое предоставляет центр. Возможно, женщины, которые делают одеяло, почувствуют себя сильнее, потому что они смогли создать что-то в то время, когда они так много потеряли.

Она привезла с собой коробку с катушками ниток и несколько пакетов игл, а также пообещала пожертвовать ватин для набивки, как только каждая женщина сошьет свой блок и мы будем готовы его собрать.

Она – прирожденный организатор. Встретившись с мадам Хабиб, она быстро находит с ней общий язык, хотя они из таких разных слоев общества. Я думаю, что их объединяет высокая социальная ответственность. Явно видно, что Кейт искренне интересуется тем, как был создан центр для удовлетворения насущных потребностей женщин и детей.

Кейт приготовила квадраты из небеленого хлопка, которые женщины могут использовать в качестве основы для своих блоков, чтобы все были одного размера. Когда она раздает их, идет оживленная дискуссия об их идеях. Женщины показывают нам обрывки ткани, которые они собрали, и рассказывают нам о значении узоров и цветов. Кейт призывает их, сшивая блоки, быть настолько креативными, насколько им нравится, не ограничивать себя. Они могут использовать любые материалы и способы, которые сами выберут. Она также очень хорошо осведомлена о различных культурных традициях, которые представляют материалы.

– Послушайте, – говорит она им, – эта леди народности игбо из Нигерии будет использовать свою ткань укара с изображением крокодила, змеи и руки Бога, в то время как вы, – она указывает на другую женщину, – будете использовать свой платок из Мали с ромбами и крестами. А эта дама из Бенина знает, как сделать красивую, яркую абомейскую аппликацию, не так ли? Таким образом, каждый квадрат будет уникальным и представит вашу собственную культуру. И когда мы соберем их вместе, чтобы сшить одеяло, мы покажем, как совершенно разные мотивы могут сосуществовать в гармонии и как нечто действительно прекрасное может прорасти даже из тягот, которые привели вас всех сюда.[47]

Она вовлекает в это и детей, обучая их делать красочные цветы из войлока, которые женщины смогут использовать в качестве аппликации при сборке одеяла.

Мадам Хабиб одобрительно улыбается.

– Знаете, Зои, так приятно слышать здесь шум и смех. Этого раньше не хватало. Потребовался сказитель, который явился и открыл всем нам глаза на другие возможности. Я разговаривала с остальными волонтерами, и мы все думаем, что можно попробовать создать здесь условия для занятия искусством и ремеслами, сделать это своего рода площадкой, где женщины смогут выразить себя способами, традиционными для их культур. Я обсуждала это и со своим мужем, и он согласился продать некоторые изделия в своем магазине, чтобы собрать больше денег для центра. Таким образом мы сможем помочь еще большему числу женщин и детей.

– Вы уже проделали огромную работу, помогая им, – откликаюсь я. – Но, да, представьте, сколько еще мы можем сделать. И это был бы хороший способ собрать еще немного средств.

– Мне очень нравится ваша подруга Кейт, – говорит она. – Как вы думаете, она сможет приходить и помогать на регулярной основе?

– Почему бы вам не спросить ее? – отвечаю я.

Похоже, Кейт уже полностью и по-настоящему погружена в этот новый проект, и в данную минуту помогает женщинам искать вдохновение, перелистывая книгу с дизайном блоков.

Я знаю, что все это не решает основные проблемы, с которыми сталкиваются беженцы. Знаю, что они все равно либо предпримут опасное путешествие на север, либо вернутся к неопределенному и трудному будущему в своих собственных странах. Но пока мы находимся в Касабланке, всего на несколько часов в неделю мы все будем собираться здесь и забудем страхи и горе, которые омрачают нашу жизнь. И пока мы все вместе разговариваем, смеемся и шьем лоскутное одеяло, мы отгораживаемся от жестокости мира и боли, которую он может причинить.

Дневник Жози – вторник, 9 декабря 1941 года

Произошло нечто по-настоящему ужасное, и мы пока не знаем, как это повлияет на наши шансы выбраться из Касабланки. Вчера по радио передали новость о том, что рано утром в воскресенье японцы атаковали американский порт Перл-Харбор и потопили линкоры, крейсеры и эсминцы, стоявшие там на якоре, убив более двух тысяч человек и ранив более тысячи. В результате президент Франклин Д. Рузвельт объявил, что Америка вступает в войну.

Папа сказал, что это хорошо, так как теперь американцы будут сражаться не только с Японией, но и с гитлеровской Германией, и это, несомненно, поможет быстрее закончить войну. Мама спросила:

– А как насчет того, чтобы пересечь Атлантику? Означает ли это, что теперь не будет никаких кораблей, которые могли бы нас забрать?

Папа выглядел немного обескураженным, но все же попытался успокоить ее, выразив уверенность, что все будет хорошо. Он сказал, что увидится в американском консульстве со своим другим мистером Ридом и попытается узнать немного больше о том, что происходит и каких ждать последствий. Конечно, это займет некоторое время, потому что все остальные тоже вернутся в консульство, и, учитывая такой поворот событий, американцы будут очень заняты. Так что, скорее всего, в этом году мы снова будем праздновать Рождество в Касабланке.

Война продолжается и продолжается, становится все хуже и хуже, и мои кошмары, похоже, вернулись с удвоенной силой. Вероятно, мне следует спросить Нину, могу ли я снова навестить ее старую тетушку, чтобы приобрести сны получше, потому что она, безусловно, очень помогла мне в прошлый раз. Время от времени в них появляется месье Гинье, ухмыляющийся своим жутким оскалом и обдающий меня своим омерзительно пахнущим дыханием, и я слышу его голос, произносящий так же отвратительно, как он делал это в кафе: «До свидания, мадемуазель Жози!»

Мы слышим, что в Европе идут ожесточенные бои между немцами и русскими, и погибло еще много, много солдат. Здесь, в Северной Африке, немцы и англичане снова сражаются в пустыне, но на этот раз войска Роммеля, похоже, одержали верх и продвинулись в Египет. И я все время думаю о людях, которых отправили в трудовые лагеря, и о том, что может случиться с нами, если немцы решат сделать это здесь, а добрый султан больше не сможет противостоять им.

У нас есть время до 20 января, прежде чем истечет срок действия наших американских документов и мы снова вернемся к исходной точке. Папа удвоил свои усилия в португальском консульстве.

Дневник Жози – четверг, 1 января 1942 года

С Новым годом! Прошло целых двенадцать месяцев с тех пор, как я сделала первую запись в этом дневнике, а мы ВСЕ ЕЩЕ в Касабланке. Но у нас есть кое-какие новости. Мистер Рид сказал папе, что через пару недель должен прибыть корабль из Португалии, и мы сможем уехать на нем. Папа говорит, что на следующей неделе он пойдет и сядет в самом центре португальского консульства и, если понадобится, откажется уходить, пока кто-нибудь не разберется с нашими транзитными визами. Затем ему нужно будет отправиться в префектуру полиции со всеми документами, чтобы получить разрешение на наш выезд, но он говорит, что это уже должна быть простая формальность.

Я только что поняла, что моим новогодним решением все еще должно стать перестать грызть ногти. Хотя сейчас, пожалуй, не лучшее время.

Зои – 2010

Я сижу у окна в комнате Грейс, рядом со мной стопка из двенадцати блоков ручной работы, уже законченных мной. Я дошиваю тринадцатый – и последний. Мои пальцы уже привыкли к шитью, и я могу работать над сборкой аккуратно вырезанных треугольников «Древа Жизни» почти автоматически.

Концентрация на рукоделии помогла мне избавиться от постоянного желания отрывать заусенецы на ногтях, кожа на пальцах немного зажила, и теперь держать иглу не так больно. Мои руки все еще потрескавшиеся и сухие, а грубые чешуйчатые пятна горят и зудят, но когда я шью, боль отступает на задний план. Я чувствую себя спокойнее, потому что есть на чем сосредоточиться. Продумав, как лучше всего расположить цвета и принты, чтобы они создали единое, гармоничное целое и в то же время позволяли каждой детали рассказывать свою собственную, индивидуальную часть истории, я соединю все треугольники вместе.

Пока я шью, меня накрывают воспоминания. Иногда они заставляют меня улыбаться. Порой по моей щеке скатывается слеза, и я смахиваю ее тыльной стороной ладони, соль обжигает грубую покрасневшую кожу. Я думаю о том дне, когда, отправившись с группой друзей обедать в паб, встретила Тома, и о том, как мы, увлеченные разговором, остались с ним вдвоем – уже после того, как все остальные ушли. Нам не хотелось, чтобы день заканчивался, и мы прошли несколько миль вдоль реки, Том рассказывал мне о своей работе и о планах на будущее в мире с безграничными горизонтами, а вокруг падали осенние листья. Мы вернулись в мою квартиру, пили чай, обхватив горячие чашки обеими руками, чтобы согреть замерзшие пальцы, и когда он очень осторожно поставил свою на кофейный столик, я поняла, что он собирается меня поцеловать. И я знала: как только он это сделает, наша жизнь уже никогда не будет прежней.

Я помню свой первый день на новой работе, когда в первый день нового учебного года тридцать шестилетних детишек вошли в мой класс и сели на свои места, такие же взволнованные, как и я. Я уже приколола несколько ярких плакатов к доске, висящей позади моего стола, и заполнила маленькие полки в читальном уголке книгами, которые я любила и которыми хотела поделиться со своими учениками. Сейчас, пока я шью, их лица, наполненные радостью и любопытством, проплывают передо мной. Одновременно я вижу лица детей в центре для беженцев, их глаза выражают совсем другие эмоции, которые ни один ребенок не должен переживать. И все же есть проблески той же невинности и веселья, когда они слушают мои истории и смеются над нелепыми выходками их персонажей.

Взяв в руки еще один треугольник, я вспоминаю тот день, когда мы с Томом поженились, и то, как развевалась позади меня моя фата, словно мое настроение, а не порыв ветра, заставил ее взлететь. Тогда у нас было все впереди, и нам казалось, что мы вместе плывем по океану нашей мечты.

И я помню свою беременность, то, как мой живот начал жить своей собственной жизнью, пока Грейс росла, кувыркалась, сгибала ножки, прижимаясь к теплым обволакивающим стенкам, которые ограничивали ее. Как она оказалась у нас на руках, совершенная, красная, кричащая в негодовании, а затем сразу успокоилась в наших объятиях. А мы смеялись и плакали, наша любовь к ней и друг к другу заполнила все вокруг, когда я покрыла ее крошечное личико поцелуями.

Я поворачиваю блок, который шью, чтобы прикрепить следующий треугольник на нужное место, сдвигаю стул так, чтобы свет падал мне на колени и можно было четче видеть узор. Цвета предметов напоминают мне фотографии на телефоне Тома, которые он делал, встречая рассветы на своих утренних пробежках по бульварам и проспектам спящего города. Я чувствую укол грусти, думая об этих одиноких пробежках. Он снова спрашивал, не соглашусь ли я на несколько сеансов с консультантом по вопросам брака. Я ответила, что сделаю это только в том случае, если он перестанет пить. Своим ответом я создала тупиковую ситуацию, в которой ни один из нас не сможет сделать первый шаг. В эти дни мы, кажется, спорим все больше и больше, следуя все теми же старыми, хорошо проторенными тропами, снова и снова возвращаясь к старым темам – его пьянству; моим подозрениям; его разочарованию из-за моей неспособности оправиться от ударов, которые уже нанесены нашему браку; моему разочарованию и гневу из-за его прошлых ошибок, его отсутствия, его потребности в общении, которую я не могу удовлетворить. Я знаю, что он так же несчастен, как и я. Вот только разговор с незнакомым человеком не изменит того, через что мы прошли. Раны, которые мы оба носим, никогда не заживут, но это не причина снова вонзать в них нож. Мне все еще трудно выносить эту боль. Все, что я могу сделать, просто проживать каждый день таким, какой он есть. Моей стратегией преодоления может быть избегание, смешанное с большой долей того, что профессионалы называют отрицанием, тем не менее это действительно помогает мне справляться. Я слишком боюсь признаться в правде самой себе, не говоря уже о специалисте в безликом кабинете, с коробкой салфеток, стоящей на пустом столе между нами. Я знаю, что мои отказы расстраивают Тома и только заставляют его все чаще обращаться к утешению и забытью, которые он находит на дне бутылки виски. Я полагаю, у него добрые намерения и он всего лишь пытается поступить правильно. Но боюсь, ничто уже не поможет все исправить. И еще больше боюсь, что попытка может только доказать это нам обоим.

Свет меняется, я собираю кусочки и снова начинаю шить, успокаиваясь от монотонных действий и необходимости думать только о том, чтобы делать один аккуратный стежок за другим.

Наконец я добираюсь до конца последнего шва и заканчиваю его тремя прочными стежками, заправляя конец нити под шов, прежде чем обрезать ее ножницами. Готов тринадцатый блок. Я поднимаю его, показывая Грейс, которая одобрительно агукает.

Затем мне нужно будет тщательно продумать, как разрезать берберскую шаль на полосы, которые я собираюсь использовать для установки блоков. Но сейчас солнце скрывается за крышами города, медленно опускаясь к далеким волнам, что разбиваются о волнорез, а тени на половицах удлиняются, приглушая потертые цвета ковра.

– Думаю, на сегодня достаточно, – говорю я Грейс и наклоняюсь, чтобы поднять ее, а она смеется и тянет ко мне ручки, когда я целую мягкий изгиб ее шеи и вдыхаю аромат ее невинного совершенства. – И пора укладывать тебя спать.

Отдаленный звук призыва к молитве смешивается с задумчивым воркованием голубей, когда я обнимаю ее и прижимаю к себе, чтобы она ощущала, что она в безопасности здесь, со мной, в нашем святилище, укрытая ото всех трудностей и боли этого мира в нашей мансарде.

Дневник Жози – пятница, 23 января 1942 года

Мы все чувствуем себя довольно шокированными после событий этой недели. Я ожидала, что сейчас буду на корабле в Португалию, но увы, я снова в своей спальне – так что на чердаке дома на бульваре Оазо все еще находится безумная женщина.

Папе удалось получить наши транзитные визы в Португалию и разрешение на выезд из Марокко. Наконец-то у нас были все необходимые документы для отъезда! Корабль «Эсмеральда», о котором мистер Рид рассказал папе, прибыл в Касабланку 14 января и должен был отправиться в Лиссабон через 3 дня, как раз вовремя, чтобы наши документы для Америки все еще были действительны. Мы все упаковали, я попрощалась с Ниной и Феликсом. Печалило, что после долгих месяцев бездействия теперь все происходит в спешке. Я отдала Нине свою библиотечную карточку и предупредила, что мадемуазель Дюбуа будет ее ждать. Она сказала, что ее тетя, продавщица снов, прислала мне прощальное послание, желая напомнить о том, что она говорила раньше: когда луна освещает сто чаш с водой, каждая из них наполнена лунным светом. Мы договорились, что эти слова помогут нам чувствовать себя лучше – несмотря на разлуку, мы могли бы смотреть на луну, будь мы в Марокко или в Америке, и знать, что она светит нам обеим, напоминая нам о нашей дружбе.

Кенза вышла на порог, чтобы проводить нас. Она крепко обняла меня, отчего я расплакалась, хотя и обещала себе, что не стану, а она, прижав меня к себе сильнее, прошептала:

– Будь сильной, Хадар Ини.

А потом мы взяли такси до порта.

Там были огромные очереди, все казались очень нервными и раздраженными из-за ожидания погрузки на «Эсмеральду». Наконец, как только наши документы были тщательно проверены тремя разными должностными лицами за тремя разными столами, нам разрешили подняться на борт. Последний просмотрел американские визы и справку врача и сделал пометку о дате.

– Как раз вовремя, а? – мрачно сказал он, возвращая их папе. Проверяющий не улыбался, и его тон действительно был не слишком дружелюбным.

Мы нашли нашу каюту. В ней несколько пахло затхлостью. Это напомнило мне о том, как мы покидали Марсель много месяцев тому назад. Мы все чувствовали себя довольно беспокойно и попытались устроиться поудобнее на наших койках. Мама велела нам с Аннет лечь спать, потому что так время пройдет быстрее и мы будем чувствовать себя гораздо лучше, когда корабль выйдет в океан, где волны куда сильнее, чем в Средиземном море.

– Когда ты проснешься завтра утром, мы уже будем в пути, – пообещала она.

Что ж, это оказалось еще одним из тех обещаний, которые не сбываются. Я открыла глаза в тусклом утреннем свете, ожидая услышать гул корабельных двигателей, почувствовать качку и движение нашего корабля, но стояла жуткая тишина. Папы в каюте не было. Немного позже он появился, чтобы рассказать нам, что происходит. Он выглядел обеспокоенным.

Судну не дали разрешения покинуть порт, потому что у Гибралтарского пролива проходили какие-то военные маневры. Это означало, что кораблю пришлось бы плыть дальше в Атлантику, чтобы обогнуть их. Очевидно, у капитана не было ни разрешения, ни топлива для этого. Итак, мы застряли, и никто не знал, сколько еще пройдет времени, прежде чем «Эсмеральда» сможет отплыть.

Мы ждали два дня и две ночи. Мои пальцы снова кровоточили, так как я сильно обкусала ногти. А потом мрачный чиновник, который записал дату истечения срока действия нашего медицинского свидетельства, пришел, постучал в дверь нашей каюты и сказал нам, что мы должны высадиться. У него был список, и он четко провел карандашом по каждой строчке с нашими именами, что заставило меня почувствовать, будто наши жизни перечеркнули. Затем он велел нам собрать вещи и явиться на главную палубу, где ждала полиция, чтобы убедиться, что все неподходящие пассажиры покинули корабль, освобождая места для тех, у кого все документы в порядке. Когда он ушел, мы словно оцепенели и сидели в ошеломленном молчании.

Мы услышали, как он прошел по узкому коридору чуть дальше и постучал в дверь другой каюты. Услышали плач и женский голос, умолявший позволить остаться на борту, а затем и голос чиновника, очень грубый и сердитый, приказывавший забрать свои вещи и явиться на главную палубу, прежде чем он вызовет солдат.

При этих словах мама взяла себя в руки и вытерла глаза носовым платком. Затем она встала – очень высокая и очень прямая – и, не говоря ни слова, начала собирать наши вещи. Мы с Аннет последовали ее примеру, стараясь не смотреть на выражение папиного лица. Это было совершенно ужасно.

К счастью, мадам Бенатар еще не нашла новых жильцов в дом на бульваре Оазо, так что мы могли вернуться.

Хотя бы Нина-то определенно будет нам рада, несмотря на то что ей придется снова делиться со мной велосипедом и библиотечной карточкой.

Зои – 2010

Одеяло, которое шьют в центре для беженцев, предсказуемо продвигается гораздо быстрее, чем то, над которым я работаю дома, хотя мое намного меньше. Очень много женщин уже внесли свой вклад в создание полотна, и оно превратилось в настоящее произведение искусства ручной работы. И как только мы его соберем, оно займет не меньше половины самой длинной стены этого временного здания. С помощью Кейт дети сделали целый луг из ярких войлочных цветов, которые будут добавлены в качестве украшений между блоками. Мы начали раскладывать его сегодня утром, расстилая чистые простыни на полу, так как у нас нет достаточно большого стола, чтобы все это вместить.

Каждая из женщин опустилась на колени, чтобы поместить свой блок в контур, который Кейт грубо обозначила связующими полосками. Каждый отдельный квадрат уникален, собран с любовью, чтобы рассказать историю одной человеческой судьбы. Блоки – «Геометрическая бревенчатая хижина», «Медвежья лапа» и «Звезды Дружбы» – чередуются с рисунками свободной формы, перемежаются экзотическими мотивами птиц и животных в аппликациях. Каждый будет обрамлен простыми полосками, и среди них будут разбросаны цветы, изготовленные детьми, привлекающие внимание к одеялу, чтобы зритель мог прочитать отдельные сюжеты, представленные там, и ту часть истории, которую они рассказывают в целом.

Эти блоки – свидетельство разрушенных жизней, разлученных семей, раздробленных и раздавленных культур. Эти обрывки ткани уцелели в опасном путешествии, в котором так много потеряно. Но здесь, в уродливом здании с голым полом на окраине трущоб, группа женщин одержала победу. Принадлежащие к совершенно разным слоям общества, вновь обретшие любовь и поддержку, они старательно собрали все эти кусочки воедино, создав нечто новое. Они обернули свои разбитые сердца к чему-то прекрасному. Это одеяло покроет мертвые серые блоки стены центра и станет напоминанием о том, что даже среди опустошения можно найти радость, что человеческий дух несокрушим.

В конце концов женщины, которые сшили это одеяло, будут двигаться дальше, пытаясь найти свой путь к дому, который где-то там, далеко, к дому, который обеспечит жизнь, наполненную достоинством и свободную от страха. Но придут другие женщины и дети, увидят висящую на стене картину и прочтут скрытое в ней послание, свидетельствующее о триумфе, вопреки потерям. Тогда они поймут, что они не одиноки, что в этом мире есть добро.

Сегодня в центр приехала Мэй МакКоннахи. Она целую вечность беседовала с мадам Хабиб и другими волонтерами из касави. Она работает в комитете, который собирает средства для местных проектов. Мэй считает, что сумеет привести веские доводы в пользу присуждения гранта, который поможет запустить предприятие по изготовлению одеял. Женщины уже придумали для него название – «Sawianaan», что по-арабски означает «вместе». Когда я говорю им, что это слово созвучно английскому sewing – «шитье», они смеются и хлопают в ладоши от восторга. Мэй попросила мадам Хабиб прийти и побеседовать с сообществом, в работе которого она принимает участие. У местных волонтеров большой запас знаний и богатейший опыт, которыми они могут поделиться.

На обратном пути в город я прошу таксиста высадить нас у входа в парк Мердок, потому что хочу пройти остаток пути пешком, разминая ноги и давая Грейс подышать свежим воздухом. Я чувствую себя счастливее, чем когда-либо за целую вечность. Я улыбаюсь Грейс, и она улавливает мое настроение, агукает и смеется, пытаясь подражать мне, когда я указываю на пару рыжегрудых горихвосток, возмущенно ворчащих на нас со своего насеста в ветвях джакаранды.

Я делаю небольшой крюк, следуя нашим обычным маршрутом к скамейке под соснами, намереваясь задержаться там на несколько минут, чтобы продезинфицировать руки и дать Грейс попить. Но когда мы приближаемся, я с разочарованием обнаруживаю, что место уже занято парой. Они сидят рядом, склонив головы друг к другу, глубоко поглощенные своим разговором. А потом я останавливаюсь как вкопанная, наполовину скрытая кустами дикого апельсина. Инстинктивно я плотнее натягиваю шаль, прикрывая Грейс ее складками. Потому что светловолосая женщина – моя подруга Кейт. И мужчина, рядом с которым она сидит, положив руку ему на плечо в жесте, одновременно интимном и успокаивающем, не ее муж.

Она что-то говорит и слегка отстраняется, и я вижу его профиль. Я знаю этого человека. Но это не ее муж. Это мой.

Я стою там, застыв от шока, мое сердце колотится, а желудок сворачивается в тугой узел. Пока я наблюдаю, Том достает из кармана куртки свой телефон, и Кейт снова наклоняется к нему, когда он, кажется, что-то набирает в нем, прежде чем убрать.

Мне невыносимо смотреть, как они вот так вместе, так близко, ближе, чем мы с ним были друг к другу за последние месяцы. Я знаю, что разумнее всего было бы подойти и поздороваться. Возможно, у них есть совершенно невинная причина быть здесь, или, может быть, они просто столкнулись друг с другом. Но это, конечно, не выглядит невинным, судя по тому, как они сидят, по тому, как его глаза не отрываются от ее лица, когда он разговаривает с ней. У меня такое чувство, что ноги вот-вот подогнутся подо мной, и все мои инстинкты сводятся к тому, чтобы убраться отсюда и забыть о них. Я не думаю, что смогу с этим справиться.

Единственный человек, которого я считала своим другом, обманул меня самым жестоким из возможных способов.

Я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Я отворачиваюсь и быстро иду к ближайшим воротам, прижимая Грейс к себе так крепко, что она начинает плакать.

Я почти срываюсь на бег, направляясь в свой безопасный дом на бульваре Оазо, где я могу яростно тереть руки, как будто это может каким-то образом смыть стыд и унижение от предательства Тома и Кейт.

Дневник Жози – понедельник, 27 апреля 1942 года

Почему-то у меня не хватало духу писать в своем дневнике уже несколько месяцев, с тех пор как мы вернулись из порта после неудачной попытки уехать. В доме стало тише, и даже Аннет в эти дни выглядит довольно подавленной. Оливье и его родители уплыли на прошлой неделе на корабле, направлявшемся в Лиссабон, и, конечно, от этого ей стало еще хуже. Мы опять ждем, когда папа заново оформит наши документы. На обновление американских виз ушло так много времени, что срок действия нашей португальской транзитной визы тоже истек, так что все вернулось на круги своя.

Жизнь сейчас для всех похожа на игру «Змеи и лестницы»: мы были почти на сотом квадрате, но приземлились на голову огромной змеи, которая скрывается в верхней части доски, и соскользнули обратно к началу. Я не думаю, что когда-нибудь захочу снова играть в эту игру, если у меня будет выбор.

Война также немного похожа на доску «Змей и лестниц» – иногда радио сообщает, что немцы и японцы выиграли сражения и поднимаются по лестнице к победе; союзники, похоже, соскальзывают вниз по множеству змей, если верить дикторам новостей. На данный момент чудится, что все борются где-то посередине доски, и совсем не ясно, кто в конечном итоге победит.

Мама очень похудела. Сейчас все ее платья выглядят слишком большими, а волосы седеют. Я всегда думала о ней как о сильной, словно каменная крепость, женщине, но постоянные удары подтачивают ее точно так же, как океанские волны в конце концов разрушают самые сильные укрепления, подобные тем, какие я видела в Могадире.

Даже Аннет, похоже, потеряла надежду. Теперь, когда Оливье уехал, она перестала завивать волосы, просто заколола их назад и хандрит, сидя дома. Я пыталась дать ей почитать, но она, очевидно, не может надолго сосредоточиться ни на чем, кроме написания писем Жеральдин с жалобами на то, как тяжела жизнь.

Пытаясь подбодрить ее, я указала ей, что если она считает, будто жизнь в красивом таунхаусе в Касабланке тяжелая, то ей следует попытаться вернуться во Францию. Там страной правят нацисты, а французские граждане либо голодают, либо вообще живут в трудовых лагерях в Германии или Польше, откуда, по словам мисс Эллис, доходили слухи о страшном, гораздо более худшем, чем голодная смерть. Как обычно, Аннет не оценила мою поддержку и через всю комнату швырнула в меня мой экземпляр «Убийства в “Восточном экспрессе”» с такой силой, что переплет порвался. Так что теперь мне придется объясняться с мадемуазель Дюбуа и, возможно, заплатить штраф. Я сказала Аннет, что если это будет так, то ей придется раскошелиться. В результате она стала звать маму, крича, что я снова раздражаю. Поэтому я поднялась наверх в свою комнату, чтобы немного побыть в тишине и покое.

Папа вернулся к своей прежней рутине, стоит в очередях и проводит время на секретных встречах в меллахе.

Приятно снова видеть Нину и Феликса – как говорится, нет худа без добра. Феликс как никогда занят своими поставками, и не только хлеба. Он признался мне, что с тех пор, как Америка вступила в войну, количество сообщений между портом, nouvelle ville и меллахом значительно возросло. Другая новость заключается в том, что мисс Жозефина Бейкер все еще находится в больнице здесь, в Касабланке, и в весьма плохом состоянии. По словам Феликса, несмотря на множество операций, которые ей предстоят, она в довольно хорошем настроении, и ее часто навещают официальные лица из американского консульства, а также марокканские лидеры. Я предположила, что они, должно быть, очень беспокоятся о ее здоровье, но он покачал головой и ответил, что это не единственная причина, по которой там собираются такие важные люди. Когда я спросила его, что он имеет в виду, он прямо-таки надулся от важности и сказал, что не может мне даже намекнуть, но у них есть определенные планы на будущее. Иногда он бывает невыносимо напыщенным. И он не должен пытаться хранить секреты, а затем намекать на них! Потому что я-то уж точно понимаю, что происходит, хотя и не сказала ему об этом.

Я рада, что папа все еще помогает любым доступным способом людям, которые пытаются дать отпор немцам. Несколько раз он просил меня передать сообщения мисс Эллис, когда ему нужно было уйти на встречу или стоять в другой очереди. Это показывает, насколько он мне доверяет, – иначе он бы сделал это позже, сам. Он также по-прежнему довольно регулярно берет меня с собой в кафе, хотя в наши дни редко бывает кока-кола, а такие лакомства, как мороженое, в дефиците и очень дороги. Однажды, к моему крайнему разочарованию, за нашим столиком снова появился месье Гинье. Он даже не стал притворяться, что спрашивает у папы время или хочет одолжить у него газету. Просто сел и махнул официанту, чтобы тот принес ему кофе, и все время ухмылялся, показывая свои желтые зубы. Он ни словом не упомянул о деньгах, которые папа одолжил ему, и никак не показал, что собирается их вернуть. Допив кофе, он сунул папе листок бумаги, а затем выжидающе смотрел, положив руку ладонью вверх на стол. Очень медленно папа полез в карман и протянул ему свернутую пачку банкнот. Мне было так неприятно видеть, что произошло между ними! Не только из-за денег, но и из-за унижения моего папы и самодовольного ликования месье Гинье. После этого стервятник встал и ушел. Папе даже пришлось оплатить счет за его кофе.

В городе с каждым днем становится все жарче. Мы больше не можем позволить себе ездить на ферму на уроки верховой езды.

Дневник Жози – четверг, 11 июня 1942 года

Сегодня мой 14-й день рождения. Мы и не думали год назад, что в этот день все еще будем здесь, в Касабланке. В отличие от прошлого года, я не смогла устроить вечеринку во дворе, чтобы отпраздновать это событие. Я знаю, что наши деньги заканчиваются, хотя папа и мама никогда не говорят об этом при нас с Аннет. Поэтому, когда мама спросила меня, чем бы я хотела заняться в день рождения, я ответила, что просто хочу, чтобы пришла Нина, и мы попросим Кензу испечь торт, который всем доставит удовольствие. В Марокко не осталось кока-колы, даже если бы мы могли себе это позволить. Шампанского тоже нет.

Но есть еще одна причина, по которой нам не удалось бы устроить вечеринку во дворе, даже если бы мы могли себе это позволить. Саранча. Весь город охвачен этой напастью! Она сжирает все, что встречает на своем пути. В парке Мердок не осталось ни листочка, ни травинки, исчезли все яркие цветы, которые так украшают город. Касабланка кажется какой-то призрачной копией самой себя. Выходить на улицу страшно: саранча повсюду, ползает и летает, забирается в волосы и хрустит под ногами. Пальмы, у которых теперь нет крон, похожи на телеграфные столбы. Мисс Эллис говорит, что саранча съела даже мох на волнорезах неподалеку от порта. Она рассказала мне, что эти насекомые размножаются на берегах озера Чад на другой стороне пустыни Сахара. Обычно, когда люди понимают, что саранча скоро начнет вылупляться, они заливают песок нефтью, чтобы уничтожить яйца. Но в этом году вся нефть пошла на военные нужды, поэтому саранча в кои-то веки выиграла эту битву. Многочисленные стаи преодолели мили и мили пустыни, долетели до Касабланки и накрыли ее.

Ситуация тревожит меня по нескольким причинам. Если уж насекомым удалось проникнуть сюда, то представляю, как легко будет немецкой армии с ее танками и самолетами сделать это, как только они закончат сражаться с англичанами в Египте. Поступали сообщения о тяжелых потерях с тех пор, как Роммель и его танки продвинулись на территорию, которую на «Би-би-си» называют «котлом».

То, как молодая саранча ползает по земле, немного напоминает мне скорпиона, которого мы видели в отеле в Тазе, и неизбежно вызывает в памяти образ месье Гинье. Кажется, ему тоже несложно пересечь пустыню и появиться там, где ему не рады. На днях, когда мы сидели в кафе, я уточнила у папы, видел ли он человека-стервятника еще где-нибудь, и он заверил меня, что не видел. Потом я поинтересовалась, не думает ли он, что месье Гинье может когда-нибудь снова появиться? Папа пожал плечами и ответил:

– В настоящее время вокруг слишком много «месье Гинье». Война, похоже, вытащила их из-под камней. Нам они могут не нравиться, милая, но им есть свое применение. Нищие не могут выбирать, с кем им общаться.

Возможно, теперь мы и нищие, но я же смогла выбрать компанию, с которой хочу праздновать свой день рождения. У меня действительно был хороший день, несмотря на саранчу и все остальное вокруг.

С днем рождения меня!

Зои – 2010

В тот момент, когда я читаю детям в центре для беженцев, в помещение входит Кейт. Она опоздала. Предполагаю, из-за очередной милой встречи с Томом где-нибудь на уединенной скамейке в парке. В моей груди все сжимается от боли, ярости и унижения, и я теряю нужную строчку на странице. Мгновение пытаюсь отдышаться. Как она смеет появляться и так хладнокровно притворяться, что за моей спиной ничего не происходит?! Она улыбается и машет с другого конца комнаты, прежде чем переключить свое внимание на одеяло. Немного придя в себя, я снова сосредоточиваюсь на книге и стараюсь вызвать улыбку у детей, которые смотрят на меня немного вопросительно, удивленные, что я так внезапно остановилась посреди рассказа о «Рыбаке и джинне».

Я намеренно затягиваю процесс и с готовностью уступаю просьбам детей почитать что-то еще, чтобы попытаться избежать общения с Кейт. Но к тому времени, когда я заканчиваю, она подходит и встает рядом. Она протягивает мне чашку мятного чая, а затем просит детей собрать свои войлочные цветы и отнести их к длинному столу на козлах, который она соорудила, чтобы женщинам было легче работать над одеялом. Я ставлю стакан на пол рядом со стулом и не глядя в ее сторону начинаю убирать книги.

– Ты в порядке, Зои? – спрашивает она, когда я поворачиваюсь к ней спиной.

Я прикусываю губу и ощущаю металлический привкус крови. Затем поворачиваюсь к ней лицом, моя шея и щеки пылают от ярости.

– Нет, Кейт. Как тебе, очевидно, хорошо известно из милых бесед с моим мужем, я определенно не в порядке.

Она слегка хмурится, притворяясь, что не понимает.

– Не разыгрывай невинность, – шиплю я, понизив голос, чтобы остальные не услышали. – Я на днях видела вас с Томом вместе в парке.

– О, Зои, нам нужно поговорить… – начинает она, успокаивающе протягивая ладонь к моей руке. Я стряхиваю ее с себя.

– Сейчас не время и не место для этого, – огрызаюсь я.

– Но мы только пытаемся…

Я снова обрываю ее на полуслове. То, как она произносит «мы», снова вызывает у меня вспышку гнева.

– Было совершенно очевидно, чем вы занимаетесь. Сделай мне одолжение, не оскорбляй меня, пытаясь оправдаться, вдобавок к унижению и боли, которые ты уже причинила.

Она снова тянется к моей руке, и на этот раз я отшатываюсь от нее, задеваю каблуком туфли стакан с чаем и опрокидываю его. Она наклоняется, чтобы поднять стакан, достает из рукава салфетку и пытается вытереть пролитое.

– Оставь это! – произношу я так резко, что несколько голов поворачиваются в нашу сторону. – Я разберусь. Иди и продолжай свою работу, они тебя ждут.

На ее глаза наворачиваются слезы, она морщится от внезапной резкости моего тона. Но она, кажется, понимает, что представлений довольно. К нам приближается мадам Хабиб, и поэтому Кейт отступает, неохотно возвращаясь к своему месту у стола с одеялом.

Опускаясь на колени и промокая лужу сладко пахнущей жидкости бумажными полотенцами, я украдкой вытираю со своих щек горячие слезы ярости и боли. Затем сообщаю мадам Хабиб, что сегодня собираюсь уйти пораньше, так как у меня болит голова. Она суетится вокруг меня, говорит, что ее муж с радостью отвезет меня домой, но я отказываюсь от предложения, планируя взять такси. Я не могу больше ни секунды находиться в одной комнате с Кейт.

Мои руки чешутся и горят, я чувствую себя грязной, замаранной. Оказавшись дома, бегу наверх в ванную, снова и снова мою руки, как будто это поможет успокоить мой встревоженный разум.

В конце концов я вытираю их насухо полотенцем и подхожу к Грейс. Крепко прижимаю дочь к себе, ее близость утешает меня гораздо лучше, чем я сама могла бы утешить ее. Она улавливает мое состояние и начинает беспокоиться, напрягается и пытается отстраниться от меня. Ее неприятие жалит мои и без того расшатанные нервы, и меня внезапно охватывает желание яростно встряхнуть ее и закричать. Я в ужасе быстро опускаю ее на кровать, напуганная этим мощным импульсом. Как это возможно – ощущать подобное по отношению к Грейс?! Я противна самой себе. Стоит ли удивляться, что Том больше не хочет быть со мной?

Грейс тянется к розовому кролику, который сидит у нее на подушке, и начинает жевать ему ухо, настороженно наблюдая за мной.

– Прости, прости, прости, – всхлипываю я. Она протягивает пухлую руку к моей щеке в знак примирения, а затем поднимает мягкую игрушку, чтобы поделиться ею со мной. Я ложусь рядом с ней, глажу ее по волосам, пока мы обе не успокаиваемся. Затем я тянусь за сандаловой шкатулкой с сокровищами Жози и достаю их, одно за другим, чтобы показать Грейс и отвлечься от своих горьких мыслей. Разглядывая предметы, дочь хихикает и бормочет, ее воркование мягкое, как у горлицы. Я подвешиваю над кроватью золотую Звезду Давида, позволяя свету ловить ее уголки, пока она медленно вращается на конце своей тонкой цепочки.

– Я бы хотела, чтобы она была здесь, – говорю я. И говорю это от всего сердца.

Позже, накормив и уложив Грейс, я стою над ней, глядя, как трепещут ресницы на ее щеках, розовых, как восход солнца. Затем, устроившись в кресле у окна, слушаю вечерние звуки города. Призыв к молитве плывет в теплом воздухе на фоне гулкого уличного движения.

Когда эти звуки стихают, я слышу шелест океанского ветра над крышами и немного поворачиваю голову, чтобы позволить ветерку погладить мою щеку. Я чувствую себя выжатой, измученной своим гневом, горем и слезами, которые пролила сегодня. Но сильнее всего я ощущаю одиночество.

Тянусь за дневником в кожаном переплете, надеясь найти утешение и отвлечься в компании девочки, которую стала считать своим другом. Перелистываю страницы, перечитывая последний раздел о четырнадцатом дне рождения Жози во время войны в городе, раздетом до костей нашествием саранчи. Ее слова заставляют меня улыбаться, а ее неукротимый дух, просвечивающий сквозь страницы, придает мне сил. Затем я перехожу к следующей части дневника и замираю.

Слова, написанные здесь, – совсем не то, что я ожидала прочитать, и поначалу я не могу их правильно воспринять. Я перечитываю их еще раз, медленнее. Кровь стучит в висках, а руки дрожат.

– Нет… – шепчу я.

Но невозможно отрицать то, что написано здесь округлым почерком Жози; буквы кое-где слегка размазаны. Возможно, она плакала, пока писала это.

Я представляю ее здесь, в этой самой комнате, одинокую и напуганную. И я больше всего на свете хочу протянуть руку через годы, чтобы обнять эту испуганную девочку и утешить в ее боли.

Дневник Жози – вторник, 30 июня 1942 года

Это самый худший день в моей жизни. Как мы сможем двигаться дальше без папы? Без папы – я не уверена, что вообще хочу двигаться дальше. Каждая минута, кажется, длится час, пока мы надеемся и ждем, что он к нам вернется.

Так трудно писать эти слова, но я знаю, что он велел бы мне записать их на бумаге, чтобы они не застряли у меня в голове и я могла бы немного поспать сегодня ночью. Я не думаю, что когда-нибудь снова засну, хотя бы до тех пор, пока он снова не окажется дома, с нами, где он и должен быть.

В воскресенье из меллаха к нам на велосипеде приехал Феликс. Он запыхался, говорил, с трудом переводя дыхание, и папа затащил его вместе с велосипедом в коридор и закрыл за собой дверь. Мама и Аннет были в гостиной, я уже начала спускаться, чтобы посмотреть, кто там у двери, остановилась на лестнице и прислушалась.

– Не приходите сегодня днем. Встреча отменяется. Они хватают всех, – жарким шепотом выпалил Феликс. Хотя я не могла видеть его лица, мне показалось, что он рыдает.

Папа немного успокоил его.

– Отдышись, сынок. Ты сам в порядке? А твои родители?

– Да, у нас все нормально. Но гестапо сделало свой ход. Повсюду полиция. Они забрали сотни людей.

– Остальные?.. – поинтересовался папа. Он не назвал никаких имен, но я догадалась, что он имел в виду знакомых, бывавших на тех встречах, которые он посещал.

– Их увели, – ответил Феликс. – Я думаю, что одному или двоим, возможно, удалось скрыться, но нацисты совершают рейды по домам, арестовывают евреев, всех, кого они подозревают в участии в Сопротивлении.

Тогда папа успокоил его и сказал:

– Ты хочешь остаться здесь? Мы могли бы спрятать тебя и твоих родителей. Конечно, нигде нет полной безопасности, но, вероятно, вам лучше быть здесь, чем в меллахе.

Феликс покачал головой.

– Нет, месье Дюваль. Но все равно спасибо. Наше присутствие подвергло бы вашу собственную семью еще большему риску. Пекарь приютит нас.

– Останься ненадолго. Переведи дух. По крайней мере, подожди здесь, пока не закончится самое худшее, – настаивал папа.

Но Феликс отказался:

– Мне нужно идти. Еще остались люди, которых я должен предупредить. А потом я хочу вернуться домой, чтобы быть рядом со своими родителями.

– Будь осторожен, – проговорил папа. А потом открыл дверь, и Феликс вместе со своим велосипедом исчез.

Я сбежала вниз по лестнице и обняла папу так крепко, как только могла. Он пригладил мои волосы рукой и поцеловал в макушку.

– Ну-ну, милая. Не волнуйся, все будет хорошо. Здесь мы в безопасности.

Я кивнула, борясь с желанием сказать ему, что слышала, как он сказал Феликсу, что полной безопасности нет нигде. Мне хотелось ему верить! Мне хотелось, чтобы это было правдой! И я не хотела, чтобы мама и Аннет знали то, что известно мне. Но в тот момент было очень трудно храбриться, и я ужасно испугалась, зная, что волки и акулы приближаются и хватают маленьких белых мышей.

* * *

Сегодня утром, когда мы сидели за завтраком, раздался стук в дверь. В этом не было ничего особенно необычного, тем не менее мы все немного напряглись. Впрочем, это мог быть кто-то, просящий еду или спрашивающий, нет ли у нас какой-нибудь случайной работы, которую нужно выполнить в обмен на несколько франков, и папа спустился вниз, чтобы открыть дверь. И мы услышали гортанный акцент, некто требовал у папы ответа, он ли Гийом Дюваль, затем документы, и стало ясно – что-то не так. Мама застыла с чашкой кофе на полпути к губам, а Аннет отложила нож, которым чистила абрикос, и ее глаза действительно округлились. Я вскочила из-за стола, подошла к окну и аккуратно выглянула из-за ставней.

Внизу на улице стояли две большие черные машины с нацисткой символикой, и у меня кровь застыла в жилах. Я слышала голоса, раздающиеся у нашего порога, папин тон, успокаивающий и умиротворяющий на фоне грубости в голосе пришедших.

Мама тоже встала, чтобы выглянуть в окно, и подошла ко мне вплотную, так что мне было слышно ее взволнованное дыхание. Мне подумалось – возможно, мерный гул в моих ушах вызван стуком ее сердца, бьющегося, как крылья пойманной птицы о стекло. Но потом я поняла, что дело не в ее сердце, а в моем. Инстинктивно она вытянула руку, как бы защищая меня от того, что мы видим, однако я увернулась и бросилась к лестнице.

– Жози, вернись! – позвала мама. Ее голос был высоким и тонким от страха, но я проигнорировала ее. Мои мысли метались, пока я бежала вниз по лестнице, отчаянно пытаясь придумать, что сказать на этот раз, чтобы помочь, чтобы защитить папу. Если когда-либо и требовалась маскировка, то именно сейчас. Но я никак не могла придумать, как правильно поступить, чтобы спасти его.

Когда я вышла в коридор, папа обернулся и посмотрел на меня через плечо. Все выглядело так, будто двое мужчин держали его за руки. Он широко раскрыл глаза, когда увидел меня, и я так много прочитала в них за ту долю секунды – любовь, страх, боль и горе. Но самым ужасным из всего, что я увидела, было осознание поражения, понимание того, что игра окончена.

Он покачал головой так мягко, что это было почти незаметно.

Вот только я не могла сдаться, не могла позволить им забрать моего папу! Я потянулась к нему, но один из мужчин встал между нами и оттолкнул меня.

– Нет! – крикнула я. – Он ничего не сделал! Зачем вы его забираете?!

Губы мужчин были сжаты в мрачные линии, и они не ответили мне, они просто повели папу вниз по ступенькам к стоящей машине. Я двинулась за ними, но папа снова оглянулся на меня.

– Оставайся дома, Жози. Присмотри за мамой и Аннет вместо меня, – проговорил он. Его голос был низким, переполненным эмоциями. Дальнейшие слова застряли у него в горле.

Я ожидала, что он пообещает скоро вернуться, отчаянно хотела, чтобы он произнес эти слова, чтобы дал еще одно обещание и на этот раз смог сдержать его. Но у него не было времени сказать что-либо еще, так как двое мужчин затолкали его на заднее сиденье машины и захлопнули дверцу. Автомобиль отъехал. Немец, который забрался вслед за папой, закрыл обзор, и я не смогла увидеть папу, хотя отчаянно пыталась еще раз взглянуть на него через стекло.

Вторая машина тронулась вслед за первой. А потом я увидела одного из пассажиров, ехавших в ней, и тошнота и гнев затопили меня целиком. Он смотрел прямо на меня. Я узнала волосы песочного цвета, запавшие глаза и сгорбленные плечи еще до того, как месье Гинье открыл рот в ухмылке, которая показалась мне гримасой черепа.

С усилием я проглотила кислую желчь, которая заполнила мой рот вместе с желанием закричать. Затем на ступеньках позади меня появилась мама, и я рухнула в ее объятия. Она крепко обняла меня, и я зарыдала, уткнувшись в ее плечо. А затем она очень решительно затащила меня внутрь и закрыла дверь.

Сегодня я больше не могу писать, хотя не думаю, что смогу заснуть. Вместо этого я сижу у окна, наблюдая, как лунный свет отбрасывает свои серебристые тени на черепичную крышу, где голуби устраиваются на ночлег. Еще вспоминаю слова сказительницы: когда луна освещает сто чаш с водой, каждая из них наполняется лунным светом. И надеюсь, что где бы ни был сегодня вечером мой папа, он сможет увидеть лунный свет и почувствовать, как моя любовь сияет в нем.

Спокойной ночи, папа!

Дневник Жози – понедельник, 6 июля 1942 года

Я изо всех сил пытаюсь найти правильные слова, чтобы описать то, что произошло. И знаю, что если хочу быть писателем, должна это сделать. И хотя я никогда больше не смогу быть беззаботной, мне нужно следовать папиному совету – записывать все в свой дневник и выбрасывать из головы, когда это слишком тяжело выносить. Поэтому я постараюсь…

Когда сегодня днем мадам Бенатар и мисс Эллис появились на пороге, я сразу поняла, что они собираются сказать, поняла еще до того, как они открыли рты. Их лица уже ответили мне на вопрос, который мы задавали себе каждую секунду каждого дня в течение прошлой недели.

Мама собрала все свое мужество и отправилась в префектуру полиции, чтобы запросить информацию о задержании ее мужа, но французский полицейский, сидевший за столом с каменным лицом, не мог или не хотел ей ничего рассказать. Он просто заявил, что это дело немецких властей и он не имеет к нему никакого отношения, хотя Феликс сообщил нам, что французская полиция помогала гестапо с облавами в меллахе в прошлые выходные. Феликс приехал на велосипеде в поисках папы и, думаю, был так же, как и мы, потрясен, услышав, что папа тоже задержан.

Мама знала, что для нее слишком опасно продолжать общение с немцами. Они могли арестовать и ее, а потом Аннет и меня. Поэтому она попросила мисс Эллис сообщить о происходящем мистеру Риду и мадам Бенатар, так как надеялась, что они смогут оказать некоторое влияние на власти.

Когда дамы пришли, мама провела их наверх в гостиную, как будто это был светский визит. Всем сердцем я желала, чтобы так оно и было. Мне хотелось, чтобы мы могли выпить по чашечке мятного чая и поболтать о погоде и моих успехах на занятиях. Я была бы счастлива раз в жизни завести вежливую беседу. Но уже знала, что они пришли не за этим. Не думаю, что кто-то из нас хотел говорить, потому что до тех пор, пока эти слова не были произнесены вслух, мы могли цепляться за крошечный клочок надежды и все еще верить, что папа скоро вернется домой.

Мисс Эллис подошла и села на диван рядом со мной и Аннет, а мадам Бенатар опустилась на колени у ног мамы и очень крепко сжала ее руки.

– Дельфина, мне так жаль… Это самая ужасная новость… Мы пытались сделать все возможное, чтобы его освободили. Но вчера они признали двадцать человек, которых арестовали, виновными в шпионаже в пользу движения Сопротивления. Мне трудно вам это говорить, но Гийом был среди них.

Из горла мамы вырвался звук, который не был словами, он больше походил на сдавленный крик животного, испытывающего боль. Мадам Бенатар еще крепче сжала ее руки, и я видела, как побелели костяшки ее пальцев.

Я первая обрела дар речи:

– И он?..

Мисс Эллис протянула руку и обняла меня за плечи, по ее щекам текли слезы.

– Жози… мне ужасно жаль… Все двадцать человек были казнены сегодня на рассвете. Гестапо хотело напугать этим других.

Тогда в моих ушах возник невыносимый звук, а мой мозг никак не мог осознать, что это и откуда он исходит. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это крик Аннет, заполнивший комнату и отдававшийся эхом в огромной пустоте, которую я чувствовала в своем сердце.

Она все еще есть, эта пустота, когда я пишу эти слова в дневнике, подаренном мне папой полтора года назад, чтобы я могла записывать мысли, которые вертятся у меня в голове, и перестать так волноваться. Но в мире не хватит страниц, чтобы я могла выразить, как тоскую по нему.

Я пытаюсь вспомнить слова продавщицы снов. Она говорила, что я сильнее, чем сама думаю. Она также говорила, что вы обретете свободу, только сумев отпустить страх и горе. Сегодня я совсем не чувствую себя сильной. И мои страх и горе смыкаются вокруг меня как тюремные решетки. Я задаюсь вопросом, держали ли папу за решеткой. Пытаюсь представить, смог ли он остаться сильным до конца? Я вижу его глаза прямо сейчас, когда закрываю свои. Они пытаются так много мне сказать… Но в основном рассказывают историю его любви ко мне, маме и Аннет.

Мне кажется, теперь я по-другому понимаю слова сказительницы о луне, сияющей в сотне чаш с водой. Возможно, они означают, что когда кто-то умирает, его любовь остается, приходит к нам с лунным светом, купает нас в нем. Единственная проблема – в данный момент мне кажется, что все совсем не так.

Да, сейчас в моем сердце пусто. Как оно, разбитое на тысячу осколков, может удерживать лунный свет? Потому что без папы наша жизнь выглядит такой же унылой и безотрадной, как пустыня Сахара.

Зои – 2010

Теперь я слышу тихий шелест истории Дювалей в каждой комнате. Когда я вхожу через парадную дверь, возвращаясь из библиотеки или из магазина месье Хабиба в Хабусе, я содрогаюсь, представляя, как на ступеньках стоят гестаповцы, а Гийом Дюваль оглядывается через плечо на Жози, и его глаза пытаются так много сказать дочери в эти последние мгновения. Мне невыносимо сидеть на диване в гостиной, представляя тот ужасный день, когда Элен Бенатар и Дороти Эллис пришли, чтобы сообщить Дельфине, Аннет и Жози кошмарное известие о казни Гийома. Я не могу найти покоя внутри дома, поскольку теперь знаю, чему были свидетелями эти стены. Штукатурка, несомненно, все еще хранит резонансы женских слов и эхо криков Аннет.

Как им удавалось держаться – Дельфине, Аннет и Жози? Их деньги заканчивались, а для беженцев в Касабланке неумолимо тикали часики.

Есть только пара мест, где я чувствую себя спокойно. Одно из них наверху, в комнате Грейс, где я могу наблюдать за своей спящей дочерью и ощущать призрачное присутствие Жози, одинокой и напуганной разлукой с отцом.

Другое место находится снаружи во внутреннем дворе, и именно сюда, захватив свое шитье, я сейчас ретируюсь, намереваясь посидеть под увитой жасмином решеткой. Усаживаю Грейс на игровой коврик, окружив его подушками от садовых стульев, чтобы она могла спокойно поползать. Она не слишком любит этим заниматься, предпочитая сидеть и задумчиво разглядывать испещренные тенями листья. Даже игрушки, которые я поставила вне пределов досягаемости, пытаясь подстегнуть ее, не соблазняют Грейс. Она знает, что рано или поздно я сдамся, подойду, встану рядом с ней на колени и протяну ее любимого розового кролика и ярко раскрашенного клоуна в коробке.

Когда она устраивается в тени рядом с моим креслом и засыпает, я беру одеяло и начинаю прошивать слои, очерчивая каждый блок, чтобы он выглядел рельефно. Благодаря швейной машинке Кейт, сборка блоков и стяжных полос могла бы продвигаться быстрее, но я хочу закончить шитье вручную. Осталось только простегать, а потом оформить окантовку.

Стеганое одеяло в центре для беженцев тоже почти завершено. В эту пятницу, стоя на коленях у огромного полотнища ткани, мы выполняем ту же работу, вручную стегая блоки. Пока мы это делаем, женщины разговаривают и смеются, радуясь общению и желанному отвлечению от суровых реалий жизни за стенами центра. Иногда кто-то из них начинает напевать, и – одна за другой – остальные присоединяются, добавляя гармонию, и волны звука вибрируют в горячем воздухе. Мелодии порой грустные, порой веселые, но в любом случае они – желанная альтернатива безысходной тишине, с которой я столкнулась во время своего первого визита в центр.

Когда я сижу во дворе за шитьем, я думаю о Томе. Увидеть его и Кейт вместе в парке, так близко друг к другу – сильнейший шок для меня. И вместе с тем тревожный звонок. Полагаю, если уж быть честной с собой, не стоит удивляться, что муж искал общества других женщин. Я была не слишком хорошей женой: ни друг, которого он заслуживает, ни любовница, которую он желает. Мне следовало бы злиться на его предательство, но я больше не злюсь. Просто чувствую себя побежденной. Мы приехали в Касу, чтобы начать все сначала, собрать осколки наших разрушенных отношений и попытаться построить жизнь в таком месте, где воспоминания о том, что когда-то было, не выскакивали бы на нас из засады, из-за каждого угла. Но я пришла к пониманию, что больше не в состоянии пытаться. Похоже, это конец. Последние, слабые следы наших общих мечтаний исчезли, испарившись в сиянии марокканского солнца.

Наконец-то мне пришлось признаться самой себе, что мой брак распался. Оправившись от первоначального шока, я решила, что видеть Тома с Кейт не так уж удивительно. В конце концов, я даже ждала этого, наблюдала и ждала, когда же это произойдет. Мне просто казалось, что это будет кто-то вроде Сюзетты с вечеринки у Клодин или, возможно, его коллега, с которой я незнакома. Но никак не та женщина, которую я считала хорошим другом.

Мы оба, Том и я, заслуживаем лучшего, чем брак, в котором мы словно оказались в ловушке. Пришло время нам признаться самим себе и друг другу, что все кончено. Пришло время отпустить друг друга.

Возможно, однажды я снова смогу мечтать. Возможно, Том уже нашел другую мечту, которой может следовать. Может быть, он обрел свой новый рассвет с Кейт. Что касается нас – следует наконец признать, что мы оба пытались, но потерпели неудачу. Я приняла решение. Как только мое одеяло будет готово и проект в центре для беженцев будет завершен, я уеду.

Именно сейчас, когда я приближаюсь к концу дневника Жози, и страницы, оставшиеся непрочитанными, напоминают последние хрупкие листья, цепляющиеся за деревья с наступлением зимы, я должна признать тот факт, что приближается и конец моей собственной истории. Работая над одеялом, очерчивая каждый из блоков, сшитых мною с такой тщательностью, я напоминаю себе, что «Древо Жизни» олицетворяет надежду на обновление, даже когда листья слабеют и трепещут на земле, гонимые осенним ветром.

Но в данный момент я сосредоточусь на шитье, лежащем у меня на коленях. Хотя, проталкивая иглу сквозь слои материала и делая один крошечный, аккуратный стежок за другим, я слишком хорошо понимаю, что скоро мне придется поднять голову и наконец-то взглянуть в глаза правде, которая все это время ждала меня там, за пределами моего периферийного зрения.

Дневник Жози – понедельник, 31 августа 1942 года

Сегодня мы снова получили наши обновленные американские визы. Маме пришлось встать в очередь в консульстве, но мистер Рид вмешался, чтобы помочь, что было единственно верным решением. В конце концов, именно он втянул папу в сеть Сопротивления, поэтому гибель папы на его совести. Но я его не осуждаю. Это не его вина – это вина войны, вина враждебности этого мира, вина жестокости и несправедливости, вина доброго сердца моего папы, которое не позволило ему просто сидеть и смотреть, как людей преследуют и унижают за их национальную принадлежность. Особенно зная, что его собственная жена той же национальности, даже если она и отступила от веры. Мистер Рид также пообещал помочь нам получить разрешение на выезд из Марокко, как только нам удастся получить новые транзитные визы в Португалию. Очевидно, он знает людей в префектуре полиции. Я просто надеюсь, что это не те же люди, которые помогали задерживать евреев в меллахе, и не тот бесполезный человек, с которым говорила мама, когда так отчаянно пыталась выяснить, куда увели папу после того, как гестаповцы забрали его.

В любом случае, Аннет обещала пойти с мамой в очередь в португальское консульство, пока я буду заниматься с мисс Эллис. Теперь она приходит учить меня только два раза в неделю. Мы вообще больше не можем позволить себе платить ей, но она очень любезно предложила продолжать обучать меня бесплатно, и мама была так благодарна, что я не могла протестовать, хотя в эти дни мне действительно трудно сосредоточиться на изучении таких предметов, как математика и история.

Кроме того, у мисс Эллис есть еще один мотив продолжать обучать меня, но я не могу сказать об этом маме, иначе она впадет в ярость от возмущения и страха. Однако это было мое решение, и когда я впервые рассказала мисс Эллис о плане, который разработали мы с Феликсом, она согласилась, пусть и весьма неохотно.

Когда пару недель назад Феликс приехал на своем велосипеде, я сразу поняла, что у него что-то на уме. Мы отправились во двор, посидели немного и попытались поговорить о погоде, пекарне и о том, что саранча наконец-то исчезла. Это безусловно приятный факт, даже с учетом того, что теперь не видно ни единого листочка и городу потребуется довольно много времени, чтобы восстановиться. Последовало несколько неловких пауз, и после одной из них он наконец набрался смелости спросить, как у меня дела. Я пожала плечами и, подняв перо, которое слетело с крыши, где горлицы тихо переговаривались друг с другом, стала разглаживать его серые волоски пальцами.

– Знаешь, твой папа был очень храбрым человеком, – тихо произнес Феликс. – Он помог создать сеть Сопротивления здесь, в Касабланке. Да, теперь его поймали, но его работа будет продолжаться. Важно, чтобы это произошло, чтобы он и другие – те, кто погиб вместе с ним, – не отдали свои жизни напрасно. Я не должен был тебе этого говорить, но я просто хотел, чтобы ты знала.

Его слова, как и слова Авраама Линкольна, были призывом к оружию. Они поразили меня, встряхнули мою душу так, что я почувствовала, будто очнулась от глубокого сна и увидела продолжающуюся вокруг жизнь. «Нам, живым, следует посвятить себя завершению начатого ими дела, которое они столь доблестно продолжали», – прошептала я себе.

– Что ты сказала? – спросил Феликс.

Я покачала головой. Затем позволила перышку упасть обратно на землю к моим ногам и повернулась к нему лицом.

– Что я могу сделать, Феликс? Скажи мне, чем я могу помочь. Я хочу, чтобы работа моего папы продолжалась. Я могу передавать сообщения, ездить на велосипеде через весь город, приходить к тебе в меллах. Просто скажи мне!

Сначала он отказался, заявил, что моя мама убьет его, если подумает, что он вовлекает меня в это. Однако я умею быть довольно настойчивой, когда решаюсь на что-то, и в конце концов мне удалось убедить его поручить мне работу. Пусть это всего лишь передача сообщений для мисс Эллис, когда она приходит заниматься со мной, но Феликс считает, что они, эти сообщения, крайне важны. Он говорит, что точно не знает, что происходит, и он не сказал бы мне, даже если бы знал, но я уверена, что он действительно не знает. В конце концов, мы всего лишь две маленькие белые мышки в этой войне между гигантами. Зато он убежден, что американцы и англичане планируют что-то серьезное. Важно, чтобы каналы связи, которые мой папа помог наладить, продолжали передавать информацию туда и обратно, чтобы Сопротивление здесь, на местах, в Марокко, было готово прийти на помощь, когда раздастся призыв к оружию.

Мисс Эллис сначала не слишком заинтересовалась нашим планом, но потом признала, что это было бы полезно, так как выглядело бы гораздо естественнее: Феликс время от времени навещал бы меня как мой друг, а она просто продолжала бы быть моим наставником. Я чувствую себя чуть менее беспомощной, сознавая, что играю небольшую роль в незавершенной папиной работе.

Когда моего папу убили (я отказываюсь называть это иначе, это именно убийство), поначалу мама, Аннет и я на несколько недель словно застыли от горя и страха. Я не хотела никого видеть, даже Нину, но однажды Кенза уговорила меня пойти и немного посидеть с ней во дворе, угостила меня ghoribas и сказала, что Нина ужасно скучает по мне и хочет принести несколько книг из библиотеки, чтобы мы могли снова почитать вместе. Как только она это сказала, пара голубей слетела с крыши, чтобы поклевать крошки, которые я разбросала по земле рядом с гранатовым деревом. Несколько крошечных зеленых побегов начали появляться на нем после того, как саранча съела все листья. Я ответила, что хотела бы повидаться с Ниной, и спросила, не могли бы мы втроем как-нибудь в ближайшее время отправиться к океану, потому что мне нужно там кое-что сделать. Кенза посмотрела на меня своими прекрасными темными глазами, которые казались чрезвычайно грустными, причем даже в тот момент, когда она понимающе улыбалась. Я видела: она догадывается о том, что я задумала. Она кивнула и сказала, что спросит маму, можно ли будет снова заказать такси, которое отвезет нас на берег.

И вот Кенза, Нина и я отправились к океану, чтобы у меня появилась возможность написать имя своего папы на камне и бросить его в волны. Я горько плакала, пока делала это, потому что действительно не хотела отпускать его, хотя и знала, что сделать это необходимо.

Мы не можем пойти на могилу папы, нацисты никогда не скажут, где похоронены двадцать так называемых предателей, которых они расстреляли. Мадам Бенатар все еще работает над этим, но Аннет говорит, что мы, возможно, так ничего и не узнаем, и нам нужно оставаться сильными ради мамы и не показывать ей, какую боль мы действительно испытываем, так как ей от этого станет только хуже. Хотя я сомневаюсь, что может быть хуже. Но в кои-то веки мне не хотелось спорить с Аннет, и поэтому я решила, что лучше всего было бы вместо этого отправиться к океану, где я могла бы вспомнить папу и попрощаться с ним по-своему.

Я долго держала в ладони камень с папиным именем, прежде чем смогла отпустить его, а Кенза и Нина настолько добры и терпеливы, что готовы были ждать столько времени, сколько мне потребуется. Они молча стояли рядом со мной и поддерживали меня, пока я плакала. Мои слезы были солеными, как океан, и я подумала о комаре, который все это выпил. Это казалось мне невозможной задачей, такой же невыполнимой, как отпустить камень, который я сжимаю.

Наконец я почувствовала себя достаточно храброй и сильной и бросила камень так далеко, как только могла, чтобы океанские течения, несокрушимые, как сама любовь, унесли его на глубину, соизмеримую с теми чувствами, которые я всегда буду испытывать к папе в своем сердце. Некоторое время я ничего не видела, потому что мои глаза были полны слез. Но ветер с моря наконец высушил их. А затем что-то блеснуло, привлекло мое внимание в пене среди гальки у моих ног. Я присмотрелась повнимательнее, увидела, что это кусок нефритово-зеленого стекла, истертого волнами до округлой гладкости, и наклонилась, чтобы поднять его. Когда я взяла его в руки, мне показалось, что океан вернул мне этот осколок в качестве подарка в обмен на имя моего папы. Воспоминания нахлынули снова. Мне вспомнилось, с какой любовью папа смотрел на меня в пещере возле Тазы и в Могадире, когда мне удалось спасти его от полиции.

Кенза улыбнулась. Мне стало казаться, что она догадалась, о чем я думаю, потому что она проговорила:

– Оно такого же цвета, как и твои глаза, Хадар Ини. Он так гордился тобой!

Теперь я храню морское стекло в шкатулке из сандалового дерева вместе с другими моими сокровищами.

Дневник Жози – суббота, 12 сентября 1942 года

Рамадан только начинается. Сидя у своего окна, я наблюдаю, как солнце садится за океан. Когда небо темнеет, загорается вечерняя звезда, а затем появляется первый лучик новой луны, и муэдзины начинают петь.

Интересно, буду ли я все еще здесь через месяц, чтобы увидеть первый проблеск следующего новолуния, которое ознаменует праздник разговения? Все наши документы снова оформлены, и мы готовы покинуть Касабланку. Однако нам необходимо дождаться корабля, а их в наши дни слишком мало. Мама сказала, что, похоже, нам придется потерпеть еще несколько недель. А тем временем мы вытащили чемоданы из шкафа под лестницей и начали упаковывать вещи, которыми сейчас не пользуемся. Мы полны решимости быть готовыми к отправке, если места на корабле появятся раньше.

Аннет поинтересовалась у мамы, почему мы не можем улететь в Португалию на самолете. Все еще есть один рейс в день с аэродрома Cazes[48], но, по-видимому, об этом не может быть и речи. Места зарезервированы для дипломатического персонала и важных персон. Даже если бы каким-то чудом были доступны три места, мы не смогли бы позволить себе билеты. Все, что мама сейчас может делать, это платить за дом.

Хотя никто из нас этого не говорит, я знаю, что мы все думаем об одном и том же: если нам не удастся выбраться из Марокко и на этот раз, к Рождеству нам придется переехать в меллах. Угроза явно маячит на горизонте, как темная стена надвигающейся песчаной бури. Я не могу выбросить из головы мысль о воспаленных глазах бедной мадам Адлер.

Наблюдая, как луна поднимается все выше, повисая прямо над минаретом мечети, я возношу безмолвную молитву тому богу, который, возможно, ее слушает. Мое сердце разобьется, когда я покину это место: место, где в наспех вырытой могиле лежит тело моего папы, возможно, заваленное трупами девятнадцати других расстрелянных с ним мужчин, или оно в океане, где его кости будут обглоданы и превратятся в раковины морских существ. Место, где мои друзья Нина и Кенза многому меня научили и стояли рядом со мной на берегу, поддерживая меня, давая мне силы сказать так много тяжелых прощальных слов. Но я знаю, что нам нужно уехать сейчас, потому что я боюсь за здоровье мамы. Она угасает день ото дня, как убывающая старая луна. Это не физическое заболевание, а нечто, что труднее диагностировать: уныние в ее глазах, выражение усталости на безучастном лице, смесь страха, горя и безнадежности, которая молча разъедает ее. Я не знаю, сколько еще она сможет вынести. Жизнь в Америке, находящейся в состоянии войны со всем миром, таит в себе большую неопределенность для нас троих. Я знаю, что для мамы будет лучше, если мы сможем добраться до места, где есть другие члены ее семьи, которые помогут поддержать ее, даже если они всего лишь дальние родственники и мы никогда не встречались с ними.

Это слишком и для Аннет, и для меня тоже. Нам нужно быть в таком месте, где мы не будем жить в постоянном страхе только из-за национальной принадлежности нашей мамы.

Вчера мисс Эллис спросила меня, готова ли я выполнить для нее важное задание. Мне подумалось, что это будет просто передача еще одного сообщения Феликсу, и что тут особенного – я все еще делаю это по паре раз в неделю. Но оказалось – все немного иначе. Она объяснила, что информация, которую она скопировала из моего проекта по атлантическим портам, уже пригодилась. Но теперь некоторые очень важные люди попросили показать исходный материал. Готова ли я передать его, зная, что он будет использован с пользой? Она объяснила, что мне нужно будет только взять свой учебник и встретиться с курьером в парке Мердок в 5.30 вечера.

– Не с Феликсом? – спросила я ее.

– Нет, на сей раз это будет не Феликс.

Мгновение я колебалась.

– Я знаю, что мне не положено задавать вопросы, но я должна кое-что знать: это будет месье Гинье?

При упоминании этого имени лицо мисс Эллис стало рассерженным. Ее губы сжались в тонкую линию, а щеки покраснели.

– Жози, я могу заверить тебя в одном: это наверняка будет не тот агент, который называл себя Гинье. Выяснилось, что он был перебежчиком, предавшим многих, включая твоего отца. Он торговался с гестапо и обменял свою шкуру на жизни других, гораздо более хороших людей. К счастью, сеть, которую сумели создать такие люди, как твой папа, оказалась достаточно сильной, чтобы пережить эту многочисленную потерю. После освобождения Гинье его ждала группа résistants. Они позаботились о том, чтобы никто из нас больше никогда не увидел этой коварной змеи.

Я сама почувствовала прилив гнева, услышав, что именно этот ужасный, презренный человек предал моего папу, и вспомнила, как он был раздражен, когда я следом за ним появилась у нашего номера в отеле и не дала ему причинить вред Аннет. Полагаю, с тех пор он затаил на нас злобу. Я знала, что следует испытывать сострадание к человеку, убитому товарищами, которым он должен был помогать, но, по правде говоря, мне не было его жалко. Я просто была рада, что он умер, потому что, если бы мне когда-нибудь довелось увидеть его снова, я бы сама убила его.

Итак, я согласилась доставить свой проект в парк Мердок в 5.30 того же дня.

В конце урока мисс Эллис обняла меня, что меня удивило. Как истинная англичанка, она обычно ведет себя гораздо более сдержанно.

– Твой папа гордился бы тобой, Жози! То, что ты делаешь сегодня, может показаться тебе просто еще одной небольшой задачей, но она имеет огромное значение. Ты сделала больше, чем можешь себе представить, в борьбе за правое дело.

Положив учебник в корзину велосипеда, я поехала в парк. Следуя указанию мисс Эллис, остановилась у скамейки рядом с питьевым фонтанчиком. В прохладном вечернем воздухе стрижи ловили мух, демонстрируя высший пилотаж, взлетая и пикируя на фоне неба цвета незабудок. Этот оттенок напомнил мне о цветах, которые росли у ручья на ферме, где мы катались верхом. Интересно, как сейчас поживают Наджима, Маргарита и Малик? Надеюсь, они все еще в безопасности и жуют маргаритки в своих мирных загонах.

Обычно в это время дня в парке бывает немноголюдно и тихо. Вот и сегодня единственными звуками были плеск воды в питьевом фонтанчике и редкие крики бюльбюлей в ветвях фиговых деревьев. В парке все еще ощущались последствия нашествия саранчи. Деревья стояли без листьев, и некогда зеленый оазис выглядел застывшим и опустошенным. Шины моего велосипеда подняли маленькие облачка пыли, когда я подкатила его к скамейке и достала из корзины свой проект. Усевшись в ожидании курьера, я пролистала страницы учебника. Эскизы и детали каждой из гаваней напомнили мне о том отпуске, который мы провели вместе – вся наша семья из четырех человек. Со вздохом я закрыла книгу, прежде чем воспоминания, которые она вызвала, смогли захлестнуть меня. Я провела пальцами по обложке, обводя контуры своего имени и оценку «А+». Ее мисс Эллис поставила авторучкой с зелеными чернилами, которые она предпочитает для проверки работ своих учеников.

Я была так погружена в свои мысли, что не заметила приближавшуюся фигуру, пока та не подошла почти вплотную к питьевому фонтанчику. Сначала я подумала, что это старая-престарая женщина, такая же древняя, как и продавщица снов, только одетая в более модную одежду. Она была худой, как скелет и, согнувшись почти вдвое, тяжело опиралась на палку, с трудом шаркая по пыльной тропинке в моем направлении. Однако, приблизившись к скамейке, она подняла глаза и улыбнулась. Я бы узнала эти огромные темные глаза где угодно!

– Мисс Жозефина Бейкер! – воскликнула я.

Она села рядом со мной, двигаясь осторожно, как будто любое внезапное движение могло разорвать ее пополам.

– А ты Жози, моя почти тезка, – ответила она. – Я много слышала о тебе. Мне кажется, мы уже встречались здесь однажды, не так ли?

Я кивнула, едва ли в состоянии говорить. Потом пришла в себя и сказала, как мне было жаль слышать о ее плохом самочувствии и как я надеюсь, что сейчас она идет на поправку.

– Прогресс идет удручающе медленно. Они оперировали меня столько раз, что я сказала хирургу, чтобы в следующий раз он вставил в меня «молнию» и тем самым облегчил всем нам жизнь. – Когда она улыбнулась, в ее глазах на мгновение появился прежний блеск. – Но, как видишь, я уже почти встала на ноги. Мне нравится пытаться каждый день ненадолго выходить из больницы и, если получается, приходить сюда, гулять и дышать вечерним воздухом.

– Рада это слышать, – отозвалась я. – Надеюсь, что однажды вы снова сможете петь и танцевать. И могу я спросить, как поживают ваши животные?

Теперь настала ее очередь вздохнуть.

– К сожалению, мне пришлось оставить их в Марракеше. Мне не позволили бы держать их при себе в больнице. Буль-Буль и Гугусс вызвали бы невообразимый хаос, а Бонзо был бы там несчастен. Но не переживай, мои сотрудники хорошо заботятся о них, и я надеюсь, что скоро увижу их снова.

Несколько мгновений мы наблюдали за брызгами питьевого фонтанчика.

– Посмотри-ка, – проговорила Жозефина Бейкер, указывая туда, где капли шлепнулись на пыльную землю. Слабое мерцание, как будто от крошечных стежков зеленой шелковой нити на чистом холсте, было едва заметно. Она снова улыбнулась. – Видишь, трава снова начинает пробиваться. И если она может вновь подняться из пыли, то и мы сможем, не так ли, Жози?

Еще одна эскадрилья стрижей пронеслась над нами так низко, что мы могли слышать звук саблевидных лезвий их крыльев, рассекавших воздух.

Мисс Бейкер неожиданно встрепенулась.

– Мне нужно возвращаться в клинику, иначе они отправят за мной поисковую группу. Они такие строгие, эти врачи и медсестры, хотя я знаю, что в глубине души они заботятся о моих интересах. Но прежде чем я уйду… мне почему-то кажется, что у тебя для меня кое-что есть. – Она кивнула на учебник у меня на коленях. Я протянула его, и она взглянула на обложку. – Ух ты, пятерка с плюсом! Отличная работа, Жози Дюваль! Неудивительно, что твой папа так гордился тобой.

Я была очень удивлена, узнав, что она слышала обо мне и моем отце. Это так странно, что о тебе знает такая знаменитость!

Я еще немного посидела, глядя, как Жозефина Бейкер, шаркая подошвами, пошла по дорожке обратно в больницу. Сутулая, сгорбленная фигура с моим учебником, зажатым под мышкой, выглядела призрачно на фоне голых веток в угасающем вечернем свете, и на мгновение я подумала, что она превратилась в призрак самой себя.

Может быть, именно это произошло сейчас со всеми нами. Война унесла тысячи жизней. И даже те из нас, кто все еще жив, превратились в подобие наших прежних «я».

Дневник Жози – пятница, 6 ноября 1942 года

Наконец-то у нас есть новости: наш причал подтвержден. Корабль «Эсперанса» должен прибыть в порт сегодня. Мы отплываем в Португалию в среду на следующей неделе, назавтра после дня рождения Аннет. Мне нравится тот факт, что португальцы прислали корабль, название которого переводится как «надежда». Возможно, они понимают, что не просто перевозят беженцев, а транспортируют груз из надежд и мечтаний, поскольку мы все с нетерпением ждем начала нашей новой жизни.

Так что у меня есть всего несколько дней, чтобы закончить сборы и попрощаться. Я уже сложила большинство вещей в чемоданы, оставив только ту одежду, которая мне понадобится. И я буду хранить свою шкатулку с сокровищами и этот дневник в тайнике до последней минуты, чтобы можно было забрать их с собой в момент отъезда. Только в этом случае я буду абсолютно уверена, что они не попадут в чужие руки.

Я думаю, это будут напряженные несколько дней. Мне нужно купить подарок для сестры и вернуть оставшиеся книги в библиотеку. Кенза планирует испечь несколько специальных тортов и пирожных на день рождения Аннет, так как это одновременно будет прощание с ней, Ниной и Феликсом.

У мамы, кажется, немного прибавилось энергии теперь, когда наше пребывание в Касабланке почти подошло к концу. Я благодарна хотя бы за это.

Зои – 2010

Я переворачиваю страницу, ожидая прочитать продолжение. Но там – ничего. Последние несколько страниц дневника пусты. И через минуту, когда до меня доходит причина этого, страх начинает сжимать мои внутренности. Мне следовало подумать об этом раньше!

Почему Жози не взяла с собой дневник?! Что случилось с ней, ее матерью и сестрой?! Разумеется, она не оставила бы его намеренно! Она бы никогда не забыла его упаковать. И она ни за что не забыла бы о своей шкатулке с сокровищами. Я снова открываю коробочку и вынимаю содержимое: маленькую золотую Звезду Давида, которую мама посоветовала Жози не носить, поскольку это грозит неприятностями; резную дудочку, имитирующую воркование горлиц, напоминающую о Феликсе и Нине; автограф Жозефины Бейкер; выцветшее перо фламинго, найденное во время посещения лагуны в последний семейный отпуск на побережье; и – самое главное! – кусочек нефритово-зеленого морского стекла, который океан отдал Жози в обмен на имя ее отца. Она бы никогда не оставила все это здесь!

Пока я раскладываю предметы на одеяле, страх набирает силу, и мои сомнения обретают конкретное направление. Должно быть, случилось нечто, помешавшее Жози взять все это с собой. Я представляю себе стук в дверь, большую черную машину, ожидающую внизу на улице, мужчин в шинелях с нацистской символикой на лацканах, которые появились в тот самый момент, когда Дювали собирались уехать в безопасное место…

Затем я еще раз смотрю на дату последней записи в журнале: 6 ноября. Они должны были отплыть 11-го числа. Из своих исследований я помню, что операция «Факел» – американское вторжение в Северную Африку – началась 8-го числа: за три дня до отплытия и за пару дней до прощальной вечеринки, которую они запланировали на девятнадцатый день рождения Аннет. Очень медленно положив дневник Жози рядом на кровать, я вспоминаю, что читала: массовые высадки американских войск происходили через порт Сафи – гавань, которую Жози отметила в своем проекте как оптимальную для вторжения. В то же время были совершены нападения на другие крупные города вдоль Атлантического побережья.

Касабланка и порт, где стояла на якоре «Эсперанса», подверглись обстрелу с моря и неба. Атаки были кратковременными, но ожесточенными.

Что же, черт возьми, случилось с Дювалями, когда война подошла к стенам города?!

Зои – 2010

Я хватаю свой ноутбук, чтобы попытаться собрать воедино все произошедшее с Жози и ее семьей. Ищу в Интернете информацию о нападении на гавань в Касабланке. Выясняется, что морское сражение бушевало в течение нескольких дней. Тогда французские истребители и линкоры вступили в бой с американскими войсками, пытавшимися высадиться в городе Федала, расположенном в нескольких милях вверх по побережью. Французы окончательно капитулировали 11 ноября, в тот день, когда Дювали предположительно покинули Марокко. Но ничего не говорится об «Эсперансе» – есть только упоминание, что несколько кораблей, стоявших на якоре в порту, были потоплены. Потребуется еще немного покопаться, чтобы прояснить детали. В этот момент подключение к Интернету прерывается, и я в отчаянии захлопываю ноутбук.

Надеваю кроссовки, пристегиваю Грейс в слинге и спешу в библиотеку. Беседую с библиотекарем, и ей удается разыскать копии репортажей местных газет, освещающих те события. Большинство из них повествуют о задействованных военных судах, и мне требуется некоторое время, чтобы найти какие-либо факты о других, гражданских кораблях. И вот я вижу ее – «Эсперансу», упомянутую в сноске к одной из статей. Прямое попадание снаряда во время боевых действий 8 ноября 1942 года потопило судно, стоявшее на якоре в гавани. Считалось, что все гражданские пассажиры и члены экипажа, находившиеся на борту, погибли.

Моя рука дрожит, когда я кладу газету на стол перед собой. Жози. Аннет. Дельфина. Они через многое прошли и были так близки к тому, чтобы уехать! Я не могу заставить себя поверить, что им это так и не удалось. «Эсперанса», наполненная грузом надежд и мечтаний, должна была отплыть и благополучно доставить их в Лиссабон! Там они должны были пересесть на другой корабль, который перевез бы их через Атлантику к их новой жизни в Америке. Я представляла Жози взрослой женщиной, в разных ролях, о которых она мечтала в своем дневнике: фермер, юрист, библиотекарь, репортер, ученый, врач. Вместо этого теперь у меня в голове прочно обосновался образ горящего остова корабля, тел его пассажиров, разбросанных в грязной воде гавани, бьющихся за жизнь, проигрывающих борьбу, тонущих без следа… Все, что осталось от истории семьи Дюваль, – это личный дневник, который Жози спрятала под половицами своей комнаты в мансарде. Каким-то немыслимым образом – возможно, в суматохе отъезда – он был забыт. И теперь я – единственный человек в мире, который знает о нем.

Мое сердце разрывается от тяжести этого знания. Жози стала для меня такой реальной! И теперь я должна отпустить ее…

Но пока это никак не получается. Внезапно мне в голову приходит мысль. Я возвращаюсь к столу, за которым сидит библиотекарь.

– Вы нашли то, что искали? – интересуется она.

– Да, спасибо, вы были так любезны.

– Но, похоже, это не та информация, на которую вы надеялись? – Ее доброе лицо выражает участие. – У вас такой вид, словно вы пережили шок.

Я качаю головой.

– Нет, совсем не та. Но могу ли я попросить вас еще об одном одолжении? Это займет много времени, я понимаю, но мне интересно, существуют ли по сей день библиотечные записи сороковых годов? Подробности о том, кто какие книги брал и так далее? – Я просто хочу знать, вернула ли Жози свои библиотечные книги, как она планировала и о чем упомянула в последней записи в своем дневнике. Это мелочь, но это единственное, что мне удается придумать, чтобы получить еще одну подсказку, способную пролить свет на ее последние дни в Касабланке.

Библиотекарь сияет. Она – настоящий хранитель, отлично подходит для своей работы. Проверка фактов и ведение записей, очевидно, являются для нее чем-то вроде страсти.

– Все старые учетные книги хранятся у нас в подвале. Вас интересует какой-то конкретный год?

– Да, сорок второй. Особенно ноябрь.

– Подождите здесь, – говорит она. – Я скоро вернусь.

Черная льняная обложка гроссбуха потерта и побита по краям, углы загнулись от частого использования. Когда женщина открывает ее, я улавливаю слабый запах плесени. Она осторожно переворачивает страницы в поисках имени Жози.

– Смотрите, – торжествующе произносит она. – Вот она – Жозиана Дюваль. 29 октября она взяла две книги Дороти Л. Сэйерс и вернула их 7 ноября.

Я протягиваю палец, чтобы коснуться этого имени. Написано другой рукой, должно быть, это почерк мадемуазель Дюбуа, но все равно есть ощущение последней мимолетной связи с Жози.

Библиотекарь переворачивает страницы.

– Вот она снова, – говорит она.

Из вежливости я смотрю, уверенная, что это предыдущая запись. И потрясенно замираю, когда вижу дату.

– 23 ноября?! Но это невозможно! Она была на корабле, который затонул в битве при Касабланке!

Библиотекарь продолжает перелистывать страницы.

– И снова, в декабре. Похоже, есть вероятность, что она выжила.

Волна надежды, поднявшаяся было в моей груди, внезапно обрывается. Конечно! Жози отдала Нине свою библиотечную карточку. Мадемуазель Дюбуа, наверное, продолжала записывать книги на имя Жози даже после ее гибели. Я качаю головой.

– Спасибо. Я почти убеждена, что у меня есть этому объяснение. И я не думаю, что она могла выжить.

– Вы уверены? Видите ли, могу сказать без ложной скромности, что люди моей профессии отличаются аккуратностью и скрупулезностью.

– В газетных сообщениях прямо сказано, что все находившиеся на борту погибли. Корабль взорвался, когда стоял на якоре в гавани.

Я показываю ей статью.

– Ну что ж, тогда все это так и останется неразгаданной загадкой. И это тоже своего рода трагедия.

Я еще раз благодарю ее за потраченное время и помощь. Грейс становится беспокойной, поэтому мне следует поспешить домой.

* * *

Я изо всех сил пытаюсь заснуть. Но стоит мне это сделать, меня начинает преследовать образ Жози. Она здесь, в доме, умоляет меня спасти ее. Я протягиваю руку, чтобы схватить ее ладонь, которая тянется к моей, но ее пальцы покрыты черной маслянистой слизью, и она выскальзывает из моих рук и, кажется, тонет в темноте, когда я, задыхаясь, открываю глаза.

В этот момент я окончательно просыпаюсь, поэтому протягиваю руку и включаю прикроватную лампу. Мои пальцы горят там, где дерматит сильнее, чем когда-либо, и я осторожно наношу чуть больше крема на самые болезненные участки. Это мучительно – пытаться не скрести кожу, когда нужно унять изматывающий зуд. Я знаю, что мазь поможет на несколько секунд, а потом кожа станет саднить с новой силой, будет разодрана и начнет кровоточить. Я должна сопротивляться, ради себя и ради Грейс. Она нуждается во мне. Я не могу ее подвести. Но знаю, что утром буду измотана и мне придется заставить себя пережить еще один день. Потеря Жози сломила меня. Я не уверена, что смогу двигаться дальше.

* * *

Наконец мне в голову приходит идея. Я так отчаянно хочу спать, что готова на все. И вот на следующее утро, пока Том чем-то занимается в своем кабинете, я иду на кухню, чтобы найти Алию. Она нарезает травы для кускуса, который собирается приготовить для нас сегодня вечером, и в воздухе остро пахнет мятой и кориандром. Нож летает у нее в руках, когда я подхожу и становлюсь рядом с ней под предлогом того, что наливаю себе воды. Сама при этом наблюдаю, как куча листьев превращается в аккуратную горку мелко нарезанной растительности.

– Я могу принести вам кувшин со льдом в гостиную, если хотите, миссис Зои.

Я делаю глоток и качаю головой.

– Нет, спасибо, Алия, все в порядке. Вообще-то, я хотела тебя кое о чем спросить. Ты не знаешь, есть ли в медине кто-нибудь, кого называют продавщицей снов? Я думаю, она могла бы быть своего рода сказителем. Женщиной, помогающей людям, когда они борются со своими мыслями.

Алия медленно опускает нож, кладя его рядом с маленькими кучками темно-зеленых трав на разделочной доске. Пристально смотрит на меня, и я нервничаю от глубины этого взгляда.

– Продавщица снов? – переспрашивает она. – Что вы знаете о продавцах снов?

– Немного, только то, что прочитала. Видишь ли, я нашла дневник, и там было упоминание о такой женщине, своего рода гадалке или ком-то в этом роде, которая способна видеть, что нужно людям, и помогать им, объясняя все с помощью своих историй.

– Дневник? – Тон ее голоса внезапно становится резким, совсем не похожим на обычную нежную мелодичность. – Какой дневник?

– Он принадлежал девочке, которая когда-то жила в этом доме. Я могу показать тебе, если хочешь.

– Мне бы очень хотелось взглянуть на этот дневник, пожалуйста, миссис Зои!

– Пойдем, – говорю я, и мы вместе поднимаемся наверх.

Мы сидим бок о бок на кушетке в гостиной. Я открываю дневник Жози на первой странице и указываю Алие на дату.

– Видишь? Она начала писать это в 1941 году. И записи заканчиваются на следующий год, причем очень внезапно. Еще я нашла это. – Я демонстрирую ей инкрустированную шкатулку, открываю ее, чтобы показать сокровища, надежно спрятанные внутри.

Глаза Алии сияют.

– Миссис Зои, вы не могли бы поехать ко мне домой, в медину? Мне нужно кое-кому показать эти вещи. И я хотела бы вас познакомить.

* * *

Мы входим в неприметную дверь и попадаем в другой мир. Небольшой риад, который является домом Алии, представляет собой оазис красоты и зелени, спрятанный за высокими стенами в лабиринте узких улочек. Стены внутреннего двора побелены, что создает умиротворяющее ощущение пространства, повсюду пальмы, ветви которых дают желанную тень. Воздух наполнен ароматом жасмина. Низкие диваны стоят друг против друга поперек геометрической плитки пола, и я могу представить себе, как обитатели этого дома, чьи комнаты расположены на двух верхних этажах, смотрят из окон внутрь этого тихого пространства или собираются здесь по вечерам, чтобы разделить трапезу и насладиться обществом друг друга.

Алия жестом приглашает меня сесть, а затем спешит прочь. Я сжимаю дневник в кожаном переплете и шкатулку из сандалового дерева, задаваясь вопросом, не захочет ли кто-нибудь забрать их у меня. Знаю, что не являюсь их законным владельцем, но решила, что сохраню их в целости в память о Жози, поэтому не могу отдать их незнакомцу.

Алия появляется снова, за ней следует женщина, которая вытирает руки кухонным полотенцем – очевидно, идет прямиком из кухни.

– Миссис Зои, – говорит Алия, – я рада познакомить вас с моей мамой. Вы уже много о ней знаете. Она – подруга Жози. Она и есть Нина.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с парой теплых карих глаз. Они улыбаются, приветствуют, и в то же время в них есть что-то еще. Я настолько ошеломлена, что мне требуется мгновение, чтобы осознать, что это такое: наверное… тревога.

Я встаю, аккуратно кладу коробку и дневник на подушку рядом с собой и протягиваю обе руки.

– Нина? – переспрашиваю я. – Нина, которая любит читать книги Дороти Л. Сэйерс и прыгать со скакалкой? Нина, которая находилась рядом с Жози в самые трудные моменты ее жизни? Нина, которой много лет назад ее лучшая подруга подарила перо фламинго?

Она улыбается еще шире.

– Оно все еще у меня, это перо.

Я открываю шкатулку и достаю его двойника. Она берет его у меня и нежно гладит коралловые волоски.

– Мое выцвело гораздо больше, чем это. Думаю, что пребывание в закрытой коробке в течение стольких лет помогло ему сохранить цвет. Алия сказала мне, что вы нашли дневник, написанный Жози.

Мне несложно передать его ей, зная, что в руках Нины он будет в сохранности.

Алия что-то говорит матери по-арабски, быстрый поток слов, который заставляет Нину нахмуриться и покачать головой. Однако Алия, похоже, настаивает, пытаясь в чем-то убедить свою мать. Нина смотрит на меня, и в ее глазах снова появляется то же выражение тревоги. Наконец она неохотно кивает Алие и поворачивается ко мне лицом.

– Алия сказала мне, что вы спрашивали о продавщице снов. Очевидно, вы читали о ней здесь, в этой записной книжке. Конечно, тетя моей матери умерла много лет назад. Но здесь все еще есть продавщица снов. И Алия считает, что вы должны встретиться с ней, потому что вы сами нуждаетесь в помощи, – говорит Нина. В ее взгляде все еще есть нерешительность, и я чувствую, что она что-то скрывает. Она смотрит на мои руки, и я киваю, смущенно стягивая рукава, чтобы прикрыть ими грубые болезненные пятна.

– Хорошо. Пожалуйста, пойдемте со мной. – Нина возвращает мне перо, и я кладу его обратно в коробку. Она осторожно, бережно несет дневник, уводя меня по узкой лестнице на балкон, выходящий во внутренний двор. Комната, в которую мы входим, кажется темной после побеленных стен снаружи, и моим глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть. На низком диване свернулась калачиком черепаховая кошка. Он поднимает голову, смотрит на нас непроницаемыми золотыми глазами, затем моргает и зевает, с наслаждением потягивается, прежде чем положить голову на лапку и снова заснуть.

В углу за письменным столом сидит пожилая женщина, склонившаяся над листом бумаги, и что-то пишет.

Ее лицо частично закрыто богато расшитой берберской шалью, которую она носит накинутой на голову и плечи. Нина стучит в дверной косяк, объявляя о нашем присутствии, и женщина поворачивается, чтобы взглянуть на нас. Когда она делает это, шаль немного соскальзывает, и я подавляю вздох. Лицо женщины похоже на расплавленный воск свечи, кожа изуродована и, похоже, это следствие ужасных ожогов. Она поднимает выкрашенную хной руку, чтобы поправить шаль, и улыбается нам. И тогда я вижу ее глаза.

Они все еще яркие и живые в разрушенной красоте ее лица. И они прозрачно-зеленого цвета, как кусок морского нефритового стекла.

Нина кладет руку мне на плечо.

– Будьте осторожны, – тихо шепчет она, возвращая мне дневник. – Ее разум очень нестабилен. Сегодня хороший день, но нам бы не хотелось ее шокировать.

Затем чуть громче произносит:

– Жози, к тебе посетитель. Кое-кто хочет поговорить со сказительницей. Ее зовут Зои.

Жози кивает и манит меня к себе. Я опускаюсь на колени рядом с ее креслом и кладу дневник и коробку ей на колени. Сначала она смотрит на них с пустым удивлением, а затем улыбка медленно расплывается по ее лицу, как восход солнца.

– Мои сокровища!

Я беру ее руки в свои.

– Я нашла их. И сберегла… для вас, – говорю я тихим голосом, дрожа от переполняющих меня противоречивых эмоций, безуспешно пытаясь сдержать их. – Надеюсь, вы не против, что я прочитала вашу историю. Я думала, вы потеряны, как и они. Но теперь я нашла и вас.

Тыльные стороны ее рук покрыты витиеватыми узорами из хны, и я очень нежно поглаживаю их большими пальцами.

– И посмотрите-ка! – говорю я с улыбкой. – Вы больше не грызете ногти!

Она переворачивает мои ладони и осматривает грубую, чешуйчатую кожу, отмечая алые рубцы и болезненные трещины на костяшках моих пальцев.

– Зои, – говорит она, словно пробуя мое имя на вкус. – Зои, которая читала мой дневник… Но я вижу, у тебя есть и своя история, которую ты можешь рассказать. И поэтому ты пришла в поисках продавца снов.

– На самом деле у меня нет истории. Просто в последнее время я не очень хорошо сплю. Думаю, отчасти потому, что во сне искала вас. И теперь, когда нашла и знаю, что вы спаслись, я, вероятно, буду в порядке, – заверяю я, отодвигая на задний план убежденность, что скоро потеряю свой брак и Касабланку, отодвигая мысли о том, какими трудными будут времена после того, как мы с Томом пройдем через холодные формальности развода.

Она устремляет свои пронзительные зеленые глаза на мое лицо и качает головой.

– Такие руки не могут принадлежать женщине, которая «в порядке». Я заключу с тобой сделку. Я расскажу тебе, чем закончилась моя история. – Она похлопывает по дневнику, лежащему у нее на коленях. – Поскольку у меня не было возможности закончить ее здесь. И финал оказался несколько иным, чем ты, вероятно, ожидала. Но такое часто случается в реальной жизни. Тебе бы хотелось его услышать?

Я киваю.

– А затем, – продолжает она, и что-то в ее тоне говорит мне, что это не вопрос, а констатация факта, – когда ты дослушаешь мою историю и почувствуешь, что готова, ты расскажешь мне свою.

Зои – 2010

Нина очень заботится о Жози. Когда я прихожу в риад несколько дней спустя, она приносит нам мятный чай во внутренний двор и с тревогой ждет, когда Жози, похлопывая по подушкам рядом с собой, велит перестать волноваться и присоединиться к нам.

Жози поворачивается ко мне.

– Нина беспокоится, что ты меня утомишь. Временами мой разум может быть немного коварным. Не зря моя сестра окрестила меня сумасшедшей женщиной на чердаке! Это оказалось пророческим.

Нина протестует:

– Жози, ты же знаешь, мы не считаем тебя сумасшедшей! Ты просто должна быть осторожна, чтобы не перенапрячься.

Жози ласково похлопывает ее по руке, затем продолжает:

– Травма может творить с разумом странные вещи, не так ли, Зои? Подчас моя память просто отключается, когда я пытаюсь подобраться к вещам, которые слишком тяжело вынести. Вот почему я иногда становлюсь немного рассеянной. Полагаю, это своего рода предохранительный клапан. Но, думаю, это необходимо до тех пор, пока мы не найдем другие способы переносить боль.

Я немного ерзаю под пронзительным взглядом этих зеленых, как море, глаз и пытаюсь подавить желание ободрать обтрепанные кончики ногтей. Она говорит о себе, но будто читает мои мысли. Она ничего обо мне не знает, и все же у нее такая сбивающая с толку манера разговаривать, словно она знает меня много лет.

– Спасибо, что вернула мне мой дневник, – продолжает она. Блокнот у нее уже несколько дней, это прекрасная возможность перечитать записи, прежде чем она расскажет мне, что помешало той четырнадцатилетней девочке взять с собой шкатулку с сокровищами, когда она уезжала из дома на бульваре Оазо. Нина настояла на том, что разумнее дать Жози сначала немного побыть наедине со своими воспоминаниями. – Было приятно окунуться в события моей прошлой жизни. На каком же привилегированном положении мы были! И все же мы застряли здесь вместе с остальными беженцами, спасающимися от войны. Такие же беспомощные, как маленькие белые мыши. Но тебе, наверное, хочется узнать, как случилось, что я рассталась со своим самым ценным имуществом и что стало со всеми нами…

Она открывает дневник на последней странице, напоминая себе, на чем остановилась почти семьдесят лет назад. Затем кивает и произносит:

– Вечером в субботу мы с Ниной поехали в библиотеку на моем велосипеде, чтобы вернуть книги. Мой чемодан был собран и лежал дома. Все, что мне нужно было сделать, это положить немного оставшихся вещей в сумку, которую собиралась взять с собой на борт корабля на следующей неделе. Мама все хорошо спланировала, но мы не рассчитывали, что на город нападут американцы. Я была в библиотеке, сдавала последние книги и прощалась с мадемуазель Дюбуа, когда в комнату ворвалась Аннет. Мама ждала снаружи в такси. Пришло известие, что американцы готовят вторжение по всему побережью, и корабли в гавани собирались отплыть немедленно. Мы должны были торопиться. Я, конечно, возразила, что мне нужно вернуться в дом, чтобы забрать свои самые ценные вещи. Но мама сказала, что времени нет, нам нужно срочно ехать в порт. Мой чемодан, который она погрузила в такси, – это все, что я смогла взять. Думаю, Аннет поняла, в каком я отчаянии, потому что она слегка сжала мою руку в знак сочувствия, но пути назад не было.

В гавани царил хаос, однако нам удалось подняться на борт «Эсперансы». Опускалась темнота, и мы снова провели ночь взаперти в душной каюте. Всем пассажирам капитан строго приказал оставаться на местах. Казалось, никто не знал, что происходит; отправление нашего корабля, по-видимому, было отложено из-за маневрирования военных судов в порту. Я спорила с мамой, убеждая ее позволить мне сбегать домой и забрать дневник и шкатулку из сандалового дерева, но она была непреклонна в том, что это слишком опасно – корабль может уйти в любой момент. Рано утром на следующий день, проснувшись и обнаружив, что мы все еще в гавани, я почувствовала себя такой несчастной, что больше ни минуты не могла оставаться в каюте, невзирая на приказ капитана. Поэтому я выскользнула, пока мама и Аннет все еще спали, и поднялась на палубу. Внезапно вокруг началась суматоха, люди бежали, корабли готовились, и все были слишком заняты, чтобы заметить меня. Представь себе мою радость и изумление, когда среди толпы на набережной я мельком увидел Феликса! Каким-то образом ему удалось во всем этом хаосе и неразберихе проскользнуть мимо охранников. Он что-то кричал, но я не могла разобрать ни одного слова. Все было в смятении, люди паниковали, гудели сирены, и еще много всего, что связано с подготовкой кораблей к отплытию. Я помню, что еще в гавани было несколько французских военных судов и один огромный линкор под названием «Жан Барт». Они заводили двигатели и лихорадочно готовили оружие. Я побежала на корму «Эсперансы», чтобы попытаться услышать, что говорит Феликс. Даже подумала, что, возможно, если хватит времени, я попрошу его вернуться на велосипеде к нам домой, чтобы забрать мои вещи. Но это была последняя мысль, которая пришла мне в голову перед тем, как я услышала грохот выстрелов и визг бомб. В корабль попали, и он взорвался.

В этот момент Нина кладет свою руку поверх ее руки, и я вижу, как она дрожит, но затем Жози прерывисто вздыхает, чтобы успокоиться, и продолжает:

– Я только собрала воедино то, что произошло позже, из всего, что мне рассказали другие. Сила взрыва лишила меня сознания и швырнула в воду. Феликс все еще был там и видел, что случилось. Он прыгнул в воду, чтобы спасти меня. Если бы я не поднялась на палубу, а он не примчался в порт, чтобы попытаться предупредить нас о готовящемся нападении на Касабланку, меня бы здесь не было и сегодня я не рассказывала бы эту историю. Так что забавно, не правда ли, что косвенно меня спас мой дневник? – Она гладит кожаную обложку своими выкрашенными хной пальцами. – Все вокруг было объято пламенем, все топливо вытекло с тонущего корабля, и я… Ты видишь, как сильно я обгорела.

Она подтягивает край своей шали немного ближе к той стороне лица, которая наиболее сильно повреждена.

– А как насчет твоей матери и Аннет? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь, что она собирается мне сказать. Нина сжимает ее руку чуть крепче.

– Они были заперты в своей каюте, когда корабль пошел ко дну вместе с большинством других беженцев, которые уезжали в тот день. Никто из них не выжил.

Мы молчим несколько мгновений, и Нина протягивает руку, чтобы налить чай, тем самым отвлекая подругу от боли, вызванной давней трагедией. Как же Жози, должно быть, страдала! И не только от своих физических травм. В каком-то смысле самым ужасным для нее было оказаться единственным выжившим членом своей семьи.

Жози наконец справляется с эмоциями и продолжает:

– Так или иначе, Феликс прыгнул в воду и вытащил меня оттуда. Ему повезло, что он сам получил лишь незначительные ожоги. Глупый мальчишка! Ему удалось найти флотского медика на пристани, который сделал достаточно, чтобы спасти мою жизнь. Я провела в больнице много месяцев.

– В той же, в которой лечилась Жозефина Бейкер? – уточняю я.

Она смеется.

– Нет, у нее была шикарная частная клиника. Я находилась в гораздо более скромной больнице. А потом, когда я достаточно окрепла, пришли Кенза и Нина и перевезли меня сюда, в свой дом. Мы всегда чувствовали себя сестрами, не так ли? – улыбается она Нине. – Да и продавщица снов всегда настаивала на том, что я – член семьи. Помнишь, она увидела это в нашу первую встречу? Мисс Эллис и Элен Бенатар пытались разыскать каких-нибудь родственников, которые могли бы принять меня, но вокруг царил такой хаос, что это оказалось невозможно.

– А как насчет ваших дяди и тети и надоедливых кузенов, которые бежали из Эльзаса до того, как вы покинули Париж? Вы упомянули о них в самом начале дневника.

Глаза Жози затуманиваются печалью.

– Это была одна из нитей, по которой следовала мадам Бенатар, нитью, что закончилась депортацией в лагеря на востоке. Жозеф, Полетт и двое их сыновей умерли в Бельзене. Таким образом, мне не имело смысла возвращаться во Францию, а новая попытка попасть в Америку к тому времени была невозможна. Никто меня не искал. Я полагаю, что американские родственники моей матери (если они вообще ждали нас) прочитали о нападении на Касабланку и предположили, что мы все погибли.

Пока я слушаю, мне вспоминается история «Сон» из «Тысячи и одной ночи».

– Значит, вам все-таки не нужно было искать свое будущее в другом месте. Оно было прямо здесь, все время, как и увидела сказительница – продавщица снов.

Жози посмеивается.

– Ты ведь знаешь, как обстоят дела, не так ли, Зои? Да, все верно. И, кстати, втайне я испытала облегчение. Я не хотела снова уезжать из Касабланки. Того, что я уже прошла через это дважды, было более чем достаточно. В любом случае, как только американцы пришли сюда, все оказались еще больше поглощены войной. Я чувствовала себя в безопасности и была счастлива с Кензой и Ниной. Нина часами читала вслух, пока мое тело и разум восстанавливались. Она ездила на велосипеде в библиотеку и брала книги.

Я киваю:

– Я видела ваше имя, записанное в учетной книге в библиотеке. Я так и подумала, что это Нина.

Она снова смеется.

– Я думаю, что за это время мы перечитали все романы про лорда Питера Уимзи, и это было для меня утешительным развлечением. Хоть что-то знакомое, раз уж я не могла воспринимать ничего другого. Моя память, казалось, была полна лакун.

– Так вот почему вы не сказали Кензе, где спрятали дневник и коробочку, чтобы она могла забрать их из вашего старого дома? – догадываюсь я.

Она кивает.

– Я слишком долго пробыла в больнице, и мой разум закрылся от многого из того, что произошло: были места, до которых я просто не могла дотянуться, хотя и не оставляла попыток, потому что у меня было ощущение, что некоторые важные вещи исчезают, тают. Кроме того, дом очень скоро сдали новым жильцам, и Кенза там больше не работала, потому что была занята уходом за мной. Так что даже если бы я вспомнила, было бы трудно получить доступ и забрать мои сокровища. – Она еще раз похлопывает по обложке дневника, лежащего у нее на коленях. – Было чудесно прочитать это снова. Ты вернула мне много счастливых воспоминаний и напомнила мне, что мы с папой сделали. Так или иначе, становится ясно: мы были не просто беспомощными маленькими белыми мышками.

– А Феликс? Что с ним случилось?

Она широко улыбается.

– В конечном итоге он и его родители выбрались из меллаха. Они уехали в Америку. И знаешь… он таки стал ортодонтом! Он провел остаток своих дней, исправляя улыбки людей. Конечно, сначала исправил собственную. У меня здесь есть фотография, посмотри.

Она роется в папке с письмами и открытками и достает фотографию, напечатанную на открытке вместе со словами «Счастливой Хануки! От Адлеров!» На нем седовласый мужчина стоит, обнимая женщину, а по бокам от них трое детей, все с идеальными белыми американскими улыбками.

– К сожалению, он скончался пару лет назад. Хотя его жена все еще время от времени пишет. Они навестили… Когда это было, Нина? Лет десять назад? Правильно, это была особая поездка, которую они совершили в течение миллениума. Он хотел показать своей жене и детям, где он находился в годы войны. Они проделали весь путь от Вены до Касабланки.

* * *

Мы говорим часами, и чудится, что годы уходят, когда Жози и Нина заново переживают время, которое ознаменовало конец их детства. Алия сидит рядом со мной на одном из диванов, зачарованная, наблюдая, как они смеются вместе и становятся все более оживленными, пока копаются в своих воспоминаниях.

– Это замечательно – видеть их двоих такими, – говорит она. – Разум Жози, похоже, окреп за последние несколько дней, с тех пор как она вернула свой дневник. Вы ведь тоже видите девчонок, которыми они когда-то были, не так ли?

Подруги сидят рядом, склонив головы друг к другу, и перелистывают очередную страницу, вспоминая, как Феликс пытался научить их жонглировать.

– Ты все еще можешь это сделать? – спрашивает Алия. – Вот, попробуй. – Она берет три апельсина из вазы на низком столике.

Руки Жози далеко не проворны, пальцы скрючены, она неловко возится с фруктами и смеется, когда они катятся по мозаичным плиткам пола. А Нина не утратила сноровки, и мы громко аплодируем ей.

Позже я помогаю уставшей Жози подняться наверх в ее комнату. Она со вздохом опускается в кресло.

– Какими раздражающими могут быть побочные эффекты старения! Мне придется попрактиковаться в жонглировании, посмотреть, смогу ли я совершенствоваться. И все же я не должна жаловаться. Как говорится, старение, безусловно, лучше, чем альтернатива.

Она шутит об этом, но я снова вспоминаю о ее потерянной семье.

– Я надеюсь, вы не будете возражать, если я спрошу… Вы когда-нибудь отдавали океану имена Аннет и вашей матери?

Выражение ее лица снова становится серьезным.

– Нет, я никогда этого не делала. Я очень долго была серьезно больна, и почему-то у меня никогда не хватало на это сил. – Она пристально смотрит на меня своими ясными зелеными глазами, легко читая то, что я тщательно скрываю. Затем протягивает руку и берет мою руку в свою, кончики ее пальцев очень нежно поглаживают самые болезненные места. Ее прикосновение охлаждает, и мне чудится, что она вытягивает тепло из моей горящей кожи. Она продолжает: – Я очень сильно пострадала, и Кенза привезла меня сюда, чтобы я пришла в себя. Я провела много часов со сказительницей – продавщицей снов. У нее было время посидеть со мной, поговорить и послушать. Она помогла залечить многие мои раны, как внутренние, так и внешние. Она многому меня научила, рассказывая свои истории, позволяя видеть жизнь таким образом, чтобы я могла вытерпеть свою боль. Я спросила ее, не считает ли она, что однажды я сама смогу стать продавцом снов, и она улыбнулась. У нее была улыбка, которая освещала ее лицо, превращая разрушительные последствия, которые жизнь нанесла ее чертам, во что-то действительно прекрасное. Она заставила меня почувствовать, что мое изуродованное лицо тоже имеет свою собственную красоту. А потом она сказала мне, что у меня уже имеется все необходимое, чтобы быть сказительницей. Не только потому, что у меня есть свои истории, которые я могла рассказывать, но и потому, что я умела слышать людей. Видишь ли, быть продавцом снов – это двусторонний процесс. Но она имела в виду не то, что я всего лишь хороший слушатель, а то, что я действительно могу слышать, что люди пытаются сказать на самом деле, даже когда их слова говорят нам нечто другое.

Она снова испытующе смотрит на меня, и я опускаю глаза, избегая ее пронзительного зеленого взгляда. Она кладет один похожий на коготь палец мне под подбородок и снова поднимает мое лицо.

– Я слышу тебя, Зои, даже когда ты не говоришь ни слова. Одна из вещей, которую я узнала от старенькой сказительницы, заключалась в том, что всем нам нужно уметь говорить свою собственную правду так, чтобы ее услышали. Иногда мы чувствуем, что нас никто не слушает, и тогда мы должны найти другие способы сделать так, чтобы нас услышали. Но сейчас я внимаю, Зои. Я готова услышать твою правду, если ты готова ее рассказать.

Я медленно, задумчиво качаю головой.

– Что, если моя правда действительно невыносима? Что, если, рассказав это, я потеряю что-то навсегда? Не лучше ли просто промолчать? В конце концов, вы сами сказали, что разум уклоняется от того, что невозможно вынести.

– Да, сказала. Но вместе с тем я знаю, что рано или поздно нам придется столкнуться с этими вещами. Хорошо, если у нас в тот момент будет достаточно сил, чтобы выдержать такое столкновение. В любом случае, вряд ли мы можем сделать это в одиночку. Нам необходима помощь и поддержка людей, которых мы любим и которым доверяем, – как для того, чтобы начать смотреть правде в глаза, так и для того, чтобы довести рассказ до конца.

Я киваю, но она чувствует мое внутреннее сопротивление. Затем очень мягко говорит:

– Помни о нашей сделке, Зои. Я рассказала всю свою историю. Теперь твоя очередь.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но не сегодня. Вы устали, а мне пора возвращаться. – Я бросаю взгляд на часы. – Грейс устала и голодна, и я знаю, что она начнет капризничать, если я быстро не доставлю ее домой к ужину. Могу я прийти завтра?

Каждая клеточка моего тела жаждет убежать, убежать как можно дальше и как можно быстрее от правды, которую я так долго игнорировала. Мои руки зудят и ощущают покалывание, меня охватывает непреодолимое желание отмыть их дочиста. Даже произнося эти слова, я не имею уверенности, что вернусь. И думаю, что сумею найти причину не возвращаться завтра. Я извинюсь. Все может остаться так, как есть.

Она улыбается мне, ее глаза ясны, как зеленые воды океана, и у меня создается впечатление, что она подслушала мои мысли.

– Как ты смотришь на то, чтобы я навестила тебя? – спрашивает она. – Вернулась обратно в дом на бульваре Оазо? Я не была рядом с этим местом почти семьдесят лет. Может быть, сейчас самое время?

Она читает меня, словно книгу. Спасения нет. Как и беженцы, прибывшие в Касабланку много лет назад, я дошла до конца очереди. Больше некуда идти. И вдруг мне становится ясно, до какой же степени я устала бегать от правды. Чувство глубокого изнеможения проникает в мои кости вместе с этим осознанием: может быть, теперь и для меня пришло время.

Зои – 2010

Алия приносит нам поднос с чаем, а затем тактично удаляется, оставляя нас вдвоем в гостиной. Жози достает из складок своей шали маленький бумажный пакетик.

– Я испекла ghoribas, подумала, что они тебе понравятся.

– Рецепт Кензы? – спрашиваю я.

– Само собой!

– Я хотела показать вам это. – Полностью сознавая, что тяну время, я передаю через стол раздел некролога, скопированного из газеты. Текст сопровожден зернистой фотографией стройной женщины с коротко остриженными волосами и сверкающими карими глазами.

Во время своего пребывания в Северной Африке Жозефина Бейкер неустанно работала над поддержкой французского движения Сопротивления, передавая послания, написанные невидимыми чернилами на нотных листах, между Марокко и Португалией, туда и обратно. Ее усилиями «Свободной Франции» под командованием генерала де Голля предоставлялась бесценная информация о ситуации на местах, что помогало в координации действий Сопротивления в преддверии американского вторжения в 1942 году, создавшего плацдарм для союзников в Европе.[49]

В 1943 году сам де Голль прибыл во французское Марокко. Г-жа Бейкер выступила на торжественном вечере в Алжире, чтобы собрать средства на дело освобождения Франции. За день до шоу она запланировала грандиозный финал: поручила монахиням местного монастыря сшить огромный французский флаг с символом Сопротивления – Крестом Лотарингии. Мисс Бейкер в простом белом платье украсила собой сцену, распевая перед аудиторией уважаемых и влиятельных персон, включая генерала де Голля и его жену. В конце вечера она исполнила пламенную «Марсельезу». Когда с потолка над ней спустился флаг высотой 18 футов, толпа разразилась аплодисментами.

В оставшиеся годы войны она путешествовала по Северной Африке и Италии, выступая для войск союзников и помогая собрать более трех миллионов франков для «Свободной Франции». Она была назначена младшим лейтенантом Женского вспомогательного крыла ВВС Франции, была награждена медалью Сопротивления и Военным крестом, а де Голль сделал ее кавалером ордена Почетного легиона.

Несмотря на длительную борьбу с плохим здоровьем, в последующие десятилетия после войны Жозефина Бейкер продолжала выступать и стала видной активисткой движения за гражданские права. Отчаянно нуждаясь в семье, но не имея возможности иметь детей из-за проблем со здоровьем, она усыновила двенадцать детей самых разных национальностей и происхождения, которых она прозвала своим Радужным племенем.

Мисс Бейкер умерла в Париже 12 апреля 1975 года в возрасте 68 лет. Она выступала на сцене всего за четыре дня до смерти, на торжественном вечере, посвященном ее 50-летию в шоу-бизнесе, и это выступление удостоилось восторженных отзывов.

Жози с улыбкой возвращает мне ксерокопию.

– Она действительно была особенной. Просто находясь в ее компании, ты чувствовал себя так, словно твоя жизнь посыпана легкой звездной пылью. Я так рада, что у меня снова появился ее автограф.

Затем она замолкает, и комната наполняется ее невысказанным вопросом; она ждет. Тишина громко отдается в ушах. Теперь моя очередь говорить. Но я не могу подобрать слов, потому что знаю – как только я начну, пути назад не будет. Наконец я говорю:

– Я хочу вам кое-что показать. Не могли бы вы подняться наверх? В комнату, которая раньше была вашей?

– Помоги мне подняться.

Я беру ее за руку и помогаю встать на ноги, а затем мы вместе поднимаемся по лестнице в мансарду. На мгновение Жози колеблется у двери.

– Так много лет… – улыбается она мне. – И все же мне кажется, что это было вчера.

Я толкаю дверь, и она переступает порог своей бывшей спальни. Порог комнаты Грейс.

Жози стоит молча, осматривается: игрушки и книги, клоун в коробке и розовый кролик, мобиль с луной и звездами, кровать, на которой расстелено мое одеяло ручной работы, слинг, свисающий со спинки стула: все, что любой родитель хотел бы подарить своей малышке.

Вот только правда в том… и мне наконец пришло время взглянуть правде в глаза: у нас с Томом больше нет нашей маленькой девочки.

Эта пустая комната, заполненная купленными мной вещами, была способом уйти от реальности. Я больше не могла продолжать жить, притворяясь, что невыносимого не случилось. Только так я была в состоянии вынести невозможное. Я проживала две жизни: настоящую, в которой я – жена-эмигрантка, пытающаяся создать новый дом в Касабланке и борющаяся с неудачным браком; и ту, в которой Грейс все еще со мной и я провожу свои дни рядом, в заботах о ней.

Жози садится на кровать в пустой комнате и трогает уголок одеяла.

– Это прекрасно! – говорит она, проводя пальцами по треугольникам, вырезанным из платьев и комбинезонов Грейс и обрамленным замысловатой берберской вышивкой. Тринадцать самостоятельных блоков, каждый из которых символизирует свое собственное Древо Жизни, представляют тринадцать драгоценных месяцев, которые она провела с нами: один из них сделан из обрывков ее крошечного хлопчатобумажного одеяла новорожденного, в которое я завернула ее, чтобы привезти домой из больницы; есть деревья, сделанные из яркой одежды с жизнерадостным набивным рисунком, которую она носила в три месяца, а затем в шесть месяцев – маленькие платьица и уютные пижамки с цветами, животными и парусными лодками; есть треугольники, вырезанные из комбинезона, что был на ней в тот день, когда Грейс начала ползать; и там есть целое дерево, сделанное из платья, расшитого лютиками и шмелями, которое она надела в свой первый день рождения.

Это деревья всей жизни Грейс. Их ровно столько, чтобы хватило на одеяло для детской кроватки.

– Не хочешь рассказать мне об этом? – тихо спрашивает Жози.

И вот я сижу рядом с ней и рассказываю, как около года назад умерла наша малышка. Я рассказываю ей, какой прекрасной была Грейс и как мы с Томом были счастливы. Я говорю ей, как сильно любила свою дочь, как старалась быть для нее идеальной матерью. Но потом она простудилась, ничего особенного, просто шмыгала носом. Я заметила, что у нее немного поднялась температура, поэтому позвонила в приемную врача, и они посоветовали дать ей калпол и много жидкости и перезвонить утром, если ситуация не улучшится. Мне показалось, что она уснула, но как только я легла в постель, она стала кричать, и это был не просто плач голодного ребенка, который чувствовал себя немного не в своей тарелке, это был отчаянный крик. Я выхватила ее из кроватки. Она горела в лихорадке, страдальчески щуря глаза, когда я включила свет. А на ее щеках и груди появилась сыпь из багровых пятен.

В панике мы поехали в больницу, и я прижала Грейс к себе, всем своим существом желая, чтобы она боролась с болезнью, которая бушевала в ее крошечном теле, пожирая ее на моих глазах. Потом она замолчала, и тяжелая лихорадка сделала ее тело таким же безвольным, как у тряпичной куклы. Ее молчание было еще хуже, чем плач. Мы побежали в Отделение неотложной помощи и несчастных случаев, и Грейс забрали у меня, утащили за вращающуюся дверь. Добрая медсестра села рядом и сказала, что я смогу увидеть ее очень скоро, они просто сделают некоторые анализы и попытаются снизить температуру, которая была уже опасно высокой.

Но когда я вновь увидела свою дочку, было уже слишком поздно. Несмотря на люмбальную пункцию и антибиотики, которые ей вкололи, через несколько часов она скончалась от менингококковой септицемии – быстрого и безжалостного убийцы для такого крошечного ребенка. Несколько ужасных бактерий в неподходящем месте в неподходящее время…

«МОЙТЕ РУКИ!» – гласили плакаты на стенах больницы, в коридорах и в туалете. И они заставили меня почувствовать, что это моя вина, что я была плохой матерью, была неряшливой и беспечной, и мне следовало лучше заботиться о своей малышке. Но сколько бы я ни мыла руки, ни скребла их до тех пор, пока кожа не потрескалась и не ободралась, это уже не могло помочь вернуть обратно моего ребенка. И мне никак не удавалось смыть чувство вины.

В ту ночь мы с Томом ворвались в больницу – пара отчаянно взволнованных родителей. День спустя мы очень медленно вышли из той же двери – опустошенные и сломленные, без нашей малышки. Это была самая длинная и тяжелая прогулка, которую я когда-либо совершала. Мое сердце казалось таким же пустым, как и мои руки без нее. А потом, в то самое время, когда мы больше всего нуждались в утешении, нас с Томом разделила непреодолимая дистанция нашего горя. Каждый из нас погрузился в свой собственный мир, пока мы изо всех сил пытались продолжать жить без нее.

Я рассказываю Жози, что шитье одеяла стало моим способом превратить одежду Грейс во что-то другое. Потому что я никак не могла ее выбросить, даже не могла отдать ее и представлять, что ее носит другой ребенок. И все же я понимала, что Грейс-то тоже ее больше не наденет, а я не могу всю оставшуюся жизнь таскать с собой аккуратно сложенные стопки детских вещей из одного дома в другой.

Сшивание узора «Древа Жизни» стало для меня символом надежды. Изготовление одеяла помогло мне пережить здесь самые мрачные моменты. Это также был мой способ попытаться примириться с ощущением конца – способ собрать осколки разбитой жизни и склеить их снова. Я знаю, что жизнь никогда не будет прежней после потери Грейс, и творчество стало способом показать, что, возможно, я смогу превратить боль и горе во что-то другое, во что-то новое и прекрасное – подобное одеялу из лоскутов ткани.

Я пообещала себе, что, как только закончу шить одеяло, буду готова взглянуть правде в глаза. И в каком-то смысле оказалась права. И вот я говорю все это единственному человеку, который, как мне кажется, способен меня понять.

Я не плачу, когда рассказываю все это Жози. Но при этом хорошо чувствую, какое же это облегчение – говорить свою правду тому, кто понимает! Понимает, что сердце может быть таким же пустым, как пустыня Сахара, и все же каким-то немыслимым образом продолжать биться. Я ломаюсь только потом, когда она притягивает меня в свои объятия и позволяет мне рыдать в складках ее шали, нежно укачивая меня, точно так же, как я когда-то укачивала Грейс, напевая ей старую как мир колыбельную.

Зои – 2010

Том соглашается отвезти нас на пляж. Мы забираем Жози, и я настаиваю, чтобы она села впереди рядом с ним. Сначала они вежливо беседуют о погоде, и она задает ему несколько вопросов о его работе в порту. Но вполне очевидно, что между ними мгновенно установилось взаимопонимание. Я рассказала мужу ее историю, и он нашел ее впечатляющей. Пока мы едем по грязным улицам, он расспрашивает Жози о городе в годы войны, и она указывает на прекрасные детали величественных старых зданий, едва различимые под современным налетом безвкусицы, который скрывает их в наши дни. Я надеюсь, что у него будет еще много возможностей поговорить с этой женщиной. Я вижу, как сильно он ее уважает, и знаю, что ее деликатная мудрость поможет ему так же, как помогла мне.

Я сижу сзади, слушаю их вполуха, погруженная в собственные мысли. Когда мы проезжаем мимо входа в гавань, я представляю, как это было в тот день, когда напали американцы. Я вижу пламя и слышу оглушительные взрывы на пораженных снарядами кораблях, вижу, как «Эсперанса» тонет, увлекая в пучину сотни беженцев. Перед моим мысленным взором – хрупкая фигурка девушки, сброшенной с палубы в море, и мальчик, без колебаний прыгающий с причала, чтобы спасти ее.

Разрушение гавани и разрушение моего брака, кажется, сливаются воедино. И все же Жози показала мне, что даже когда запутанная паутина любви, потерь и горя становится невыносимой, все еще можно продолжать жить.

Во время одной из наших прогулок в парке Мердок, куда мы иногда любим ходить, чтобы пройтись по пальмовым аллеям и посидеть на скамейке между соснами, я спросила Жози, как она нашла в себе силы двигаться дальше, так много выстрадав и так много потеряв. Она пристально посмотрела на меня своими глазами цвета морской волны и немного подумала, прежде чем ответить:

– Знаешь, я привыкла думать о себе как о крошечной капле в океане жизни. Но затем пришла к пониманию, что я не капля в океане, а целый океан в одной крошечной капле… На твой вопрос нет ответа, Зои. От некоторых вещей невозможно убежать – вместо этого следует найти способ жить с ними. Секрет в том, чтобы открыть свое сердце, даже если оно разбито. Потому что именно тогда ты обнаруживаешь, что у тебя есть способность вместить все: боль и любовь, тьму и свет. Совсем как океан. Найти в себе силы для этого может оказаться непростой задачей, и на это требуется время. Но в конце концов именно принятие правды сделает тебя свободным.

Мы с Томом тоже наконец-то поговорили. Прямой, честный разговор о наших отношениях, озвучивание нашей собственной правды. Он рассказал мне, как он беспокоился, в каком отчаянии был, когда однажды несколько недель назад поднялся в мою мастерскую на чердаке и увидел купленные мной вещи. Новые игрушки и книги на полках в спальне, бутылочки с детским шампунем и лосьоном в ванной по соседству – все тщательно расставлено в мансарде, которая стала моим убежищем. И больше всего его потряс вид детского слинга, висевшего на спинке стула: он сообразил, что я носила его, спрятав под шалью, когда выходила на свои одинокие прогулки в парк, библиотеку и Хабус. Это шокировало его, заставив осознать, насколько я была потеряна, когда все дальше и дальше уходила в свой воображаемый мир.

После того как я отказалась пойти с мужем к психологу, он отправился к нему самостоятельно: Кейт порекомендовала Тому врача во время той встречи в парке. Том тоже не знал, что делать, и ему тоже не к кому было обратиться. Именно по этой причине он связался с Кейт, зная, что она была самой близкой моей подругой в Касабланке. Тому хотелось выяснить, доверилась ли я ей вообще и имела ли она какое-либо представление о моем истинном душевном состоянии.

По словам Тома, психолог помог ему признать, что его пьянство стало проблемой. В последние несколько недель он не брал в рот ни капли. Я согласилась сходить с ним на несколько совместных сеансов, хоть и сомневаюсь, что кто-нибудь, каким бы профессионалом он ни был, мог бы помочь мне так же, как это сделала сказительница.

Том поделился, насколько ему было одиноко, как его собственное чувство вины, горе и гнев эмоционально заморозили его. Он погружался в свою работу, уходил из дома пораньше и оставался на службе допоздна, потому что офис был единственным местом, где он мог себя контролировать. А затем, когда рабочий день заканчивался, выпивка помогала ему забыться. То, что он не мог достучаться до меня, лишь усугубляло ощущение поражения и безнадежности. Мы жили как чужие люди под одной крышей.

Он все еще бегает по утрам. Но теперь он присылает мне фотографии восхода, делясь со мной своей надеждой. И я дорожу каждым из этих снимков, зная, что я все еще часть его дня. Нам еще предстоит пройти долгий путь. Но, по крайней мере, мы снова идем по этому пути бок о бок, помогая друг другу, встречая рассветы.

Наконец-то я смогла полностью признать реальность. С помощью Жози (прочитав ее дневник, я знала, что она, возможно, единственный человек, который мог бы меня понять) я смогла найти для этого силы.

Потеря Грейс была самым кошмарным ударом, какой только можно себе представить. В нас не заложено природой жить дольше наших детей. Но ради того, чтобы оторваться от этого страшного прошлого, чтобы не позволить травме диктовать мне всю оставшуюся жизнь, я должна отпустить ее сейчас.

Мы с Жози даже смогли посмеяться над нашим общим сходством с первой миссис Рочестер и согласились, что пришло время последней сумасшедшей женщине на чердаке дома на бульваре Оазо двигаться дальше. Хотя Нина неодобрительно фыркнула и сказала, что мы не должны использовать этот неуважительный термин для описания людей с психическими заболеваниями.

– Нам можно, поскольку речь идет о нас самих, – возразила Жози. – Мы заслужили право.

Упаковав игрушки и книги, детские принадлежности и мобиль с луной и звездами, я попросила Кейт помочь мне отвезти их в центр для беженцев. И чувствовала радость от того, что им найдется хорошее применение. Когда Кейт пришла, чтобы забрать их, она не задавала никаких вопросов о том, почему эти вещи все еще хранились у меня и почему я их отдаю. Она уже знала. Поэтому она просто крепко обняла меня, а затем загрузила их в багажник своей машины.

Кейт помогает Мэй МакКоннахи и ее комитету собирать средства для оборудования комнаты матери и ребенка в центре беженцев. Она спросила, могу ли я, помимо волонтерской работы, иногда помогать женщинам, которые борются с послеродовой депрессией. Я все еще думаю об этом, но полагаю, что мой ответ будет положительным.

Я оставила себе музыкальную шкатулку. И одеяло, конечно. В качестве завершающего штриха по верхней границе серебряной нитью вместе с полумесяцем и одной звездой я вышила имя Грейс. Том делает для него рамку, чтобы повесить одеяло на стену. Я думаю, что поставлю его в нашей спальне, чтобы Грейс всегда была там, куда бы нас ни привели наши сны, будто присматривала за нами, как в свое время присматривали за ней мы.

Со временем, когда раны, которые мы нанесли себе и нашему браку, заживут, возможно, у нас родится еще один ребенок. Я хотела бы иметь возможность рассказать ему или ей о сестре, которую мы так рано потеряли. Думаю, это был бы еще один хороший способ сохранить Грейс с нами.

Машина замедляет ход, когда Жози указывает на пыльную тропинку, ведущую от дороги к оливковой роще. Том сворачивает и паркуется в тени. Он предлагает пройти с нами небольшое расстояние до пляжа, но я обнимаю его и прошу подождать здесь. Он знает, что это утро только для нас с Жози. За несколько встреч с ней Том проникся к пожилой женщине симпатией, и он не сомневается: то, что мы делаем сегодня, крайне важно для нас обеих.

Я беру Жози за руку, поддерживая, но в то же время черпая силы от ее присутствия рядом, и мы спускаемся по короткой каменистой тропинке. И хотя сейчас нас только двое, мы знаем, что идем по этому пути не одни. Мы являемся частью чего-то гораздо большего. Мы – сказители, создатели одеял и продавцы снов этого мира. Мы те, кто осмеливается надеяться.

Волны сверкают на солнце, накатывая на берег, игриво покачивая головками белой пены на резком ветру. Мы с Жози улыбаемся друг другу, и она говорит:

– Я думаю, они рады за нас.

Я наклоняюсь и выбираю три камня – достаточно больших и плоских, чтобы на них можно было писать, но не слишком громоздких. Затем я достаю из кармана фломастер и протягиваю его Жози. На первом она пишет – «Мама». На втором – «Аннет». Когда она возвращает мне фломастер, я пишу на третьем – «Грейс».

Мы держим эти камни в руках, пока идем вдоль кромки воды, они такие же тяжелые и плотные, как горе, которое мы носили в своих сердцах. Мы не разговариваем, потому что слова не могут выразить мысли, которые сейчас у нас в головах. Волны ласкают наши ноги, а легкий ветерок треплет конец шали Жози. Мы пройдем долгий путь, пока не будем готовы. А потом она поворачивается ко мне, в ее глазах читается вопрос, и я киваю. Мы стоим бок о бок, лицом к морю. За горизонтом находится Америка, но нам не нужно уезжать так далеко, чтобы отыскать свои мечты. Мы знаем: они прямо здесь, внутри нас.

А потом приходит время отпустить Дельфину, Аннет и Грейс, и океан заключает их в свои объятия, обещая нам сохранить их имена в безопасности и никогда не забывать.

Я прикрываю глаза рукой, чтобы посмотреть, как над волнами кружат три белые морские птицы. А затем к ним присоединяются другие, и они теряются в радостной парящей стае. У моих ног на песчаном пятачке среди камней лежит крошечное белое перышко, мягкое, как прядь детских волос. Я беру его и протягиваю Жози.

– Оно твое, – возражает она, держа его на ладони.

– Я знаю. Но я хочу отдать его вам. Это моя плата продавцу снов. Способ поблагодарить. Не могли бы вы хранить его в своей шкатулке из сандалового дерева для меня?

Она понимающе кивает, осторожно обхватывая мягкий завиток, чтобы ветерок не смог его утащить. Затем снова берет меня за руку, нежно проводя пальцами по шершавым участкам кожи на моем запястье, которые понемногу начинают заживать. А потом мы вдвоем возвращаемся вдоль пляжа и поднимаемся по тропинке к оливковой роще, где нас ждет Том.

Примечание автора: источники и ресурсы

Касабланка в годы войны стала огромным плавильным котлом. Тысячи беженцев прибыли туда в начале 1940-х годов, покинув Европу и надеясь попасть в Великобританию и Америку через Лиссабон.

Дороти Эллис, Стаффорд Рид, художник Гюстав Рейнье, Элен Бенатар и восхитительная мисс Жозефин Бейкер – реальные исторические персонажи, каждый из которых сыграл свою роль на этой необычной сцене, когда по всей Северной Африке разворачивалась драма. Книга Мередит Хиндли «Пункт назначения Касабланка – изгнание, шпионаж и битва за Северную Африку во Второй мировой войне» является отличной отправной точкой для тех, кто хочет узнать больше о том времени.

Все остальные персонажи этой книги вымышлены, и любое сходство с умершими или живыми людьми является чистым совпадением.

Существует множество переводов сказок из «Тысячи и одной ночи». Я использовала издание Penguin Classics в качестве ориентира, но интерпретация истории «Сон» – моя собственная. Истории о принцессе, горлицах и о комаре, который выпил океан, взяты из народных сказок Ташелхийта Бербера из Тазервальта (Южное Марокко) – Берберские исследования, том 4-й, Гарри Штрумер. Басня о мудрейшем из котов перефразирована из «Умной крысы» и других африканских сказок, пересказанных Сьюзи Льюис-Барнед, в которой также содержится история «Рыбака и джинна».

Как и Зои, я – новичок в мире стегания. И надеюсь, что более опытные квилтеры простят мои невольные ошибки. «Библия квилтера» Линды Клементс была очень полезной отправной точкой в расшифровке языка квилтинга и в объяснении того, как соединять блоки. Замечательный магазин и веб-сайт Луизы Уиттл – www.wonkygiraffe.co.uk – стал еще одним источником вдохновения для создания всех вещей. В Интернете также есть множество ресурсов, в том числе различных версий дизайна «Древа Жизни». Использование стеганых одеял в Подземной железной дороге и связи между мотивами стегания и африканскими культурами изучаются далее в книге «Скрыто на виду (Секретная история стеганых одеял и Подземной железной дороги)» Жаклин Л. Тобин и доктора философии Рэймонд Г. Добард.

Более подробную информацию о глобальном кризисе беженцев можно найти на веб-сайте Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев – UNHCR.org. Еще в качестве источника справочной информации я использовала отчет Евро-Средиземноморской сети по правам человека за 2012 год о предоставлении убежища и миграции в странах Магриба (информационный бюллетень по стране Марокко), а также доклад организации «Врачи без границ» (MSF) за март 2013 года о насилии, уязвимости и миграции «В ловушке у ворот Европы» (доклад о положении мигрантов из стран к югу от Сахары в нерегулярной ситуации в Марокко). Согласно отчету MSF за 2020 год о поиске и спасении в Средиземном море, в течение 2019 года в Европу морем прибыло 123 700 человек. 27 % тех, кто отважился на такое путешествие, – дети. По оценкам, около 1500 человек, совершавших этот переход, погибли.

Благодарности

Однажды утром я получила электронное письмо от джентльмена из Америки, который прочитал некоторые мои книги. Он сказал, что хотел бы, чтобы у него была внучка, которая могла бы рассказать о том, как его жена жила в Касабланке в начале Второй мировой войны, попав туда из Франции под воздействием режима Виши. Это возбудило мой интерес. Я очень мало знала о Северной Африке времен Второй мировой войны, если не считать сюжет знаменитого фильма. Так началось путешествие, которое привело меня к написанию этой книги. Мистер Коэн, я надеюсь, вы прочтете ее и почувствуете, что история вашей жены каким-то образом дошла до широкой аудитории. Спасибо, что направили меня на этот путь.

Написание романа, действие которого происходит в Касабланке, поставило передо мной во время глобальной пандемии несколько дополнительных задач, но мне нравилось «спасаться» от изоляции, опосредованно проводя время в путешествии по рынкам и пляжам Марокко.

Спасибо моему издателю «Лейк Юнион» и всей команде, которая поддерживает меня в процессе написания и редактирования: Саммии Хеймер, Николь Вагнер, Беках Грэм, Майку Джонсу, Дженни Дэвис и Саре Дэй. Особая благодарность Эмме Роджерс за прекрасный дизайн обложки. Мадлен Милберн, мой потрясающий агент, ты настоящая звезда. Спасибо всем сотрудникам агентства Мадлен Милберн за то, что поддерживали меня и предлагали права на перевод моей работы во многие страны мира.

Моя подруга Лесли Сингерс рассказала мне об использовании одеял и научила меня отличать толстую восьмую от длинной четверти. Она также выслушивала мои идеи с безошибочным терпением и энтузиазмом, пока мы тащились мили под солнцем и дождем на наших еженедельных прогулках. Спасибо за то, что сопровождали меня в этом путешествии, спасибо Джиму и остальной семье Сингерс за их всестороннюю поддержку.

Джеймс и Алестер, желаю вам обнаружить, что лунный свет наполняет сто чаш, в любом уголке мира, куда бы вы ни отправились.

И всем, на чью жизнь повлияли необыкновенные времена, которые мы переживаем, пожалуйста, продолжайте мечтать. Потому что даже самая темная из ночей заканчивается восходом солнца.

Примечания

1

“Aedh Wishes for the Cloths of Heaven” (1899), William Butler Yeats, вольный перевод с англ.

2

Сухой, изнуряюще жаркий, пыльный ветер с порывами до 80 км/час.

3

Пригород Бристоля.

4

Стежка, выстегивание, подбивка (англ.). Объединяет в изделиях несколько техник: лоскутную вышивку, различную стежку, аппликацию.

5

Квартал Хабус, или Новая Медина, построен французами в 1930-х гг.

6

Ville nouvelle, Новый город (франц.) – в рамках Французского протектората, учрежденного в 1912 г., был разработан радиоцентрический план Касабланки, разделивший город на ville indigene, где будут жить марокканцы, и ville nouvelle для европейцев.

7

Одно из древнейших приспособлений для ношения маленького ребенка. Иногда называют бэби-слингом или лоскутным держателем.

8

В ряде языков – дорога, проходящая по горному склону, причем с одного конца в гору, а с другого – под гору.

9

Вид на жительство (франц.).

10

Моя крошка (франц.).

11

Традиционная частная гостиница в марокканском стиле.

12

Глава коллаборационистского правительства Франции с 1940 по 1944 г.г., известного как режим Виши.

13

Гхуриба – марокканская выпечка в виде слегка приплюснутых шариков из рассыпчатого теста с добавлением кунжута, молотого миндаля или других орехов.

14

Чайная комната.

15

Детективный роман, опубликованный Дороти Л. Сэйерс в 1928 году.

16

Су – французская монета.

17

Жозефина Бейкер (урожд. Фрида Джозефин Макдональд, 3 июня 1906, Сент-Луис, Миссури, США – 12 апреля 1975, Париж) – американо-французская танцовщица, певица и актриса.

18

Миффи – маленькая девочка-кролик, герой книжек с картинками авторства голландского художника Дика Бруны.

19

Маамуль – арабское печенье с начинкой из фиников, грецких орехов, фисташек, миндаля или инжира.

20

«Фоли-Бержер» – знаменитое варьете и кабаре в Париже. С 1890 по 1920 годы пользовалось большой популярностью.

21

Бокал на высокой ножке и с широкой, но мелкой чашей, больше похожей на блюдце с высокими краями, вмещающий 120–240 мл вина.

22

Приспособление для точной настройки радиоприемников.

23

Общее название зеленого пигмента, полученного путем нанесения уксусной кислоты на изделия из меди или естественной патины.

24

Не так ли? (франц.)

25

Всегда пожалуйста (франц.).

26

Густой соус (паста) прованской кухни из оливок, анчоусов и каперсов.

27

Алжирский хлеб.

28

Марокканская закуска со сладкой или мясной начинкой, завернутой в тонкое тесто, обжаренная в масле.

29

Крепкая настойка с анисом и лакрицей в основе.

30

Первое учебное заведение для женщин, основанное в США в 1861 году.

31

Горный хребет в Марокко.

32

Аль-Ха2мду ли-Лля2х (араб.) – Слава Богу; вся хвала Аллаху.

33

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами.

34

Химический разрыхлитель теста.

35

Горячий шоколад (франц.) Сфендж – пончик Магреби: легкое пористое кольцо из теста, обжаренное в масле.

36

Пассаты – постоянные ветра, дующие от тропиков по направлению к экватору.

37

Милая (франц.).

38

Геологическое образование, замкнутая полость в осадочных (преимущественно в известковых) или некоторых вулканических породах, частично или почти целиком заполненная скрытокристаллическим или явнокристаллическим минеральным веществом, агрегатами минералов.

39

В английском языке «Four Seasons» – четыре времени года; также в обиходе «Four Seasons» – подставка для приправ на столиках в кафе и ресторанах, в состав которой входит солонка, перечница, бутылочка с уксусом и бутылочка с соусом.

40

Игра слов в английском языке: «benign» («доброкачественный») и «be nine» («будет девять»).

41

Бюльбюлевые, или короткопалые дрозды, – семейство птиц из отряда воробьинообразных. Название птицы происходит от звукоподражания ее песне.

42

Сухур – это прием пищи до того момента, пока верующий не сможет отличить белую нитку рассвета от черного горизонта.

43

Ифтар представляет собой трапезу в ночное время.

44

Для арабов поздравление «Ид мубарак» (Eid Mubarak) служит универсальным поздравлением для любого праздника и является аналогом русского поздравления «С праздником!».

45

Абайя (абая) – это традиционное мусульманское платье в пол с длинным расклешенным рукавом, которое также может использоваться как накидка

46

Гриот (une griotte; франц.) – у народов Западной Африки представитель отдельной социальной касты профессиональных певцов, музыкантов и сказочников, нередко бродячих.

47

Традиционная бенинская аппликация по ткани.

48

Аэропорт Касабланки.

49

Патриотическое движение французов за освобождение Франции от нацистской Германии в 1940–1943 годах.

Content

Фиона Валпи
История из Касабланки

Зои – 2010

Зои – 2010

Дневник Жози – среда, 1 января 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – понедельник, 6 января 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – четверг, 16 января 1941 года

Дневник Жози – пятница, 17 января 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – пятница, 31 января 1941 года

Дневник Жози – понедельник, 3 февраля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – вторник, 11 февраля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – воскресенье, 16 февраля 1941 года

Дневник Жози – четверг, 20 февраля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – пятница, 28 февраля 1941 года

Дневник Жози – четверг, 13 марта 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – воскресенье, 30 марта 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – вторник, 1 апреля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – четверг, 3 апреля 1941 года

Дневник Жози – среда, 9 апреля 1941 года

Дневник Жози – пятница, 11 апреля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – суббота, 12 апреля 1941 года

Дневник Жози – вторник, 29 апреля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – четверг, 8 мая 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – пятница, 30 мая 1941 года

Дневник Жози – среда, 11 июня 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – понедельник, 30 июня 1941 года

Дневник Жози – воскресенье, 20 июля 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – четверг, 14 августа 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – понедельник, 22 сентября 1941 года

Дневник Жози – среда, 22 октября 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – воскресенье, 9 ноября 1941 года

Зои – 2010

Дневник Жози – вторник, 9 декабря 1941 года

Дневник Жози – четверг, 1 января 1942 года

Зои – 2010

Дневник Жози – пятница, 23 января 1942 года

Зои – 2010

Дневник Жози – понедельник, 27 апреля 1942 года

Дневник Жози – четверг, 11 июня 1942 года

Зои – 2010

Дневник Жози – вторник, 30 июня 1942 года

Дневник Жози – понедельник, 6 июля 1942 года

Зои – 2010

Дневник Жози – понедельник, 31 августа 1942 года

Дневник Жози – суббота, 12 сентября 1942 года

Дневник Жози – пятница, 6 ноября 1942 года

Зои – 2010

Зои – 2010

Зои – 2010

Зои – 2010

Зои – 2010

Примечание автора: источники и ресурсы

Благодарности

Примечания