Фиона Валпи

Тайна жаворонка

© 2020 Fiona Valpy Ltd

© Смирнова А., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Жителям берегов Лох-Ю, [1]

Прежним и нынешним

И в час, когда я одинок,

Море зло и ночь черна,

Тропа любви меня ведёт

К тебе во все времена.

Из «Песни острова Эрискай», народной шотландской песни.

Лекси, 1980

Это один из тех дней на пороге лета, когда небо и море залиты солнечным светом. Такие дни здесь, в Шотландском высокогорье, достаточно редки – их определенно стоит сохранить в памяти, как обереги от долгой зимней тьмы. Я застегиваю пальто на Дейзи, натягиваю на её локоны шерстяной берет. Хотя на солнце тепло, ветер на холмах над полем по-прежнему может кусать за нос и морозить уши, отчего они становятся вишнёво-розовыми. Я пристёгиваю Дейзи к переноске и сажаю себе на плечи. Она хихикает, наслаждаясь высотой, запускает пальцы в мои волосы, и мы движемся по тропинке.

Я с трудом шагаю, оставляя залив Лох-Ю всё дальше и дальше за спиной, мне всё тяжелее дышать по мере того, как тропа становится круче, извиваясь между соснами вдоль ручья, бурлящего и дружелюбно лепечущего. Наконец мы выныриваем из темноты, разлитой под деревьями, выходим на свет возвышенностей. Мышцы голеней горят. На минуту я останавливаюсь, упираю ладони в бёдра, глотаю воздух, прозрачный и холодный, как вода в ручье. Оглядываюсь назад, желая увидеть путь, который мы прошли. Белоснежные домики, тут и там рассыпанные вдоль берега озерца, всё ещё видны, но спустя несколько шагов они исчезнут, и поросшие вереском руки холмов примут нас в свои объятия.

У края тропинки, полуспрятанные среди рябин и берёз, первоцветы обращают свои лица к солнечному свету, а робкие фиалки пытаются скрыться. Тропа немного выравнивается, и мы с Дейзи поем на ходу, наши голоса звенят в чистом воздухе.

Мы пойдём с тобою вместе

Собирать тимьян в нагорьях,

А вокруг цветущий вереск…

Ты пойдёшь, душа моя?

Когда наши песни заканчиваются, из жёлтого куста дрока вдруг, как крошечная ракета, вылетает жаворонок и взмывает в синеву над нами. В тишине его песня словно повисает в небе, каждая нота звучит отчётливо – переливающееся ожерелье звука. Я стою неподвижно, мы с Дейзи, затаив дыхание, прислушиваемся, пока птица не становится крошечной точкой высоко над холмами и её песню не уносит ветер.

Тропа, которая становится все у2же и зеленее, больше привычна для копыт овец и оленей, чем для подошв ботинок. Наконец мы сворачиваем в сторону, и вот оно, озерцо, спрятанное в провале на склоне холма. Дейзи машет ручонками и смеётся от радости. Сегодня воды почти не видно. Почерневшие от торфа глубины скрыты под волшебным ковром белых кувшинок, лепестки которых раскрылись навстречу солнечному теплу.

Сняв переноску, я растираю плечи, которые даже болят от ее сильно натянутых ремней, прислоняю её к усеянной лишайниками каменной стене старой хижины, расстёгиваю, вынимаю Дейзи. Она тут же вскакивает на свои крепкие ножки, её красные сапоги тонут в мшистой земле, и я хватаю её, притягиваю к себе, зарываюсь лицом в тепло её шеи.

– Ну уж нет, торопыжка! Вода может быть опасна, помнишь? Держи меня за руку, и пойдём вместе смотреть.

Мы слоняемся у кромки воды, высматриваем среди камышей и широких, как лопасти, листьев болотного ириса следы выдры на мокрой земле – борозду от тяжёлого хвоста, петляющую в грязи между царапинами острых когтей.

Закончив исследовать берег, мы уютно устраиваемся на небольшом поросшем мхом холме, расстелив моё пальто – вдали от ветра, в укрытии каменной стены. Крыша древнего здания – когда-то оно, наверное, было чьим-то домом или летним убежищем пастуха – теперь совершенно обрушилась, и остались лишь развалины и почерневший очаг под дымоходом. Пока Дейзи мастерит из сорванной мною кувшинки чашку с блюдцем и деловито напевает себе под нос, наливая мне воображаемый чай, я смотрю со склона холма за озерцо, туда, где широко раскинулось море. Свет, скользя по поверхности, как брошенный по воде камень, дробит её, слепит глаза, больше привыкшие к серости зимнего неба.

Должно быть, это тоже игра света, но на какое-то мгновение мне кажется, будто я вижу огромные корабли, стоящие на якоре. Может быть, это призраки, тени тех времён, когда залив был пунктом отправки конвоев. Я моргаю, и они исчезают, остаётся лишь вода и островок, а за ним – открытое море.

Солнце скрывается за проплывающим мимо облаком. Освещение явно меняется, и внезапно я обращаю внимание на глубокие тёмные воды озера, скрытые за лилиями. На вершине холма над нами стоит красная лань и смотрит на нас, но убегает, когда я поднимаю голову и пытаюсь поймать её взгляд. Облака уплывают, солнечный свет возвращается. Со склонов над нашими головами вновь доносится песня жаворонка. И мне хочется, чтобы у этой песни были слова, чтобы она могла рассказать мне всё, что знает.

Это место – спрятанное над морем, в объятиях холмов – место тайн. Место, где начинается жизнь и где жизнь заканчивается. Место, свидетели событий которого – только жаворонки да олени.

Лекси, 1977

Я мчусь по улице, проталкиваясь сквозь толпу, и часы на площади Пикадилли сообщают мне то, что я знаю и так: я опоздала. А ведь это прослушивание – мой большой шанс, возможность получить главную женскую роль в постановке театра Вест-Энда. В спешке я цепляюсь носком ботинка за выступающий камень брусчатки, ахаю от внезапной боли, налетаю на прохожего.

«Простите», – бормочу я, но он даже не поднимает головы, чтобы взглянуть на меня и принять мои извинения, и мы оба спешим дальше, охваченные суетой нашей безумной жизни.

Я уже привыкла ко всему этому, к безличию большого города, хотя поначалу, много лет назад, переезд в Лондон дался мне очень тяжело. Я до боли скучала по домику смотрителя. И ещё больше скучала по маме. Она была моей подругой, моим доверенным лицом, самым близким человеком, всегда готовым поддержать, и я часто представляла, как она сидит в одиночестве в домике смотрителя, нашем маленьком выбеленном домике на берегу залива. Большой же город был полон людей и огней, и шума движения. Даже чай был на вкус не таким, как дома, в Шотландии, потому что чайник, который я откопала на кухне, был покрыт неприятным известковым налётом цвета мокроты.

Но в то же время я чувствовала облегчение из-за того, что покинула поместье Ардтуат. Мне было приятно раствориться в толпе после долгих лет проживания в крошечном городке, где все считали своим делом сунуть нос в чужие и никто никогда не лез в карман за особо важным мнением по любому вопросу. Новая жизнь дала мне свободу, какую я никак не могла обрести дома, и я была полна решимости двигаться в светлое будущее, лишь порой оглядываясь через плечо.

Вскоре я нашла друзей в театральной школе, где училась бесплатно, и начала привыкать. Долгие часы изнурительных занятий – танцы, пение, актёрское мастерство – и волнующая новизна городской жизни быстро вытеснили реалии моего прежнего существования, заменив их новыми, на первый взгляд гораздо более блестящими.

Конечно, не такими уж они были и блестящими, эти новые реалии. Яркие костюмы и макияж под ослепительным светом прожекторов утратили своё волшебство и показали свою липкость. Мы переодевались в тесных гримёрках, бились за место перед зеркалом среди груд одежды, карандашей для глаз и заколок, и всё было покрыто щедрым слоем пудры, необходимой, чтобы закрепить макияж и убрать блеск. Воздух был тяжёлым от запаха пота, духов и мокрой пыли лондонских улиц, принесённой на куртках, и мы постоянно цеплялись друг к другу, потому что нервничали перед выступлением. Но всё это быстро забывалось в потоке адреналина после звонка за пять минут до выхода на сцену.

Понемногу я привыкла и к долгим прогулкам по улицам, где воздух наполнен несвежим дыханием семи миллионов человек, а небо над головой рассечено на грязно-серые четырёхугольники, мелькающие то тут, то там между зданиями, и бесконечно далеко от неба Лох-Ю, которое непрерывно тянется до горизонта, изгибаясь над холмами. Привыкла я и к лондонской погоде. Точнее, её отсутствию. Сезоны большого города отличаются друг от друга больше витринами магазинов, чем какими-то серьёзными климатическими изменениями: даже среди зимы город, кажется, генерирует собственное тепло, которое поднимается от сырых тротуаров и исходит от кирпичных стен. Первое время я скучала по ощущению дикости, не столь уж и редкой в шотландской погоде с ее безудержной силой атлантического шторма, с ее захватывающим дух холодом зимнего утра и неуловимым теплом весеннего дня. Но я быстро запрятала свитера ручной работы в ящик комода в спальне и сменила на облегающие хлопковые топы и лёгкие рубашки из сетчатой ткани, какие носили все остальные студенты. Такой вид явно больше подходил для прослушивания, имел больше вероятности привлечь внимание режиссёра или продюсера. И ещё я научилась пить кофе вместо чая, пусть даже одна чашка здесь стоила больше, чем целая банка растворимого напитка, который мама покупала в магазинах Ардтуата.

Я ныряю в переулок, который спускается к театру, и плечом толкаю дверь, ведущую к сцене. Мой желудок крутит от волнения, я сглатываю желчь, которая поднимается к горлу, и это никак не улучшит мой голос. Последние несколько месяцев выдались напряжёнными, я закончила работу с «Каруселью», и вновь начался изнурительный процесс прослушиваний. Я не очень-то хорошо питаюсь и сплю. Стараюсь убеждать себя, что моя тревожность понятна, учитывая ситуацию с работой и волнения о том, как мне дальше платить за жильё, если мой счёт в банке истощается. Но за этим скрывается ещё одно чудовищное осознание, которое медленно, но неотвратимо растёт на протяжении уже нескольких недель: Пирс теряет ко мне интерес. Может быть, ведь может же быть, если я получу эту роль, он вновь меня полюбит. Может быть, нам удастся вернуть страсть и интерес первых дней, и всё снова будет в порядке.

Я подхожу к остальным, которые уже собрались за кулисами, снимаю пальто, провожу пальцами по волосам, чтобы в который раз за сегодня привести непослушные огненные кудри хотя бы в относительный порядок. Прошу прощения у помощницы продюсера, ставящую галочку в блокноте напротив моего имени. Она удостаивает меня улыбкой, слишком быстрой, чтобы быть искренней, и отворачивается. Кого-то из присутствующих я узнаю: мир музыкального театра невелик. Но мы избегаем встречаться глазами друг с другом, сосредоточившись на том, чтобы держать свои нервы под контролем и слушать первую номинантку на главную роль. Конкуренция за роль будет высокой – пресса уже гудит новостями о возрождении Бродвея, а лондонское шоу высоко котируется.

Я пытаюсь сделать глубокий вдох и сосредоточиться на роли Марии Магдалины, но мои мысли кружат вокруг другого прослушивания, которое проходило два года назад в другом театре. Это был кордебалет, постановка блистательного Пирса Уокера, чья звезда восходила на театральной сцене Вест-Энда.

На прослушивании он выделил меня из всех и в конце утомительного дня пригласил сходить с ним выпить. Он сказал, что хотел бы моего участия в шоу, хотя я всегда была скорее певицей, умеющей танцевать, чем танцовщицей, умеющей петь. Он сказал, что от меня исходит сияние, что я напоминаю ему Одри Хепберн, только рыжую. Позже в тот вечер он сказал, что никогда не встречал кого-либо похожего на меня. Что у меня редкий талант. Что он поможет мне добиться успеха. А ночью, когда мы лежали среди спутанных простыней на кровати в моей грязной берлоге, он сказал мне, что я стану его музой и что вместе мы проложим путь к самым вершинам славы.

Я глотала его слова с такой же жадностью, с какой выпила бокал вина в пабе на Друри-Лейн. Какой же я была наивной: и то, и другое ударило мне в голову.

Сейчас, два года спустя, увлечение утихло, и дала о себе знать реальность. В последнее время Пирс приходил домой из театра всё позже и реже и не единожды упоминал имя новой старлетки, которая, как он мне заявил, по-настоящему понимает его видение и кажется ему совершенной мечтой режиссёра. Я начала понимать, что признание зрителей для него значит гораздо больше, чем для меня. Вся жизнь для него – это постановка. А отношения, как и его проекты, теряя блеск новизны, утомляют его и он переходит к новым. Я всё ещё цепляюсь за надежду, что стану той, кто это изменит. Той, кто убедит его остаться.

Постоянное беспокойство берёт своё. Бессонные ночи и ощущение тошноты сказались на моём голосе, хоть я и не собираюсь этого признавать. Может быть, я чуть перенапряглась, попробовав несколько партий, чтобы расширить свой вокальный диапазон. Но я не дам сомнениям взять надо мной верх. Сегодня мне нужно собраться и выступить так, чтобы получить главную женскую роль в мюзикле «Иисус Христос – суперзвезда»

– Александра Гордон, – называет мое имя помощница продюсера. Я выхожу на сцену и глубоко вдыхаю. Сердце колотится в груди как крылья пойманной птицы, но мой голос взмывает вверх легко, словно жаворонки над холмами, окружающими мой прежний дом.

$

Я получаю роль. И несколько недель Пирс внимателен ко мне, как прежде – приносит мне цветы, приглашает в ресторан, чтобы отпраздновать. Я начинаю думать, что всё будет в порядке и можно с облегчением выдохнуть. Но когда начинаются репетиции, мне всё сложнее и сложнее брать высокие ноты. Режиссёр обеспокоен. Когда он говорит со мной, я вижу в его глазах сомнение – правильный ли выбор он сделал. И однажды преподавательница по вокалу отводит меня в сторону и спрашивает, всё ли у меня в порядке.

– Всё хорошо, – отвечаю я, натягивая улыбку, куда более жизнерадостную, чем моё самочувствие. – Последние два месяца выдались трудными, но я уже прихожу в себя. Ещё у меня небольшие проблемы с желудком, но я почти поправилась. Просто немного потеряла форму. Голос вернётся, когда я совсем выздоровлю, обещаю.

Мне хочется надеяться, что я говорю убедительно. Если честно, сегодня утром меня жутко тошнило после тоста и чашки кофе, но я взяла себя в руки и пришла сюда

– Хорошо, – говорит преподавательница, но смотрит на меня с явным сомнением. – Но, Александра, я прежде не раз замечала подобное. Надеюсь, вы не обидитесь, если я спрошу…вы не беременны?

В ту же секунду, как она задаёт этот вопрос, я уже осознаю ответ. Как будто я всё знала и так, просто не признавалась даже себе. Руки сами собой тянутся к животу, кровь отливает от лица. Беременная Мария Магдалина для сцены не годится, хотя издержки её профессии могли быть и такими. Меня качает, стены будто смыкаются, угрожая похоронить меня под собой.

Преподавательница по вокалу усаживает меня на табурет в углу комнаты, прижимает мою голову к моим коленям, чтобы я не упала в обморок.

– Такое бывает, – объясняет она. – Гормональные изменения во время беременности иногда приводят к опуханию голосовых связок. Это может плохо повлиять на ваш диапазон. Перенапряжение очень опасно. Вам следует проконсультироваться с врачом. И, вне всякого сомнения, дать связкам отдохнуть.

$

Гнев Пирса – бурный, как шторм в Атлантическом океане. «Что за чёртова катастрофа!» – восклицает он, когда я вечером сообщаю ему новости после того, как посетила врача и он подтвердил, что я беременна и что одна из голосовых связок повреждена. Я протягиваю к нему руки, отчаянно нуждаясь в объятиях, но он отталкивает меня.

– Тебе надо от неё избавиться, – говорит он, и его горячая ярость сменяется ледяной неприязнью. Затем он отворачивается и наливает себе большой стакан скотча.

На секунду я недоумеваю, полагая, что он говорит о голосовой связке. Но меня тут же охватывает ужас, когда я понимаю, что речь о беременности. Аборты десять лет как легальны, но я даже не рассматривала этот вариант. Я уже чувствую связь с будущим ребёнком, свирепое желание защищать и нежную любовь.

Он отхлёбывает виски и добавляет:

– Разберись с этим, а потом, если нужно, сделай операцию на связки. Ты же не хочешь лишиться роли.

В моей голове звучит белый шум, и я не могу ясно мыслить. А потом сквозь непонимание и страх слышу голос матери, напевавшей на кухне домика смотрителя слова любви и потери:

«Неужто ты меня покинешь?

Покинешь верную любовь?»

Я знаю ответ на этот вопрос: нет ни малейшего сомнения в том, что намерен делать Пирс. Он уже разорвал наши отношения.

А потом шум в моей голове утихает, и в том, что буду делать я, тоже не остаётся ни малейших сомнений. Я оставлю этого ребёнка и воспитаю его сама. Может быть, со временем мой голос вернётся. Преподавательница по вокалу сказала, что, если я не сильно его повредила, шанс есть. Надо будет проконсультироваться со специалистом. Но это подождёт несколько месяцев. У меня имеются кое-какие сбережения – по крайней мере, я смогу жить на них, пока не родится ребёнок, а потом вернусь к работе. Это ведь не конец, лишь остановка. В конце концов, другие певицы же совмещают детей и карьеру. Почему я не смогу?

Скотч явно развязал Пирсу язык. Когда я говорю ему, что оставлю ребёнка, на меня обрушивается поток таких оскорблений, что мне становится страшно, не сделает ли он чего-то со мной и с малышом. Он заявляет, что не хочет больше иметь со мной ничего общего, что такое решение – жуткий эгоизм, что я такая же зацикленная на себе, как любая другая певичка.

– Может, это даже не мой ребёнок, – выдает он, натягивая куртку, и, распахивая дверь, шипит: – Неудивительно, что они дали тебе роль Магдалины. Сразу увидели настоящую шлюху.

Я с глухим стуком захлопываю дверь за ним и его полными ненависти словами. Звук эхом отражается от стен. Я падаю на пол и лежу, скорчившись, на грязной плитке в коридоре, обняв колени, защищая новую жизнь, растущую в моём животе, и рыдаю. Я чувствую себя совершенно одинокой.

Но одно я знаю точно – моё место в Лондоне. Я ни за что не вернусь в Шотландию.

Лекси, 1978

Слава Богу, Дейзи, пристёгнутая к автокреслу, спала всю дорогу сюда от Инвернесса. Это значит, что вечером её нелегко будет уложить в кровать, но мне лучше уж спокойно проехать последние несколько миль. Я выключаю магнитофон, потому что меня уже тошнит от многочисленных детских песенок и мюзиклов Вест-Энда, которые я неоднократно прослушала за те два дня, что мы ехали в машине. Радио не переключается, так что я остаюсь слушать гудение двигателя и свои собственные мысли, пока извилистая дорога тянет нас на северо-запад.

Чем ближе мы подъезжаем, тем ощутимее становится чувство страха. Я не была здесь уже больше десяти лет. Конечно, мама приезжала ко мне несколько раз, но так редко, что мне порой казалось, будто поход на любую нашумевшую картину был для неё куда более значимым событием, чем выступления единственной дочери. Кажется, я всегда принимала как должное тот факт, что она никуда не денется из нашего маленького домика на побережье Лох-Ю, всегда будет меня ждать, если я захочу вернуться. Но возвращаться мне совершенно точно никогда не хотелось.

И вот я возвращаюсь, потому что у меня нет других вариантов. И уже поздно. Мамы больше нет. Я всё ещё не могу осознать окончательность этих слов. Как я смогу теперь без неё? Мы двое всегда были командой. Мы были друг у друга, и нам больше никто не был нужен. Именно она убедила меня уехать, поступить в театральную школу, помогла собрать чемодан. Я всегда знала, что, хотя мы находились на таком расстоянии друг от друга, она всегда была со мной рядом, когда я выходила на сцену. Но теперь я осталась одна, не считая уже моего собственного ребёнка, которого, как я знаю, за моей спиной будут называть безотцовщиной. Конечно, бывают оскорбления и похуже, и я не сомневаюсь, что они тоже прозвучат.

Злые языки будут болтать в переулках, у церковных ворот. И кто-то обязательно скажет, что история имеет свойство повторяться, и чего вы вообще ждали от девушки, которая родилась вне брака и уехала в большой город, чтобы петь на сцене? Скажут они и то, что голос, правда, у неё был, но что хорошего он ей принёс…

Дейзи вздрагивает и просыпается, когда машина с грохотом налетает на ограждение для прохода скота. Она в ужасе рыдает, обнаружив, что всё ещё пристёгнута к автокреслу, пытается вырваться, но не может, и это приводит к настоящей истерике.

– Тихо, зайка, – говорю я. – Мы уже почти дома. Надо только заехать в магазин и купить кое-что.

Было бы очень соблазнительно проехать через всю деревню, мимо старых ворот, ведущих к давно заброшенному поместью, и вырулить прямо к домику смотрителя, и ещё хотя бы несколько драгоценных последних часов не давать о себе знать. Но мне до смерти хочется чаю и чего-нибудь покрепче. И мне нужна еда на ужин. В доме, пустовавшем несколько месяцев, точно не будет ничего съедобного.

Если уж совсем честно, мысль о том, что придётся открыть дверь, переступить порог и оказаться в зябкой мрачной тишине комнат, которые всегда были полны жизни и света, меня пугает. Поездка по магазинам отсрочит момент, когда мне придётся столкнуться с тем, на что я так долго старалась не обращать внимания. Тоской. Чувством вины. И горем.

Я подъезжаю к магазину и вздыхаю, втянув запах далеко не самой чистой Дейзи, которая уже визжит во всю мощь своих лёгких.

– Тихо, моё сокровище. Подожди ещё несколько минут, и мы будем дома.

Я подхватываю её поудобнее, молясь про себя, чтобы в магазине никого не было, и толкаю дверь. Колокольчик звенит, сообщая о нашем визите, хотя и Дейзи справляется ничуть не хуже. Моя молчаливая молитва осталась неуслышанной, как обычно и бывает. К нам поворачиваются несколько человек.

– Ого, Лекси Гордон, это ты! Наконец-то вернулась домой, в Ардтуат!

Вопли Дейзи на секунду стихают, потому что ей нужно глотнуть воздуха. Приветствие в этой внезапной тишине звучит неожиданно громко, напоминая мне, что Александры Гордон, звезды мюзиклов, чьё имя когда-то было даже напечатано в программке шоу Вест-Энда, больше нет; здесь я всегда была и навсегда останусь Лекси.

– Мы как раз обсуждали, что приехала какая-то незнакомая машина, наверное кто-то новенький. И вы только гляньте на эту душечку, радость и гордость бабушки – покойся с миром, её светлая душа, – активно включается в разговор спешащая к нам Бриди Макдональд. Поток слов обрушивается на меня как волна. Она набирает в грудь побольше воздуха, и её ноздри тут же вздрагивают, уловив насыщенный запах, исходящий от подгузника Дейзи.

– Здрасьте, Бриди, – коротко киваю я ей и другим покупателям, мельком взглянув на них и слишком смущаясь, чтобы выделить кого-то из толпы. Сажаю Дейзи на плечи, беру корзинку и начинаю свой путь по тесным проходам в поисках того, что мне нужно. Бриди идёт за мной по пятам, забрасывая меня вопросами и умиляясь Дейзи, которая вновь начинает визжать.

Я отвечаю как можно тактичнее. Да, я вернулась. Да, меня долго не было. Да, я боюсь, что после целого дня в машине она выглядит не очень презентабельно. Я просто зашла купить кое-что по мелочи, а потом поедем домой, и я приведу её в порядок.

Я беру пачку чая и печенье. Мне очень мешают ёрзанье Дейзи, вопросы Бриди и сетка на бамбуковых шестах, под которую я неловко пытаюсь подлезть и достать пакет молока. Нет, пока я не знаю, сколько здесь пробуду. Нет, у меня пока никаких конкретных планов. Нет, пока не пою. Да, надо будет разобрать мамины вещи. Это очень мило с вашей стороны, спасибо, но я справлюсь и сама. Нет, продавать домик смотрителя не собираюсь.

Уже на грани отчаяния, я бросаю в корзину четыре сморщенных морковки, помятую луковицу и бутылку тоника. Ищу лимоны, но их нет, не считая тех, что сделаны из ярко-жёлтого пластика. Картошки тоже не осталось, так что беру упаковку пюре и – поскольку я уже не в силах сегодня готовить что-то серьёзное – мясные консервы, а также замороженный пирог с почками.

Наконец я добираюсь до кассы. Покупатели, судя по всему, никуда не торопятся, с радостью слушают вопросы Бриди и мои ответы. Их молчаливое осуждение прямо кружит над моей головой, как ястреб, который того и гляди вцепится в свою добычу. Ставлю корзинку на кассу, усаживаю поудобнее на плечах свою потную, плохо пахнущую дочь, радуясь, что она наконец успокоилась. Оглянувшись через плечо, я понимаю, что причина этого – шоколадное драже, которое ей скормила Бриди. Теперь Дейзи вытирает ладошки о мою замшевую куртку. Эту куртку я купила в прошлой жизни, когда у меня были деньги и когда мой образ сочетался с такой роскошной одеждой. Теперь я ношу её потому, что не могу позволить себе купить что-то более практичное. Я понимаю, как она смотрится. Такой куртке здесь не место. Как и её владелице.

Я улыбаюсь Мораг, продавщице. Женщины наблюдают, как та берёт каждую мою покупку и кладёт в бумажный пакет с логотипом, а я вспоминаю ещё кое-что.

– Да, и бутылку джина, пожалуйста.

Она достаёт бутылку с полки, и я старательно избегаю встречаться глазами с женщинами. Их осуждение, висящее в воздухе, становится ещё более плотным. Я расплачиваюсь, поднимаю глаза и вызывающе улыбаюсь всей компании.

– Привет, Лекси, – говорит молодая блондинка с коляской, сидящий в которой безукоризненно одетый малыш чуть постарше Дейзи наблюдает за происходящим, широко распахнув голубые глаза. Я не сразу узнаю блондинку.

– Элсбет? Привет! Рада тебя видеть. У тебя теперь тоже маленький?

В школе мы дружили, но после того как я уехала, перестали общаться. Она кивает, но не предпринимает попыток продолжить разговор.

Я неловко наклоняюсь за пакетом, одновременно пытаясь удержать Дейзи. Она очаровательно улыбается Бриди, Мораг, Элсбет и всем остальным женщинам, её щёки горят, ресницы блестят от недавних слёз.

– Давай помогу, – предлагает Бриди и пытается забрать у меня пакет, но я качаю головой. Если она увидит, что моя машина до потолка забита моими роскошными нарядами, тут-то мне и крышка. Мало того, что все скоро поймут, какая я плохая мать ребёнка-безотцовщины, так еще всем сразу же станет ясно, что я вернулась в Ардтуат, поджав хвост, нищая, безработная, опоздав на несколько месяцев и не успев позаботиться о своей несчастной матери в последние дни её жизни.

– Не беспокойтесь, я сама. Если можно, подержите мне дверь. Спасибо.

Когда я ставлю коробку на капот машины и роюсь в сумке в поисках ключей, пирог выскальзывает и с грохотом падает на асфальт. Несколько человек за окном магазина поворачиваются к нам.

Я открываю дверь и усаживаю Дейзи на сиденье. Неудивительно, что она тут же во весь голос высказывает своё возмущение по этому поводу. Я молча застёгиваю ремень, потому что, если раскрою рот, не факт, что сама удержусь или от таких же громких ругательств, или от слёз.

Я пытаюсь поднять пирог, но рядом уже стоит Элсбет, а её глазастый малыш невозмутимо смотрит на меня.

– Вот, – говорит она, протягивая мне помятую коробку.

– Спасибо. Так себе ужин, но на сегодня сгодится, – начинаю взволнованно от смущения и стыда лепетать я.

Элсбет кивает, заглядывает в окно машины, пытаясь рассмотреть коробку с кухонными принадлежностями и настольную лампу. Кажется, она хочет что-то сказать, но передумывает и разворачивает коляску.

– Увидимся.

– Ага, – соглашаюсь я, сама при этом стою у машины и смотрю, как она увозит своего чистенького, опрятно одетого малыша, сворачивает у ворот дома, выходящего на гавань, и вталкивает коляску в его дверь, выкрашенную жёлтой краской.

Я сажусь на переднее сиденье, вытягиваю свои окоченевшие конечности и глубоко вдыхаю, прежде чем повернуть ключ в замке зажигания.

– Ну вот, Дейзи, – говорю я как можно жизнерадостнее, надеясь, что она не услышит дрожь в моём голосе, – вот мы и едем в домик смотрителя.

$

На следующее утро меня будит стук в дверь. Мы обе провалились в глубокий, глубокий сон, но лишь когда рассвет уже начал заливать небо над холмами.

Ночь не задалась по большей части оттого, что Дейзи не удавалось уснуть в слишком тихой и незнакомой темноте: она привыкла к шуму машин и огням большого города, разбавляющим черноту ночи до почти оранжевого сияния, привыкла к собственной кровати в собственной спальне. Когда как я сменила ей подгузник, накормила её, дождалась, пока погружаемый нагреватель нагреет достаточно воды для небольшой ванны, искупала ее и попыталась уложить спать, она пришла в совершенный ажиотаж, восхищённая новизной крошечного домика, забитого мамиными вещами. Чтобы помешать ей сеять хаос среди сувениров и фотографий, которыми заставлена гостиная, я усадила её себе на бедро, одновременно пытаясь открыть консервы.

После нескольких минут напряжённой борьбы с древним консервным ножом и обломками крышки, ставшими приправой к моему ужину, а также после того как я разрезала палец и забрызгала всё вокруг своей кровью, мне пришлось наконец признать поражение. Обмотав рану туалетной бумагой, я выключила духовку и налила себе джина с тоником. После этого отнесла Дейзи в спальню и разобрала кровать, что с раненой рукой оказалось довольно трудно. Кто-то явно успел здесь побывать, потому что с кровати сняли матрас, а простыни выгладили и аккуратно сложили в шкаф.

Я помнила, что на чердаке лежит старая деревянная кроватка, в которой я еще ребенком спала в этой самой комнате, в ногах этой самой большой кровати. Но сейчас у меня уже не было сил вытаскивать из сарая лестницу, лезть на чердак, доставать и собирать кроватку. Так что я уложила Дейзи в гнездо из одеял и свернулась калачиком рядом с ней. Но у неё были другие планы. Вымытая и накормленная, она почувствовала себя новой женщиной, жаждущей веселья и развлечений после долгого и скучного дня в машине. Даже измученная и злая, я была не в силах сдержать смех, глядя, как она катается по кровати туда-сюда, запутывая в простынях нас обеих.

Я пыталась ей петь, но, услышав свой собственный надтреснутый голос, едва не расплакалась, так что оставила это занятие. Решила лучше выудить из сумки с игрушками ее любимого голубого зайца и книжку с картинками, но она не оценила мои усилия. Ей больше хотелось физических упражнений, так что пришлось качать её на животе. Еще она изо всех сил дрыгала маленькими ножками, но так и не устала. Спустя полчаса мои руки уже болели так же сильно, как и голова. Я решила, что джин сейчас – это плохая идея, и, взяв Дейзи и недопитый стакан, пошла на кухню. Там поставила стакан на стол рядом с бутылкой и побрела в гостиную, чтобы полюбоваться видом из окна.

Сквозь старые оконные стёкла всегда сквозило, так что я завернула Дейзи в шаль, которую мама связала для нее, когда она родилась, – красивую шаль с узором в виде раковин морских гребешков, тончайшую, как кружево. Я гладила дочь по спинке, пытаясь убаюкать, и чувствовала под пальцами мягкость белой шерсти. На мгновение передо мной встал образ мамы, сидящей у огня с мотком той шерсти на коленях и снующими туда-сюда спицами в руках. Мне, слишком уставшей, чтобы плакать, оставалось лишь покачать головой и сморгнуть слезы.

За домом взошла луна, осветила озеро. Был прилив, он давал возможность разглядеть, как вода мягко плещется о берег. Не обращая внимания на мою сентиментальность, вызванную изнеможением, Дейзи лепетала и болтала, указывая пухлым указательным пальцем на окно и комментируя увиденное.

– Ада2, – сказала она и вновь повторила: – ада2.

Ночную тишину иногда нарушал крик кулика с берега. Я нежно ворковала со своей маленькой дочкой, целовала её только что вымытые волосы и покачивала на плече. Услышав тихий звук лодочного мотора, мы обе подняли глаза. Небольшая рыбацкая лодка скользнула по полоске лунного света, оставив за собой пляшущую звёздную полоску там, где от винта пробудилось свечение.

– Ада2, – многозначительно сообщила Дейзи.

– Красиво, правда? – спросила я. – Лодка.

– Одка, – повторила Дейзи, и я рассмеялась.

– Точно. Ты моя умничка.

Мы любовались огнями, пока их танец не стих.

– Ну всё, милая, – наконец сказала я, – теперь пора спать.

Но у Дейзи были другие планы.

К двум часам ночи мы обе расплакались от изнеможения. И только после того, как она, всхлипнув, уснула, я вытерла глаза краешком простыни, завернулась в неё, накрыла нас обеих шалью и погрузилась в долгожданное забвение.

$

Стук в дверь, который меня будит, сперва сквозь сон кажется тихим, и я медленно выплываю из глубины сна, поднимаюсь к поверхности дневного света. Стук повторяется, настойчивее тянет меня наверх.

Осторожно, чтобы не разбудить Дейзи, я выпутываюсь из одеял, натягиваю халат, висящий на двери спальни. Застигнутая врасплох, наспех пробегаю пальцами по всклокоченным кудрям, туже затягиваю халат на талии. Распахиваю дверь, готовая дать отпор неприятному человеку, посмевшему будить меня в такой час.

Но слова замирают на моих губах, когда я вижу мужчину, застывшего в дверях. Его фигура резко прочерчена на фоне серо-стальных вод озера, ветер треплет его волосы. – Вам помочь? – спрашиваю я ледяным тоном, хотя его улыбка – такая тёплая.

– Привет, Лекси. Я Дэйви Лаврок, – начинает он и многозначительно умолкает, будто только его имя должно мне о чём-то сказать. Повисает неловкая тишина. Я напрягаю мозги. Не-а. Ничего не всплывает. Кроме шотландского слова «лаврок», которым мама называла жаворонков, парящих в небе над озером. Мне остается только тупо таращиться на мужчину. А он отводит взгляд, его улыбка медленно гаснет, и он протягивает мне большую сумку.

– Бриди просила тебе передать.

Я беру у него сумку и заглядываю внутрь. Она тяжёлая, потому что в ней лежат небольшие, похожие на лангустинов лобстеры, какие нередко попадаются в сети рыбаков. При виде их коралловых панцирей мой рот наполняется слюной: на таких маленьких лобстеров нет коммерческого спроса, но они просто изумительны, будучи сваренными в кастрюле озёрной воды и как следует смазанными майонезом или чесночным маслом. Извлечь мясо из их плотной брони – трудное занятие, но результат стоит одного, а то и двух сломанных ногтей.

– Спасибо, – говорю я. – И Бриди тоже спасибо.

– Она говорит, ты только что вернулась. Говорит, они будут кстати.

Ну вот, сплетни уже разлетаются.

Мы молча стоим в дверях, смущённо пялясь друг на друга, и у меня появляется разглядеть в его лице что-то, что поможет мне наконец его узнать. У него открытое, жизнерадостное лицо человека, который в ладах с самим собой, серо-голубые глаза и обветренная кожа. Он явно местный и думает, что я его знаю, потому что здесь само собой разумеется, что все знают всех и все вписываются в эту компанию.

– Мне так жаль, что твоей мамы больше с нами нет, – говорит он наконец. – С домом всё в порядке? Бриди заглядывала сюда пару раз. Но если нужна будет помощь, дай мне знать.

Его взгляд скользит куда-то мимо меня, и я чувствую: что-то привлекло его внимание. Обернувшись, понимаю, что именно: бутылка джина и полупустой стакан рядом с ней. Вполне понятно, о чём он думает. В такой ранний час… Я смотрю на часы и вижу, что сейчас позже, чем мне казалось, – почти десять. Но тем не менее.

Я вызывающе смотрю на него, готовая защищаться.

– Это вообще не то, что ты подумал. Ну, выпила вчера за ужином.

Он пожимает плечами.

– Я ведь тебя не осуждаю.

Вот спасибо. Но уверена, не пройдёт и получаса, и это станет известно Бриди.

– Приятного аппетита. Если захочешь ещё лобстеров, я всю неделю на озере. Черкни мне записку и оставь на пристани.

Я молчу и думаю о том, какой нелюбезной я ему, наверное, кажусь.

– Ещё раз спасибо. С удовольствием съем.

– Не за что. Ну, увидимся.

Я смотрю, как он направляется к «Лэнд Роверу», припаркованному у обочины, насвистывая под нос мелодию. У него широкие плечи и пружинящая походка рыбака. Мотив мне знаком – мама часто напевала эту песню. Он садится в машину, заводит мотор, затем, прежде чем отъехать, смотрит на наш домик и машет мне рукой.

Я выливаю в раковину всё, что осталось в стакане, и ставлю бутылку в шкаф, а сумку с лобстерами – в холодильник. При этом ловлю себя на том, что тоже жужжу про себя мелодию, которую он насвистывал, – кажется, она ко мне прилипла. Пытаюсь даже напеть: Неужто ты меня покинешь…Но мой голос вновь ломается, и я оставляю эту затею.

Что-то начинает всплывать в глубинах памяти. Может быть, я где-то уже видела эти серо-голубые глаза, но не помню, где именно. Пытаюсь уцепиться за обрывки воспоминаний, но они вырываются и уносятся прочь, скользкие, как рыбы.

Я наполняю водой электрический чайник, ставлю на плиту. Когда достаю с полки заварочный чайник, старый, коричневый, меня внезапно захлёстывает волна горя, и дыхание в груди перехватывает. Я словно слышу в этой кухне мамин голос, ту самую песню, и прижимаю чайник к себе.

Выкопай могилу мне глубокую,

Розы положи в изголовье,

Горлицу в ногах поставь одинокую —

Пусть узнают, что убита я любовью.

У неё всегда был готов чай, она всегда приносила мне чашечку, просила я об этом или нет. Теперь, при виде этого чайника, я понимаю, что мама приносила мне не просто напиток. Это был особый знак нашей близости – крошечные, незначительные моменты, которые я воспринимались мною как должное. С помощью чая она по несколько раз на дню показывала мне, как сильно меня любит.

Всё ещё слыша её голос и слова песни, я иду в гостиную и снимаю с каминной стойки фотографию отца. Взгляд его тёмных глаз, затенённый, ни о чём не говорит, но это единственная егофотография, какая у меня есть. Его звали Алек Маккензи-Грант, он служил в военно-морском флоте и погиб до того, как я появилась на свет. Больше я почти ничего о нём не знаю. Когда я просила маму рассказать о нём, она всегда говорила о его доброте, о том, как он её любил и как любил бы меня, если бы дожил до моего рождения. Но когда я задавала вопросы о его родителях, о том, каково было быть сыном владельца огромного поместья, она всегда отвечала уклончиво. Меняла тему, спрашивала, рассказывала ли она мне, как Алек и мой дядя, Руарид отправились на лодке ловить скумбрию и увидели гигантскую акулу? И хотя эту историю я уже слышала сотни раз, я не мешала матери рассказывать её снова и снова.

Лишь став старше, я поняла, как тяжело ей было думать о той жизни, какую она могла бы вести, став хозяйкой поместья и, может быть, о той жизни, какую она могла бы дать мне. Так что я перестала задавать ей вопросы, от которых она становилась лишь грустнее. Но мне всегда хотелось узнать об отце – о том, каким он был, о том, почему мама так неохотно говорила о его родственниках. Её рассказы были полны детской невинности, той невинности, которую уничтожила война. Конечно, она хотела от чего-то защитить меня, а что-то и забыть. Но теперь я жалею, что перестала спрашивать. Жалею, что так и не узнала их историю. Жалею, что часть моей собственной истории теперь для меня потеряна.

Я ставлю его фото на место, рядом с фотографией мамы. Не осталось ни одной, где они вдвоём, и при этой мысли мне становится ещё грустнее.

Вода закипает, чайник свистит, возвращая меня в настоящее, и я смахиваю слезу рукавом халата. Вернувшись в кухню, наполняю водой коричневый чайник, добавляю листья из железной банки в шкафу и помешиваю. Настоящий чай, точь-в-точь такой, как всегда варила моя мама, Флора.

А потом Дейзи начинает ворочаться, и я бегу к ней, чтобы её день начался с улыбки.

Флора, 1939

Флора Гордон подбросила торфа в огонь и поставила чайник на плиту закипать. Воды озера в утреннем свете становились жемчужно-серыми. Отец с минуты на минуту должен был вернуться домой, задав корм животным, и надо было угостить его завтраком и согреть чашечкой чая.

Она услышала стук его ботинок, за ним – лёгкий топот лап Браана. Чёрный лабрадор всегда был рядом, приглядывал ли отец за пони в поле, за собаками в будках, уходил ли в леса следить за охотничьими птицами и оленями – как смотритель поместья Ардтуат, он был ответственным за них всех.

Она тихо мурлыкала песню себе под нос, и чайник подпевал, бурча и посвистывая. Она поставила на огонь кастрюлю с овсянкой, простоявшую на столе всю ночь, добавила щепотку соли и как следует перемешала. Потом согрела на огне коричневый чайник, бросила туда несколько листьев. Её движения были быстрыми и ловкими, отточенными многолетней привычкой.

Браан вломился в кухню, виляя хвостом, приласкался к Флоре, прежде чем ткнуться мордой в железную миску с его собственным завтраком.

– Всё в порядке, пап? – спросила Флора, ожидая, что отец, как обычно, молча кивнёт, сядет во главе стола и вытянет ноги в толстых шерстяных носках. Но в то утро он подошёл к окну, стал смотреть на озеро.

– Похоже, у нас будут гости, – сказал он, указав на залив. Вытерев руки о тряпку, висевшую у плиты, Флора подошла к нему.

В тихом утреннем свете показалась вереница кораблей. Серые корпуса двигались медленно, но с силой, легко разделявшей волны. Воздух вокруг них, казалось, вибрировал, будоража кружащих над ними морских птиц. Флора насчитала пять кораблей. Казалось, они, как левиафаны, поднялись из вод залива, пробудились ото сна, когда всего десять дней назад объявили, что Великобритания находится в состоянии войны с Германией. Отец взял с подоконника бинокль и посмотрел вдаль. Не говоря ни слова, передал бинокль Флоре. Корабли щетинились пушками и антеннами. Когда они подошли ближе, она услышала шум их двигателей.

– Флот метрополии, по всему судя, – сказал отец.

Флору затрясло от волнения и страха.

– Но что они будут делать здесь? Война идёт за сотни миль отсюда.

Отец проницательно посмотрел на нее из-под копны седых волос.

– Шла за сотни миль отсюда, душа моя. А теперь и сюда добралась.

– Как ты думаешь, на одном из кораблей может быть Руарид?

При этой мысли сердце Флоры так и подпрыгнуло. Её брат два года назад вступил в ряды Королевского флота, и она очень по нему скучала. Как и многие парни, выросшие на этом побережье, он чувствовал себя как дома и на воде, и на суше.

– Не думаю. В прошлом письме он писал, что сейчас в Портсмуте, приставлен к эсминцам. Они меньше этих линкоров. Он может быть где угодно.

Пока они смотрели, первый из кораблей медленно остановился и бросил якорь, звякнув цепями. Флора вернула бинокль отцу.

– Как думаешь, что они делают тут, в Лох-Ю?

Он пожал плечами.

– Чутьё у тебя не хуже моего. Но уверен, что скоро мы всё узнаем.

Он отвернулся от окна, но она успела заметить выражение его глаз. Хотя его осанка была, как всегда, прямой, а манеры – спокойными, она видела, как его пугает война. Он волновался за сына, воевавшего далеко, в Англии. Военные корабли в мирном заливе, на который выходил домик смотрителя, принесли чувство страха прямо к их входной двери. В присутствии невозмутимого отца, который всегда чувствовал себя непринуждённо, который следил за всем поместьем и пользовался огромным уважением, Флора всегда чувствовала себя в безопасности. Но, увидев этот проблеск страха в его глазах, она ощутила, как земля трещит под её ногами, как рушится их спокойная жизнь.

Словно почувствовав её тревогу, Браан ткнулся носом в её ладонь, успокаивая. Она отвернулась от окна и разлила кашу по тарелкам.

$

Маленькое почтовое отделение было до того битком набито, что очередь выстроилась в два ряда. Похоже, половине жителей деревни этим утром внезапно понадобилось либо отправить письмо, либо купить конверт и марки. Флора встала в очередь, однако обнаружила, что никто особенно не торопится подойти к стойке мисс Кэмерон, почтальона. Все были заняты разговором о флоте метрополии, прибывшем прямо к порогу.

– Большой корабль посередине – «Нельсон», а на борту мистер Черчилль, – заявила миссис Кармайкл, непререкаемый авторитет в различных областях, не только непосредственно связанных с должностью председательницы местного отделения Женского сельского института. Поскольку все три ее сына воевали в Аргил-сатерлендском хайлендском полку, все признали ее право выступать и по военным вопросам. А теперь, когда ее муж, Арчибальд Кармайкл, получил звание начальника авианалета, она стала непревзойдённым источником информации.

– Что они делают здесь, в Лох-Ю? – спросила Бриди Макдональд, облизнув марку и протягивая письма мисс Кэмерон. – И пачку мятных конфет, пожалуйста.

Почтальон достала с полки за спиной высокую банку с мятными конфетами, отмерила сколько нужно, взвесила, переложила в белый бумажный пакет и закрутила углы, чтобы запечатать его.

– Готово, – она взяла у Бриди монеты.

– Арчи говорит, что это военная тайна, – ответила миссис Кармайкл.

– Они, видимо, разведывают, где разместить флот, чтобы защитить нас в случае вторжения подводных лодок с севера.

– Уфф, Бриди, знаешь, как говорится – сплетни могут стоить жизни.

Бриди собиралась с возмущением отметить, что миссис Кармайкл сама секунду назад сообщила возможным немецким агентам, ожидавшим в очереди за марками и сладостями, что сам первый лорд Адмиралтейства прибыл сюда на одном из кораблей, но промолчала и сунула в рот конфету. Миссис Кармайкл по телосложению и темпераменту мало чем отличалась от тех линкоров, а Бриди не была настолько храброй или глупой, чтобы её злить.

– Вместо того, чтобы сплетничать, могла бы протянуть руку помощи. Сельский институт вяжет шарфы для наших мальчиков, и нам нужна помощь от всех вас. Ты с нами? А ты, Флора?

Отказать Мойре Кармайкл не стоило и надеяться. Обе девушки послушно кивнули. – Очень хорошо. Встречаемся в зале в три. Спицы берите с собой. Шерсть мы вам предоставим. – Она взяла сумки, собираясь уходить, и тут дверь хлопнула. – О, Майри, надеюсь, на тебя мы тоже можем рассчитывать?

Флора повернулась и улыбнулась лучшей подруге. Майри Маклауд беззаботно пожала плечами.

– Рассчитывать на меня в чём?

– Мы вяжем шарфы для солдат, – ответила Бриди, зажав конфету между зубами. – Встречаемся в три часа в зале.

– Жду всех троих, девочки, – подытожила миссис Кармайкл и удалилась царственной походкой. Очередь понемногу начала продвигаться вперёд.

– Есть новости от Руарида? – спросила Майри. Флора покачала головой.

– С прошлой недели не было, – ответила Флора, покачав головой. Затем она помахала конвертом: – Вот, написала ему письмо.

Взглянув в окно на пришвартованные корабли, Майри спросила:

– Интересно, долго они тут пробудут?

Из трубы одного из них поднимался тёмный дым, другой спускал на свинцово-серую воду маленькие шлюпки. По палубам туда-сюда сновали люди.

– Понятия не имею, – ответила Флора. – Может, они просто остановились, прежде чем плыть дальше?

Но слова Бриди всё ещё звенели в её ушах. Вдруг они правда искали, где разместить флот? Вдруг собирались остаться здесь навсегда? Только время – и, может быть, миссис Кармайкл – могли дать ответ.

$

Флора и Майри бок о бок сидели у плиты и дружески болтали, а их спицы ловко сновали туда-сюда. Мотки серой шерсти, которые им выдали два дня назад, быстро превращались в шарфы, связанные по точным указаниям миссис Кармайкл.

– Этот серый слишком мрачный, – вздохнула Флора, откладывая вязание, чтобы поставить чайник.

– Я знаю, – согласилась Майри, – но мне кажется, это можно исправить.

– Да, немного цвета не повредит. Смотри, у меня осталось чуть-чуть красной шерсти. Думаю вывязать небольшую яркую полоску у одного конца. Любой солдат повяжет такой шарф и почувствует, что мы хотим его подбодрить.

Майри рассмеялась и, покопавшись в своей корзинке, выудила нежно-жёлтый моток.

– Отличная мысль. Даже парочка рядов сделает наши шарфы особенными.

Донесшийся с озера звук судовой сирены испугал куликов, и они вспорхнули. За последние пару дней прибыли ещё несколько кораблей, и один из них, если верить слухам, закладывал в устье озера Лох-Ю противолодочные сети.

– Что там сейчас творится? – Майри оторвалась от работы и вытянула шею, чтобы посмотреть в окно кухни.

– Прибывают новые корабли, – ответила Флора, рассеянно заправляя в длинную, ниже спины, косу выбившуюся прядь золотисто-рыжих волос. – Может статься, Бриди права. Что-то их уж очень много.

Водный участок между берегом и островом изобиловал судами всех размеров, от огромных линкоров с широченными носами и высокими башнями до маленьких и быстрых эсминцев и крейсеров. Лодки, снующие между кораблями взад и вперёд, рядом с внушительными серыми громадами казались крошечными.

По слухам Бриди, слышавшей об этом от миссис Кармайкл, сеть, которую они ставили, должна была протянуться от края острова до скал на противоположном берегу и защитить гавань от любых подводных лодок, не дав им проскользнуть.

Флора заварила чай и снова взялась за вязание, проложила аккуратный красный ряд. Когда открылась входная дверь, она подняла глаза, ожидая, что сейчас вбежит Браан, а вслед за ним войдёт отец. Но спустя секунду она уже стояла в дверном проёме кухни, отбросив вязание в сторону, и обнимала молодого человека в бело-синей униформе военно-морского флота.

. – Руарид! – радостно кричала она. – Мы так и думали, что ты приплывёшь на одном из этих кораблей. Папа будет так рад!

Брат улыбнулся, подхватил её на руки и кружил по комнате, пока она уже сама не могла сказать, от счастья у неё кружится голова или от его выходки. Наконец вновь поставив её на пол, он обнял и Майри.

– Рад видеть, что вам, девчонки, есть тут чем заняться. Может, и чаю мне нальёте? – поинтересовался он будничным тоном, будто они виделись вчера вечером, а не три месяца назад, в его последний отпуск.

– Ты надолго? – спросила Майри.

– Вовсе нет. Мне разрешили на часок заглянуть сюда, и всё. Мы сопровождаем «Нельсона». Сегодня вечером уже отправимся дальше в путь, – объяснил Руарид, сел за стол и вытянул длинные ноги.

– На каком ты корабле? – спросила Флора, вручая ему чашку чая.

– «Машона». Стоит ближе к острову. Вон, видите те три эсминца? Наш – крайний справа.

– Ты ещё вернёшься?

– Трудно сказать, – он подул на чай, отхлебнул глоток. – Смотря где будут боевые действия. Но как же хорошо побыть дома, с моими любимыми девчонками.

– Ты никого не встретил в Портсмуте? Говорят, у моряков в каждом порту по подружке, – поддразнила Майри. Флора в глубине души надеялась, что однажды её старший брат и лучшая подруга станут парой, она видела, что Руарид видит в Майри скорее ещё одну сестрёнку.

– Ох, боюсь, мы слишком заняты всякими скучными делами, вроде подготовки в войне, так что по любовному фронту и доложить-то нечего.

Лишь тогда в кухню влетел Браан, радостно завизжав при виде Руарида; тот наклонился и потрепал лабрадора за уши.

– Хорошая собака, Браан. Где твой хозяин?

– Тут, – ответил Йен Гордон, снимая охотничью войлочную шляпу и запихивая в карман куртки. – Я так и понял, что у нас какая-то новость, когда Браан пулей рванул с холма. Подумал, может, ты вернулся, сынок.

Руарид поднялся и обнял отца. Майри собрала вязание, сложила в корзинку.

– Мне пора, – сказала она. – Надо помочь маме с ужином и сосунками,

У Майри было пятеро младших братьев и сестёр в возрасте от четырнадцати до пяти лет, и этим объяснялся её удивительно терпеливый и добродушный характер. Её родители были работящими фермерами, держали овец и стадо дойных коров, так что были заняты от рассвета до заката. Флора завидовала её большой семье, а Майри, в свою очередь, шутила, что променяла бы их всех на одного старшего брата – такого, как Руарид, который мог бы познакомить её со своими друзьями.

– Береги себя, Руарид Гордон. Надеюсь, скоро увидимся.

– Пока, Майри. Рад был пообщаться, – он взглянул на часы. – Я тоже ненадолго, пап, всего на несколько минут. Надо вернуться к пяти. Но я не мог не заглянуть домой хоть на полчасика.

Допив остатки чая, Руарид поднялся на ноги, надвинул фуражку и в последний раз погладил шелковистые уши Браана.

– Скоро увидимся, пап.

– Да. Думаю, скоро.

Флора знала, что за поверхностью этих простых слова таился целый океан других, невысказанных, которые не нужно было произносить вслух, потому что оба всё понимали и так. Она сняла с крючка у двери толстый свитер.

– Я провожу тебя до причала, – сказала она, желая провести с Руаридом как можно больше драгоценных минут.

И вот брат с сестрой пошли на причал, свернули на дорогу, огибающую кромку воды. Машин было больше, чем обычно, легковые автомобили и грузовики, битком набитые солдатами и матросами, так и носились туда-сюда, так что Флоре приходилось то и дело отступать на поросшую травой обочину, чтобы уступить дорогу. Пока шли мимо ворот поместья, Руарид рассказывал ей о жизни на корабле, о работе связиста, но внезапно раздался громкий гудок автомобиля. Оба повернулись и посмотрели на подъездную дорожку. Навстречу, подпрыгивая на выбоинах, несся блестящий бордовый седан.

– Это Алек! – Руарид, рванул к машине и спустя секунду уже жал руку молодому человеку, тоже в униформе военно-морского флота.

– Руарид, и ты здесь! И Флора! – он пожал обоим руки. – Сто лет не виделись! Скучал по вам обоим. Позвольте представить вам мою невесту, Диану Кингсли-Скотт.

Элегантная молодая женщина на пассажирском сиденьи казалась немного скучающей, но томно помахала в их сторону изящной рукой, украшенной большим кольцом с сапфиром.

– Поздравляю! Мы не слышали новость, – Руарид хлопнул Алека по плечу.

– Я только на прошлой неделе поднял этот вопрос. Мы подумали, надо приехать и сообщить родителям, прежде чем размещать объявление в «Таймс».

Улыбка Алека Маккензи-Гранта осталась такой же лучезарной, как в детстве, когда они втроем часы напролёт устраивали в роще за поместьем Ардтуат логова пиратов и пускали бумажные кораблики. Он не был похож на других мальчишек начальной школы, куда ходили все трое. Те не удостаивали Флору ни малейшего внимания по двум причинам – она была на год младше и к тому же девчонкой. Но Алек всегда звал её участвовать в играх, поддержал в стычке с Вилли Мактаггертом, обижавшим Бриди, на спортивных соревнованиях взял в свою команду. Они с Руаридом в те беззаботные времена были лучшими друзьями, а потом Алеку исполнилось десять, и его отправили в закрытую частную школу. Но, несмотря на это разделяющее обстоятельство, сын владельца особняка и сын смотрителя в каникулы были неразлучны, пока Алек не поступил в университет. Теперь он проводил свободное время в Лондоне или навещал английских друзей, но сейчас, когда он вернулся, всем троим казалось, что долгих лет разлуки будто и не было.

– Куда вы собрались? – поинтересовался Алек.

– Возвращаюсь на пристань в Олтбеа, – ответил Руарид. – Мне удалось вырваться на часок, повидать папу и Флору. Сегодня уже уплываем дальше. Мы в эскорте, сопровождаем «Нельсон».

– Ух ты, вот это приятно слышать, – улыбнулся Алек, – держи в курсе. Значит, ты на одном из эсминцев? Изумительно! Садись, подвезём – если вы, конечно, не хотите прогуляться, – он перевёл взгляд на Флору. – И ты тоже садись. Я знаю, как ценно подольше побыть с родными.

– Хорошо! А на обратном пути как следует вытяну ноги, – заявила Флора. Гордоны сели в новенькую машину, пахнувшую кожей.

– Я везу Диану в Акнашин, чтобы она успела на поезд, – объяснил Алек.

– Где вы живёте, мисс Кингсли-Скотт? – вежливо спросил Руарид.

– В Кенсингтоне, – ответила она сухо, давая понять, что не расположена к дальнейшим вопросам. На миг повисло неловкое молчание, а потом Алек сказал:

– Диана собирается поступать на дипломатическую службу. Внести свой вклад в работу для нужд фронта.

– А Флора сегодня весь день вязала, – заявил Руарид, – тоже вносит свой вклад.

Флора вспыхнула от стыда. Вязание казалось таким жалким в сравнении с дипломатической службой!

Пока Алек вёл машину, она молчала и слушала, как мужчины обмениваются впечатлениями от службы в военно-морском флоте. Их пути разминулись в Дартмуте, где Руарид проходил обучение на связиста, а Алек окончил военно-морское училище и в качестве младшего лейтенанта был отправлен во флот метрополии. Они, по всей видимости, пересекались в Портмуте месяц назад, но так и не встретились в суматохе сборов.

Подъезжая к Олтбеа, Алек съехал с дороги и остановил машину, открыл окно, чтобы наполнить её воздухом. Все четверо застыли в резко нависшем молчании, слушая тихий плеск воды и крики чаек. Минуты текли, никто не произнёс ни слова. Лишь Диана нетерпеливо постукивала накрашенным ногтем по сумочке из крокодиловой кожи, лежавшей у неё на коленях.

Флора смотрела на профиль брата. Широкий форменный воротник подчёркивал ширину его плеч, светлые волосы под фуражкой были коротко острижены. Глядевший вдаль, на суету в озере, он казался почти незнакомцем.

Она перевела взгляд на Алека. Плечи у него были такими же широкими, фуражка лежала на заднем сиденьи, прямые чёрные волосы трепал ветер. Мысль о том, что они несут службу на корабле и каждый день сталкиваются с множеством опасностей, какие приносит жестокое, беспощадное море, наполнила её ужасом. Она сглотнула, стараясь облегчить напряжение, сдавившее горло, когда ей живо представилось, как они покидают ласковые объятия холмов, окружающих Лох-Ю, и направляются на север, к волнам открытого моря. Сморгнув слёзы, она увидела в отражении зеркала заднего вида улыбку Алека. Он наблюдал, как она за ним наблюдает, и его глаза были всё теми же – глазами верного друга детства, всегда готового помочь и защитить.

Он повернулся к ней, вытянул руку вдоль спинки кресла, спросил:

– Как там ваш папа?

В юные годы Алек проводил в компании смотрителя поместья гораздо больше времени, чем с собственным отцом. В Ардтуате сэр Чарльз интересовался лишь рыбалкой и охотой с друзьями, приезжавшими из Лондона, и очень часто покидал родные места ради деловых поездок в Англию, надолго покидая леди Хелен и их сына.

– Хорошо, – просто ответила Флора и улыбнулась ему в ответ, вдруг осознав, что на ней грубый мешковатый свитер и что непослушные пряди волос вновь выбились из косы. Она заправила своевольный локон за ухо. – Дел у него прибавилось, но, как мне кажется, ему нравится заправлять всем поместьем.

Несколько недель назад управляющий сэра Чарльза поступил на военную службу, и отцу Руарида и Флоры пришлось взять на себя его обязанности, чтобы леди Хелен спокойно жилось в отсутствие супруга. Алек кивнул.

– Мама говорит, он отлично справляется. Папа скоро приедет. Мама пытается его убедить проводить больше времени в Ардтуате. Волнуется о его безопасности.

Услышав сигнал с корабля, он вновь повернулся к озеру.

– Думаю, нам пора, – сказала Диана, указывая на изящные золотые часы на запястье.

Кивнув, Алек повернул ключ в замке зажигания и развернул машину. Остаток пути до пристани они проехали молча, а потом Алек остановился у сваленных в кучу рыбацких сетей и выпустил Гордонов из машины. Он вновь пожал руку Руариду.

– Может, увидимся. Приятно знать, что ты рядом, – одновременно он повернулся и протянул левую руку Флоре, словно пришвартовав обоих к себе. Он легонько сжал её пальцы. – Береги себя. Будет время, свяжи шарф и мне – в северных морях я буду ему очень рад.

Взяв под козырёк, он вновь развернул машину и умчал прочь, оставив Флору и Руарида прощаться.

Проводив брата, Флора всё смотрела ему вслед, дожидаясь, когда его лодка доберется до «Машоны», после чего повернулась и побрела обратно. Ветер усилился, похолодало, и, глубже зарывшись в складки свитера, она медленно шла в сторону домика смотрителя. Дойдя до маленького кладбища, распахнула ворота, прошла мимо потрёпанного ветрами тиса, мимо гранитных надгробий к тому, что стояло недалеко от холма. Опустилась на колени среди пушистых головок хлопка, плотным ковром укрывших могилу.

– Привет, мам, – сказала она. – Руарид сегодня приходил домой. Выглядит хорошо. Вечером отплывает на большом корабле на север.

С этими словами Флора сняла с гранитной плиты клочок мха, провела кончиками пальцев по резным буквам имён матери и сестрёнки, погибших, когда Флоре было два года.

– Алек тоже вернулся, – поколебавшись, пробормотала она. И, прежде чем уйти, шепнула: – Береги их.

И ветер подхватил её слова, понёс к темнеющим волнам моря.

Лекси, 1978

Дейзи нравится на кладбище. Мох – такой мягкий под её локтями и коленями; она ползёт по нему, пушистый хлопок щекочет ей нос, она чихает. Я пытаюсь казаться как можно серьёзнее, обсуждая с каменщиком, какую надпись выбить на надгробии.

– Думаю, просто «Флора Гордон» и даты.

– Не хотите что-нибудь добавить? «Любимая мать и бабушка», например? Или «Ты ушла, но всегда с нами»?

У меня едва хватает денег на необходимый минимум, а плата взимается за каждую букву, так что я вежливо отказываюсь. Работники похоронной службы уже организовали установку урны с прахом рядом с могилами маминых родителей. Её камень будет рядом с тем, на котором три имени – Йен, Исла и Сеонаид – мои дедушка, бабушка и тётя, не дожившая даже до возраста Дейзи. Эта мысль наполняет меня ужасом.

Каменщик показывает мне шрифты, я выбираю тот, что больше всего похож на шрифт на надгробии маминых родителей. Потом он пишет мамино имя и годы жизни в тетради и уходит, на прощание помахав Дейзи, которая не обращает на него никакого внимания, поскольку пытается встать, держась за гранитный камень. Её ноги разъезжаются, она шлёпается на землю, но подгузник смягчает падение, так что она, тихонько бормоча себе под нос, ползёт дальше, движимая желанием исследовать окрестности.

Я подхожу, поднимаю её с мокрой земли. Она изумлённо таращится на ангела, искусно вырезанного из камня и охраняющего покой Маккензи-Грантов.

– Это твой дедушка, видишь? – говорю я ей.

Я кончиками пальцев провожу по буквам имени отца – почти такого же, как моё – и вспоминаю, как в детстве мы с мамой каждое летнее воскресенье приносили сюда букетики диких цветов. Она всегда брала один – колокольчик, или гвоздику, или белую маргаритку – «воловий глаз» – и клала у ног ангела.

Сегодня наконец-то ясный, погожий день, и возможность наконец-то выбраться из дома – большое облегчение. Мы с Дейзи едва не спятили, просидев взаперти целую неделю из-за дождя, беспрерывно лившего в окна домика смотрителя. Чтобы не терять времени зря, я разбиралась с вещами. Достала с чердака кроватку и собрала, так что теперь нам обеим стало гораздо удобнее спать. Завернула в газетную бумагу мамины украшения и убрала в коробки, подальше от любопытных пальчиков. Разобрала свои собственные вещи, чтобы не слишком захламлять домик. Чердак, конечно, забила, но хоть коробки теперь стали не на виду. Сортировка, распаковка, переупаковка и транспортировка этих коробок утомили меня так, что я чувствовала себя старой и пыльной, как доски чердачного пола. У меня и сейчас болят все мышцы после долгой поездки и перетаскивания вещей с чердака и на чердак. Но физическая боль не сравнится с болью пустоты, которую я чувствую и которая эхом отзывается во всём теле, пронизывая меня до костей.

Стоя на склоне холма, я глубоко вдыхаю воздух, несущий запахи водорослей и торфа и, откинув голову, любуюсь полётом орла, который, широко раскинув крылья, описывает над нами круги. Он летит так низко, что я вижу изгиб его клюва и белые отметины под крыльями. Я инстинктивно прижимаю Дейзи к себе, беру на руки, показываю ей на птицу, и мы смотрим, как она улетает к озеру.

Дейзи указывает пухлым пальчиком на воду и говорит:

– О2тка!

– Да, умничка. Это лодка, – соглашаюсь я и думаю, а не Дэйви ли она. Лобстеры, которых он нам принёс, были изумительны. Может быть, стоило прогуляться на пристань и оставить ему записку с просьбой наловить нам ещё. Я так и не вспомнила, кто он такой, но у меня явное чувство, что где-то я его видела. Может, в следующий раз решусь и спрошу его напрямую.

Флора, 1939

– Налейте в кастрюлю воды, девочки, и поставьте её на плиту.

Миссис Кармайкл была в своей стихии, носилась по залу и командовала своими войсками. Женский сельский институт вовсю готовился встречать автобус с эвакуированными детьми, направлявшимися из Клайдсайда. У некоторых из детей в Лох-Ю имелись родственники, у которых они, естественно, потом оставались, а других, согласно плану правительства, просто эвакуировали в сельские районы, подальше от городов. Верфи Глазго неизбежно должны были стать мишенью для немецких бомбардировок, и родителям надлежало действовать немедленно, до того, как начнутся атаки.

Каблуки Мойры Кармайкл деловито постукивали по половицам. Она носилась туда-сюда, сверяясь с папкой-планшетом и отдавая распоряжения своей помощнице Марджори Грейг, жене местного врача и, по мнению миссис Кармайкл, одной из немногих женщин, на кого можно положиться в кризисной ситуации. Дверь распахнулась, впустив порыв ветра с моря.

– А, вот и ты, Майри. Молоко от папиных коров? Спасибо, милая. Отнеси, пожалуйста, в кухню, – попросила миссис Кармайкл, сделала пометку в списке и вернулась в кухню, где Флора и Бриди возились с длинным столом на ко2злах.

– Этот стол тащите сюда! Нет, не так, пусть стоят конец к концу. А потом, пожалуйста, расставьте стулья, – она метнулась к двери, чтобы проверить запасы дополнительных пайков, выгружаемых из фургона.

– В этих туфлях она цокает как лошадь, – хихикнув, шепнула Бриди.

– Тихо, Бриди, ты же знаешь, что у неё слух как у дикой кошки, – Флора и сама не могла сдержать смех. Стук каблуков миссис Кармайкл и впрямь походил на топанье низенького и крепкого хайлендского пони, на котором отец Флоры привозил с холма туши убитых оленей.

Наконец всё было готово, и на плите кипела большая кастрюля картошки. Миссис Кармайкл раздала последние указания.

– Так, леди, вам всё понятно? Каждому ребёнку по тарелке супа, потом, когда доедят, вы двое разложите мясо с картошкой – по большому половнику – в те же тарелки, из которых они ели суп. Маргарет, ты раздашь молоко, масло и хлеб. Каждому по одному кусочку, не забывай, а то на всех не хватит. Марджори и Джин, вы будете раздавать принимающим родственникам посылки от Красного Креста. Вот список: две банки молока, одна – вяленого мяса, одна плитка шоколада и две упаковки печенья на ребёнка. Я буду стоять у двери и следить, чтобы все дети попали к кому надо. Девочки, – обратилась она, поворачиваясь к Флоре, Майри и Бриди, – вы будете мне помогать. Конечно, когда они приедут, начнётся суматоха, и мне понадобится кто-то, кто быстро бегает. Да, ещё поможете им умыться и вымыть руки. Бог знает, в каком виде они сюда прибудут.

Внезапно поток её распоряжений прервал громкий шум в зале.

– Что, ради всего святого… – миссис Кармайкл выбежала за дверь, за ней последовали остальные дамы. Отряд солдат таскал из кузова грузовика листы гофрированного железа и выгружал в дальний конец зала.

– Сержант, что вы, по-вашему, делаете? Вы не знаете, что детей привезут с минуты на минуту?

– Простите, мэм, просто выполняем приказы, – бодро ответил сержант и жизнерадостно улыбнулся миссис Кармайкл, очевидно, ни капли её не испугавшись.

– Ну и зачем вы сваливаете сюда весь этот металл? У вас целый лагерь в Меллон Чарльз. Что, места получше не нашлось?

– Мы его не сваливаем, мэм. Мы будем обивать им новую пристройку. К залу.

– Пристройку? Я не слышала ни о какой пристройке! Кто дал вам такое распоряжение?

– Командир лагеря, мэм. Военно-морской флот Её Величества обозначил эту гавань в порту А как плацдарм наступления, на всякий случай, мало ли что, – он махнул рукой в сторону озера, где кораблей с каждым днём становилось всё больше.

– Ну, знаете! Кто-то должен был нам сказать. Мы собираемся приютить тридцать детей из Клайдсайда, а теперь Лох-Ю станет такой же целью для вражеских войск? Нельзя просто вот так взять и объявить деревню портом. Здесь, представьте себе, живут люди!

– Я понимаю, мэм. Но этот вопрос вам придётся обсудить с мистером Черчиллем. Он отдал приказ.

На секунду воцарилась тишина – по-видимому, Мойра Кармайкл задумалась, готова ли она спорить с первым лордом Адмиралтейства. Она тяжело вздохнула.

– Ну хорошо, надо так надо. Нам остаётся только смириться. В конце концов, идёт война.

Сержант отдал честь и вновь повернулся к солдатам.

– Ребята справа, давайте-ка поживее. Надо всё разгрузить, пока не приехали детишки.

Миссис Кармайкл развернулась на каблуках и развела руками, давая женщинам Сельского института понять, что надо идти обратно. А потом сказала Флоре, Майри и Бриди:

– Пока мы ждём автобус, заварите-ка чай и угостите их. Думаю, после работы они не откажутся от чашечки.

Ставя жестяные кружки на поднос, Бриди рассуждала по поводу пристройки:

– Вы же понимаете, что это значит, да? Больше солдат и матросов! Может, будут танцы! Только представьте!

– Бриди Макдональд! – раздался голос миссис Кармайкл, и Бриди аж подпрыгнула, едва не выронив поднос. – Поменьше фантазий и побольше дела тебе не повредят!

– Боже, Флора, ты была права, – прошептала Бриди. – У неё и впрямь слух как у дикой кошки!

$

Автобус приехал два часа спустя, выгрузил уставших, измученных долгим путешествием пассажиров. Извилистые дороги как следует их укачали. Первыми выбрались водитель и женщины, сопровождавшие детей, с облегчением вдохнули свежий воздух Западного побережья. День выдался долгим, начался рано, и бесконечные часы в душном автобусе, пропахшем потной шерстью свитеров и рвотой, неизбежным следствием перевозки тридцати детей на грани нервного возбуждения, бесконечная тряска по холмам и озёрным берегам – всё это стало настоящей пыткой.

Миссис Кармайкл хлопнула в ладоши.

– Ну, за дело, дамы! – призвала она, сама рванула вперёд, сжимая папку-планшет, и повела детей в зал, по пути изучая коричневые ярлычки, приколотые к их курткам, и отмечая галочками имена. Она наклонилась поближе, и её ноздри раздулись.

– Флора! Майри! Бриди! – крикнула она. – Возьмите детей и как следует отмойте им лица и руки, прежде чем они рассядутся. Горячей водой! И не жалейте мыла!

Флора улыбнулась двум маленьким мальчикам, которых повела к раковине. Старшему было лет восемь, а младший казался совсем малышом – года три или четыре. Растрёпанные волосы свисали им на уши. Колени, торчащие из-под коротких вытертых до блеска штанишек, были все в синяках и ссадинах. Она помогла им подтянуть потёртые манжеты курточек и окунуть руки в таз с тёплой мыльной водой. Вытерла фланелевым полотенцем засохшие корки грязи с щёк и носов, потом бережно протёрла маленькие руки, стараясь не слишком тереть покрасневшую, нездорового вида, обмороженную кожу.

– Ну вот, теперь как новенькие! Давайте-ка садитесь за стол и как следует поешьте.

– Спасибо, мисс, – сказал старший. – Вы теперь наша новая мама?

Сердце Флоры сжалось от жалости к двум оборванцам. Она покачала головой.

– Боюсь, что вас поселят не ко мне, – ответила она. – К какой-нибудь другой леди. В нашем домике мало места.

Прочитав имена на ярлычках, она продолжила:

– Стюарт и Дэвид, всё будет хорошо, не волнуйтесь. Идите за стол, вам дадут суп, а потом мясо с картошкой. Вы, конечно, проголодались после долгого пути. А потом леди, у которой вы будете жить, отведёт вас в новый дом.

Потом она занялась другими детьми, но не могла не заметить, что мальчики наблюдают за ней – две пары круглых серо-голубых глаз внимательно смотрели из-за кружек молока.

Когда суп и горячее были съедены, а тарелки вымыты, дети стали расходиться по двое – трое, отдавать мешки с вещами и коробки с пайками в руки принимающим семьям. Миссис Кармайкл продолжала руководить, стоя у порога, пока зал наконец не опустел, если не считать двух маленьких мальчиков, так и оставшихся сидеть за столом. Младший, Дэвид, заснул, прислонившись к плечу брата, измученный долгим путешествием из дома в это странное новое место. Заканчивая вытирать чашки и тарелки, Флора заметила, что Стюарт, присматривая за младшим братом, вместе с тем настороженно следил за происходящим в зале.

Наконец Мойра Кармайкл покинула свой пост и поспешила убедиться, что всё убрано должным образом.

– Закончили? Молодцы, девочки.

– А как быть с этими двумя? – Флора неуверенно кивнула в сторону несчастной пары за столом.

– За них не волнуйся, – сказала миссис Кармайкл. Флора знала, что у неё, несмотря на всё её бахвальство, золотое сердце, и под её внешней суровостью скрывается настоящая доброта. – Стюарт и Дэвид пойдут со мной. Неужели вы думали, что я откажусь исполнять свой долг, когда в моём доме пустуют комнаты сыновей? Так, мальчики, собирайте свои вещи. Пора домой.

Флора ободряюще улыбнулась мальчишкам, когда они, идя по пятам миссис Кармайкл, как потрёпанные утята, обернулись и посмотрели на неё. Бодро взмахнув полотенцем, она сказала:

– Пока, ребята. Увидимся.

Стюарт обвил рукой плечи брата, ведя его навстречу их первой ночи в чужой спальне в незнакомом доме. И сердце Флоры вновь сжалось, когда она вспомнила, как Алек и Руарид в точности так же обнимали друг друга на футбольном поле или замышляя очередное приключение в логове среди деревьев: тоже боевые братья.

Лекси, 1978

Когда позволяет погода, мы с Дейзи любим пройтись пешком до пристани. Вернее, иду я, а Дейзи сидит у меня на плечах и командует, в каком направлении двигаться. Посмотреть всегда есть на что. Ей нравится наблюдать за овцами в поле: она вся выгибается, чтобы, заглянув за полуцилиндр пристройки, приделанной к зданию в годы войны и обитой гофрированным железом, увидеть, как стадо неспешно щиплет траву.

– Весной будут ягнята, – говорю я.

– Гня, – одобрительно отвечает она. Её речь развивается не по дням, а по часам.

Когда мы только что сюда приехали, мы бродили по более глухим местам – по дороге от домика смотрителя среди сосен к поместью Ардтуат. «Большой дом», как его называли местные жители, сейчас почти всегда закрыт – разве что кто-нибудь приезжает по выходным поохотиться или порыбачить. Но в фасаде заброшенного, покинутого дома с мрачными тёмными окнами есть что-то такое, отчего мне захотелось поискать для прогулок места повеселее. Настроение у меня прескверное и без подобных усилителей. Так что мы стали выбираться в сторону деревни – риск на кого-нибудь наткнуться показался мне меньшим злом, чем риск погрузиться в полное и беспросветное отчаяние.

Мы проходим мимо домиков, и мне приходится отвечать на вопросы местных жителей, которые пропалывают клумбы или подстригают живую изгородь в палисадниках. Дейзи, в отличие от меня, наслаждается их вниманием.

Я киваю и улыбаюсь, стараясь удачно обменяться любезностями. Да, она растёт с каждым днём. Да, спасибо, мы отлично устроились. Да, сегодня просто замечательный день для прогулки.

Я искренне надеюсь, что моя улыбка достаточно убедительна, чтобы спрятать за ней отчаяние одиночества. Я понимаю, что нужно ценить их каждодневные приветствия, но чем дальше, тем сильнее чувствую себя изгоем.

Бриди Макдональд жаждет общения почти всегда. Иногда она возится в саду, но обычно сидит дома и, когда мы проходим мимо, колотит в стекло, чтобы мы подошли, и открывает его, как и сегодня.

– Доброе утро, Лекси. И Дейзи – вы только гляньте на эти розовые щёчки! Какие вы молодцы, что дышите свежим воздухом. Детишкам куда лучше тут, чем в городе, да, Дейзи? Я как раз хотела сходить за молоком, так что составлю вам компанию. Сейчас, подождите, только сумочку возьму.

Я тихо вздыхаю, понимая, что путь будет долгим, потому что ей нужно задать мне множество вопросов обо всём на свете, от состояния домика смотрителя до того, где отец Дейзи (у Бриди Макдональд нет ни малейшего представления о личных границах). Я понимаю и то, что эта пытка будет то и дело прерываться, потому что, стоит ей встретить ещё кого-нибудь, начнется долгий обмен местными новостями. Вы слышали, Марджори на следующей неделе оперируют? Да ужас, как затянули. И как назло, в Пулу дорогу чинят. Будут пробки, так что, если туда собрались, рассчитайте время как следует. Неужто Йен спустил лодку на воду? И сегодня уже уплыл? За гребешками, нет? Скажите, если наловит, я возьму штучек шесть. Вы же знаете Лекси Гордон, верно? Да, она вернулась домой – наконец-то на своём месте. А это малютка Дейзи – ну разве она не прелесть?

В том, как Бриди всё это говорит, есть что-то собственническое. Я чувствую, как слегка ощетиниваюсь, и напоминаю себе, что она была одной из самых старых маминых подруг, душой компании. Это нормально, и она ничего плохого не имеет в виду. Но всё же, несмотря на мою ответную улыбку, я внутренне отгораживаюсь стеной, за которую никому нет хода.

Мы идем дальше по дороге, ведущей к заливу.

– Так что, Лекси, скоро к вам приедет папа Дейзи?

– Нет, – отвечаю я. – У него в Лондоне много работы.

Уж хоть это я могу сказать честно.

– Ох, как жалко. Вы, конечно, без него скучаете.

Её взгляд вновь притягивают пальцы моей левой руки, на которых нет ни одного кольца, ни помолвочного, ни обручального. Я решаю прояснить ситуацию. По крайней мере, так я положу конец расспросам Бриди.

– Если честно, мы больше не вместе. Оказалось, что он не готов к семье. Мы расстались ещё до того, как родилась Дейзи.

Какое-то время Бриди молчит, переваривая новость. Я готовлюсь к новым вопросам, но она говорит лишь:

– Очень жаль слышать. Трудно растить малышку одной. Бедная Флора, конечно, хорошо это знала.

Уловив долгожданный момент, я наконец задаю Бриди свой собственный вопрос.

– Вот что я давно хочу узнать, – говорю я. – Вы, конечно, помните годы войны и то, как познакомились мои родители. Всё, что было. Мама никогда не рассказывала об отце. Я знаю, что папа служил на военно-морском флоте и погиб на войне, но на этом всё. Есть ещё фото на каминной полке и могильная плита, но сами понимаете, этого мало. Вы не могли бы мне что-нибудь о нем рассказать, Бриди?

Она молчит. Может быть, мне так кажется, но выражение её лица, обычно открытое, теперь сменяется замкнутым. Я замечаю мимолётную настороженность в её взгляде, который она переводит на холмы над заливом. Что-то в нём напоминает взгляд мамы, когда я задавала ей вопросы об отце. Но она собирается с мыслями.

– Конечно, милая. Как-нибудь приходи ко мне с Дейзи, выпьем чаю, поболтаем. Я буду рада рассказать тебе об Алеке и Флоре. Они были такой чудесной парой! Ой, а вот и пристань – вы с Дейзи ведь хотели посмотреть на лодки, да? А мне пора.

Я смотрю, как она идёт к магазину. Оглядывается, машет нам рукой и скрывается за дверью.

Это игра воображения, или, когда я попросила её рассказать мне о моих родителях, она в самом деле уж слишком тщательно подбирала слова? Её напряжения – и повисшего перед этим неловкого молчания – оказалось достаточно, чтобы я насторожилась. С моим прошлым что-то не так?

Сложно сказать точно, но как бы это ни было странно, я уверена – Бриди Макдональд мне чего-то не расскажет.

Флора, 1939

Корабли военно-морского флота в Лох-Ю прибывали и убывали по мере того, как приближалась зима. Струйки торфяного дыма поднимались из труб маленьких белых домиков, выстроенных вдоль берега. И знакомый мягкий запах смешивался с резким запахом мазута от танкеров, пополнивших серые глыбы на воде.

Было ясное тихое утро. Хотя декабрьское солнце висело в небе очень низко, ему все же удалось на несколько драгоценных часов залить озеро светом. Флора старалась взять от хорошей погоды как можно больше, активно трудясь на участке сада возле домика смотрителя. Вилы легко входили в тёмную почву. Несколько поколений Гордонов обрабатывали её и обогащали морскими водорослями с берега и старым навозом из конюшен, и земля в ответ обеспечивала их хорошим запасом овощей. Флора выкапывала картофелины и складывала их, покрытые порошком черного суглинка, в ведро. Они грохотали о жестяные стенки ведра, быстро наполняя его. Потом Флора отнесла ведро в сарай за домом и вывалила в большой деревянный ящик, где урожай будет храниться всю зиму. Руарид предлагал переделать сарай в убежище Андерсона, как это сделали некоторые другие фермеры на случай воздушных налетов, но отец только пожал плечами и сказал, что не стоит возиться. В тот тихий зимний день, глядя на серую гладь воды, Флора с ним согласилась. Казалось, что война ещё очень далеко. В конце концов, поскольку именно залив Лох-Ю находился в таком уединённом месте, его и выбрали в качестве мирной гавани.[2]

Выкопав грядку, Флора выпрямилась, потянулась, откинула со лба прядь волос. По дороге шли два маленьких мальчика, и когда они приблизились, она им помахала.

– Привет! Это вы, Стюарт и Дэвид? Как поживаете?

Одежда на них была на размер, а то и два больше – рукава рубашек закатаны, шорты свисали ниже колен на тощих ножках, обтянутых толстыми шерстяными чулками. Мойра Кармайкл, по-видимому, одела их в старые вещи своих сыновей. Вещи плохо сидели, зато были хорошего качества и намного теплее отрепьев, в которых мальчики приехали из Глазго.

Две пары круглых серо-голубых глаз серьезно посмотрели на нее.

– Здравствуйте, мисс, – сказал Стюарт, старший из двоих. – Нам велели пойти погулять и перестать надоедать миссис Кармайкл.

Флора улыбнулась в ответ на эту дословно повторённую фразу.

– Что ж, день самый подходящий. Не поможете выкопать картошку? А я угощу вас молоком и, может быть, найду для вас пару лепёшек.

Две головы кивнули, и мальчишки направились туда, где стояла Флора.

– Ты умеешь управляться с вилами, Стюарт? Копай вот так, видишь? И поворачивай, а мы с Дэвидом будем собирать картошку в ведро.

Она не смогла сдержать улыбки при виде их изумления, когда Стюарт насадил на вилы сразу несколько картофелин.

– Подними их наверх, вот и всё. И не стряхивай землю, так они лучше удержатся.

С такими помощниками она быстро справилась. Щёки мальчишек раскраснелись от усилий и свежести морского воздуха. Несколько картофелин и пару брюкв Флора отнесла на кухню, чтобы сварить и подать на стол с олениной, которая медленно тушилась на плите к приходу отца.

Она проводила мальчиков в домик.

– Ботинки оставьте у двери. И как следует смойте с рук грязь.

Сев за кухонный стол, мальчишки немного расслабились. Она поставила перед ними чашки с молоком.

– Заслужили, – сказала она, густо смазав овсяные лепёшки маслом и ежевичным вареньем и протягивая мальчишкам. Стюарт откусил лепёшку и запил молоком.

– Ммм, как вкусно! Наша мама иногда пекла лепёшки. А миссис Кармайкл кормит нас хлебом с салом.

– Вы хорошо устроились? Для вас, наверное, такое событие – уехать из города.

– Дэйви не любит темноту. Дом ужасно большой, а по ночам бывает шумно. Но зато тут хорошая школа. Мы все в одном классе, поэтому я могу присматривать за ним и следить за тем, чтобы другие мальчишки его не обижали.

– Они вас обижают? – забеспокоилась Флора.

– Да нет, не особо. В старой школе было хуже. Но проще было прогулять, потому что никто особо не обращал на это внимания. Однажды мы и тут пытались удрать с уроков, но мистер Кармайкл расклеивал объявления о том, что делать, если сработают сирены воздушной тревоги, и он увидел, как мы ловим рыбу у пристани, и нам влетело. Пришлось вернуться в школу и извиниться перед мисс Андерсон.

Пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, Флора сказала:

– Ну, в школу ходить надо. Мой брат тоже больше любил рыбалку, но знал, что рыбачить нужно в свободное время, по выходным и праздникам.

– А где сейчас ваш брат, мисс?

– Он во флоте. На одном из этих больших кораблей, – отвечала она, на самом деле не имея никакого понятия о том, где сейчас Руарид. Она надеялась, что он благополучно пришвартовался, и старалась не думать о том, как он патрулирует враждебные северные воды, в глубине которых скрывались невидимые подводные лодки.

– Я тоже хочу пойти на флот, когда вырасту, – сказал Стюарт. – И Дэйви хочет. Мы будем на одном корабле.

– Очень может быть. Если вы, конечно, будете учиться. Нужно много всего знать и уметь, чтобы служить во флоте.

Она отрезала им ещё по кусочку лепёшки и вновь наполнила чашки молоком, вспоминая, как Руарид и Алек в детские годы точно так же сидели за столом и жадно поглощали еду, прежде чем вновь рвануть навстречу приключениям дня. Она как раз тянулась к горшку с вареньем, когда раздался грохот, и все трое повернулись к окну.

– Что это было? – спросил ошарашенный Дэйви, наконец совладав с голосом.

– Это бомба, мисс? Немцы наступают?

Флора взглянула на залив, но не увидела признаков взрыва. Но пока она смотрела, над островом поднялось облако тёмного дыма, и несколько кораблей изменили курс, направившись в сторону устья озера.

– Не думаю. Но что-то происходит. Не бойтесь, – добавила она, увидев испуганное выражение лица Дэйви. – Мы под защитой куда более надёжной, чем все остальные. Флот будет нас искать. Давайте-ка обувайтесь и пойдём посмотрим, что там случилось. Лепёшки можете взять с собой и доесть по дороге. Только не перебейте аппетит, а то достанется мне от миссис Кармайкл!

Вокруг залива развернулась бурная деятельность, но понять, что происходит, казалось невозможным. Основное внимание, судя по всему, было сосредоточено на точке за устьем озера, скрытой за островом. Флора и мальчишки пошли к пристани, а мимо них в том же направлении промчались несколько военных машин.

У пристани собралась небольшая толпа. Флора заметила Бриди и Майри.

– Что стряслось? – спросила она.

– Говорят, «Нельсон» подорвался на мине.

Флору бросило в дрожь. Корабль Алека.

– И затонул?

– Не думаю, – пожала плечами Бриди. – Но в нём пробоина. Понадобится время, чтобы его починить.

Флора побледнела, увидев, как по дороге от лагеря несётся целая вереница машин скорой помощи. Машины остановились в конце пристани, из них выскочили несколько человек в униформе, которые стали бросать в ожидавшую лодку чемоданы с медикаментами и оборудование. Потом сошли в лодку по лестнице у стены гавани, расселись, и лодка помчалась в залив.

– Видимо, всё плохо, – нахмурилась Майри. Флора в отчаянии заламывала руки, не зная, что делать, не зная, может ли Алек оказаться среди раненых.

– Расступитесь! Расходитесь по домам! Все, кто не имеет отношения к флоту, немедленно покиньте эту территорию! – мистер Кармайкл уверенными шагами шёл вперёд, и шлем ПВО подчёркивал его важность. Неожиданно он заметил двух мальчишек, переминавшихся с ноги на ногу, взволнованных драмой на воде. – Стюарт и Дэвид Лавроки, вы что тут делаете? – взревел он. – Идите домой сейчас же!

Флора сочувственно улыбнулась им и кивнула.

– Лучше вам и правда идти домой. Миссис Кармайкл будет волноваться. И скоро обед, – напомнила она и повела их в дом возле пристани.

Потом они с Майри и Бриди дошли до дома Макдональдов, постояли у ворот, глядя на озеро. Ужасно медленно, тяжело наклоняясь в сторону, в поле их зрения показался «Нельсон» в окружении двух эсминцев, направлявшийся к гавани.

– Знаете, надо и нам вступить в ряды армии, – сказала Бриди. – Я тут общалась с одним моряком, он сказал, что они как раз набирают девушек. Им сейчас очень нужны водители.

– Но мы же не умеем водить, – заметила Флора. Бриди сердито отмахнулась.

– Научимся. И там наверняка требуется ещё много чего, что мы умеем.

Майри кивнула:

– Она права. В конце концов, нельзя же просто сидеть и смотреть, как у нас под носом взрываются корабли.

Флора подумала о машинах скорой помощи, которые неслись к пристани. Если Руариду или Алеку понадобится помощь, она может первой её оказать. Её сердце вновь подпрыгнуло, и она взмолилась про себя, чтобы Алека не оказалось в числе пострадавших на судне, ползущем к берегу. Мысль о раненых решила всё.

– Хорошо. Давайте сегодня этим и займёмся. Зайдите за мной после обеда, сходим в лагерь и спросим.

Лекси, 1978

Всё свободное место в маминой гостиной заставлено фотографиями в рамках. До нашествия урагана «Дейзи» их компанию разбавляли стада фарфоровых животных и отряды стеклянных безделушек, но теперь они, упакованные, лежат в надёжном месте. Дейзи овладела искусством невероятно быстро ползать по-пластунски и способностью подниматься на ноги, если есть за что держаться, так что всё ценное и хрупкое было переставлено с нижних полок и чайного столика повыше и подальше от её деловитых пальцев.

Я оставила лишь одну фарфоровую фигурку – крошечную белую лошадку, которую мама особенно любила. Беру её в руки и нежно глажу указательным пальцем длинную гриву, прежде чем спрятать лошадку между двумя рамками.

На многих фотографиях я, на разных этапах развития – сначала своего собственного, а потом моей сценической карьеры. Я показываю их Дейзи, и она вежливо их разглядывает.

– Вот я с ведёрком и лопаткой на пляже у залива Слагган. Мы с тобой как-нибудь устроим там пикник, да? А вот твоя мамочка на школьном концерте, поёт соло. Одно из моих первых сценических выступлений. Это, похоже, «Карусель» – тут я в роли Луизы Бигелоу. А это твои мама и бабушка в Лондоне, видишь?

– Мама? – спрашивает Дейзи, указывая на фото.

– Да, правильно. Это мама. А это твоя бабушка, Флора, – поразительно, но мы могли бы сойти за сестёр. На этом фото мама кажется такой юной. У нас обеих золотисто-рыжие волосы, её, чуть выгоревшие, заплетены в аккуратную косу, мои рассыпаны по плечам. Мы стоим у Королевского театра на Друри-лейн, позируем у афиши постановки Пирса «Кордебалет», где я только что получила роль. Если приглядеться, можно разобрать моё имя, на которое указывает мама. Моё сценическое, лондонское имя. Уроки танцев меня убивают – в те месяцы у меня так болели ноги. Но оно стоило той боли. Моя карьера шла вверх. Мне давали большие роли, мой репертуар расширялся.

На этой фотографии я вся свечусь. Моя радость, конечно, связана с новой постановкой. Связана с тем, что мама приехала в гости, а я всегда обожала показывать ей Лондон, делиться подробностями своей новой жизни, которая была в тысяче миль – в прямом и переносном смысле – от домика смотрителя на побережье Лох-Ю. Но больше всего я была счастлива из-за того, что совсем недавно встретила Пирса.

Глядя на собственное лицо на фотографии, я чувствую жалость к этой девочке, которой когда-то была. Она чувствовала себя особенной, неповторимой, выбранной из множества других певиц и актрис. Она понятия не имела, как больно ей будет падать.

Шоу стало хитом. На первые заработанные деньги я купила великолепную замшевую куртку, о которой так мечтала, каждый день по дороге на работу заглядываясь на неё в окне бутика. Надев её, я ощутила себя настоящей звездой. Человеком, который добился успеха, который сбросил, как старую одежду, свой прежний образ и стал кем-то совершенно другим. А теперь она висит в шкафу, совершенно бесполезная и совершенно неподходящая для этого места, мятая, грязная, отслужившая своё, как её владелица. По-хорошему надо бы сдать её в химчистку, но для этого придётся потратить день на поездку в Инвернесс и ещё один на то, чтобы её забрать; мысли о том, сколько понадобится бензина, денег и усилий, чтобы затолкать Дейзи в машину, вынуждают отказаться от этой затеи.

Я вздыхаю и ставлю фото на место, на буфет. Дейзи ёрзает у меня на руках, словно чувствуя, что моё настроение упало. Беру другое – на нём мама в тёмной униформе Ренов. Строгость этой формы резко контрастирует с непринуждённой позой: мама прислонилась к капоту военного джипа, её волосы развеваются на ветру. Полагаю, на фото ей лет двадцать. Но больше всего меня изумляет выражение её глаз. Как и мои на предыдущей фотографии, они сияют, излучают чистейшую радость, когда она смотрит на того, кто делает снимок. Я тяжело сглатываю, слёзы вот-вот закапают на золотистые кудри Дейзи. Мама выглядит такой беззаботной, хотя это были годы войны, тяжёлые времена. Я почти уверена, что её фотографировал мой отец, хотя я так мало о нем знаю. Я вспоминаю недавний разговор с Бриди Макдональд и снова задаюсь вопросом, какой секрет она так не хочет мне раскрывать. В следующий раз, проходя мимо её дома, я зайду и выпытаю у неё этот секрет. Ведь это моя история, история моих родителей.[3]

Я обвожу кончиком пальца лицо матери, контур её улыбки.

Да, я думаю, по ту сторону камеры – мой отец. И я понимаю, как сильно она его любила. Вряд ли кто-то другой мог вызвать у неё такую улыбку.

Флора, 1939

– Аккуратно сними ногу со сцепления и одновременно нажми на педаль акселератора другой ногой.

Грузовик накренился вперёд, повалив две бочки с маслом, поставленные, чтобы отметить курс движения.

– Ой, простите, – жизнерадостно пропела Бриди.

Лейтенант на пассажирском сиденье глубоко вздохнул и схватился за ручной тормоз, чтобы остановить машину, прежде чем юная водительница нанесёт ей ещё больший ущерб.

– Эта работа должна оплачиваться как опасная, – проворчал он. – По мне, так учить вас, девчонок, водить грузовик – куда хуже, чем управлять кораблём в восьмибалльный шторм.

Сзади Флора и Майри цеплялись за край скамейки и старались справиться со смехом и волнением.

– Хорошо, давай заново. Вспомни, как это сделали твои подруги. Медленно и аккуратно. Я сказал, МЕДЛЕННО!

На этот раз, громко заревев, грузовик рванул к сборным баракам у края плаца и свернул как раз вовремя, чтобы не задавить коменданта лагеря, который вышел понаблюдать за происходящим.

– Ой, кажется, я разобралась с этой штукой с двойным выключением сцепления, – высказалась Бриди, перекрикивая рёв мотора, и наступила обеими ногами на педали. – Просто дайте мне ещё раз попробовать!

Лейтенант вновь вздохнул. Предстоял новый долгий день.

– Давайте сделаем перерыв, – сказал он и повернулся к Флоре и Майри. – Вы двое можете пойти и сообщить, что сдали, – заверил он, расписался в нижней части двух бланков и передал их девушкам. – Отдайте их офицеру за столом. Он сообщит вам, что делать дальше. А теперь, – сказал он, упираясь рукой в приборную панель и снова поворачиваясь к Бриди, – попробуем ещё раз…

В крошечной стальной палатке было темно, самодельный стол стоял у маленького окна, сквозь квадрат которого проникал зимний свет. Флоре и Майри потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к такому освещению. Девушки подошли к столу, протянули бланки дежурному за столом. Не сказав ни слова, он заполнил бланки и, лишь закончив, поднял глаза на девушек.

– Мисс Гордон, мисс Маклауд. Идите в восьмую палатку. Там вам выдадут униформу. Вам будут поручены водительские обязанности на повседневной основе и оказание первой помощи при необходимости. Добро пожаловать в Рены!

Выходя обратно на свет и моргая, Майри улыбнулась Флоре:

– Мы это сделали!

Они посмотрели на плац, где Бриди, кажется, успешно продвигалась вперёд, объезжая бочки с маслом и уже не разбрасывая их по сторонам.

– Похоже, скоро она к нам присоединится. А нам, видимо, сюда, – подметила Майри и указала на блестящие палатки у края маленькой бухты.

Услышав гудок, они обернулись. В лагерь въехала машина, и человек в униформе махал им рукой, чтобы привлечь их внимание.

– Алек! – воскликнула Флора, и её лицо засияло, как солнечный свет на воде.

Он выбежал из машины и рванул к ним, раскинув руки.

– Флора, Майри, вы теперь Рены? Какая чудесная новость! Я рад, что встретил вас, потому что мне тоже есть что вам рассказать. Меня распределили сюда, я помогаю сдавать порт в эксплуатацию. Ещё нам нужен хороший связист, и я предложил Руарида, потому что он знает местность и залив как свои пять пальцев. Пока это ещё неясно, но я надеюсь, его сюда переведут.

Ощущение надежды нахлынуло с такой силой, что Флора не могла вымолвить ни слова. Алек улыбнулся ей.

– Это будет что-то! Мы все вновь соберёмся вместе, прямо как в старые добрые времена! Может, его даже отпустят домой на Рождество.

– Это будет настоящее чудо, – ответила Флора, наконец справившись с собой. – Если Руарид будет рядом. И ты тоже, Алекс. Какое же счастье, что вы не пострадали, когда подорвался «Нельсон»!

Её лицо, казалось, светилось на фоне серой воды и неба над ней. Алек разглядывал носки своих ботинок, внезапно смутившись и не ощущая обычной уверенности в себе. Потом поднял на неё глаза и сказал, набравшись смелости:

– На Хогманай в зале будут танцы. Вы придёте? Могу заехать за вами, если хотите.[4]

Флора замялась.

– Диана тоже придёт? – спросила она, надеясь, что её голос звучит непринуждённо и жизнерадостно. Алек вновь опустил взгляд, чуть покраснел и покачал головой.

– Увы, должен вам сообщить, что мисс Кингсли-Скотт разорвала нашу помолвку. Она встретила в Лондоне, видимо, кого-то получше простого младшего лейтенанта из захолустья.

Флора заправила выбившуюся светлую прядь обратно в косу.

– Мне очень жаль.

Слова были ложью – она ощутила острое облегчение и даже сама удивилась силе этого облегчения, но объяснила это себе тем, что Алек, конечно, заслужил более теплого отношения. Они с Майри переглянулись, и Майри кивнула.

– Танцы – это замечательно. Спасибо. И, Алек… – Флора осеклась, подбирая слова; на неё вновь нахлынули чувства. – Спасибо, что предложил перевести сюда Руарида. Будет чудесно, если вы оба останетесь здесь, в безопасности.

Он отдал им честь, повернулся на каблуках и направился к своему командиру, лишь один раз обернувшись и через плечо взглянув на девушек, переходивших на другую сторону лагеря, чтобы забрать свою униформу.

$

Зал быстро заполнялся – мужчины заходили в бар на пару пинт, шумно здоровались, хлопали товарищей по спине. Некоторые были знакомы Флоре по лагерю, но большинство – незнакомцы, тоже служившие на кораблях.

Алек, как всегда галантный, заехал за Флорой, Майри и Бриди и привёз их сюда, так что погода не испортила их тщательно уложенные причёски и как следует выглаженные юбки. Он принёс им стулья, заказал напитки, представил своим друзьям-офицерам. В дальнем конце зала начал готовиться небольшой оркестр, над шумом голосов зазвучали ноты скрипки.

Флора просияла, увидев брата, входившего в зал под руку с девушкой. Так вот где он пропадал! Должно быть, они пришли из гостиницы, где располагалась таверна, недавно получившая новое название «Банка варенья» и очень популярная у военно-морского персонала. Упомянутые банки из-под варенья были задействованы, когда в гостинице закончились стаканы, и солдаты с моряками, жаждавшие пива, стали вместо них подставлять всё, что попадалось под руку.

Руарид рассказал ей, что одному особенно предприимчивому младшему лейтенанту удалось уговорить мисс Кэмерон, почтальона, расстаться с большущей банкой из-под конфет, пустовавшей с тех пор, как сахар был нормирован. В банку входило несколько пинт пива – отличный вариант для того, кому не досталось другого сосуда!

Когда Руарид и его спутница приблизились, Алек не спеша поднялся и явно с достоинством пожал ему руку.

– Привет, Алек, Майри, Бриди, – Руарид кивнул девушкам. – Это Венди. А это моя сестра Флора. Венди тоже в рядах Ренов.

– Рада знакомству, – просияла Венди. – Я много о тебе слышала.

Флора задумалась, когда они нашли время для таких разговоров. Руарид в последнее время был очень занят на сигнальной станции на холме за фермой Турне, в любое время суток передавая информацию маневрировавшим кораблям.

– Венди – метеоролог, – пояснил он. – Она снимает показания приборов на сигнальной станции. Вот где мы и познакомились.

Флора улыбнулась. Теперь всё стало ясно. Заиграл оркестр, и Алек протянул руку Флоре.

– Не откажете мне в первом танце, мисс Гордон?

– Буду счастлива, лейтенант Маккензи-Грант, – согласилась Флора и рассмеялась, смущённая таким официозом.

Они вышли в середину зала, где уже кружились пары. Флора улыбнулась Майри и Бриди, танцевавшим с офицерами. Проследив за её взглядом, Алек наклонился к её уху и прошептал:

– Отлично! Теперь мне не придётся приглашать и их. Я хотел бы танцевать только с тобой.

Флора надеялась, что её щёки горят от жары и танцев в душном зале. В последнее время она слишком много думала об Алеке, высматривала его в лагере, привозя и отвозя пассажиров и надеясь, что однажды ей доведётся ехать с ним. Ей тоже не хотелось танцевать ни с кем другим. Он чуть крепче сжал её руку, и танец унёс их.

Шум стучал в обитую железом крышу зала; вечер заканчивался, наступала ночь. Музыка остановилась, стало слышно, как тикают стрелки часов, приближая новый год, и все начали громкий обратный отсчёт. А потом захлопали в ладоши, начали смеяться, обниматься, целоваться, и волынщик заиграл «Auld Lang Syne».[5]

– Хорошего Нового Года, – прошептала Флора Алеку.

Не говоря ни слова, он прижал ее к себе. Замерев в его объятиях среди ликующих голосов на мгновение она представила, что они одни, что они оказались на острове тишины в бескрайнем море звуков.

– Вы только посмотрите! – заревел кто-то за дверью, и гости вывалились из шумного зала в морозную ночь. За берегом, в темноте озера, вспыхивали огни всех пришвартованных там кораблей. Это длилось недолго – они не могли рисковать выдать своё расположение даже в канун Нового года. Но зрелище было потрясающим. Руарид перевел их сообщение, хотя оно не нуждалось в расшифровке: «С Новым Годом».

Оркестр продолжил играть, и некоторые весельчаки вновь стали танцевать, не жалея ног. Остальные потихоньку начали расходиться.

– Хочешь побыть тут ещё? – спросил Алек Флору. Она покачала головой.

– Не могу. Я обещала папе вернуться. Я знаю, он будет ждать, так что лучше мне идти домой.

– Тогда вперёд, я тебя отвезу! Стану его первым гостем в новом году!

Флора рассмеялась.

– Он будет рад! Но у тебя нет ни пирога, ни виски, ни угля – так себе гость![6]

– По пути заедем ко мне и кое-что возьмём. Надо как следует подготовиться, чтобы принести удачу в домик смотрителя. Вперёд!

Руарид, Бриди и Майри предпочли продолжить веселье, которое было ещё в разгаре, так что Флора и Алек сели в его машину и помчались по пустой дороге к поместью Ардтуат.

Несмотря на то, что ворота, ведущие в особняк, редко закрывались, они, величественные и суровые, показывали, что он – не чета белоснежным домикам по соседству. Высокие сосны обрамляли подъезд, заслоняя ночное небо своими тёмными вершинами, скрывая особняк от посторонних взглядов.

Подъезжая, Алек заглушил двигатель, взглянул на окна. Тёмные, они показались Флоре задумчивыми.

– Лучше не будить родителей, если они уже в постели, – прошептал он.

Они прокрались из окутанной прозрачным ночным воздухом прихожей в тепло огромной кухни. Услышав негромкую музыку, Алек прижал палец к губам и сделал Флоре знак следовать за ним. Ей было неловко идти в комнаты, неловко находиться рядом с ним и чувствовать, как меняются их отношения. Он просто излучал уверенность в себе, следуя по своему большому дому, а она чувствовала, что богато украшенные стены и тяжелая антикварная мебель давят на неё со всех сторон. Но она глубоко вздохнула и взяла себя в руки. Дверь из зелёного сукна захлопнулась за ней с мягким стуком.

Он толкнул дверь библиотеки, и мелодия «Ноктюрна» Дебюсси зазвучала громче. Мать Алека слушала граммофон, сидя в кресле у догорающего камина, скрестив руки на коленях и прислонившись к подголовнику кресла.

– Привет, мам, – тихо сказал Алек.

Она повернулась к ним, и её отстранённый – и печальный – взгляд при виде сына сменился радостным.

– Алек? И Флора с тобой, как чудесно!

– Счастливого Нового Года, леди Хелен, – сказала Флора, чувствуя, что вторглась в интимное пространство.

В свете камина она заметила несколько серебряных прядей, блестевших в элегантной, как всегда, укладке леди Хелен. В ее тёмных глазах читалось одиночество, и это удивило Флору. Разве ей могло быть одиноко теперь, когда её муж вернулся в поместье Ардтуат?

– И вам, милые. Как потанцевали?

– Было весело, спасибо, – вежливо ответила Флора.

– Папа уже в кровати? – спросил Алек. Мать кивнула.

– Он устал. Он был так занят в Лондоне с самого Рождества, заканчивал дела, – объяснила она и повернулась к Флоре. – Твой папа, конечно, знает, что мой муж решил остаться в Ардтуате – какое облегчение для всех нас! Лондон – большая мишень для немцев. И как хорошо, когда все мои мужчины рядом. Хоть какая-то радость в эти дни войны.

Алек подошёл к матери, наклонился и поцеловал её в щёку.

– Я везу Флору домой. Но мы подумали, будет хорошо заехать сюда, взять кусочек пирога, может быть, немного виски, и поздравить Йена.

– Отличная мысль. Пирог в кладовой, берите сколько нужно.

Пластинка доиграла, игла слабо потрескивала, и мать Алека потянулась, чтобы выключить ее. Сверху послышались тяжёлые шаги. Услышав этот звук, леди Хелен на мгновение застыла. Затем поднялась и тихо сказала:

– Не беспокой отца, Алек. Ты знаешь, каким он может быть. Да и мне пора в кровать. Спокойной ночи, Флора.

Помедлив, она подошла к небольшому столику, где на серебряном подносе стояли бутылки и стаканы. Взяв бутылку виски, продолжила:

– Вот, порадуйте Йена. Он так нам помог, взяв на себя всю дополнительную работу. Бог знает, как бы мы без него справились.

Флора шёпотом поблагодарила леди Хелен, которая затем тихо провела их обратно на кухню и мягко закрыла за ними дверь. Они услышали, как она поднялась наверх, услышали грубый, резкий голос сэра Чарльза и её мягкие, успокаивавшие ответы.

Алек отрезал большой кусок фруктового пирога и положил в плетёную корзину, взял кусок угля из ведра рядом с плитой, завернул в газету и положил рядом. Флора поставила рядом с пирогом бутылку виски и кивнула, когда Алек молча указал на дверь.

Они вышли на улицу, и пар их дыхания белыми облаками повис в холодном ночном воздухе. Сев в машину, Алек отпустил ручной тормоз и поехал под сенью тёмных сосен, запустив двигатель, лишь когда они почти добрались до дороги.

Выехав из-под деревьев и повернув на север, оба ахнули от удивления. Темнота ночного неба была словно задрапирована световыми занавесками, которые вздымались и вздымались над далёким горизонтом. Алек подъехал к обочине дороги.

– Прямо на праздник!

Глаза Флоры заблестели, когда небо сменило свет с зелёного на серебристый и обратно. Даже затемнение не властно над северным сиянием.

Глядя на северный горизонт, она взяла Алека за руку, и он крепко сжал её пальцы. Они молча стояли, глядя на небо. Неземное сияние окутывало пейзаж, превращая знакомые холмы в таинственный потусторонний мир, окружавший воды озера, в глубинах которого танцевали полосы света. Наконец они начали тускнеть, становясь все бледнее, а потом небо вновь почернело, и последние отблески сияния погрузились в темнеющую воду. Алек посмотрел на Флору, наблюдавшую, как гаснут зеленоватые всполохи.

– Ты пойдёшь со мной гулять? Когда у нас обоих снова будет выходной? Можем пройтись к заливу Файрмор или Слагган, если захочешь. Помнишь, мы гуляли там с твоим папой несколько лет назад?

Она кивнула.

– Кажется, это был август перед тем, как ты впервые отправился в новую школу. Руарид упал в ручей и весь промок. Мы разложили его вещи на камне, чтобы они просохли. А потом всё равно пошли купаться. День был тёплый, так что ничего страшного не случилось.

– Ну, в это время года плавать мы не станем, это я тебе гарантирую. Но можем устроить пикник, если хорошо завернём еду, – пообещал он, затем немного помолчал, что-то обдумывая, и спросил: – Ты всё ещё хранишь фарфоровую лошадку?

– Конечно, – ответила Флора. – Она стоит на каминной полке.

Больше никаких слов не требовалось. Столько лет спустя она помнила до мельчайших подробностей день, когда пошла собирать сосновые шишки, чтобы развести в лесу костёр. Она услышала шум, сдавленный всхлип, доносившийся из конюшни, и, заглянув туда, увидела, что Алек сидит в стойле пони, прислонившись спиной к грубым доскам и закрыв лицо руками. На следующий день он должен был отправиться в новую школу на юге – местная средняя уже не годилась для сына хозяина особняка.

Она подошла ближе. Белый пони просунул свою широкую морду в дверь, словно пытаясь успокоить рыдающего мальчика. Флора молча села рядом с Алеком, положила руку ему на плечо. Он поднял голову, тыльной стороной ладони провёл по грязному лицу, чтобы стереть слёзы, смущённый и сердитый оттого, что его заметили.

– Всё уже не будет как раньше, да? – прошептал он, и в его голосе звучала боль. – Всё изменится.

– Может быть, что-то изменится. Но это навсегда останется здесь, – сказала она, указывая на вид за дверью конюшни. – Озеро и холмы. И мы всегда будем здесь. И Руарид, и пони, и я.

Он кивнул, тяжело сглотнул и расправил плечи.

– Пожалуйста, не говори никому, что видела меня.

Она ничего не ответила, просто взяла его руку и крепко сжала.

Он встал, стряхнул солому с куртки и печально улыбнулся.

– Увидимся на Рождество?

Она кивнула.

– Время быстро пролетит, вот увидишь.

Когда Алек вернулся на каникулы, произошедшие с ним перемены действительно были заметны. Он стал увереннее, весело болтал о своих новых школьных друзьях, испытаниях и невзгодах, связанных с латынью и французским, желании попасть в команду регби. Никто из них никогда не упоминал о встрече в конюшне. Но в то рождественское утро, когда Флора пошла за ветками для костра, она обнаружила на пороге небольшую груду не слишком аккуратно завёрнутых подарков. Там был деревянный рыболовный крючок, над которым Алек потел на уроках столярного мастерства – для Йена, и симпатичный перочинный нож с роговой ручкой – для Руарида. А для Флоры – маленькая белая фарфоровая лошадка с длинной гривой, которой она с тех пор дорожила.

Алек поднес её руку к губам и нежно поцеловал, прежде чем притянуть Флору к себе и поцеловать ещё нежнее. Потом со вздохом, полным радости и сожаления, завел машину.

– Лучше отвезу тебя домой, пока Йен не начал искать тебя с дробовиком. Не хотел бы я попасть под его прицел.

Она тихонько рассмеялась.

– Думаю, что ты, наверное, единственный человек, в которого он не стал бы стрелять. Он тебе доверяет.

– А ты, Флора? Ты мне тоже доверяешь?

Она заглянула в чернильно-чёрные глубины его глаз. И ответила:

– Конечно, Алек. Я всегда тебе доверяла.

Лекси, 1978

По пути в магазин я захожу к Бриди. Кажется, она удивлена, увидев меня у двери. Я надеюсь, что она пригласит нас к себе, как обычно, растаяв при виде Дейзи, и за чашкой чая расскажет мне свои воспоминания о годах войны и главное – о маме и папе. Но моё подозрение, что этого задушевного разговора она все-таки избегает, становится ещё сильнее, когда она нас не приглашает, а вместо этого снимает своё пальто с крючка у двери и говорит:

– Как удачно вы зашли! Я как раз иду на пристань, хочу поймать Дэйви, прежде чем он отчалит. Попрошу его привезти мне скумбрии. Хотите, он и вам наловит? Крошка Дейзи, хочешь свежей рыбки к чаю? Как же быстро ты растёшь, надо же, ну надо же!

Сдаётся мне – что-то здесь совсем не так. Это совершенно не похоже на Бриди Макдональд – упустить возможность узнать о печальных обстоятельствах, которые привели меня обратно к берегам залива Лох-Ю. Так что мой интерес к тому, что она от меня скрывает, становится ещё сильнее.

До этого дня в её компании я чувствовала себя неловко, с трудом подавляя чувство стыда, когда она пыталась вытянуть из меня подробности моих скитаний. Но она, как выяснилось, ничуть не хуже меня умеет молчать. Чтобы выпытать у неё ответы на мои вопросы, понадобится много терпения. Но я беззастенчиво готова использовать в качестве приманки свою дочь. И, пока мы идём к пристани, я забрасываю наживку.

– Бриди, мне бы хотелось как-нибудь привести к вам Дейзи. Ей так скучно сидеть дома, когда на улицу не выйдешь.

– Да уж, на прошлой неделе нам везло на такие дни, – отвечает она. – Какая буря разразилась в выходные! Я и во двор носа не высунула.

Не собираясь так легко поддаваться на отвлекающие разговоры о погоде, я настойчиво гну своё.

– Да – ну так, может, мы как-нибудь заглянем? Только скажите, когда вам удобно, у меня всё равно никаких дел. Будет так мило, если вы нас пригласите. И мне бы хотелось для разнообразия пообщаться с кем-то взрослым.

Прижатая к стенке и не в силах сопротивляться обаянию Дейзи, она глотает наживку.

– Да, конечно, буду рада видеть вас обеих. Как насчёт четверга? Заглянете часа в три, после того как эта крошка как следует выспится?

– В четверг в три? Отлично! Спасибо, Бриди.

– Ну всё, договорились. Смотри-ка, а вот и Дэйви! Мы как раз вовремя, – радуется она и энергично машет ему рукой. Он готовится к отплытию, в клеёнчатом непромокаемом костюме и оранжевом спасательном жилете стоя на палубе своей лодки, которая, как я теперь вижу, называется «Бонни Стюарт».

– Доброе утро, леди, – смущённо улыбается он нам. Лодка рвёт тугую веревку, которой привязана к швартовной тумбе, как будто судну не терпится выйти в волны, качающие белыми головами у берегов острова.

Свежий ветерок пахнет водорослями и недавним дождем; он развевает кудри Дейзи, во все стороны торчащие из-под шерстяного беретика, плотно натянутого, чтобы у неё не замёрзли уши. Она хихикает и тянется руками к лодке, радостно повторяя свое любимое слово:

– О2дка!

– Ну что за умница, – воркует Бриди. – Ты слышишь, Дэйви? Она учится говорить!

Он протягивает ей руку, и её ладошка, похожая на крошечную морскую звезду, сжимает его большой обветренный палец.

– Может, если погода наладится, я покатаю вас на лодке. Если хотите, – он неуверенно смотрит на меня.

– Мы будем рады.

– Лекси как раз говорила, что теперь, когда они с Дейзи устроились, хочет немного повеселиться, – с энтузиазмом вмешивается Бриди. Я с трудом отвожу рассерженный взгляд, возмущённая подобной интерпретацией моих слов.

– Это точно, нет ничего лучше, чем провести пару часов на озере, стряхнуть пыль и паутину, – говорит Дэйви. – Я дам вам знать, когда будет тихая погода.

Бриди заказывает нам свежую рыбу, Дэйви кивает, машет нам рукой и отчаливает.

– Ну вот, – заявляет Бриди, явно довольная. – Ну, идите в магазин, а в четверг рада видеть вас обеих, как договаривались.

– Спасибо, Бриди. Жду с нетерпением.

Открывая дверь магазина, я оглядываюсь и не могу не заметить, что, вместо того чтобы двигаться к дому, Бриди Макдональд сворачивает у соседских ворот и целенаправленно спешит туда широкими шагами, а потом стучит в дверь, выкрашенную жёлтой краской.

$

В четверг я прихожу, как мы условились, ровно в три, с Дейзи в коляске. Но, свернув к воротам Бриди, понимаю, что меня перехитрили. У дверей стоит ещё одна коляска. Я должна была понимать: мы, рыбы-прилипалы, не выдаём так легко свои секреты. Я стучу, и Бриди распахивает дверь.

– Заходите, заходите! И смотрите-ка, Элсбет и крошка Джек тоже здесь! Я подумала, что для Дейзи будет неплохо завести приятеля её лет. Ну а вы с Элсбет вспомните прошлое. Помню, как вы вдвоем выходили из школьного автобуса и целую вечность стояли на остановке, болтали, болтали, и в дождь и в ясную погоду, прежде чем пойти по домам к своим мамочкам. Вы были такими чудесными подругами!

Глядя на равнодушно-вежливое выражение лица Элсбет, я задаюсь вопросом, насильно ли её втянули в это весёлое послеобеденное мероприятие или она пришла добровольно. Когда-то мы и впрямь были хорошими подругами. Мы сидели за одной партой в нашей деревенской школе, единственные две девочки в классе. Мы вместе отбивали нападки старшеклассников, вместе перешли в старшую школу, вместе ездили на автобусе, делились домашними обедами и домашними работами. На школьных концертах она пела в хоре, а я – соло, но именно её поощрения становились для меня вызовом пробовать новые партии.

Но в семнадцать наши пути разошлись. Моя дорога вела в Лондон, в школу актёрского мастерства; её тропинка вдоль залива была хорошо знакома нам обеим. Она стояла за барной стойкой, в перерывах изучала бухучёт, а потом перешла на более высокооплачиваемую работу за стойкой регистрации. Мы потеряли связь, хотя я слышала от мамы о помолвке Элсбет с Энди Маккиннесом, который учился на год старше, их скорой свадьбе, а потом и появлении крошки Джека.

Теперь, глядя на Элсбет, которая стоит на коленях на жёлто-коричневом, с причудливым узором ковре в гостиной и показывает своему сыну картинки в сборнике детских песенок, я чувствую стыд. Мне стыдно из-за того, что я уехала, а она осталась. Стыдно за то, что я оказалась плохой подругой, – ни разу не пригласила её к себе в Лондон. Стыдно оттого, что я перестала писать, отвечая на её длинные письма всё короче и короче, а потом сведя их к поздравительным открыткам с Биг Беном и Карнаби-стрит, пока наша переписка не утихла из-за отсутствия каких бы то ни было точек соприкосновения. Стыдно, когда я вспоминаю нашу встречу в магазине несколько недель назад, потому что её спокойное, уверенное обращение с ребёнком не оставило моим жалким материнским навыкам никакого шанса. И когда она переворачивает страницу книжки и крошечный бриллиант её обручального кольца вспыхивает на свету, мне стыдно из-за того, что она вписалась в одобренную обществом схему «помолвка-свадьба-ребёнок», а я превратила свою жизнь в самый настоящий бардак.

Она улыбается мне, заправляет прядь волос за ухо жестом, знакомым мне с юных лет, и её холодность рассеивается при виде Дейзи у меня на руках.

– Привет, Лекси. Привет, Дейзи, милая. Хочешь посмотреть картинки с Джеком?

Дейзи обводит их обоих внимательным взглядом круглых глаз, прежде чем решает, что это неплохая возможность повеселиться, и тянет руки к полу. Я тоже опускаюсь на колени, а Элсбет поворачивает книгу так, чтобы и Дейзи было видно картинки.

– Ну разве не чудесно? Вы двое всегда были не разлей вода, – воркует Бриди, стоя в дверях. – Ну, общайтесь, а я пока заварю чай, – предлагает она и спешит на кухню, довольная тем, что её светская вечеринка началась так замечательно.

Конечно, при Элсбет я не стану расспрашивать у Бриди о моих родителях, как собиралась. Что уж там, она виртуозно обратила мою атаку против меня. Компания того, кто хорошо знает меня с детства, – отличная возможность выпытать у меня подробности моего недавнего прошлого.

Скрепя сердце я предоставлю ей эту возможность. Бриди Макдональд не глупа. Но единственный способ оторвать от камня рыбу-прилипалу – застать её врасплох, так что, может быть, мне удастся вытянуть из неё правду, когда она не будет начеку. Надо лишь набраться терпения и дождаться нужного момента.

Натянув улыбку, я сажаю Дейзи на колени и тихонько напеваю детскую песенку, прекрасно осознавая, каким грубым стал мой голос. Если Элсбет и удивлена, что это голос певицы, когда-то выступавшей в театрах Вест-Энда, она не подаёт вида. Бриди, вернувшись в кухню с чайными чашками и кувшином апельсинового сока, ведёт себя куда менее тактично.

– Приятно снова слышать щебетание ребятишек, – говорит она, разливая сок по пластиковым чашечкам малышей. – И твоё пение, Лекси. Я помню, как ты пела на рождественском концерте, когда тебе было всего семь. Твоя мамочка так волновалась – я думала, она вот-вот взорвётся! А когда ты допела, у всех в зале глаза были мокрыми. Ты попадала во все ноты!

Я помогаю Дейзи поднять чашку и выпить сок, не пролив его на узорчатый ковёр.

– Боюсь, теперь моё пение доводит людей до слёз по иной причине, – отвечаю я, стараясь за шуткой скрыть смущение.

– А что случилось? – безразлично спрашивает Элсбет.

– Я надорвала голос. Повредила голосовую связку. Мне сделали операцию, но она не сработала. Слишком много рубцовой ткани. Так что всё, моя карьера закончена.

– Но со временем он ведь восстановится?

Я качаю головой, не в силах подобрать слова.

– Как жалко, – тон Элсбет становится мягче. – Непростое испытание.

Я поворачиваюсь к Бриди, которая возится с чайником, и украдкой смаргиваю слёзы.

– Только с молоком, пожалуйста, Бриди, – прошу я и, вытирая подбородок Дейзи бумажной салфеткой, добавляю: – В любом случае ей пришёл бы конец. Мало, что ли, певиц, желающих попасть на сцену Вест-Энда, которым не мешает ни беременность, ни ребёнок?

Бриди садится на диван, и мне кажется, что сейчас она начнёт палить в меня вопросами, по сравнению с которыми испанская инквизиция – милая беседа у камина. Но неожиданно на выручку приходит Элсбет, тактично сменив тему и сняв меня с крючка.

– Знаешь, мы тут устроили своего рода детский сад – я и ещё несколько молодых мам, которые собираются друг у друга по очереди в пятницу утром. Завтра моя очередь, и я хотела бы видеть вас с Дейзи

Я с благодарностью смотрю на неё.

– Буду рада. И Дейзи, конечно, тоже.

Джек деловито вставляет в пластиковый шар с отверстиями подходящие по форме предметы, а Дейзи беспомощно протягивает ему детали Лего, желая внести в его творчество свой вклад. Сперва он, сосредоточенный на своём занятии, не обращает на неё никакого внимания, но в конце концов смущённо улыбается ей, берёт детальку и проталкивает в одно из отверстий. Дейзи тут же вручает ему другую, и он смеётся, радуясь новой игре.

– Они хорошо ладят, – улыбается Элсбет, и я чувствую, как лёд между нами понемногу начинает таять. Жизнь может разводить людей в разные стороны, но, может быть, долгие годы разлуки забудутся, и наши малыши помогут нам вновь подружиться, вспомнить тепло нашего общего счастливого детства.

Потом, когда апельсиновый сок допит, а дети вдоволь набили животы сахарным печеньем, мы собираем игрушки, чашки и книжки и готовимся разойтись по домам.

– Спасибо за чудесный чай, Бриди, – искренне говорю я и с чувством её обнимаю. Сегодняшний день выдался удивительно приятным, хотя я так ничего и не узнала об истории своей семьи.

Усадив малышей в коляски, мы с Элсбет какое-то время гуляем вокруг дома Бриди. Дети молчат, уставшие от новых впечатлений, молчим и мы, погрузившись каждая в свои мысли. Подойдя к её воротам и глядя на небо, на заходящее солнце и облака с красной и золотой каймой, я говорю:

– Мне так жаль, что мы перестали общаться. Когда мы встретились в магазине, я подумала, ты злишься из-за того, что я уехала.

Она задумчиво вглядывается в темнеющие воды озера, а потом отвечает:

– Нет, Лекси. Я не злюсь из-за того, что ты уехала. Я разозлилась потому, что ты вернулась, – она переводит взгляд и смотрит мне прямо в глаза. – Понимаешь, я возлагала на тебя надежды. Думала, ты докажешь, что за пределами нашей деревни есть мир, и через тебя я смогу получить какую-то связь с этим миром, даже если наше с тобой общение сойдёт на нет. Я храню все твои письма и открытки. Все программки и билет с автографом, который ты мне прислала, когда выступила в «Годспелл» и познакомилась с Дэвидом Эссексом, – вспоминает она и чуть грустно улыбается. – И когда я в тот день увидела тебя в магазине, я поняла, что моя связь с большим миром оборвалась. Как будто дверь перед моим носом захлопнулась раз и навсегда. Прости, что была такой недружелюбной. Я понимаю, как тебе, должно быть, тяжело вернуться назад.

Внезапно она заканчивает и обнимает меня, а потом поворачивает коляску Джека и катит к своей жёлтой двери.

– Элсбет?

Она оборачивается, смотрит на меня через плечо.

– Спасибо.

Она кивает, ищет в кармане ключ.

– До завтра.

Возвращаясь к домику смотрителя, я незаметно для себя начинаю тихо, себе под нос, напевать песенку. Накормив и выкупав Дейзи, держу её на руках и пою колыбельную под аккомпанемент плеска волн.

«Тише, малышка…»

Мой голос, конечно, хриплый и грубый, но мне всё-таки приятно снова петь, теперь уже для своей маленькой дочери, и смотреть, как трепещут её золотистые ресницы.

Флора, 1940

День, когда Флора и Алек оба наконец дождались выходного, а с ним возможности устроить пикник и прогуляться по местам своего детства, наступил только в марте. Она заворачивала в газету бутерброды с солониной, когда его машина подъехала к воротам домика смотрителя. Тремя широкими шагами он прошёл путь по тропе и увидел её в окне кухни. Его лицо просияло, он в шутку отдал ей честь. Флора распахнула дверь ему навстречу, встала на цыпочки, и их губы встретились.

– Сейчас, только обуюсь и возьму со стола бутерброды и бутылку воды.

– Отлично, клади в корзину. Судно на несколько часов в моём распоряжении, так что можем отправиться на озеро. Я думал сплавать до залива Файрмор, если ты, конечно, хочешь. Дорогу перекрыли, поставили контрольно-пропускной пункт, но если мы доберёмся до пляжа по воде, есть вероятность, что нас не примут за вражеских агентов и не пристрелят.

Поймав встревоженный взгляд Флоры, он крепко её обнял.

– Я шучу. Не волнуйся, я просто договорился с офицером и получил разрешение взять лодку.

Когда они доставали из машины припасы Алека, из дома вышла Мойра Кармайкл.

– Доброе утро, Алек, Флора. Чудесный день, правда? И куда это вы собрались?

– Да просто хотим прокатиться на лодке. А вы, миссис Кармайкл?

Она подняла сумку, из которой торчали вязальные спицы.

– В Женском сельском институте несколько новеньких, надо показать им, что делать, – ответила она, неожиданно кокетливо взмахнула ресницами и взглянула на Алека.

– Как говорится, нечестивым нет покоя, – добавила она, вытянула шею, посмотрела в сторону пристани и крикнула громче, чем обычно: – Стюарт! Дэвид! Я ушла. На обед ешьте хлеб с салом. Вернусь к трём. Не забудьте вскопать грядку, как я просила.

Две маленьких фигурки, сидевшие на склоне небольшого холма и опустившие удочки в воду, обернулись и показали ей большие пальцы.

– Эти мальчишки меня в гроб сведут, – проворчала она. – Мы с Арчи из кожи вон лезем, чтобы привить им хоть какие-то манеры.

– Какие новости от Джонни, Мэттью и Джейми? – спросил Алек. Она просияла.

– Письма от Джонни и Джейми пришли как раз на прошлой неделе. От Мэттью ничего, но братья пишут, что он сейчас на учениях со своим вторым батальоном. В целом у них всё в порядке. Спасибо, Алек. Передавай привет маме, хорошо? И скажи ей большое спасибо за такой щедрый вклад в фонд столовой. Для нас так важно немного порадовать домашней едой тех, кто далеко от дома.

– Я знаю, как ребята это ценят, – согласился Алек. – Мама была только рада немного помочь.

– Ладно, не будем зря тратить время. Носки ждут! – Мойра положила сумку с вязальными принадлежностями в корзину велосипеда, стоявшего у забора, поплотнее нахлобучила шляпу на седые кудри и, неловко взгромоздившись на велосипед, покатила по дороге.

Алек отнёс плетёную корзину к пристани, поставил возле Стюарта и Дэвида и пошёл к лодке проверить, всё ли в порядке.

– Привет, мальчишки, – сказала Флора. – Много наловили?

Стюарт покачал головой:

– Ни рыбёшки.

– Мы хотим наловить рыбы для миссис К, – вмешался Дэйви, – чтобы она не была такой сердитой. Нелегко кормить два лишних рта.

– Тихо, Дэйви, – шикнул на него брат. – Она ещё больше рассердится, если услышит, как ты это говоришь.

– Но она сама всё время это говорит, – возмутился Дэйви, выкручиваясь и не давая Стюарту дёрнуть его за ухо.

– На самом деле она не злая. Просто волнуется, что её мальчики на войне, – ободряюще улыбнулась им Флора. – Она хорошо о вас заботится?

– Да, неплохо, – ответил Стюарт, снимая с крючка моток травы. – Она отлично готовит картошку с мясом. А когда у неё есть время, даже печёт нам печенье.

Флора вынула из корзинки бутылку имбирного пива.

– Вот, угоститесь, пока рыбачите. Или можете запить им свой хлеб с салом.

– Вы идёте на пикник? – спросил Дэйви. – А нам можно с вами?

Алек подплыл к ним на лодке и рассмеялся:

– Простите, ребята, но конкуренты мне ни к чему. Этот пикник – только для нас с мисс Гордон.

– А, так он ваш милый? – спросил Дэйви Флору. Вид у него сделался удручённый.

– Он – мой очень старый друг, – ответила она с улыбкой.

– И надеюсь, милый тоже – потому что она-то уж точно моя милая, – широко улыбнулся Алек. – В любом случае я не хочу держать ответ перед миссис Кармайкл, если грядка не будет вскопана.

Флора передала ему корзину, которую он поставил на поперечный брусок, когда протягивал Флоре руку, чтобы помочь войти в лодку. Оттолкнувшись от пристани, они помахали мальчикам на прощание, и Алек направился к северному берегу острова. Им пришлось пробираться мимо стоявших на якоре линкоров. Танкер-заправщик перемешивал воду с нефтью, и пары2 щекотали горло Флоры. Но к тому времени, как они добрались до острова, ветер чуть усилился, и в воздухе вновь запахло солью и водорослями. Флора стянула шерстяной берет и позволила ветру играть с прядями, которые выбились из её косы.

– Как же хорошо вновь вернуться сюда! Если не оглядываться на Олтбеа, можно подумать, будто нет никакой войны. Озеро и поля – такие же дикие и пустые, как всегда.

Алек молча указал на небо наверху. Из небольшой рощи на острове вылетел орёл и взмыл над танцующими волнами, направляясь на запад. Они наблюдали за ним, пока он не скрылся за холмами ближе к Мелвейгу.

– Что-то и вправду осталось прежним. Но война приближается. Ты слышала о воздушном налете на Скапа-Флоу два дня назад? Люфтваффе удалось потопить «Норфолк». Флот метрополии сейчас расходится оттуда, так что, наверное, теперь в нашем заливе станет ещё больше кораблей.

Флора тихо кивнула, взяла его руку в свои.

– Давай сегодня не будем говорить о войне, Алек? Притворимся, что мы такие же свободные, как ветер и небо.

Он улыбнулся, переплетая её пальцы со своими, а потом поднёс её ладонь к губам и поцеловал.

– Хорошо. Сегодня день без забот. И весна уже на пороге. Посмотри, у елей новые иголки! Они такие яркие на фоне сосен.

Поскольку край острова скрывал корабли в гавани Олтбеа из поля зрения, вполне можно было представить, что их лодка – единственное судно на воде в тот день, и забыть, хотя бы на некоторое время, о переменах в их маленькой прибрежной деревне. Каждый раз, когда нос лодки упирался в волну, крошечные морские брызги разлетались во все стороны, и Флоре казалось, будто она взлетает, как птицы над её головой.

Алек направил лодку вдоль скал, к белому песку пляжа Файрмора. Вода здесь была спокойной, как в озере на склоне холма, и Флора с лёгкостью выбралась на берег. Балансируя на камнях, она взяла у Алека корзину и, пока он привязывал лодку, расстелила клетчатый коврик на сухом песке чуть повыше. Прикрыв рукой глаза от яркого весеннего солнца, она улыбалась Алеку, который шагал к ней, и чёрные клубки водорослей, украшавшие бухту, похрустывали под подошвами его ботинок. Он опустился на коврик рядом с ней и лежал, глядя в небо, такое же яркое, как нежные колокольчики, которые летом растут у обочин дорог.

– За нами наблюдают, – произнес он и указал вверх. Она тоже легла, чтобы проследить взглядом круги, которые прочерчивал орёл, лениво поднимаясь всё выше над холмами. Алек достал бинокль из корзины с бутербродами и имбирным пивом. Передал его Флоре, и она увидела изящные, похожие на пальцы перья на концах крыльев птицы. Потом настала очередь Алека смотреть в бинокль. Он оглядел холмы на противоположной стороне озера.

– Но этот орёл – не единственный наблюдатель, – ухмыльнувшись, заметил он и указал на выступ над восточным берегом. Флора смогла различить лишь серые стены бетонной палатки, одной из множества выросших вокруг озера за последние месяцы.

– Это сигнальная станция. Придётся вести себя как можно лучше, раз за мной следит твой брат, – резюмировал он и вернул ей бинокль.

– Откуда ты знаешь, что сегодня дежурит Руарид? – спросила Флора, щурясь, чтобы получше всё разглядеть.

– Посмотри влево, прямо рядом с палаткой. Что ты видишь?

– Похоже на сигнальный флаг, примотанный к палке. Голубой крест на белом фоне. Что это значит?

Алек рассмеялся.

– Это буква Х. Она используется для обозначения сообщения «Прекратите осуществлять свои намерения и следите за моими сигналами». Так что это точно твой брат. Видишь, он не поднял его на сигнальную мачту. Вывесил только для нас. Или, что вероятнее, только для меня!

– Какая наглость! Я не сомневаюсь, что намерения у тебя самые благородные.

Алек приподнялся на локте и любовался её профилем, пока она изучала местность в бинокль.

– Благородные, не сомневайся. Но знаешь ли, относительно тебя они самые серьёзные, Флора Гордон.

Рассмеявшись, она отложила бинокль.

– И могу я поинтересоваться, что это за намерения, Алек Маккензи-Грант?

Внезапно посерьёзнев, он откинул прядь волос с ее щеки.

– Я намерен провести с тобой остаток своей жизни, Флора Гордон. Разумеется, если ты согласишься. Я пока не могу сделать тебе официальное предложение, поскольку сначала мне нужно преодолеть некоторые препятствия. Но как только наши семьи осознают, насколько решительно я настроен, как только у меня будет возможность поговорить со своим и с твоим отцом, я сразу же его сделаю. Просто чтобы ты знала об этом и не сомневалась.

Лёжа на боку, она любовалась игрой света и тени на его лице. А потом ответила:

– Я никогда в тебе не сомневалась, Алек. Но всего несколько месяцев назад ты был помолвлен с другой женщиной. Мне кажется, это не совсем правильно.

Он набрал горсть песка, пропустил его сквозь пальцы, раскрыл ладонь, и ветер разметал последние песчинки по пляжу.

– К своему стыду, я вынужден признать, что позволил отцу навязать мне идею сделать предложение Диане. Он говорил, что это чень выгодная партия. Я никогда её не любил. И она меня, конечно, тоже, учитывая, как быстро она нашла мне замену, вернувшись в Лондон. Больше я не повторю этой ошибки.

– Да, но мне кажется, твой отец посчитает меня совсем неподходящим вариантом. Дочь смотрителя и сын владельца особняка? Мы из разных миров, ты и я.

Он покачал головой, и в его тёмных глазах внезапно отразилась вся сила его чувств.

– Эта война изменила всё. Теперь мир лишь один, объединившийся в этой схватке. Разве ты не видишь, Флора, что границы рухнули? Война показала мне, чего я по-настоящему хочу, – сказал он и, замолчав, сжал её руку, переплёл её пальцы со своими. – Кого я хочу видеть рядом. Тебя, Флора. Я всегда любил только тебя.

Он притянул её к себе, и она прижала ладони к его груди, чувствуя тепло кожи Алека и биение его сердца сквозь грубую шерсть свитера. А потом их губы встретились, и они скрепили обещания поцелуем.

$

Пообедав, они вновь забрались в лодку, и Алек взял курс, огибавший западную сторону озера, где выстроились белые домики Коува, а дороги были просто ужасными. Они помахали миссис Кеннеди, развешивавшей на верёвке перед домом белые простыни, которые начинали развеваться, как паруса на сильном ветру. Алек подплыл поближе к каменной арке, чтобы показать Флоре гнёзда чаек, чьи крики наполняли воздух и чей помёт окрашивал тёмные скалы полосами и брызгами.

Наконец, когда солнце скрылось за холмами Гейрлоха и воды залива Лох-Ю начали темнеть, они повернули лодку к дому.

Когда они выгружали свои вещи, причал был пуст. Алек быстро остановил лодку, они вместе дошли до его машины. Пока он складывал всё в багажник, Флора подняла глаза, услышав лёгкое постукивание в окно верхнего этажа дома Кармайклов. Проследив за её взглядом, Алекс ухмыльнулся и помахал рукой Стюарту и Дэйви, прижавшимся носами к стеклу. Стюарт с трудом справился с защёлкой и открыл окно.

– Осторожнее! – крикнула Флора. – Не высовывайтесь, а то упадёте!

– Что вы, негодники, опять натворили? – спросил Алек.

– Да так, ничего, – пожал плечами Стюарт. – Просто с этой рыбой совсем забыли про грядку. Так что миссис Кармайкл заперла нас в комнате без чая, и мы очень голодные, потому что обед был так себе. Теперь они с мистером К ушли в церковь, а мы сидим тут. Дэйви даже плакал.

– Ты бы тоже плакал, если бы у тебя так свело живот, – парировал младший брат. Облокотившись на подоконник, он вытянул шею, чтобы получше рассмотреть пару. – То имбирное пиво было ужасно вкусным, – добавил он с тоской. – А у вас ещё есть?

– Нет, простите. Боюсь, вторую бутылку мы выпили сами. Хотя знаете что… – Алек порылся в корзине. – Тут ещё остался бутерброд с солониной и крутое яйцо. Надо только придумать, как их вам передать.

– Секунду! – закричал Стюарт, сильно взволнованный. – У меня же тут удочка!

Минуту спустя удочка спустилась. Алек намотал леску на горлышко бумажного пакета с остатками пикника и закрепил его крючком.

– Готово! Только тяните помедленнее.

Мальчишки, торжествуя, втащили в окно свой улов.

– Только молчите, – велел Алек. – Не хватало ещё мне получить от миссис Кармайкл!

– И только в следующий раз делайте всё, как она говорит, мальчики, – предупредила Флора.

– Мы будем, я обещаю. И мы не скажем ни слова. Спасибо, мисс Флора и милый мисс Флоры. Вы спасли нас от настоящей голодной смерти, – заявил Стюарт.

– Его зовут Алек, – с улыбкой сказала Флора.

– Итак, теперь я официально «милый мисс Флоры», да? – спросил Алек, садясь в машину. – Что ж, сегодняшний день войдёт в историю, несмотря на все усилия связиста Гордона. – Вместо ответа Флора положила голову ему на плечо, и он в счастливом молчании отвёз её обратно в домик смотрителя.

Лекси, 1978

Дейзи получает большое удовольствие в гостях у Элсбет. К моему удивлению, я тоже. Сперва, когда Элсбет представляет меня остальным, я чувствую себя довольно неловко – годы, проведённые в Лондоне, привели к тому, что я стала незнакомкой в родной деревне. Но дети помогают преодолеть эту неловкость, и к тому времени как Элсбет приносит нам кофе на жестяном подносе, мы уже вовсю делимся игрушками и печенюшками «бисквитные пальчики». Дейзи царственно сидит посреди клетчатого ковра и слизывает сахар с бисквита, а Джек по очереди протягивает ей деревянных животных из своего Ноева ковчега, и она складывает их себе на колени, не зная, что с ними делать, но тем не менее радуясь.

Другие дети чуть постарше – три самоуверенных паренька, толкающие машинки в деревянный гараж и обратно, строящие башни из пластиковых блоков, чтобы потом с радостными воплями их развалить.

– Мальчишки и есть мальчишки, – улыбается Элсбет. – Хорошо, что Дейзи нарушает баланс.

Одна из моих новых знакомых смеётся и гладит тугой живот беременной.

– Может, на этот раз получится девчонка. Хорошо бы! Мальчишек у меня уже трое.

Я встаю на колени рядом с Дейзи, чтобы вынуть застрявший в её кудрях кусочек бисквита, и Джек – идеальный хозяин – тут же протягивает мне ярко раскрашенный ксилофон. Я беру палочки и выстукиваю первые ноты «Белой кокарды». Сперва Джек удивляется, а потом широко улыбается. Я напеваю мелодию, Дейзи возится с липкими остатками бисквита.

Когда я поднимаюсь и возвращаю ему ксилофон, чтобы он продолжил игру сам, он вновь протягивает его мне и безапелляционно требует:

– Ещё!

– Окей, – говорю я, играю и пою «По морю к острову Скай». Джеку и Дейзи неважно, что мой голос – довольно грубый. Одна за другой начинают подтягиваться мамочки, подпевать знакомые слова: «Плыви, моя лодка, как птица лети…» Мальчики, отложив машинки и блоки, подходят к нам и внимательно слушают.

– Ты смотри! – восклицает Элсбет, когда мы допеваем последний куплет и умолкаем. – Говорят, что пение может зачаровать даже тюленей, но чтобы мальчишек… Они в восторге!

– Ну, все дети любят музыку, – говорю я, передавая ксилофон пареньку, который заинтересовался, какие звуки он издаёт.

– Вспомнилось, как нам в детстве пели эти песни. Поколение наших родителей с малых лет училось петь и играть. Мой отец освоил скрипку, едва начав ходить. Но почему-то у него никогда не было времени учить меня. А может быть, у меня не было терпения учиться.

Порывшись в коробке с игрушками, Элсбет достаёт тамбурин и протягивает Джеку.

– И в школе сейчас этому не учат, – вздыхает одна из мамочек. – Теперь в учебной программе нет места для музыки.

– И это грустно – смотрите, как она им нравится, – подмечает другая мамочка и кивает в сторону парнишек, которые теперь радостно стучат и гремят всем, что попадётся под руку, желая продолжать музыкальный сеанс.

– Может, мы сами научим их паре песен, когда в следующий раз соберёмся?

– Отличная идея! – соглашается Элсбет. – А Лекси будет командовать парадом, – предлагает она и легонько похлопывает меня по руке. – Ты ведь знаешь все мелодии и помнишь гораздо больше слов, чем я. Кажется, я уже больше половины забыла.

– Мне тоже не помешает освежить память, – отвечаю я. – Кажется, где-то валялся старый мамин песенник. Надо будет поискать.

Элсбет кивает.

– Твоя мама, кажется, знала все песни на свете. Помню, как она всегда напевала, когда тушила мясо с картошкой, пока мы вместе делали уроки.

Игра понемногу переходит в вакханалию, потому что дети устали и хотят есть. Я беру на руки свою растрёпанную дочь, которая пытается одновременно вытереть липкие ручонки и отгрызть голову деревянному жирафу.

– Пора домой, Дейзи.

В дверях я благодарю Элсбет за прекрасное утро. Она обнимает меня, ещё немного сокращая расстояние между нами.

– Увидимся. Хорошо, что ты вернулась, Лекси.

От её слов мне кажется, что моё сердце – шарик на конце туго натянутой нитки. Мои шаги – лёгкие-лёгкие, я словно лечу, когда, помахав всем на прощание, разворачиваю коляску и везу её к домику смотрителя.

Когда мы проходим мимо пристани, нам машет из-за груды рыбацких сетей ещё один знакомый. Я шутливо отдаю ему честь.

– О2дка, – одобрительно замечает Дейзи.

– Привет, Дэйви.

Его длинные ноги, которые, как всегда, обтянуты непромокаемыми клеёнчатыми штанами, проходят расстояние между нами всего за несколько шагов. Его «Лэнд Ровер» припаркован у дома рядом, одного из самых больших домов в деревне, с мансардными окнами, шиферной крышей и ухоженным садом за деревянными воротами.

– Привет, Лекси. И вам добрый день, мисс Дейзи! Хорошо повеселились у Элсбет?

Я киваю. И понимаю, что не имею ничего против того, чтобы он знал, как я провела утро. Это маленькое сообщество, наблюдающее за мной и моей дочерью, скорее успокаивает, чем вызывает клаустрофобию.

– Здорово, что вы мне попались, – говорит он. – Ближайшие пару дней погода будет ясной. Если ты завтра свободна, у вас есть возможность покататься на лодке. Ну, если вы хотите.

– О2дка, – радуется Дейзи, сияя улыбкой и болтая ногами в воздухе. Мы оба смеёмся.

– Считаю это знаком согласия, – усмехается Дэйви.

– Хорошо, – говорю я. – Что нам взять с собой?

– Да ничего, просто оденьтесь потеплее. На воде всегда немного прохладнее. Можете захватить ещё какие-нибудь тёплые вещи и, наверное, сок для Дейзи. Спасательные жилеты и всё, что нам надо, у меня есть. Можем выехать пораньше и устроить настоящий обед в лодке, если вы не против покататься подольше. Но, думаю, по ходу дела разберёмся – когда увидим, хорошо ли вы обе переносите качку, и всё такое.

– Спасибо, Дэйви, это очень романтично, – выпаливаю я, не подумав, а потом понимаю, что брякнула, и краснею. – Ну то есть… не в романтическом смысле романтично. Я просто хочу сказать, что мы очень рады…нам очень нравится… – окончательно смутившись, я умолкаю.

Его серо-голубые глаза улыбаются, но лицо невозмутимо – он старательно делает вид, будто не замечает глупостей, которые я лопочу.

– Тогда я заеду за вами в домик смотрителя, идёт? Где-то в половину одиннадцатого?

Я улыбаюсь и вновь киваю, радуясь, что ветер с озера охлаждает мои пылающие щеки. Толкая коляску с Дейзи домой, я чувствую, что ощущение лёгкости никуда не делось, и вновь ловлю себя на том, что напеваю себе под нос.

$

Верный своему слову, Дэйви подъезжает к домику смотрителя ровно в десять тридцать. Он идёт по тропинке, насвистывая, и я спешу открыть дверь. Натягиваю резиновые сапоги и куртку, расталкиваю Дейзи, которая уже укутана в такое количество тёплых вещей, что напоминает плюшевого мишку, и её руки торчат почти под прямым углом. Дэйви погружает в багажник «Лэнд Ровера» пакеты с дополнительной одеждой, шапками и перчатками, подгузниками, матрасом, чашкой с двумя ручками и носиком, двумя бутылками молока, несколькими пакетиками яблочного сока, связкой бананов и пачкой печенья с заварным кремом.

– Я хотел прокатить вас только до залива Файрмор, – говорит он, – а вы, похоже, подготовились к переходу через Атлантику!

Озеро под бесконечным голубым небом – спокойное, отмели и глубины способствуют формированию на его поверхности тонких полос света и тени. Вдоль берега вышагивают по песку кулики-сороки, намереваясь выловить моллюсков или найти среди камней мидий в пищу детёнышам. Дэйви указывает нам на двух краснозобых гагар, которые, задрав длинные клювы, демонстрируют серебристые пятна на тонких змеистых шеях – летом эти пятна станут ярко-красными.

«Бонни Стюарт» уже пришвартована к причалу, и Дэйви первым вскакивает на борт, усаживает Дейзи и протягивает мне руку, чтобы помочь взойти на палубу.

– Вот, – протягивает он мне два спасательных жилета, маленький и большой. – Надевайте, если хотите, и вперёд!

Я сажусь на деревянную скамейку вдоль борта лодки, застегиваю спасательный жилет Дейзи. Она радостно машет руками-звёздочками чайкам, которые кружат над нами в синем небе, надеясь, что их покормят, а Дэйви заводит мотор.

– Мне нужно проверить сети, а потом поплывём к западному берегу, – кричит Дэйви из рулевой рубки. Я киваю и показываю ему большой палец, усаживаю Дейзи на колени и крепко обнимаю. Мы отплываем от пристани. Она таращит круглые глаза, глядя, как полоска воды, отделяющая нас от берега, становится всё шире. Я целую её в макушку, чтобы успокоить и одобрить, и она улыбается мне своей самой широкой улыбкой, радуясь новым открытиям. «Бонни Стюарт» легко скользит по воде, оставляя за нами полоску кружевной пены.

Сначала мы направляемся к южному берегу озера, где под холмами, поросшими соснами, выступает из берега высокий пирс. Дейви рассказывает, что это одно из немногих сооружений военного времени, которое до сих пор используется в качестве пункта дозаправки военно-морских судов. Он указывает на другие следы войны – серые обрубки бетонных постов наблюдения, станцию сигнализации и место расположения войск ПВО, которые когда-то защищали корабли, расположенные здесь, в заливе Лох-Ю. Он показывает мне чёрную линию у скал возле берега залива, где потоки нефти, плывшие со всех этих кораблей, прочертили несмываемую ватерлинию, отделяющую пучки вереска и лишайника от голой серой поверхности скал. Трудно представить себе залив, заполненный кораблями. Сейчас вода – кристально чистая, зеркальная поверхность отражает окружающие нас холмы.

– Сегодня тихо и ясно, – замечает Дэйви, – но мы всё же будем кататься по заливу. Даже в такой тихий день открытая вода неспокойна. Синие люди Минча не дремлют.

Он ловит мой вопросительный взгляд.

– И ты говоришь, что ты местная? Никогда не слышала о синих людях, Лекси Гордон? Синие люди – злые водяные, морские духи, которые живут в береговой полосе, отделяющей залив от островов. Они всегда пакостят, топят рыбаков и корабли. Говорят, они могут вызывать и бури. Воды Минча – едва ли не самые бурные в мире; водные потоки у Шиантских островов порой бушуют, как реки, когда идёт прилив. Говорят, что ещё синие люди могут обитать в пещерах в скалах островов. В общем, не стоит оставлять там лодку.

Но сегодня, похоже, злые водяные далеко. Мы скользим по воде, будто по рулону шёлка, и любуемся цаплей, балансирующей на мелководье на одной тонкой ноге.

Дэйви выключает мотор, и вода сама несёт нас к оранжевому поплавку, который покачивается на поверхности воды у входа в небольшой каменистый залив. Лодочным крюком он ловит веревку, прикрёпленную под поплавком, и пропускает ее через шкив. Когда он поворачивает ручку, верёвка начинает натягиваться, и из глубины появляется чёрная сеть, с которой стекает вода. Дэйви наклоняется через борт, чтобы втащить сеть на палубу, и показывает нам улов. Попались полдюжины лобстеров, большой краб и маленький омар. Краба и лобстеров он раскладывает по вёдрам, наполненным морской водой, а омара отпускает – маловат, путь немного подрастёт.

Дейзи очарована уловом, и я успеваю схватить её за руку, когда она проявляет к крабу исследовательский интерес.

– Осторожно, эти клешни могут цапнуть, – объясняю я.

Дэйви объявляет улов за сегодня вполне приличным. Много лобстеров и два омара! Затем он насаживает на крючки головы скумбрии и медленно ведёт лодку вперёд. Крючки шлёпаются в воду с громким всплеском, от которого Дейзи тоже приходит в восторг, хихикает и хлопает в ладоши. Мы снова отправляемся в путь, на поверхности остаётся лишь оранжевый поплавок, отмечающий место.

Мы следуем вдоль берега на запад и добираемся до мыса в Инверу. В садах здесь, чуть севернее, высажены экзотические деревья, которым подходит мягкий воздух низин Гольфстрима. Они выделяются на фоне плантаций тёмных сосен, высаженных комиссией по лесному хозяйству, и голых холмов, окружающих озеро. Высокие рододендроны окрашивают скалистый мыс тёмно-малиновыми и алыми пятнами.

– Раньше тут хранили боеприпасы, – говорит Дэйви, указывая на уединенную бухту, почти скрытую среди скал. – Но теперь здесь прячутся другие жители.

Он выключает мотор, и внезапную тишину нарушает только шёпот ветра в кронах деревьев и крики куликов на берегу.

Дэйви начинает насвистывать мелодию. Дейзи поднимает голову, удивлённая, но, взглянув на меня и успокоившись, начинает махать руками в такт музыке. Дэйви жестом просит меня петь, и я пою, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче:

Эй, ребята, эй, ребята,

Ну-ка, скорости прибавьте!

Эй, ребята, эй, ребята,

Ждёт нас дом, наш Мингулей…

Я изумлённо умолкаю, когда в воде появляются три тёмные круглые головы. Дэйви жестом показывает мне, чтобы я продолжала петь, и тюлени подплывают ближе. Затем он делает мне знак обернуться, ия вижу, что на нас смотрят еще две пары глаз. Я поднимаю Дейзи повыше, чтобы она тоже их увидела. Её глаза становятся почти такими же круглыми, как у них.

– Смотри, – говорю я, – к нам приплыли тюлени!

Она показывает на них пальцем.

– Тени?

– Да, тюлени.

Один из них ныряет, выгнув гладкую спинку, и исчезает под лодкой, но спустя несколько секунд появляется с другой стороны. Остальные смотрят, покачивая в воде головами, похожими на чёрные поплавки.

Дэйви усмехается и вновь заводит мотор. Мы медленно уплываем, тюлени наблюдают за нами из своей секретной бухты, а потом один за другим исчезают под водой.

У другого берега острова Дэйви вытягивает ещё две сетки. Попался ещё один омар хорошего размера (вообще-то два, но один из них – самка, конечности которой покрыты яйцами, поэтому Дэйви отпускает её, чтобы она обзавелась потомством и прибавила ему добычи) и два коричневых краба, много-много лобстеров и сурового вида морская собачка, которую Дэйви тоже выкидывает обратно в воду.

– На сегодня неплохой улов, – заключает он и смотрит на часы. – Ну, как вы там? Хотите ещё покататься или вам пора домой?

– Думаю, мы не прочь продолжить, – говорю я с улыбкой. Солнце отражается от воды, слепит и поднимает нам настроение, и ни Дейзи, ни я пока не готовы вернуться на сушу. Одобрительно кивнув, Дэйви разворачивает «Бонни Стюарт» на север, и мы плывём туда, где берег окаймляет полоса белого песка, отчего вода кажется бирюзовой, как на туристических открытках.

Он выключает мотор, и мы плавно дрейфуем к пляжу. Сквозь кристальную воду видны раковины гребешков.

– Время обеда, – объявляет Дэйви, вытаскивая из-под скамейки плетёную корзину. Он достаёт бутерброды, завёрнутые в жиронепроницаемую бумагу. – Не знал, что вы любите, так что взял с ветчиной и сливочным сыром. Подумал, что с такими и Дейзи разберётся.

Дейзи одобряет мягкий сливочный сыр и с удовольствием жуёт кусочки бутерброда, которые я один за другим кладу ей в рот. Мы греемся на солнышке, как тюлени, подставляем ему лица и поглощаем наш обед. Потом я даю Дейзи несколько кусочков банана и бутылку молока, и она, довольно вздохнув, прижимается к моей руке и наблюдает за игрой света на двери рулевой рубки.

Дейви приносит небольшую походную плиту, ставит чайник на огонь.

– Вот это роскошь, – восхищаюсь я. – Просто отличный ресторан!

– Рад слышать, что он не уступает вашим роскошным лондонским заведениям, – отмечает Дэйви и улыбается. Его серо-зелёные глаза сияют, а его зубы кажутся очень белыми на фоне загорелой обветренной кожи. Но внезапно его лицо становится серьёзным. – Ты, наверное, скучаешь по всему этому. По той жизни, какую вела.

Я думаю, что ответить на его слова, которые кажутся скорее утверждением, чем вопросом, пока он кладёт пакетики в кружки и наливает воду из чайника.

– Да нет, не особенно, – киваю я, когда он достаёт банку из-под варенья, полную молока, и вопросительно смотрит на меня, вскинув брови. – Совсем чуть-чуть. Спасибо, – я беру жестяную кружку в руки, дую на чай, чтобы он скорее остыл. – Когда уезжала из Лондона, думала, что буду ужасно скучать. Но нет. В том, что наш дом – Ардтуат, нам очень повезло. И Дейзи, и мне. Единственное, по чему я скучаю, – по возможности петь. Но сейчас мне уже кажется, что петь умел кто-то другой – та женщина, которой я была в прошлой жизни.

– Это так тяжело – лишиться голоса…

Я киваю, отхлёбываю чай и крепче прижимаю к себе Дейзи, глаза которой уже закрываются сами собой.

– Было тяжело, да. Сначала казалось, это конец моей жизни. Кроме голоса, у меня ничего не было. Он был мое всё. И вот из восходящей звезды я за несколько недель стала никому не нужным ничтожеством.

Какое-то время Дэйви молчит и смотрит на стаю птиц, кружащую высоко над холмами.

– Ты всегда так сурова к себе? – спрашивает он таким лёгким тоном, что я даже не могу обидеться.

– Думаю, да, – отвечаю я. – Но так и надо. Я ужасно всё испортила.

Он смеётся.

– Ну вот, что и требовалось доказать. Однако, с моей точки зрения, ты – большая молодец! Ты добилась того, о чём большинство может только мечтать, а теперь воспитываешь дочь, и это тоже просто замечательно.

Я опускаю глаза, глажу щёчку Дейзи, румяно-розовую от солнца и морского воздуха. Она уснула, убаюканная сытостью и мерным покачиванием лодки.

Он смотрит на меня и осторожно спрашивает:

– А папа Дейзи участвует в воспитании?

Не поднимая глаз, я качаю головой, не в силах говорить. Слова Пирса были ужасными. Но его молчание и полнейшее отсутствие желания теперь видеть Дейзи и меня оказались ещё ужаснее.

Ничего этого я Дэйви, конечно, не рассказываю. Просто пожимаю плечами и говорю:

– Нет, папа Дейзи с нами уже никак не связан.

Преуменьшение года.

– Ясно. Что ж, он многое потерял, – тихо произносит Дэйви. По его взгляду я вижу, что он всё понял. И, может быть, Бриди рассказала ему то, что подозревала мама: отцовство не для Пирса.

– Тебе больно, когда ты поёшь? – спрашивает он, помолчав. Я качаю головой.

– Нет. Но мой голос стал хриплым и грубым, диапазон сильно сузился. Не тяну высокие ноты. Для сцены уж точно не гожусь.

– Мне нравится твой голос, – говорит он. – Ты вкладываешь так много чувства, так любишь старые песни. Может быть, придёшь как-нибудь субботним вечером в бар? Там играет наша группа. Все, у кого есть слух и желание, могут в неё вступить.

– А ты на чём играешь?

– На гитаре. И мандолине.

Я киваю.

– Отличная идея, – говорю я, одобрительно кивая, хотя прекрасно понимаю, что мне придётся с кем-то оставить Дейзи, и при этой мысли становится страшно. Я никогда никуда не хожу без неё.

Я допиваю чай, Дэйви забирает у меня кружку. Складывает всё обратно в корзину и, поскольку Дейзи понемногу начинает просыпаться, смотрит на часы.

– Думаю, пора возвращаться. Проплывём чуть подальше, чтобы вы взглянули на каменную арку, а потом обогнём остров с северной стороны и вернёмся в Олтбеа.

Остановив лодку у причала, он помогает мне сойти на берег, бережно вручает мне Дейзи. Кладёт в мою сумку несколько лобстеров.

– Это тебе на ужин. Отвезу тебя домой, а потом вернусь и закончу с лодкой, – говорит он, таща мои бесчисленные пакеты к «Лэнд Роверу». Я удивлённо смеюсь, когда вижу, что он оставил машину у своего дома, а ключ – в замке зажигания.

– Ну и что? – он пожимает плечами. – Тут все так делают. Здесь тебе не Лондон.

Мы относим вещи в домик смотрителя.

– Спасибо за чудесный день, – говорю я. – Было здорово покататься по заливу.

– Не вопрос. Рад, что вам понравилось, – заверяет он и поворачивается, собираясь уходить.

– Дэйви, – кричу я вслед, – ты не хочешь завтра зайти на ужин? Можем разделить с тобой вот это, – машу я сумкой с лобстерами.

– Было бы отлично, – говорит он. – Спасибо, Лекси. Увидимся.

– Увидимся.

Дома, развешивая пальто и шляпы, убирая перчатки, которые нам так и не пригодились, я напеваю песню, которой сегодня развлекала тюленей, а Дейзи скрашивает себе жизнь пакетиком сока.

Флора, 1940

В эти жаркие дни середины лета солнце садилось поздно – казалось, оно уходит за западный горизонт где-то за час до полуночи, чтобы вновь появиться на востоке в ранний утренний час. По вечерам, когда их отпускали отдохнуть, Флора, Алек и Руарид брали удочки и отправлялись ловить рыбу. Их улов был отличным дополнением к обедам как за обшарпанным столом в кухне домика смотрителя, так и за полированным столом красного дерева в обеденном зале поместья Ардтуат.

С холмов над Олтбеа и Меллон-Чарльз была видна нескончаемая оживлённая суета в заливе Лох-Ю – корабли тяжело двигались, как огромные серые косяки рыб, а посыльные суденышки сновали между ними как планктон. Флора, Алек и Руарид предпочитали не наблюдать за военными маневрами, а любоваться спокойной водой в складках холмов, где среди отражений облаков качались белые лилии, пряча коричневую форель в широкой сени своих листьев. Друзья клали свои сумки у старой маленькой лачуги и расходились в разные стороны, каждый находил на берегу озера место себе по душе. По большей части они молчали, лишь изредка комментируя, когда попадалась рыба. Эти летние вечера были полны только песнями жаворонков и жалобными криками кронштейнов.

В один такой вечер Флора как раз собиралась в последний раз закинуть удочку подальше в маленькое озеро, в густые заросли тростника, и, к своему удивлению, увидела Корри, спаниеля сэра Чарльза, прыгавшего по окружавшим озеро холмам, поросшим ярким сфагновым мхом.

– Привет, милый, – сразу отреагировала Флора и наклонилась, чтобы погладить шелковистые уши спаниеля, и он радостно завилял всем телом. – А где твой хозяин?

Тут же появился владелец поместья с удочкой в руках.

– Ага, смотрю, ты побывала тут до меня. Что, нашла все рыбные места? – поинтересовался сэр Чарльз, глубокий баритон которого эхом отозвался в вечернем воздухе, и жаворонки, испугавшись, умолкли. Он зашагал к Флоре, осмотрел её улов, лежавший на мшистом берегу.

– Неплохо, мисс Гордон. Я вижу, тебе удалось обогнать мальчиков.

Две из трёх форелей Флоры были крупнее одной-единственной рыбы, которую поймали Руарид и Алек.

Она улыбнулась и кивнула:

– Эти две Алек отнесёт в поместье. Из них выйдет хороший ужин.

Сэр Чарльз, не удостоив её ответом, повернулся к сыну.

– Давай собирайся домой. Мать волнуется, потому что к нам завтра на все выходные приедут Эрхарты. Мы планируем с ними порыбачить, а к ужину прибудут ещё и Кингсли-Скотты. Отнеси ей эту форель – она будет рада – и помоги чем сможешь. Сам видишь, как у нас мало помощников. Но я, конечно, не намерен снижать стандарты только потому, что идет война.

При упоминании о Кингсли-Скоттах Флора чуть напряглась, бросила быстрый взгляд на Алека. Он не говорил, что они собираются сюда приехать. Ей сразу подумалось о том, будет ли Диана. Она сложила свой улов в плетёную корзину и передала Алеку, не глядя ему в глаза.

– Вот, – пробормотал он, пытаясь всучить ей трёх рыб поменьше, – возьми, поужинаете.

– Нет, – твёрдо ответила она, возвращая их обратно, – если приедет столько гостей, вам пригодится вся рыба.

– Спасибо, – прошептал Алек. – Я не знал, что отец пригласил Кингсли-Скоттов. —

Алек ласково погладил щёку Флоры, а потом наклонился, чтобы поцеловать девушку.

– Поторопись, Алек, – сказал его отец голосом полным нетерпения. – Раз уж твои друзья оказались так добры, что сделали за меня мою работу, мы пойдём домой вместе и оба поможем матери.

Он закинул удочку на плечо, подозвал Корри.

– Руарид, Флора, хорошего вам вечера – сухо кивнул он им. Флора обратила внимание, какие холодные у него глаза; его прежняя жизнерадостность резко улетучилась. – Скажите отцу, что завтра утром я хочу с ним поговорить о подготовке к выходным.

Алек колебался, не желая уходить, но сэр Чарльз прикрикнул:

– Поживее! Мне некогда тратить время.

Руарид и Флора молча смотрели, как две фигуры спускаются с холма. Потом собрали вещи, закрепили крючки в пробковых ручках удилищ, накинули куртки, сброшенные и лежавшие на траве, и медленно побрели за Алеком и сэром Чарльзом.

$

Флора мыла посуду, когда её отец вернулся домой после утреннего разговора с сэром Чарльзом. Выражение его лица было таким же спокойным, как всегда, но она поняла, что он не в духе, по тому, как он стащил с головы и бросил на стол свою войлочную шляпу.

– Предстоит тяжёлый день? – спросила она, вытирая руки о передник. В обязанности смотрителя входила и работа егеря, но она знала, что отцу намного приятнее осматривать поместье, чем стоять на берегу реки или грести в лодке, обучая неумелых гостей ловить лосося.

– Да, – буркнул он. – И не только мне. Сэр Чарльз хочет, чтобы ты помогла с ужином. Леди Хелен будет рыбачить с гостями, а тебе придётся заканчивать готовку. Мне это совсем не нравится. Это не твоя работа. Но сама понимаешь, как у них мало рук.

Флора кивнула. Экономка ещё в конце прошлого месяца вернулась к своей матери в Клайдбанк, где была перспектива хорошо оплачиваемой работы на военно-промышленном заводе и куда более активной социальной жизни, чем на кухне поместья Ардтуат. Так что, не считая миссис Мактаггарт из деревни, по утрам приходившей убираться и иногда помогавшей с готовкой, леди Хелен вынуждена была управляться со всем одна.

– Не злись, пап. Мне нетрудно. Я буду рада помочь. А леди Хелен будет приятно принять участие в рыбалке – это ведь так редко бывает!

Слова Флоры были неискренними, чувства – противоречивыми. С одной стороны, это был шанс увидеть Алека и помочь ему, но вместе с тем она понимала, что сэр Чарльз не упустит возможности поставить её на место.

– Это просто дикость. Взять и пригласить всех этих гостей. Видно, мир изменился для всех, кроме его светлости. Прислуга ты ему, что ли?

– Но, пап, благодаря ему у нас есть дом. И леди Хелен всегда так к нам добра. Я понимаю, что им нужна помощь. И всё равно вечером ничего не планировала.

Обычно по субботам они с Алеком ходили на танцы, в кинотеатр Олтбеа, порой выбирались на пикник с Майри, Бриди и Руаридом – если у них не было дежурств и если погода выдавалась хорошей. Но в этот вечер Майри помогала матери по дому, а Руарид наметил свидание с Венди. Что касается Алека, то Флора уже несколько недель назад узнала об ужине в поместье Ардтуат.

– Ну и всё равно мне это не нравится, – проворчал Йен, неохотно направляясь в сарай за удочками и катушками для сегодняшней рыбалки. Из сарая он крикнул: – Они ждут тебя после обеда. Бумажку с указаниями, что делать, леди Хелен оставит в кухне.

Словно чувствуя раздражение хозяина, Браан ткнулся мокрым носом в ладонь Флоры, и она погладила чёрный бархат ушей, успокаивая собаку.

– Правда, пап, не волнуйся, – откликнулась девушка. – Мне только в радость помочь.

Надвинув войлочную шляпу, подозвал к себе Браана, ласково взглянул на дочь и сказал с нежностью:

– Хорошая ты девчушка, Флора. Надеюсь, они это тоже ценят.

$

Флора прошла по подъездной дорожке к тихому особняку. Это было красивое, приятно симметричное здание, двухэтажный охотничий домик с башенками в стиле шотландских баронов, построенный сто лет назад предками сэра Чарльза. Она по инерции обогнула здание, вытащила железный ключ из тайника за каменным жёлобом у двери и вошла внутрь через чёрный ход. В огромной кухне было душно от тепла плиты, тихонько бормотавшей, и Флора распахнула окно, чтобы впустить свежий воздух. На широком столе посреди комнаты красовались миска, накрытая чистой кухонной тряпкой, и листок нежно-кремовой бумаги, на которой изящным почерком леди Хелен было выведено:

Флора, милая, спасибо тебе за помощь.

В кладовке лежит лосось, он уже готов. Надо только снять кожицу и немного украсить блюдо (для этой цели в той же кладовке найдёшь огурец).

Там же стоит блюдо с олениной, её надо запечь. Часов в пять, пожалуйста, поставь её в духовку. Запекай с ягодами можжевельника, влей немножко бордо (бутылка стоит в столовой). Ещё в кладовке лежит картошка и морковь для гарнира.

Миссис Мактаггарт сделала тесто (оно в миске) для пирога с ревенем, и если тебе не очень трудно, приготовь и пирог.

Ещё раз большое спасибо!

Х. М.-Г.

Повязав фартук, Флора взялась за работу. Сперва принесла ингредиенты и посуду для приготовления мяса – прекрасного окорока оленя, которого её отец, сэр Чарльз и Руарид застрелили пару недель назад. А тушу, как обычно, привезли в поместье на маленьком пони. Буквально на днях она готовила рагу из обрезков, принесённых отцом домой. Конечно, лучшие куски сэр Чарльз отбирал для своей семьи. Рацион Гордонов сильно отличался от рациона Маккензи-Грантов, но отец Флоры всегда делился своей долей с другими жителями поместья, которым не доставалось и этого.

Положив окорок на большой поднос для запекания, Флора добавила горсть ягод можжевельника и немного сушеного горного тимьяна. Прошла по коридору и вышла через обитую зелёным сукном дверь, ведущую к фасаду дома. Воздух там был пропитан запахом пчелиного воска, которым полировали роскошную мебель красного дерева, и немного отдавал древесным дымом. В столовой уже всё было готово к приёму гостей: на столе, накрытом белой скатертью из дамасской ткани, расставлены серебряные столовые приборы и подсвечники, в центре возвышалась изящная цветочная композиция из роз и плюща – несомненно, работа леди Хелен. На буфете стояли несколько бутылок красного вина. Флора откупорила одну из них, осторожно перелила большую часть содержимого в хрустальный графин, а остальное отнесла на кухню, чтобы подлить в мясо, а потом дать ему как следует отстояться в кладовой.

Почистив овощи и фрукты, Флора поставила чайник на плиту и приготовила себе чашку чая, прежде чем начать раскатывать тесто. Она работала уверенно и методично, с умелой аккуратностью человека, привычного готовить, и напевала себе под нос, чтобы рассеять тяжёлое молчание, которое, казалось, повисло в стенах пустого дома. Около шести часов, проверяя, как жарится мясо, она услышала звуки машин, подъезжавших к дому, и голоса рыбаков. Спустя минуту на кухню влетела леди Хелен, сдёрнула шляпу с широкими полями и пригладила волосы.

– Флора, милая, как же чудесно пахнет! Ты – настоящее сокровище! Муж был непреклонен, требовал, чтобы я обязательно тащилась с ними на рыбалку, так что без тебя я бы ничего не сделала. Тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, не нужно, леди Хелен. Надеюсь, вы хорошо провели время? Я уже заканчиваю, так что у вас есть время переодеться к обеду.

В коридоре по ту сторону обитой зеленым двери загрохотал бас сэра Чарльза, призывавшего жену, так что она виновато улыбнулась Флоре и помчалась прочь.

Спустя минуту дверь кухни распахнулась, и ворвался Алек в твидовом костюме и высоких рыбацких ботинках. Не говоря ни слова, он сгрёб Флору в объятия и поцеловал. Она вдохнула исходивший от его куртки запах холмов и реки.

– Милая, я очень злюсь, что мой отец всё это устроил. Он не имел права заставлять тебя готовить. Они должны были попросить миссис Мактаггарт. Или заплатить кому-нибудь.

– Ну что ты, я вообще не против. Я люблю готовить, и ещё это означает возможность увидеть тебя.

Он с любовью посмотрел на неё, нежно провёл большим пальцем по её щеке, стёр след муки2.

– Может, тебе чем-нибудь помочь? Скажем, помыть посуду? В этом я – большой специалист, а вот кулинарные навыки, увы, оставляют желать лучшего.

Она покачала головой.

– Да всё уже готово. Честное слово, Алек, всё хорошо. Лучше иди переоденься. Обед через час, ты же не хочешь заставлять гостей себя ждать.

Алек неохотно позволил вытолкать себя из кухни и лишь после того, как урвал ещё один поцелуй. Флора улыбалась, слушая его шаги по коридору, и занялась последними приготовлениями, разогрела тарелки и соусники, наточила нож для оленины.

$

Когда леди Хелен вошла в кухню сообщить Флоре, что гости уже ждут в обеденном зале, вид хозяйки изменился до неузнаваемости. Её золотые волосы с пробивающимися серебряными прядями с помощью бриллиантовых заколок были уложены в высокую причёску, подчёркивавшую изящность скул. Рыбацкий твидовый костюм Хелен сменила на вечернее платье цвета морской волны, украшенное хрустальными бусинами. Мягко переливающиеся, они напомнили Флоре о том, как играет на воде лунный свет.

Но особенно ее взгляд притянула брошь. Она была куда менее роскошной, чем всё остальное, и представляла собой серебряный якорек, увенчанный короной и заключённый в венок из листьев аканта. Леди Хелен заметила, куда смотрит Флора.

– Красивая, правда? Такие броши среди моряков считаются символами любви. Её подарил мой отец моей матери. Он прошёл Первую мировую. Понимаю, брошь не слишком сочетается с нарядом, но я ценю её гораздо выше, чем эти бриллианты, – поведала она, указав на заколки. Кольца на её пальцах сверкнули, отразившись в лучах вечернего солнца, которое пробивалось в окно.

Она потянулась за тяжёлым блюдом, на котором Флора разложила лосося и украсила тонкими ломтиками огурца, изображающими чешую. Попыталась поднять и внезапно вздрогнула от боли.

– С вами все в порядке? – спросила Флора.

– Ох, я такая глупая – несколько дней назад потянула запястье, и оно до сих пор болит, – ответила леди Хелен и кончиками пальцев ощупала руку. А Флора заметила, как сильно опухла кожа. На запястье сиял ярко-фиолетовый синяк.

– Разве её не нужно перевязать? – спросила Флора. Она прошла курс обучения оказанию первой помощи и очень хотела опробовать свои недавно приобретенные навыки. До сих пор она могла потренироваться только на Майри и Бриди, но здесь, судя по всему, была настоящая травма.

– Да всё в порядке, Флора, милая. Не хочу никого беспокоить, – отмахнулась леди Хелен.

– Хорошо, тогда давайте я хотя бы отнесу блюдо. Не нужно напрягать руку, тогда она быстрее пройдёт. И вы не рискуете запачкать платье.

В обеденном зале уже шёл оживлённый разговор, гости подогревали аппетит щедрыми порциями виски и шерри. Окинув стол быстрым взглядом, Флора отметила, что Дианы поблизости нет, хотя миссис Кингсли-Скотт, рассуждавшая, как нелегко планировать свадьбу, когда идёт война, внушала подозрения.

Мужчины предпочли обсуждать прошедший день, восхищаться размерами лосося, которого выловил сэр Чарльз, и обмениваться историями о рыбалках минувших лет. Кто-то из мужчин пробасил:

– Твой егерь – не слишком-то разговорчивый парень, а, Чарли? Старый скряга, но дело своё знает, надо отдать ему должное.

Леди Хелен виновато улыбнулась Флоре, а потом тихо сказала:

– Поставь на буфет, милая. Я попрошу Алека принести остальное.

Алек уже отодвинул свой стул, метнулся к Флоре и забрал у неё тяжёлое блюдо.

– Тебе следовало бы сидеть рядом со мной, а не прислуживать нам, – пробормотал он.

Флора благодарно улыбнулась ему, покачала головой и умчалась прочь, предпочтя этой компании тишину и покой кухни и радуясь, что обитая зелёным сукном дверь отделяет её от гостей.

Она вынула мясо из духовки, положила на блюдо остывать и стала готовить на сковороде соус. Он вовсю кипел и пузырился, и она красиво раскладывала овощи, когда вошёл Алек с грязными тарелками. Поставив их на стол, он притянул Флору к себе, зарылся ей в волосы.

– Как у вас дела? – спросила она, разливая соус по соусницам.

– Им очень понравился лосось. Просто изумительный. Давай-ка я отнесу мясо и избавлю тебя от их разглагольствований.

– Не волнуйся, мне нетрудно. Я принесу остальное, – сказала она, ставя блюдо на поднос.

– Алек! – голос сэра Чарльза был таким резким и грубым, что Флора вздрогнула и едва не пролила соус. – Быстро вернись в зал! Это очень неприлично – так покидать гостей!

– Но, папа, Флора не может справиться со всем одна.

– Глупости. Уж подать еду эта девица сможет. Нечего мешать ей выполнять свои обязанности, – выдал он, резко повернулся и пошёл за сыном по пятам.

Щёки Флоры горели от кухонного жара и унижающих слов владельца особняка. Но она с высоко поднятой головой вышла к гостям, поставила поднос на стол, ободряюще улыбнулась Алеку. Он сидел между двумя дамами и с несчастным видом слушал, как они сплетничают о супруге мистера Черчилля, нового премьер-министра, о её великолепных пальто и очень элегантных шляпках.

Леди Хелен легонько сжала запястье девушки.

– Флора, милая, иди домой. Ты нам и так сегодня очень помогла. С остальным я справлюсь.

Она говорила очень тихо, и её слова были почти не слышны за визгливым смехом дам и громогласным ржанием мужчин, которых сэр Чарльз веселил очередной рыбацкой историей. Вынув из расшитого бисером ридикюля небольшой коричневый конверт, она сунула его в карман фартука Флоры.

– Вот возьми, за всю твою тяжёлую работу.

Флора покачала головой и попыталась вернуть конверт, но леди Хелен прижала палец к губам, тактично давая понять, что нужно взять его и уходить.

– Спасибо, – ответила Флора так же тихо, понимая, что этот поступок не вызовет одобрения сэра Чарльза. Конверт был проявлением доброты, но в то же время Флора почувствовала себя ещё более жалкой.

– Пирог в духовке. В кладовой стоит кувшин сливок к нему.

Кивнув и легонько потрепав девушку по руке, леди Хелен отпустила её, и Флора рванула обратно в кухню. Прежде чем уйти, как следует отмыла посуду и столовые приборы. Всё остальное было вынуждено дожидаться миссис Мактаггарт, но Флора сделала что могла.

Вынув из кармана коричневый конверт, Флора перевернула записку леди Хелен и на обратной стороне написала огрызком карандаша: «Спасибо, но я была рада помочь». Сунула всё это под лопатку для торта, чтобы леди Хелен нашла. Забыв снять фартук, закрыла за собой дверь и побрела по тропинке, ведущей к домику смотрителя. Пара серых неясытей нежно ухала, перекликаясь друг с другом. Глаза Флоры быстро привыкли к лунному свету, и она несколько раз с жадностью глотнула ночной воздух. На повороте остановилась, подставив лёгкому ветерку лицо и шею, оглянулась в сторону дома. За затемнёнными окнами она могла разглядеть только отблеск свечей. Вновь раздался гогот, на миг заставив замолчать ночных птиц. А потом Флора повернулась спиной к поместью Ардтуат и лицом к домику смотрителя, где, как она чувствовала, было её место.

Лекси, 1978

К тому времени, когда должен прийти Дэйви, Дейзи крепко спит в своей кроватке. Гостиная в домике смотрителя, как ни странно, кажется мне подходящим местом, чтобы двое взрослых людей могли провести цивилизованный вечер за бокалом вина. Я убрала игрушки, поставила книжки с картинками на полку, сменила джинсы и поношенный свитер на юбку и футболку с длинными рукавами.

Готовя чесночный майонез к лобстерам и раскладывая всё это на старом мамином блюде, я вновь пытаюсь вспомнить, какое же место Дэйви занимает в жизни Олтбеа. Ворох неясных воспоминаний, которые я затолкала на задворки разума, уезжая в Лондон, как старые вещи на чердак, ни о чём не говорят, но настойчиво дёргают за нити, пытаясь распутать сами себя. Даже после нашей прогулки на лодке я так и не поняла, кто он такой. Но с того дня, как его прислала ко мне Бриди, я видела в его глазах и дружелюбной манере что-то знакомое.

Я слышу, как хлопает дверь его «Лэнд Ровера», а потом до меня доносится знакомое насвистывание, и я открываю дверь раньше, чем он успевает постучать. Он вручает мне бутылку «Матеуш Розе» в форме мандолины.

– Лучшее, что нашлось в нашем магазине, – говорит он с улыбкой. Садится в кресло, вытягивает длинные ноги, обводит комнату взглядом. – Как тут чудесно! По-прежнему чувствуется, что это дом твоей мамы, но вы с Дейзи внесли сюда что-то своё. В последний раз, когда я здесь был, Флора сидела на том же месте, где сейчас сидишь ты, и наливала мне чай.

– Как хорошо, что ты её навещал!

– Ну, не чаще других. Чаще всех, конечно, Бриди. Если требовалась какая-то мужская помощь по дому, она давала мне знать, и я с радостью приходил и помогал. Замечательной женщиной она была, твоя мама. Мне всегда казалось, я никогда не смогу должным образом отблагодарить её за то, какой доброй она была ко мне и моему брату, когда нас занесла сюда война.

Воспоминания крутятся и становятся чуть более чёткими. Затянувшая их пыль понемногу начинает рассеиваться.

– Вы были эвакуированы? – спрашиваю я. Дэйви кивает.

– Нас со Стюартом и ещё тридцать детей привезли сюда из Клайдсайда. Мы жили в местной семье. Когда война закончилась, вернулись домой.

– Сколько тебе тогда было?

– Всего четыре, когда нас сюда прислали, и девять, когда кончилась война. Брат был постарше. Он всегда обо мне заботился, – Дэйви берёт мамину фотографию с каминной полки. – Прекрасное фото. Такой она и была, когда мы познакомились. Не то чтобы она сильно изменилась. И её не стало слишком рано.

Я отпиваю глоток вина.

– В этом году ей исполнилось шестьдесят.

Он ставит фотографию на место, поднимает бокал.

– За неё. За Флору Гордон, которую мы так любим и которой нам так не хватает.

При этих словах у меня внезапно сжимается сердце от нахлынувшей боли. Чтобы он не увидел мои мокрые глаза, я передаю ему тарелку с кукурузными чипсами и меняю тему.

– Ещё раз спасибо за вчерашнюю прогулку. Было изумительно покататься по заливу. Волшебный день. Мои воспоминания о солнечной погоде и тюленях, которые пришли послушать нашу песню, по-прежнему очень яркие.

– Мне было приятно в вашей компании. Хорошо, что погода выдалась неплохая. Редко выпадает такой спокойный день, даже на озере.

Я ставлю блюдо на кухонный стол, рядом с букетом тростника и шиповника, который мы собрали с Дейзи, и возвращаюсь к истории Дэйви, всё ещё пытаясь распутать клубок воспоминаний.

– И когда вы вернулись в Олтбеа?

– В начале шестидесятых. Тебе тогда, полагаю, было лет шестнадцать, как раз когда ты перебралась в Лондон. Все только и говорили о том, как ты поступила в школу сценического мастерства. Ты была местной звездой. Бриди и твоя мама так тобой гордились.

Полузабытые воспоминания наконец выплывают на поверхность.

– Ах да, теперь вспомнила. В том году ты, кажется, перебрался в свой дом, – я смутно припоминаю сплетни о том, как он унаследовал дом, где жил в годы войны. – Ну да, конечно. Бывший дом Кармайклов.

Он кивает.

– Как будто вернулся домой. Здесь всё стало родным, и я был рад, что мне достался тут дом. В Глазго было трудновато. Конечно, тяжело было оказаться в незнакомом месте в таком раннем возрасте, но мои лучшие воспоминания – о том, как мы со Стюартом были беженцами.

– А где теперь Стюарт? По-прежнему в Глазго?

Глаза Дэйви затуманиваются, он опускает голову. Потом говорит:

– Он погиб. Его ранили в драке после футбольного матча.

– Мне очень жаль, – сжимаю я его ладонь. Он качает головой, вспоминая.

– Мы возвращались домой после матча и нарвались на группу фанатов команды противника. Сначала они прицепились ко мне. Стюарт попытался меня защитить, как всегда. Кто-то достал нож… Спустя несколько секунд брата не стало.

– Как же ужасно. Мне так жаль, что я никогда его не узнаю.

Дэйви отводит взгляд, смотрит на воды озера, золотые в вечернем свете.

– Он любил это место. И рыбалку тоже любил. Я назвал лодку в честь него. И в честь нашей мамы. Её тоже больше нет.

– Бонни? Это её имя?

– Да. Она изо всех сил старалась быть хорошей мамочкой. Но жизнь была трудной, и когда нас, таких маленьких, у неё забрали, она пристрастилась к выпивке. Когда мы вернулись, она пыталась завязать, но так и не смогла. А потеря Стюарта её добила.

Мы оба молчим: он не в силах справиться с чувствами, я не в силах подобрать слов.

– Я не смог помочь им обоим. И всю жизнь должен жить с этим осознанием. Так что, вернувшись сюда, написал их имена на лодке, и теперь они всегда со мной.

– И с тех пор ты пытаешься помочь другим, заботясь о Бриди, о моей маме и обо всех, кому нужно крепкое плечо?

Эти слова вырываются у меня раньше, чем я успеваю подумать, и хотя я говорю это в хорошем смысле, они звучат как-то неправильно. Он долго смотрит на меня, а потом спокойно отвечает:

– Мне кажется, это не совсем верно. Просто здесь всё так устроено. Мы все заботимся друг о друге. Может быть, ты забыла об этом за годы, проведённые в Лондоне.

Во мне вскипает гнев, но я понимаю – он пытается защитить себя и поэтому так реагирует на мою грубость.

– Тоже верно, – заключаю я. – Отвыкла от наших порядков. И это, наверное, не к лучшему, – признавая свою ошибку, я чувствую облегчение. Будто вырвалась из колючего куста, который сама же и вырастила вокруг себя, чтобы спастись от чувства вины. Он подливает вино в мой бокал.

– Прости, Лекси. Может быть, ты тоже в чём-то права. Может быть, я и правда слишком пытаюсь помочь другим.

Я чокаюсь с ним.

– Ну, за нашу неспокойную совесть.

Он тихо напевает:

Если всё светло и ясно,

Не вини себя, мой милый,

Душу ты свою не рань.

Я удивлённо поднимаю брови.

– Старая, старая детская песенка, – объясняет он.

– Твой субботний репертуар?

Он смеётся.

– Да нет. Обычно мы стараемся подобрать что-то повеселее. Не хотим, чтобы зрители выходили из бара мрачнее тучи.

Я передаю ему тарелку, он накладывает себе ещё лобстеров.

– Ну и когда ты придёшь нас послушать?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Надо найти кого-то, кто посидит с Дейзи.

– Бриди уже предложила, – говорит он, и я вновь чувствую прилив раздражения при мысли о том, что они обсуждают мою гипотетическую светскую жизнь и строят планы, как её реализовать. – Ой, да расслабься ты уже, Лекси Гордон. Позволь твоим друзьям иногда помочь тебе. Не умрёшь же ты от этого.

Я смеюсь, поднимаю руки вверх, сдаваясь. Я знаю, что вечер в баре и живая музыка доставят мне удовольствие, и знаю, что Бриди и Дейзи тоже отлично повеселятся вдвоём.

– Тогда замётано, – заявляет он, – в эту субботу мы тебя ждём.

– Откуда ты знаешь, что у меня на эти выходные ничего не запланировано? – я предпринимаю последнюю, тщетную попытку взять контроль над ситуацией.

– Чутьё.

– Основанное, я так полагаю, на знании того, что у меня в принципе на выходные ничего никогда здесь не было запланировано?

– Можно и так сказать, – он вновь подливает мне вина. – Ну, расскажи мне, в каких лондонских театрах ты выступала. Какой был самым большим?

$

Почему-то в следующий раз, когда я смотрю на часы, уже почти полночь, и значит, мы проболтали несколько часов напролёт. Дэйви допивает кофе, который я сварила давным-давно, и встаёт из-за стола.

– Спасибо за прекрасный вечер, Лекси. Было здорово снова сидеть на кухне Флоры и слышать смех её дочери. Этот дом всегда был наполнен песнями и веселым настроением.

Когда он уходит, дом кажется слишком пустым. Мне было хорошо в его компании, и теперь, когда я узнала, кто он такой, я вспомнила, что мама время от времени упоминала его имя. Я ставлю чашки в раковину, его слова эхом разносятся по пустой кухне. Плита, остывая, негромко тикает сама по себе, а с холма за домиком доносится трещание коростеля. Я прохожу в гостиную и беру с каминной полки мамину фотографию.

– Думаю, настало время вновь наполнить этот дом песнями и весёлым настроением, – говорю я ей.

И она одобрительно улыбается мне в ответ, когда я ставлю фото на место и выключаю свет.

Флора, 1940

В воскресный вечер, на следующий день после вечеринки в поместье Ардтуат, Флора сидела на скамейке у домика смотрителя и наслаждалась солнечными лучами, красившими её волосы в красновато-золотой, пока солнце медленно катилось по западному небу. Она взяла с собой корзину с вещами, которые нуждались в починке, и теперь пришивала пуговицу к отцовской рубашке. Закрепив её несколькими быстрыми стежками, она оборвала нитку, аккуратно сложила рубашку, отложила в сторону. Прежде чем взять очередную вещь, она на миг расслабилась, прислонила голову к стене домика, закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

Хотя день выдался мирным, в голове жужжали, как мухи, мысли, назойливые и раздражающие. Новости по радио тем утром были тревожными: только на прошлой неделе тысячи солдат были эвакуированы из Дюнкерка в связи с наступлением Германии, Нидерланды пали, а Бельгия сдалась несколькими днями ранее; британский авианосец был потоплен немецкими линкорами у берегов Норвегии; Париж бомбили, Италия делала все более воинственные заявления. Когда закончились новости и началась музыкальная программа, это стало большим облегчением. Но даже знакомые песни не сильно подняли Флоре настроение. А потом, в качестве напоминания о том, что война затронула и тех, кто был ближе к дому, она наткнулась на Бриди, которая рассказала о семье из Пулу, только что получившей телеграмму. Самолёт их сына был сбит над Ла-Маншем, и юноша пропал без вести, предположительно погиб. Бриди добавила, что, хотя эвакуация из Дюнкерка спасла много жизней, она слышала новости о том, что Третья высокогорная дивизия оказалась в ловушке внутри страны, а многие из ее состава взяты в плен. Угроза войны, которая, казалось, идёт где-то далеко отсюда, стала совершенно реальной. Война подкрадывалась к маленьким белым домикам на берегу залива, отбрасывая вездесущую тень страха даже в те дни, когда солнечный свет сверкал над водой.

Война занимала мысли всех обитателей деревни, и в сравнении с ней личные заботы Флоры казались мелкими. И всё же она не могла не думать о вчерашнем поведении сэра Чарльза по отношению к ней. Он был таким холодным. Обычно он относился к ней немного пренебрежительно, но в целом дружелюбно. Но что-то изменилось с тех пор, как он узнал об их отношениях с Алеком. Её гордость была задета тем, как сэр Чарльз её унизил. Она пыталась отогнать эти мысли. Она знала, что Алек любит её. Но бросит ли он вызов отцу, если до этого дойдёт? Вчера она почувствовала гнев Алека, но он был беспомощен. Сэр Чарльз сжимал мёртвой хваткой и Алека, и его мать. Много ли сил у любви Алека и Флоры, чтобы противостоять этой хватке?

Она вздохнула и открыла глаза, услышав гудок корабля, доносившийся с озера. Вошедший в гавань линкор уже бросил якорь, теперь приближался танкер, чтобы заправить его топливом. Флора подумала, что завтра утром она вернется на службу в лагерь в Меллон Чарльз и отвлечётся от всех этих мыслей.

Она вновь полезла в корзинку с вещами, вытащила носок, который нужно было заштопать, и начала продевать в толстую иглу нитку зелёной шерсти. Услышав звук шагов на тропинке за домом, повернулась, ожидая увидеть отца, но появился хмурый Алек. При виде Флоры он расплылся в улыбке, плюхнулся на скамейку рядом с ней и сжал её в объятиях, едва не наколовшись на иглу. Он сразу же начал извиняться за поведение отца.

– Вчера он был до того ужасен! Хвастался и хвастался перед Эрхартами, делал намёки насчёт Кингсли-Скоттов. Все выходные он был невозможен. Бедняжка мама, как только все разъехались, слегла в постель с головной болью. Он просто отказывается признавать, что война изменила всё.

– Но правда ли она изменила всё? – спросила Флора, положив руку ему на плечо и глядя на огромные серые громады, стоявшие на якоре. – Неужели мир настолько изменился, что сын владельца поместья может быть вместе с дочерью смотрителя?

Алек отодвинулся чуть в сторону, заглянул ей в глаза, пытаясь увидеть выражение её лица. Его тёмные глаза были полны боли и любви.

– Флора, я никогда так о тебе не думал. Ни о твоём отце, ни о Руариде. Вы – моя семья и всегда ей были. А ты… знай, что я любил тебя много лет. И хочу любить ещё дольше, все годы, что нам отпущены. В этом изменчивом мире лишь одна моя любовь к тебе неизменна, и я за неё держусь. Что бы ни случилось, ради Бога, Флора, не позволяй моему отцу отобрать у нас это.

Она опустила взгляд, стараясь скрыть от Алека, какое чувствовала сомнение. Он очень нежно погладил её лицо, приподнял её подбородок, чтобы вновь заглянуть ей в глаза.

– Я знаю, это нелегко, – сказал он тихо. – Но когда война кончится, мой отец уже не будет таким властным. И мы сможем пожениться.

– А как же твоя мама? – Флора знала, как Алек беспокоится о том, что леди Хелен останется одна в поместье Ардтуат. Сэр Чарльз становился тем раздражительнее, чем сильнее война накладывала отпечаток на тот образ жизни, на который он, как всегда считал, имел право. Алек признался Флоре, что не раз видел заметные синяки на руках матери. Возможно, они были проявлениями гнева её мужа. Когда он спрашивал, откуда эти синяки, леди Хелен находила отговорки, уходила от вопросов. Тревожась за мать, Алек старался проводить дома как можно больше времени, но разрывался между служебными обязанностями и желанием побыть с Флорой.

– Может быть, – он вздохнул, – всё наладится, когда кончится война. Отец вновь будет постоянно уезжать в Лондон. Маме будет полегче, – заключил он и сжал руку Флоры. – Пожалуйста, моя дорогая. Ты должна верить в нас, как верю я. Если что и было хорошего в моей помолвке с Дианой, так это осознание, что я никогда не буду чувствовать ни к кому того, что чувствую к тебе. Вчерашний вечер был пыткой для нас обоих. Но когда-нибудь, я тебе обещаю, ты станешь хозяйкой поместья Ардтуат и по праву займёшь своё законное место за этим столом.

Вместо ответа она переплела свои пальцы с пальцами Алека, нежно погладила его ладонь. С ним она чувствовала себя в безопасности. Но пока они сидели и смотрели на озеро и холмы, небо начало затуманиваться, навалились облака, поглотившие солнце. Несмотря на тепло летнего вечера, Флора чуть дрожала. Стена домика, к которой она прижалась спиной, всё ещё излучала дневное тепло. Но она прекрасно понимала, что этот дом – единственный дом, который был у неё в жизни, – может быть отнят у нее так же внезапно, как море меняет своё настроение, если сэр Чарльз, окончательно выйдя из себя, решит, что пора рассчитать своего егеря.

$

Обязанности Флоры на военно-морской базе заключались в основном в том, чтобы отвозить и привозить офицеров на причал и с причала, забирать персонал, который находился на наблюдательных постах, построенных вдоль берега залива. Иногда, если возникала необходимость, она водила грузовики и машины скорой помощи.

Они с Майри сидели в военной столовой, когда пришел приказ доставить машину скорой помощи в Коув, расположенный на дальнем берегу залива Лох-Ю. Тилли – так они называли маленькие грузовые автомобили – слетела с дороги и застряла в канаве, а пассажиры получили лёгкие травмы.

Флора села за руль, Майри – рядом, и они помчались вдоль берега к тому месту, где дорога сужалась до единственной колеи за Пулу. Спустя милю они наткнулись на застрявшую машину, которая тревожно кренилась в сторону. Младший лейтенант пытался запихнуть большой камень под колесо. Его напарник, офицер артиллерийского вооружения, назначенный обслуживать зенитное орудие на смотровой площадке, сидел, ошеломлённый, на обочине дороги, и не кто иная, как Бриди, деловито пыталась наложить ему повязку из того, что при ближайшем рассмотрении оказалось полоской ткани, оторванной от её нижней юбки.

Девушки выпрыгнули из машины.

– Бриди! С тобой всё в порядке? Что случилось? – воскликнула Флора.

– Овца на дороге, – жизнерадостно ответила Бриди. – Пришлось свернуть, чтобы не задавить. Я отделалась всего парой ушибов и синяков, а у этого бедняги, по-моему, сломана рука. Но овца цела, – добавила она.

– Да уж, – сказала Майри. – Дайте мне взглянуть.

Она принесла из аптечки нормальную повязку и, опустившись на колени рядом с офицером, ловко осмотрела рану, затем осторожно, но крепко привязала его руку к груди, чтобы обездвижить запястье, уже начавшее опухать.

Оставив Майри ухаживать за раненым, Флора помогла другому молодому офицеру привязать верёвку к бамперу Тилли. Повернув машину скорой помощи задним ходом, она смогла вытащить машину из канавы, выровняв ее, чтобы как следует рассмотреть повреждения.

– Ой, – заметила Бриди, – похоже, с задней осью не всё в порядке.

– Ехать явно опасно. Придётся нам везти вас обратно, – заметила Флора. Молодой человек посмотрел на часы.

– Я опаздываю, надо сменить часового. Вы можете подбросить меня, а потом вернуться и забрать остальных?

– Да, конечно. Запрыгивайте.

Они поехали мимо белоснежных домиков – тех самых домиков, которые они с Алеком видели весной во время прогулки к скалистой арке за пляжем Файрмор. Поехали туда, где тропа кончалась за наблюдательным пунктом у самого устья озера.

Пока часовые менялись, Флора подошла к краю утёса. Вдалеке волны разбивались о зазубренный чёрный контрфорс Фурад Мора – острова, выступавшего из воды чуть в стороне от берега, где море вздымалось и вздымалось над скалами, словно в отчаянии рвалось в объятия мыса, которые могли защитить. Она знала, что бурные волны – не единственная опасность там, в Северной Атлантике, где немецкие линкоры скрываются за горизонтом, а подводные лодки, охотясь, бродят стаями, как голодные волки.

Обратный путь к базе в Меллон Чарльз был медленным – его затрудняла тяжёлая повреждённая Тилли, которая барахталась позади машины скорой помощи на буксирном тросе, как пьяный кит, да к тому же ещё с Бриди за рулем. Услышав шум, из палатки вышел командир лагеря. Увидев повреждённую машину, он приподнял брови. А при виде раненого офицера-артиллериста они полезли у него ещё выше и почти исчезли под козырьком фуражки.

– Отведите его к хирургу. А вы – мисс Макдональд, верно? Зайдите ко мне в палатку, как только смоете с рук масло.

Флора сочувственно посмотрела на Бриди, хотя её подруга, казалось, была не слишком напугана предстоящим выговором от командира. В конце концов, она уже не в первый раз не смогла объехать овцу; случалось ей и столкнуться лоб в лоб с другой Тилли, хотя тогда в канаву улетел другой водитель.

К обеду Бриди перевели с должности водителя за стойку раздачи в столовой, где возможность нанести урон лагерю была значительно меньше. Но, как она сама потом радостно отметила в разговоре с Флорой и Алеком в таверне «Банка варенья», новое занятие подходило ей гораздо больше благодаря ценному опыту общения с миссис Кармайкл и Женским сельским институтом. Все хотели с ней поболтать, так что она первой узнавала новости. И к тому же офицер с переломом запястья тоже зашёл к ней и на следующей неделе пригласил в кино на новую комедию с Лорелом и Харди.

– Бог ты мой! – Флора расхохоталась. – Кто бы мог подумать, что в Олтбеа может столько всего произойти?

Лекси, 1978

К тому времени, когда я заканчиваю инструктировать Бриди о правилах обращения с Дейзи, которые она, вне всякого сомнения, не слушает, поскольку слишком занята, качая мою дочь на колене и рассказывая истории о её бабушке, концерт уже начался. Когда я подхожу к бару, оттуда доносится музыка.

Желудок сжимается от волнения, когда я толкаю дверь и вхожу. Может, явиться сюда – ошибка? Что, если я тут никого не знаю? Что, если моё бесстыдное появление в баре в одиночку подтвердит мой статус падшей женщины?

Но все в тёплом зале, пахнущем пивом и сигаретами, слишком поглощены музыкой, чтобы вообще меня заметить. Я вижу за столиком в углу Элсбет с её мужем Энди и её знакомую с супругом. Элсбет машет мне рукой.

– Лекси, мы уже начали беспокоиться, куда ты запропастилась. Бриди сказала мне, что она сегодня вечером сидит с Дейзи – она в таком восторге, только об этом и говорит.

– Привет, Лекси, – улыбается мне Энди. – Рад снова тебя видеть после стольких лет. Что будешь пить?

Он пробирается через битком набитый зал к бару, останавливается поболтать с другими мужчинами. Я сажусь на стул, который мне заняла Элсбет, и чувствую, что мои плечи немного расслабляются. Может быть, всё будет хорошо. Я опасалась, что окажусь здесь совсем одна, но меня окружают друзья.

Поворачиваю стул к сцене, чтобы видеть музыкантов – Дэйви с гитарой, парня с аккордеоном, ещё одного парня с кельтским бубном и скрипача. Песня в самом разгаре.

Был я бродягой свободолюбивым,

Тратил все деньги на виски и пиво,

Но вот возвращаюсь домой богачом,

Бродягой не буду уже нипочём.

Песня кружится и течёт, лёгкая, плавная, как прилив. Она поднимается, опускается, покачивает нас, а мы постукиваем ногами в такт. Вдруг здание содрогается, потому что все хором подхватывают припев:

Нет, нет, нипочём,

Нет-нет, нипочём,

Бродягой не буду уже нипочём.

Доиграв и дослушав заслуженные аплодисменты, радостные крики и свист, группа решает сделать перерыв, зачехляет инструменты и идёт в бар. Дэйви подходит к нам, и Элсбет отодвигается чуть в сторону, давая ему сесть.

– Ты всё-таки пришла, – кричит он, чтобы я могла услышать его сквозь грохот музыки. – Я уж думал, ты в последний момент передумаешь и вместо тебя явится Бриди.

– Да ты что! Она бы вытолкала меня в шею, попробуй я остаться. У них с Дейзи своя вечеринка, где, я уверена, очень много шоколадного драже и очень мало шансов вовремя лечь спать.

– Тебе же лучше, значит, она утром будет спать допоздна. Так что выпей и расслабься. Понравилась тебе наша группа?

– Ничего, – отвечаю я. – Гитаристу, конечно, надо больше практики, но остальные вполне себе молодцы.

– Подожди, – смеётся он. – Чуть попозже мы заставим тебя спеть, и вот тогда-то ты будешь благодарна за гитарный аккомпанемент.

Я опускаю голову, жалея о том, что взялась его дразнить, а потом умоляюще смотрю ему в глаза:

– Не сегодня. Пожалуйста, Дэйви. Я ещё не готова петь.

Он видит, что я уже не шучу, и говорит:

– Ну ладно. Мы как порядочные люди дадим тебе привыкнуть. Сегодня можешь петь вместе с остальными, но когда-нибудь мы всё равно вытолкаем тебя на сцену, Лекси Гордон. Когда в твоей душе музыка, ты не можешь вечно её заглушать.

Элсбет пихает его локтем:

– Оставь её в покое, Дэйви. Она бережёт силы для нашего детского сада.

Подавшись вперёд, она рассказывает мне, что ещё несколько мамочек из Пулу узнали о моих уроках пения и захотели присоединиться.

– Надо дождаться, чтобы утром в зале никого не было, и прийти туда. Тогда, даже если соберётся много людей, у детей хватит места побегать.

Дэйви одобрительно кивает.

– Ну вот именно. А я о чём? Музыка – в твоей душе!

Музыканты вновь достают инструменты, и Дэйви поднимается на ноги.

– Похоже, мы продолжаем.

Я смотрю, как он играет. Несмотря на моё поддразнивание, играет он хорошо. Понемногу подтягиваются зрители, желающие сыграть вместе с группой: парень со свистком, женщина с кельтской флейтой, гармонист, ещё один скрипач, а девушка, которая подаёт напитки, выходит из-за барной стойки, чтобы спеть пару куплетов. Дэйви легко переключается с гитары на мандолину, и музыка льётся без усилий, ноты сами вытекают у него из-под пальцев.

Вечер слишком быстро кончается, и слишком скоро звонит колокольчик, сообщая, что пора выбрать последнюю песню и разойтись. Мы допеваем «Девушку из Файва» и прощаемся.

– Я тебя провожу, – предлагает Дэйви.

– Не стоит, со мной ничего не случится, – говорю я.

– В этом я не сомневаюсь, но мне хочется пройтись, размять старые кости. А назад вернусь с Бриди, чтобы с ней тоже ничего не случилось.

– Опять ты в своём духе, обо всех заботишься, – вновь поддразниваю я.

– Ну да, ты меня раскусила, – пожимает он плечами.

Какое-то время мы молча бредём вдоль берега. Потом я говорю:

– Изумительный вечер. Спасибо, что пригласил. И группа у тебя отличная.

– Рад, что тебе понравилось. Но в следующий раз не жди приглашения – ты и так знаешь, что твои друзья тебя ждут.

В окнах домика смотрителя, в кухне и гостиной, горит свет. Заглянув туда, я вижу, что Бриди спит в кресле, тихонько похрапывая. Чуть шуршу, чтобы дать ей возможность проснуться и поправить кардиган.

– Как прошёл вечер? – спрашиваю я.

– Просто чудесно, – говорит она. – Мы поиграли, я рассказала пару историй, а потом она без разговоров пошла спать. А твой?

– Тоже отлично. Только не говорите ему, – указываю я на Дэйви, – а то задерёт нос.

Дэйви широко улыбается.

– Это вряд ли, вы двое всегда поставите меня на место. Я подумал, провожу до дома Лекси, а потом вас, Бриди. Как говорится, поймаю сразу двух пташек.

Она хихикает, явно не против быть пташкой.

– Какой же ты джентльмен, Дэйви Лаврок. Спокойной ночи, Лекси. Рада, что тебе понравилась музыка. Если вновь понадобится нянька, зови.

Когда они уходят, я поднимаюсь наверх и заглядываю в кроватку, в которой спит Дейзи, завёрнутая в шаль с узором в виде ракушек, но закинувшая руки за голову. Я кладу палец в её мягкую ладошку, она улыбается и сжимает его. Легонько целую её в макушку и на цыпочках иду в комнату. В моей голове всё ещё звучит музыка, когда я засыпаю.

Флора, 1941

Грохот войны не стихал, но она все же оставалась за горизонтом, далёкая, как буря за океаном. Флора каждый день благодарила судьбу за то, что холмы, окружавшие озеро, приютили тех, кого она любила. На востоке под немецкую оккупацию попала Норвегия, еще Гитлер, как говорили, расставлял войска вдоль границ России. На юге, за высокими стенами гор под летевшими с небес бомбами Люфтваффе сотрясались английские и шотландские города, но их жители держались достойно.

Спокойные воды залива Лох-Ю по-прежнему служили надежным убежищем для кораблей британского флота и, кроме того для торговых судов, которые останавливались там, прежде чем продолжать опасное путешествие через Атлантику, чтобы доставить советским войскам припасы из Великобритании и Америки. Но однажды в июньскую ночь это ощущение безопасности было разрушено.

Настойчивый свист зенитной батареи под поместьем Ардтуат вырвал Флору из сна. Она услышала настойчивый гул приближающегося авиационного двигателя, подошла к окну, отодвинула занавеску. Убывающая луна отбрасывала на воду слабый свет, дополнявший луч прожектора, ярко вспыхивавший в черноте неба. Внезапно тьму затопила завеса огня. На фоне яркого света Флора разглядела огромный ствол танка, поднимавшийся вверх по мере того, как его экипаж устанавливал ориентиры. Вдруг зенитные снаряды вспыхнули и загрохотали так, что затряслись половицы под босыми ногами Флоры. Летевшие четыре самолета тут же резко свернули в сторону, уклоняясь от снарядов. Артиллеристы тоже изменили положение согласно курсу «Юнкерса», летевшего над кораблями, которые стояли в бухте на якоре. Они вновь начали палить, и воздух сотрясся от грохота новых снарядов, когда им ответили пушки Торнейга.

В один самолёт попали, он покачнулся и резко унёсся на северо-запад. Рядом с другим разорвался снаряд, самолёт тоже свернул в сторону Минча, и его хвост скрылся в пелене чёрного дыма.

Казалось, артиллерийским батареям удалось рассеять атаку, но тут, к ужасу Флоры, появился пятый самолет с заглушенными двигателями, который пошёл по прямой и низкой траектории полёта, а не там, куда были нацелены автоматические орудия, и стал сбрасывать бомбы на корабли в бухте. От взрывов стены домика содрогнулись, высоко над озером поднялась в воздух струя дыма и воды. Оставшиеся самолеты развернулись и быстро скрылись в ночном небе, шум их двигателей затих. Флора вгляделась в темноту, напрягая глаза в поисках проблесков пламени.

Когда всё стихло, она подошла к входной двери, приоткрыла ее и выглянула наружу. В коридор вышли отец и брат в пижамах.

– Что взорвалось? – спросил Руарид.

– Слишком темно, я ничего не разглядела. Но, кажется, бомбы ни во что не попали. Во всяком случае, не вижу, чтобы что-нибудь загорелось.

– Лучше закрой дверь, душа моя, – велел отец. – Вдруг самолёты вернутся, а ты там стоишь, – добавил он и повернулся к Руариду. – Похоже, немцы обнаружили, кто прячется в нашем заливе. Может, нам и правда стоит построить убежище Андерсона.

$

На следующий день Алек пришёл к Флоре на базу, они немного прогулялись по побережью.

– Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, – сказал он. – Ваш дом не задело? У нас в обеденном зале отвалился кусок лепнины от потолка. Маму всю трясёт от страха, а отец злится, потому что не знает, сколько денег уйдёт на восстановление и где сейчас найти мастера, который с этим справится.

– Ты знаешь, что произошло? – спросила Флора. Алек кивнул.

– Бомба попала в корабль снабжения, но, к счастью, обошлось без жертв, – усмехнулся он. – Похоже, немцы в темноте неправильно рассчитали цель, потому что единственное место, куда они могли метиться, это камни на вершине острова, с которых свисает сетка. Они по форме немного похожи на лодку.

Тут его внимание привлекло что-то в небе над далёким горизонтом, и его лицо помрачнело. Проследив за его взглядом, Флора прикрыла глаза рукой, посмотрела в небо и в ярком солнечном свете увидела пятнышко.

– Что это? – спросила она. – Ястреб? Или, может быть, орёл?

Алек покачал головой.

– Орлы не летают так прямо. Это, вполне возможно, самолёт-разведчик. Мне нужно пойти и доложить об этом, на случай, если дозорные еще не передали по рации. Скажи папе, что лучше сегодня начать строить убежище. Я считаю, что прошлой ночью было только начало.

$

Он оказался прав. В следующие недели немецкие самолеты всё чаще появлялись в летнем небе над заливом Лох-Ю – как правило, ночью. Их неизменно встречали залпы артиллерийских орудий. Но как-то днём, когда Флора везла командира с базы в Олтбеа в штаб-квартиру у озера, ей пришлось прижаться и укрыться под ветвями сосны, когда одинокий немецкий самолёт пролетел мимо, вылетев из ниоткуда.

Она в ужасе зажала ладонью рот, когда он пролетел над зданием школы, где во дворе играли дети. Но, к ее изумлению, самолёт опустил крылья, словно в радостном приветствии. А ученики были настолько поражёны, что просто замерли и даже не слышали директора, отчаянно кричавшего, чтобы они вернулись в здание школы.

При повороте на запад двигатели самолета ожили, когда начали стрелять зенитные орудия. Как будто в замедленной съемке, самолёт уронил две бомбы, попавшие прямиком в одно из торговых судов, пришвартовавшихся за островом. Когда он скрылся за холмами, Флора прыгнула в машину и помчалась обратно на базу, где начиналась операция по спасению выживших с пострадавшего судна.

Однако после этого последнего инцидента у Люфтваффе, по всей видимости, нашлись другие, более важные цели на русском фронте, и воздушные налеты прекратились. Что, как позже прокомментировал Алек, имело очень большую значимость, поскольку спустя всего несколько дней после последнего рейда залив Лох-Ю был официально назначен военно-морской базой, получившей название «Геликон».

$

– Что, чёрт возьми?.. Да вы только посмотрите, – прошептал Алек.

В этот октябрьский день они с Руаридом и Флорой отправились в горы, чтобы помочь Йену выследить лань. Кладовые поместья были пусты, а сэр Чарльз решил устроить следующую охоту лишь в декабре, чтобы его друзья настреляли дичи к рождественскому столу. Так что Йен попросил Руарида и Флору помочь – она вела пони, Руарид тащил ружья, а Алек, услышав от Флоры об их походе, тоже захотел составить им компанию.

Внизу, в поле около озера, рядом с местной телефонной станцией, отряд технических специалистов Королевских ВВС надувал огромный серебряный шар. Наполняясь водородом, он раздувался, поднимался и двигался к воде, в ту сторону, куда дул ветер. Мужчины с трудом удерживали его, пока он не наполнился газом и не был выпущен в небо покачиваться на длинных тросах, не отпускавших его с земли.

– Вы не находите это странным? – спросил Руарид. – У нас не было авианалетов уже несколько месяцев. Уже поздно начинать поднимать аэростаты заграждения.

– Но кораблей тут всё равно достаточно, – возразил Алек. – В любом случае надо их защитить, вдруг немецкие пилоты вернутся.

Летчики приступили к работе над другим аэростатом, раскладывая ярды серебряной материи и закрепляя тросы. Йен покачал головой.

– Как по мне, чепуха всё это полнейшая. Они всерьёз думают, что это чудище переживёт первый шторм?

Пони, который воспользовался передышкой, чтобы пожевать травы, растущей среди вереска, вдруг занервничал, начал рыть копытом землю, трясти длинной белой гривой, дёргать вожжи в руке Флоры.

– Пойдём. Видишь, он уже устал, а мы ещё не добрались до ланей.

Спустя час ходьбы, когда они подошли к возвышенности, отец прижал палец к губам и жестом велел свернуть на юг, чтобы западный ветер не доносил их запах до чувствительных оленьих ноздрей. Он знал холмы как свои пять пальцев, ведь еще даже его собственный отец охотился здесь до него. И теперь уже они вместе огибали возвышенность, скрывавшую лощину, где часто собирались олени. Он кивнул Флоре, давая ей знак остановиться. Она подвела пони к обрыву и привязала поводья к выступу на скале. Она знала это место, потому что иногда приходила сюда с отцом и братом, и теперь, сидя на охапке сухого вереска, наблюдала, как мужчины поднимаются выше, а пони покусывает мшистую траву у её ног.

Добравшись до холма, они упали на живот. Флора поняла, что олени в лощине – отец повернулся к Руариду, тот передал ему винтовку.

Йен ждал, внимательно целясь. Он всегда выбирал лань постарше, помня о необходимости баланса рождаемости и смертности. И всегда соблюдал правила сезона охоты, а однажды даже навлёк на себя гнев сэра Чарльза, отказавшись застрелить оленя всего на следующий день после окончания сезона.

Раздался выстрел, пони вздрогнул, и Флора услышала стук копыт, становившийся всё тише. Отец перезарядил винтовку и передал Руариду, поднялся и жестом подозвал к себе Флору с пони; он убил лань одним выстрелом.

Ловко разделав тушу и оставив внутренности на плоском камне, где с ними быстро расправлялись серые вороны, он убрал нож обратно в ножны. Мужчины погрузили лань на пони, аккуратно прикрепили к седлу, внимательно следя, чтобы вес был распределён по спине пони равномерно.

Спускаясь с холма и взглянув на озеро, они были застигнуты врасплох. С кораблей в бухте вылетело штук десять воздушных шаров, сверкавших, как огромные косяки серебряных сельдей, способных плавать в небе над заливом Лох-Ю. Один шар поднялся с крыши телефонной станции. Лётчики продолжали надувать новые и новые шары и закреплять на длинных тросах, за которые самолёт, пролетающий низко над землёй, мог зацепиться и рухнуть на землю.

– Тихо, милый, всё хорошо, – успокаивала Флора пони, испуганного этим странным зрелищем.

– Они явно очень заняты, – проворчал отец, и его брови скрылись под козырьком войлочной шляпы.

Тропинка вывела их к большой дороге, и когда они возвращались через деревню к поместью Ардтуат, сбежались мальчишки.

– Надо же! Ты только глянь!

– Они застрелили оленя!

– Это ваше ружьё, мистер Гордон?

– Можно выстрелить?

– У моего папы тоже есть ружьё, в африканской пустыне. Он из него убивает немцев.

– Вы тоже можете убить немца из ружья, правда, мистер Гордон?

Йен, как мог, успокаивал разбушевавшихся детей, которые обступили пони, стараясь получше разглядеть тушу лани.

– Тихо, тихо, ребята, не заходите сзади. Пони здорово лягается, если его испугать. А из этого ружья и впрямь можно убить человека, вот и причина держать его подальше от вас.

Флора улыбнулась Стюарту и Дэйви, которые спрятались за остальными, не будучи вполне уверены в том, стоит ли связываться с пони.

– Смотрите, – сказала она, подталкивая их вперёд. – Можете погладить его по носу. Он не кусается.

Дэйви спрятался за брата, но Стюарт оказался смелее и осторожно протянул руку, чтобы погладить пони.

– Почему у него такие длинные волосы? – спросил он, заворожённый.

– Это называется грива. Она такая длинная, чтобы пони было тепло зимой, а летом она помогает ему отгонять мух.

– Пошли! – закричал кто-то, судя по всему главарь шайки. – Давайте дальше смотреть на эти шары!

Детвора помчалась на пристань, но Дэйви на миг задержался.

– Мисс Флора? Для чего эти большие шары? Стюарт говорит, это дирижабли, они горят и убивают людей.

– Это просто шары для заграждения, Дэйви. Они нужны, чтобы обезопасить нас в случае нового воздушного налёта.

– Миссис Кармайкл говорит, в Глазго были воздушные налёты. Надеюсь, моя мамочка в безопасности.

– Уверена, с ней всё в порядке. Она вам пишет? – спросила Флора. Дэйви с сомнением посмотрел на него.

– Иногда. Стюарт говорит, она очень занята, делает бомбы, чтобы убивать немцев, так что у неё мало времени писать.

– Держи, – сказала Флора, доставая из кармана кусочек яблока. – Хочешь покормить пони? Вытяни ладошку, вот так. Видишь? Нечего бояться, правда?

Дэйви просиял улыбкой, встряхнул головой, а потом, услышав с пристани голос брата, зовущий его, повернулся и побежал к друзьям.

Вернувшись в домик смотрителя, Флора оставила отца, Руарида и Алека разбираться с тушей и рассёдлывать пони, а сама пошла разводить огонь и готовить ужин. Ещё один огромный серебряный шар поднялся в воздух, присоединившись к остальным, плывущим над сияющим мелководьем, над якорной стоянкой и пурпурными холмами.

Лекси, 1978

Мне наконец удалось вытянуть у Бриди кое-какую информацию, разговорив её о том, как в Олтбеа пришла война. Я решила действовать понемногу и теперь каждую среду приглашаю её к себе на чай, по традиции бесстыдно заманивая с помощью Дейзи. Бриди – очень хорошая собеседница, и я с нетерпением жду её визитов. Чай и разговоры – самое меньшее, что я могу ей предложить в благодарность за то, что она так добра ко мне. Она полностью взяла на себя роль приёмной мамы и бабушки, и я знаю, моей настоящей маме это бы понравилось.

Её лицо светится, когда она рассказывает о службе в рядах Ренов. Она приносит с собой альбом, показывает фото, на которых она, мама и Майри в униформе. Все они смеются, стройные, как сосны, в приталенных юбках и аккуратно повязанных галстуках. На их двубортных куртках блестят латунные пуговицы, а на рукавах – значки Женской королевской военно-морской службы, вышитая гордая эмблема, два скрещенных якоря и корона над ними.

– Наверное, это было так необычно, – говорю я, передавая ей тарелку с шоколадным печеньем. – Деревня, где живёт несколько сотен человек, в одно мгновение стала военной базой, где служат три тысячи.

Она кивает, задумчиво пережевывая печенье.

– Времена были и впрямь необычные. И удивительные. Все эти люди неожиданно явились к нам со всего мира – поляки и индусы, американцы и русские. И какая же дружба была у Ренов! Среди нас было много девушек из Англии и Уэльса, так что мы все сдружились.

Дейзи подползает к Бриди, подтянувшись, встаёт и пытается вскарабкаться к ней на диван.

– Ах ты, моя милая шалунья! – Бриди сажает её на колени, и Дейзи радостно устраивается поудобнее. – Конечно, были и минусы. Нам выдали пропуска службы безопасности, которые мы всегда должны были таскать с собой. Дороги в Лаайде, Гейрлоке и Акнашине были перекрыты контрольно-пропускными пунктами, и без предъявления документов никого не впускали. Я свои вечно забывала, но, к счастью, большинство охранников меня знали – я же работала в столовой! – и пускали так. Были и мрачные дни. Много наших мальчишек отправились воевать в другие страны, и часто приходили телеграммы и вести, что кто-то убит. Мы всей деревней оплакивали свои потери.

Её глаза туманятся, когда она вспоминает об утратах. Но когда я хочу расспросить её о чём-то конкретном – особенно о моих родителях, она мечется как испуганный олень, и прячется за историями, лишёнными конкретики. Глядя, как она играет с Дейзи, я думаю, какой чудесной мамой и бабушкой она могла бы стать. Её жизнь была бы совсем другой.

– А вы, Бриди? – спрашиваю я. – Вокруг столько солдат и моряков – у вас, конечно, были романы?

Её лицо на миг светлеет, и я снова вижу её совсем юной, хорошенькой и задорной. Но вдруг словно туча находит на солнце, и выражение её лица вновь меняется.

– Да, кому-то из нас война дала новые возможности. Но сама знаешь, на одну историю о любви приходится десять о потере, – говорит она, выуживает из рукава кардигана носовой платок и сморкается. Потом вновь смотрит на альбом.

– А я не рассказывала тебе, как пришли конвои из Арктики? Меня как раз перевели в столовую, когда мы услышали новости…

Флора, 1941

В тот день дул резкий ветер, облака, отражавшиеся в воде, неслись над водами озера, и уже темнело – ещё один короткий зимний день сменялся длинной ночью. Флора сидела напротив Майри за длинным столом, обхватив руками чашку и впитывая остатки тепла толстого белого фарфора.

В столовой было необычно тихо, и Бриди смогла составить компанию подругам, наполнив их чашки чаем из огромного металлического чайника и поставив на стол тарелку с тремя ломтиками сухого полуфабриката торта, который был главным лакомством столовой. Мужчины прозвали этот торт «Жёлтая смерть», поскольку он был приготовлен из высушенного порошка заварного крема и во рту рассыпался, становясь похожим на опилки, так что требовалось немало жидкого чая, чтобы его запить.

Как обычно, Бриди не терпелось поделиться последними сплетнями.

– Всех мужчин созвали на инструктаж, – сказала она. – Должно быть, что-то важное!

Неудивительно, если роль базы менялась. Казалось, война нещадно распространяется, как лесной пожар, поглощая всё больше стран, и карта мира на глазах меняет цвет. Только накануне вечером они видели кадры кинохроники нападения японских бомбардировщиков на гавань под названием Перл-Харбор на другом конце света. Увидев разбитые корабли, затонувшие в залитой нефтью воде, и носилки с обгоревшими телами, обычно разговорчивые зрители замолчали. Хотя всё это происходило за тысячи миль, тем, кто смотрел на якорную стоянку в Лох-Ю, оно казалось слишком близким. Эти корабли могли быть их собственными. Эти изувеченные и окровавленные тела могли быть их друзьями и сослуживцами.

– Теперь, пришли янки – может, нам попадутся симпатичные, – с надеждой сказала Бриди. Все её романтические свидания заканчивались слезами: то кавалера перевели в другое место, то у него дома обнаружилась возлюбленная.

– Думаешь, лучше наших? Ну, тогда они просто пройдут мимо, – сказала Майри и рассмеялась. Бриди задумалась, пережевывая кусок торта.

– Да, но они могут принести с собой что-то ценное. Было бы здорово, если бы у нас вновь появились духи! Или помада! Да даже чулки, в которых ноги не как у борца-тяжеловеса, – подметила она и со вздохом почесала лодыжку; от толстых шерстяных чулок кожа постоянно зудела.

– Я буду довольна и куском мыла, – вздохнула Майри. – Теперь оно тоже будет нормировано, вы слышали?

– Вот уж не ожидала от тебя, Майри Маклауд, – проворчала Бриди. – По-моему, ты ничем никогда не была довольна, – по мнению Бриди, Майри была чересчур разборчивой, поскольку отказала в свиданиях уже нескольким молодым людям.

– Нет ничего плохого, чтобы дождаться того самого, – заметила Флора.

– Тебе хорошо говорить, – с тоской ответила Бриди, – ты своего уже дождалась.

Майри сочувственно посмотрела на Флору. Та уже призналась подруге, что отец Алека встал на пути их помолвки. Он угрожал привлечь связи с нужными людьми и перевести сына в Портсмут, если это нелепое увлечение дочерью егеря не прекратится. Молодые люди понимали, что сэр Чарльз может это сделать, а может и рассчитать своего егеря, и теперь встречались тайно, боясь раскачивать лодку.

К тому времени как инструктаж закончился, ветер усилился и теперь швырялся мокрым снегом в железные стены палаток. Те, у кого не было дежурств, рванули по тёмному плацу в тёплую столовую, и Бриди поспешила обратно на свой пост за прилавком, чтобы вновь вскипятить исполинский чайник. Её сменили Руарид и Алек. Сняв фуражки, они положили их на стол сушиться и принялись рассказывать девушкам последние новости.

Россия сражалась против гитлеровской армии на нескольких фронтах, и сохранение советских линий снабжения было жизненно важным. Но границы на юге теперь контролировала Германия. Единственный способ доставить жизненно важные боеприпасы и оборудование был через Арктику. Конвоям кораблей теперь надо было проходить через северный мыс Норвегии, охраняемый немецкими линкорами, подводными лодками и Люфтваффе. И залив Лох-Ю должен был стать одним из пунктов, откуда отправлялись эти конвои.

Обычно беззаботное и весёлое настроение в столовой, где не смолкали дружеские подшучивания, звон столовых приборов и шипение горячей воды, внезапно сменилось серьёзным. Всё, что происходило до сих пор, было только началом.

Бриди вновь наполнила чашки, и три девушки обменялись испуганными взглядами. Было ясно – безопасная гавань, у которой стояли их дома, только что стала стратегическим центром мира, раздираемого войной.

$

Наутро вершины холмов покрылись плотным слоем свежего снега, и Флора дула на руки, пытаясь хоть немного согреть их. Ей пришлось поменять свечу зажигания в машине скорой помощи, которую она в тот день вела, – машина не хотела заводиться, и пальцы Флоры замёрзли. Она забралась в кабину и вновь покрутила двигатель, вздохнув с облегчением, когда он легко завёлся. Ей было приказано перевезти двух пациентов из лазарета на базе в Гейрлох, где гостиница была переоборудована в военный госпиталь. Она соскребла с ветрового стекла слой ледяной корки, сунула руки глубоко в карманы своей тёмно-синей шинели и в ожидании пациентов принялась расхаживать взад и вперед, пытаясь согреться. Её внимание привлекла знакомая фигура, выходившая из командирской палатки.

– Алек! – крикнула она и помахала ему рукой. Он, казалось, был погружён в свои мысли, полностью сосредоточен на дороге, но при виде Флоры его глаза засияли. Он рванул к ней.

– Флора, хорошо, что ты здесь. Мне надо тебе кое-что сказать, – произнес он. Его голос был бесцветным, и она поняла, что за его натянутой улыбкой скрывается напряжение.

– Ну?

– Скажем так, хорошая новость заключается в том, что меня повысили до капитана-лейтенанта.

– Ого, Алек, да это же чудесно! Я думала, тебе до повышения ещё два года.

– Так и было. Повысили раньше срока.

Она вглядывалась в его лицо, сбитая с толка его безрадостным тоном.

– Но… – подсказала она. Он сжал челюсти, в его глазах отразилась буря мучивших его чувств.

– Но теперь мои обязанности изменились. Я вновь выхожу в море, буду сопровождать один из эсминцев, который защищает конвои, идущие в Россию.

Флора молчала, обдумывая возможные последствия этой новости, а также глядя на тёмную, как олово, воду, стремившуюся туда, где неумолимое море беспокойно вздымалось и бурлило среди скал.

– Могло быть и хуже, – сказал Алек. Она видела, как ему тяжело казаться жизнерадостным, пытаться её подбодрить. – По большей части мы будем сопровождать корабли из Исландии, но порой я буду возвращаться сюда, и мы сможем видеться. И я ещё не скоро тебя покидаю. Пробуду здесь пару недель, до Рождества уж точно.

Флора попыталась сглотнуть печаль, заполнившую горло, мешавшую дышать.

– Ну, это уже что-то, – с трудом выдавила она, надеясь, что и её голос звучит хоть сколько-нибудь жизнерадостно. Появились пациенты – один шёл самостоятельно, пусть и при помощи костылей, а другого санитары несли на носилках.

– Прости, Алек, мне нужно идти. Поговорим позже?

Он печально кивнул.

Ей хотелось обвить его руками и ощутить его тепло, удержать его в безопасности своих объятий. Но она была при исполнении служебных обязанностей, и всё, что она могла, – как можно смелее ему улыбнуться. Она открыла дверь кузова машины, стала помогать раненому на костылях забраться внутрь. Алек стоял у машины, не хотел отпускать Флору.

– Езжай осторожнее, – сказал он наконец. – Дороги скользкие.

Выезжая из лагеря, она увидела его отражение в зеркале заднего вида. Он стоял, сунув руки в карманы тёмно-синего мундира, в ледяном облаке, которым стал пар его дыхания, и смотрел на Флору, пока она не потеряла его из вида.

Ведя машину вдоль берега, она заметила катер, отходивший от склада боеприпасов, расположенного в уединённой гавани под Инверу. Он направлялся к одному из кораблей на якорной стоянке. Хватит ли его смертоносного груза, чтобы защитить корабль, если нападёт враг? И знали ли люди на борту, что ещё один враг ждёт их за пределами Лох-Ю? Даже если не принимать в расчёт угрозу со стороны нацистов, арктические моря были коварны и бескрайни. Ледяные, бурные, они могли убить за считанные секунды, могли скрывать в густом тумане линкор, пока он не нападёт из ниоткуда. Она знала, каким храбрым и умным был Алек, но мысль о том, что ему придётся вдали от неё столкнуться с жестокостью этих врагов, сводила всё тело жутким холодом, с которым не мог сравниться холод зимнего дня, и обращала кровь в лёд.

$

Декабрьская охота была назначена на вторые выходные месяца, чтобы гости Маккензи-Грантов могли привезти домой дичи к Рождеству. Сэру Чарльзу вновь понадобилась помощь Флоры на кухне, и она с радостью согласилась, как отец ни убеждал отказаться; она была не против помочь леди Хелен, и это давало возможность провести несколько бесценных минут с Алеком. Каждая секунда вместе становилась тем дороже, чем ближе был его отъезд в Исландию.

Она пришла рано и занялась едой для охотников. Приготовила множество фляжек горячего супа и целую гору бутербродов. Нарезала пирог «Мадейра» на маленькие кусочки и каждый завернула в коричневую бумагу, чтобы охотники положили их в карманы курток и полакомились, когда выдастся время. Этот обед был куда скромнее, чем в прежние дни, до нормирования продуктов, но она постаралась сделать его как можно привлекательнее.

Когда она закончила раскладывать еду на столе, чтобы отец сложил её в корзины, дверь кухни распахнулась, и вошла леди Хелен.

– Доброе утро, Флора. Я так благодарна, что ты вновь нам помогаешь! Надеюсь, ты нашла всё, что нужно? А я тут ищу хлеб, в столовой ничего нет. Не поделишься парой кусочков этого батона?

– Да, конечно, – улыбнулась Флора и вновь взяла в руки нож для хлеба. За дверью послышались шаги, и она повернулась, надеясь, что это Алек, но улыбка тут же сошла с её лица, когда в кухню ворвалась Диана Кингсли-Скотт.

– У нас кончилась горячая вода. Ваша работница может наполнить его и принести в обеденный зал? – спросила она, обращаясь к леди Хелен, но протянула серебряный чайник Флоре, видимо, не узнав её.

– Конечно, Диана. Прости, что так вышло. Ты не против, Флора, милая?

Флора покачала головой, боясь заговорить. От её внимания не укрылся тот факт, что на пальцах Дианы не было колец. Господи, что случилось? Разве она не планировала свадьбу на осень? Где её муж? И – что гораздо важнее – почему Алек не сказал, что Диана собирается приехать на выходные?

Флора наполнила чайник и последовала за двумя женщинами в обеденный зал. Коридор, который показался ей таким угнетающим, когда она была здесь на Хогманай, вновь сомкнулся вокруг неё, мрачный, давящий. Она выпрямила плечи и толкнула дверь в обеденный зал.

Алека не было, но Диана тут же уселась возле сэра Чарльза, который ковырялся в тарелке с яичницей и беконом и с удовольствием рассказывал гостям охотничьи байки. Он поднял глаза на Флору.

– Ах, многоуважаемая мисс Гордон. Как хорошо, что вы в это утро почтили нас своим присутствием, – начал он. Флора знала, что его дружелюбие – наигранное, рассчитанное на его аудиторию. – Скажи отцу, что мисс Кингсли-Скотт нужна беретта, хорошо?

Он повернулся к Диане, взглянул на часы и продолжил: – Поскольку это твоя первая охота, нужно начать с чего-нибудь полегче, моя милая. Интересно, куда же запропастился Алек… хотя после такого весёлого ужина неудивительно, что его утро затянулось, да?

Руки Флоры задрожали, и она торопливо поставила чайник на буфет, прекрасно понимая, что это замечание сэра Чарльза направлено на неё. Она вышла из обеденного зала, стараясь сохранять достоинство, насколько это было возможно. В прихожей она чуть не налетела на Алека, который не смотрел, куда шёл, сосредоточенно застёгивая пуговицы твидовой охотничьей куртки.

– Флора! – воскликнул он. – Я не знал, что ты сегодня здесь.

– Но вот я здесь. Твой отец попросил меня прийти. Ты знаешь, что я всегда рада помочь твоей матери, когда у неё слишком много гостей.

Он придвинулся к ней, собираясь поцеловать, но она уклонилась от поцелуя.

– Мне лучше вернуться в кухню. А тебе лучше вернуться туда, – сказала она и махнула на дверь обеденного зала, откуда донёсся громкий хохот. Алек попытался взять её за руку.

– Флора, подожди, я…

Но то, что хотел сказать Алек, оборвала, появившись, Диана.

– Доброе утро, засоня, – поддразнила она. – Хорошо, что ты встал. Твой папа уже отправил меня сообщить тебе, что надо поторапливаться, если хочешь успеть позавтракать.

Развернувшись, Флора умчалась на кухню, её щёки пылали. Она злилась оттого, что сэр Чарльз вновь напомнил ей о пропасти между её миром и миром Алека. И злилась на себя, что позволила так собой манипулировать. Она сорвала фартук и выбежала через чёрный ход.

– Ну, ну, что за спешка, душа моя? – спросил отец, которого она чуть не сбила с ног. Она мотнула головой, не в силах дышать от злости и унижения. Потом, сглотнув, сказала:

– Всё почти готово. Еда на столе в кухне. И ещё тебе надо найти Беретту для мисс Кингсли-Скотт.

Шагая по тропинке к домику смотрителя и вытирая злые слёзы, она не знала, на кого злится больше: на сэра Чарльза, на Алека или на себя – за то, что возомнила, будто сможет войти в мир Маккензи-Грантов.

Лекси, 1978

Непогожий, мокрый день. Кончается атлантический шторм, дождь, гонимый ветром, хлещет по озеру, и вода в нём бурлит, как в кипящей кастрюле. В такие дни вспоминаешь, как быстро погода может смениться с приятной на ужасную. Ещё вчера всё было спокойно, а сегодня уже трудно представить, что когда-нибудь солнце вновь засияет. Есть среди жителей западного побережья такая поговорка: если вам не нравится погода, потерпите пять минут, и она переменится. Я вновь начинаю привыкать к тому, что природа диктует планы на день, а солнечный свет – настоящая драгоценность.

Сегодня утром Элсбет забронировала зал, чтобы устроить там встречу для мам и малышей, полную музыки и танцев. К нам съезжаются мамочки из Пулу и даже из далёкого Гейрлоха. Сначала мне хотелось дойти пешком, посадив Дейзи в коляску, а музыкальные инструменты и магнитофон дотащить в руках. Но погода внесла свои коррективы, и теперь мне приходится метаться к машине и назад, стараясь, чтобы ничего не намокло, чтобы Дейзи устроилась поудобнее, а я сама в процессе всего этого не превратилась в мокрую крысу.

Я снимаю с крючка мамино старое пальто, куда больше подходящее для такой погоды, чем моё лондонское. Надев его, кладу в карман ключи от машины, беру сумку с магнитофоном и кассетами. Оставляю Дейзи в тёплой кухне, лакомиться тостом с мёдом, и бегу вниз по дороге к машине. Сжимая ключи, мои пальцы натыкаются на что-то ещё. Я вытаскиваю из кармана маленькую брошь причудливой формы: корона и якорь в венке из листьев. Она сильно потускнела, но стоит мне потереть её большим пальцем, как сквозь толстый слой чёрного налёта проступает серебристый блеск. Пока я стою здесь и рассматриваю брошь, капли дождя начинают стекать с моего капюшона. Они блестят, как слёзы, на завитках листьев. Это пальто мама надевала каждый день. Она, наверное, клала руку в карман и держала в ладони брошь по дороге в магазин или в гости к Бриди.

Меня оглушает резкий порыв ветра, почти сдувает с ног, напоминая, что пора идти. Я кладу брошь обратно в карман, достаю ключи от машины. В следующий раз, когда Бриди придёт на чай, покажу брошь ей. Может быть, у неё найдётся что об этом рассказать.

$

Игры в зале – лучший способ провести утро, раз уж ветер и дождь не позволяют вырваться на улицу. Мам пришло много, и детям явно нравится слушать, как они поют, и аккомпанировать на барабанах, ксилофонах и погремушках. Те, кому инструментов не досталось, танцуют вокруг, ожидая, когда наступит их очередь. В конце концов все мы устали от пения и смеха, выдохлись и пьём чай с бисквитами. Потом мы с Элсбет всё убираем, и ещё несколько мам остаются нам помочь. Пока мы таскаем стулья, одна из них спрашивает:

– Может, вы могли бы приезжать к нам в Гейрлох и устраивать что-то в таком духе? У нас там детский сад, и детям это точно понравится. Конечно, не бесплатно – мы не станем просто так тратить ваше время и бензин, – заверяет она и записывает на клочке бумаги свой номер. – Позвоните мне, и мы всё организуем.

Элсбет улыбается мне.

– Да, это однозначный успех. Здорово, что мы собрали столько молодых мам – им, пожалуй, тоже одиноко. Надо выяснить, в какое время зал свободен, и, может, собираться пару раз в месяц.

Мы едем обратно, Дейзи на заднем сиденье напевает и дрыгает ножками в такт – так смешно! Плотные тучи на мгновение рассеиваются, и полоска серебристого света заливает волны сиянием. Моё настроение поднимается вслед за птицами, которые парят над нами, и шторм – не помеха их полёту.

Флора, 1942

После охоты у Флоры почти не было возможности пообщаться с Алеком. А когда они наконец остались наедине, она так и не смогла выразить своих чувств.

– Но, Флора, милая, – убеждал он, – Диана ничего для меня не значит. Её пригласил на выходные мой отец. Я даже не знал, что она приедет с родителями. Ей пришлось несладко – жених разорвал помолвку за месяц до свадьбы. Хотя я не сомневаюсь, что в Лондоне она найдёт кого-нибудь ещё.

Слова, с помощью которых Алек пытался успокоить Флору, лишь подогрели её неуверенность в себе. Она не сомневалась, что если сэр Чарльз задастся такой целью, Алек и Диана в мгновение ока вновь будут помолвлены. Но в последний день она смягчилась, не желая быть с ним суровой, когда впереди маячила ужасная разлука. Она сказала, что любит его, и позволила себе расслабиться в его объятиях.

Теперь же, когда он уплыл, она горько пожалела о том, что вообще с ним ссорилась. Она даже призналась Майри по дороге в столовую, что до смерти по нему тосковала.

Они вошли, и Бриди поспешила к ним из-за прилавка. Её лицо было сведено гримасой боли, она крутила и крутила в руках полотенце.

– Кармайклы получили телеграмму. Утром я видела, что к ним в дверь стучит почтальон. Я спросила мисс Кэмерон, в чём дело, и она ответила – плохие новости насчёт Мэттью, но не уточнила, в плену он или ранен. Это же он служит на Дальнем Востоке, верно?

Майри кивнула.

– Насколько я знаю, да. Его батальон находился в Малайе, а потом они вынуждены были перебраться в Сингапур. Я знаю, что миссис Кармайкл очень за него переживала, когда узнала новости о капитуляции Сингапура. Они с мамой говорили об этом.

– Как думаете, зайти к ней, как закончим с делами?

– Лучше подождать, когда узнаем чуть побольше. Уверена, она расскажет маме.

Флора придвинулась к Бриди, забрала у неё полотенце.

– Сядь, посиди. Это для всех нас ужасно.

Мэттью учился на год старше, его младший брат Джейми – в одном с ними классе, Джонни был старше на три года. Все трое мальчишек Кармайклов были сильными и смелыми, отлично играли в хоккей. Флора представляла их на пляже, с клюшками в руках, видела их длинные руки и ноги, сводимые напряжением, когда мальчишки передавали друг другу шайбу. Все трое были далеко от залива Лох-Ю. Джонни и Джейми бились в пустыне в Северной Африке, а местонахождение Мэттью Флора не знала, лишь строила предположения: может быть, он в лагере для военнопленных, может – среди своих друзей из Аргил-сатерлендского хайлендского полка. Она изо всех сил постаралась отогнать другой, навязчивый, образ: тело, распростёртое на песке джунглей, под густой зеленой листвой, тень которой не спасает от тропической жары.

Когда их смена закончилась, девушки решили зайти в Олтбеа, узнать, есть ли у матери Майри какие-нибудь новости. По дороге Флора заметила на берегу озера мальчишек Лавроков. Соорудив катапульты из веток, они метали гальку в большую скалу.

– Стюарт! Дэйви! – крикнула она, торопясь к ним по мокрому песку. Услышав своё имя, Дэйви вздрогнул. Мальчики повернулись к ней, и она увидела, какие напряжённые и усталые у них лица. Оба они дрожали от холода мокрого февральского вечера.

– Здрасьте, мисс Флора, – произнес Стюарт, который заметно расслабился, увидев её. Его лицо в гаснущем свете было очень бледным.

– Мы слышали, Кармайклы утром получили телеграмму.

Стюарт кивнул, и Флора уже по его лицу поняла, что он скажет дальше.

– Мэттью убили. Миссис К. сама не своя. Мы не хотели возвращаться туда после школы, так что сидим тут.

Дэйви поднял рогатку.

– Мы сделали резинку из клочка воздушного шара. Учимся стрелять, вдруг немцы придут.

Как и предсказывал Йен, воздушные шары долго не продержались. Несколько недель они качались над озером, но безжалостные западные штормы сорвали их с тросов, разметав повсюду ошмётки резины. Теперь уже никто не удивлялся, увидев серебристую крышу сарая или стог сена, блестевший в тусклом солнечном свете – предприимчивые фермеры нашли применение этим ошмёткам.

– В любом случае вам пора домой. Миссис Кармайкл и без того плохо, не хватало только, чтобы она ещё и из-за вас беспокоилась. Давайте-ка мы вас проводим.

Мальчики неохотно сложили катапульты и сунули их в карманы пальто. Флора повела их к обочине дороги, где ждали Бриди и Майри. Посмотрев подругам в глаза, Флора сжала губы и покачала головой. Они поняли всё, что должны были понять. Бриди всхлипнула, Майри взяла её за руку, и они поплелись по дороге, таща за собой своё горе.

Флора постучала в дверь дома Кармайклов. Свет не горел, и окна казались невидящими глазами дома, застывшего от горя. Дверь открыл Арчи Кармайкл. За день он превратился в старика: его щёки впали, привычная деловитая бойкость исчезла.

– А, вот и вы, мальчики, – пробормотал он дрожащим голосом. – Давайте в дом, а то холодно. И вы тоже заходите, Майри, Флора, Бриди. Как хорошо, что вы их привели.

– Спасибо, но заходить мы не будем, – сказала Майри. – Мы просто хотели их проводить и сказать, что очень сожалеем о вашей потере.

– Очень мило с вашей стороны, девочки, – произнес он и тут же осёкся, его глаза заблестели. Он с трудом взял себя в руки. – Я скажу Мойре, что вы заходили, ей будет приятно. Сейчас она не в себе… Приходил доктор Грейг, дал ей кое-что, чтобы уснуть.

– Да, конечно. Если мы можем что-то для вас сделать, просто скажите, – попросила Майри и положила руку ему на плечо.

– Очень мило с вашей стороны, – повторил он автоматически. – Твоя мама была рядом и, я уверен, очень утешила Мойру.

Флора взволнованно посмотрела на мальчиков, которые стояли в дверном проеме, не желая заходить в дом.

– Может, мы принесем вам что-нибудь на ужин? – спросила она. – Вам же надо что-то есть.

– Не волнуйтесь. У нас есть суп, который принесла миссис Маклауд. Наедимся вдоволь, правда, мальчики? – произнес он. явно пытаясь держаться. – Давайте в дом, а то холодно, – вновь повторил он, глядя в пустоту.

Убитые горем, девушки повернулись и побрели по тропинке, тихо закрыв за собой дверь в дом, куда одному из молодых людей, называвших его своим домом, уже не суждено было вернуться.

$

Из окна кухни домика смотрителя Флора день за днём наблюдала, как на дальнем берегу острова начинают собираться торговые корабли. Некоторые приплывали с юга, обогнув безопасные берега восточного побережья и по безжалостным морям Пентленд-Ферта добравшись до гавани Лох-Ю. Другие бросали вызов Атлантическому океану, привозили боеприпасы и оборудование из Америки. Эти шли в составе конвоев и рисковали попасться подводным лодкам, стаями бороздившим океан в поисках добычи. У конвоев было больше шансов незамеченными миновать тысячи миль воды. Теперь некоторые из этих кораблей должны были присоединиться к конвоям, идущим в Арктику, и вместе следовать по узкому морскому коридору, с одной стороны ограниченному льдом, а с другой – немецкими штурмовиками и линкорами, расставленными на северном мысе Норвегии. И Алек тоже был на таком корабле в составе небольшого эскорта, защищавшего торговое судно.

Он рассказал ей об эсминце, к которому его приставили, и заверил, что корабль надёжно защищён, пусть даже может подвергнуться суровой арктической погоде ввиду открытой палубы. Но Флора слышала, как двое офицеров, которых она везла на днях, обсуждали, насколько уязвимыми были бы конвои без прикрытия с воздуха.

– Лёгкая мишень. Всё равно что сидящая утка, – сказал один.

– Я слышал, на некоторых торговых суднах устанавливают пушки, – ответил другой. – Хотя это как дать ребёнку пистолет и надеяться, что он отобьётся от «Мессершмиттов».

– Нашим мальчикам мало не покажется, если немец разнюхает насчёт флотилии.

– Не если, а когда. Они каждый день присылают самолеты-наблюдатели со своих авиабаз в Норвегии. Уже следят за Шпицбергеном и Исландией. Так что они будут очень заинтересованы, увидев дюжину кораблей, плывущих к России, да ещё таких отличных.

Флора сжала руль так, что побелели костяшки, съёжилась от страха при мысли о том, какая опасность угрожает Алеку. Неважно, какие трудности им предстояли, самое главное она знала – она любит его и верит, что он тоже её любит.

Её всё ещё трясло, когда она в конце смены вернулась на базу. Майри и Бриди тоже закончили дела, но Бриди настояла, что вечером всем им нужно пойти в «Банку варенья». В очереди на почту она познакомилась с двумя американцами с торгового судна.

– Они спросили, чем заняться в этих краях, я рассказала, что у нас есть кино и танцы. И тут один спросил, где моряк может угостить девушку выпивкой? Представляете? Брякнуть такое прямо на почте, при мисс Кэмерон! Так что сегодня они придут в таверну, а я смогу там быть только в том случае, если вы двое тоже будете. Иначе мать меня не отпустит. Ну пожалуйста, пойдём?

Майри пришлось пихнуть Флору локтем, чтобы добиться ответа. Перед её глазами стоял образ: эсминец ждёт у озера, пока буксирные судна отодвигают боновые заграждения, чтобы дать ему войти в гавань. Она не понимала, что означает этот образ, но надеялась, что Алек может быть на борту.

Майри вновь её пихнула.

– Что скажешь?

– По поводу?

– Насчёт того, чтобы приглядывать за Бриди, пока она веселится с янками?

– Да, неплохо. Спрошу, сможет ли Руарид прийти, хорошо? Он бы тоже с удовольствием познакомился с американцами.

– Отличная идея. Он будет обеспечивать безопасность на тот случай, если кто-то из них решит вскружить Бриди голову и увезти её в Нью-Йорк.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо! – заверила Бриди, но выражение её лица убедило подруг, что она уже вовсю рисовала себе именно такой сценарий.

$

Они вошли из холода ночи в уютное тепло таверны, заполненной запахами пива и сигаретным дымом. Руарид пробился сквозь толпу, девушки шли за ним по пятам. Мужчины стояли у барной стойки компаниями по трое. Богатая смесь всевозможных языков слилась в немыслимую какофонию. Флора смогла различить шотландский, английский, валлийский, американский, польский и французский, услышала и множество незнакомых ей иностранных языков.

Уже отчаявшись найти место, они услышали крик:

– Мисс Макдональд! Сюда!

Высокий светловолосый американец махал им из-за столика в углу, за которым сидели несколько его друзей. Трое поднялись и уступили девушкам свои стулья, пока новый друг Бриди всех представил:

– Здорово, что вы пришли. Тут довольно людно. Мы не ожидали, что шотландцы настолько гостеприимны! – признал моряк и с силой сжал руку Бриди, прежде чем повернуться к Флоре и Майри. – Хэл Густавсен, рад познакомиться. Это Стэн, Грег и Ральф. А вон там, – он указал на еще более высокого молодого человека с такими же волосами цвета льна, – мой старший брат, Рой.

Хэл настоял на том, чтобы угостить всех выпивкой, хотя это предлагал сделать Руарид.

– Нет уж, приятель. Сегодня платит дядя Сэм![7]

Лёгкость в общении и дружелюбие американцев оказались заразительными. Несколько торговые судов застряли в порту, и моряки были счастливы получить передышку на несколько дней после того, как преодолели опасный Атлантический океан. Впереди маячило арктическое путешествие, но сегодня они могли расслабиться и наслаждаться вечером. Хэл ни на секунду не мог оторваться от Бриди, а Флора и Руарид болтали с остальными, отвечая на их расспросы о лучших здешних местах для игры в гольф и лучших пляжах для прогулок.

– Однако февраль – не самый лучший месяц для таких исследований, – заметил Руарид.

– После наших зим на Среднем Западе здесь такая мягкая погода, – рассмеялся Ральф. – Мы больше привыкли к сугробам высотой до трети метра, ну или чуть меньше. И мы пробыли несколько недель взаперти на корабле. Хочется пару дней поразмять ноги на суше!

В уголке Майри болтала с Роем, который казался намного спокойнее, чем его шумный младший брат. Они быстро нашли общий язык и увлечённо обсуждали молочный скот – до того, как записаться добровольцами на флот, Рой и Хэл жили на ферме своих родителей в Висконсине. В какой-то Хэл и Стэн отправились за новой порцией напитков, а когда вернулись, обнаружили, что Майри и Рой уже окончательно подружились.

Юноши выросли в окружении бескрайнего океана. Майри и Флора были очарованы рассказами Роя о бескрайних прериях и морях колышущейся пшеницы.

– Мы никогда не видели столько воды, пока не выбрались из Нью-Йорка. До Атлантического океана нам казалось, что озеро Мичиган – большое! А теперь нам иногда кажется, что мы больше не увидим земли.

– Вы, наверное, скучаете по ферме, – сказала Майри.

– Конечно. Но у нас и здесь полно дел: помогать вам, британцам, обеспечивать боеприпасами русских, чтобы мистер Гитлер не сильно радовался. Да к тому же, когда Хэл записался добровольцем, не мог же я позволить маленькому братцу в одиночку такое отмочить! Я обещал маме с папой за ним приглядывать, – признал он, и его лицо вдруг посерьёзнело. – Мои дедушка с бабушкой приехали в Штаты из Норвегии. Хорошо проплыть мимо неё, пусть она и занята нацистами. И мы делаем всё возможное, чтобы её освободить. Там же наши родные люди, и больно сознавать, что они страдают.

Поздно вечером гуляки стали расходиться по кораблям и домам. Хэл и Рой заявили, что проводят домой Бриди и Майри, так что Флоре с Руаридом пришлось пройти мимо домика смотрителя. Руарид пообещал на следующий день порыбачить с братьями и вообще всеми, кто свободен. Попрощавшись с Майри у её ворот, Флора обернулась. В темноте она могла лишь различить фигуры Майри и Роя, по-прежнему увлечённых беседой.

Всю дорогу домой она улыбалась. Потому что – она не была уверена, и всё это могло оказаться лишь игрой теней, но ей показалось, что Рой взял обе руки Майри в свои ладони, и его светлые волосы блеснули в лунном свете, когда их головы соприкоснулись.

Лекси, 1978

Мы все сегодня договорились встретиться в баре. Дэйви с группой, как обычно, будут играть. Бриди вновь взяла на себя роль нянечки.

– Хорошо вам отметить, – говорит она, когда я натягиваю куртку.

– Что отметить?

– Ой, Лекси, ты что, забыла? Сегодня же день рождения Элсбет.

Конечно, я не должна была забывать. Когда мы учились в школе, я рисовала для неё открытки и тратила свои карманные деньги на соли для ванн, косметику и конфеты (зная, что она в любом случае ими со мной поделится), и она тоже делала подарки мне. Всю дорогу я ругаю себя. Можно, конечно, угостить её выпивкой, но это так себе подарок от подруги детства, пережившей вместе с ней столько горестей и радостей.

Бар забит битком, музыка звучит ещё жизнерадостнее, чем в прошлый вечер. Осторожно пробираясь к столу с большим подносом, заставленным напитками, я останавливаюсь переговорить с Дэйви, вручаю ему пиво.

Моё сердце колотится от волнения, следующую композицию я слушаю, не шевелясь, а потом Дэйви встаёт к микрофону и просит тишины.

– Сегодня мы поздравляем с днём рождения нашу дорогую Элсбет Маккинз.

Зал сразу начинает радостно вопить и улюлюкать. Дэйви ждёт, пока все замолчат.

– И хорошая подруга Элсбет сегодня намерена к нам присоединиться и поздравить её по-своему.

Я поднимаюсь на ноги и иду к группе, судорожно сглатывая и опасаясь, что из моего внезапно пересохшего рта не вырвется ни звука. Горло, кажется, сжалось в узкую трубку, напряглось от страха, что я сейчас выставлю себя полной дурой. Я встаю рядом со скрипачом, и он кивает, помахивает смычком. Внезапно на меня накатывает резкая слабость, головокружение и воспоминание о том, как преподавательница по вокалу качала головой, слушая мои попытки вновь запеть после операции.

– Мне так жаль, Александра, – сказала она. – Ничего не помогло. Боюсь, что ущерб непоправим. Вы никогда больше не сможете петь на сцене.

Но я вижу улыбку Элсбет, которая становится ещё шире, когда Дэйви передаёт мне микрофон. Он на секунду сжимает мою руку, чтобы придать мне сил. Элсбет оживлённо кивает – давай-давай! Я закрываю глаза, пытаясь убедить саму себя, будто пою малышам в зале или тюленям в затерянной бухте.

Скрипка уже играет мелодичное вступление, и, глубоко вздохнув, я начинаю петь:

Рябина, милая рябина,

Ты вечно мной любима,

Меня связала навсегда

С домом ты родимым…

Вступают другие инструменты, и мой голос наполняется уверенностью, вытягивая из аккомпанемента знакомые ноты. Я слышу, что он грубоват, что слова на конце звучат чуть хрипло, но это даже добавляет глубины простоте песни. Все собравшиеся начинают тихонько подпевать, и наши голоса сливаются, заполняют зал.

Когда стихают последние ноты, наступает абсолютная тишина. А потом бар взрывается аплодисментами и радостными криками.

– Споёшь нам ещё? – спрашивает Дэйви, наклоняясь поближе, чтобы я могла услышать его сквозь шум.

Я улыбаюсь и качаю головой:

– Не сегодня. Это было только ради Элсбет. Остаток вечера ваш, ребята.

Когда я возвращаюсь за стол, Элсбет крепко обнимает меня.

– Это – твой самый лучший подарок!

– Неужели даже лучше, чем зелёные тени для век и полкило ирисок из патоки? – вспоминаю я свой последний подарок ей..

– Ну, они примерно на одном уровне, – она улыбается. – Но песня была прекрасна.

$

Как обычно, в среду Бриди заходит на чай, и я показываю ей брошь, найденную в кармане маминого пальто. При виде неё лицо Бриди светлеет.

– Это подарок Алека, символ любви. Похоже, раньше принадлежала его матери. Такие броши солдаты и моряки дарили подругам и жёнам, чтобы те, находясь с ними в разлуке, хранили их подарки у сердца.

Бриди вынимает платок из рукава кардигана, протирает брошь.

– Видишь, это серебро. Надо только отполировать хорошенько, и будет как новая. Твоя мама всегда носила её – если не приколотой к чему-нибудь, то в кармане.

Я решаю воспользоваться случаем и надавить уже по-настоящему.

– Бриди, что случилось с моими мамой и папой? Вы рассказываете мне отдельные эпизоды, но я хочу знать всё.

Она ошарашенно смотрит на меня.

– Вы о чём-то умалчиваете, да? – продолжаю я.

– Ну, Лекси, история тут и правда есть. Но не уверена, что именно я должна тебе её рассказать.

Как ни стараюсь, я не могу скрыть своё раздражение.

– Если не вы, то кто же тогда, Бриди?

– Может быть, Майри.

– Но она живёт в Америке!

– Верно, – соглашается Бриди и невозмутимо берёт очередное печенье. – И скоро она сюда приедет. Она приезжает каждый год, навестить братьев и сестёр. Я рассказала ей, что ты вернулась домой. Она будет рада встретиться и пообщаться с тобой.

Флора, 1942

Утро было свежим, воздух – чистым, как вода в ручейках, сбегавших с холмов, когда Майри и Бриди встретились у пристани с Роем и Хэлом, чтобы показать им дорогу к домику смотрителя.

Флора была рада провести время с хорошими людьми, но чувствовала, что тоска по Алеку мучает её ещё сильнее. Убирая кухню после того, как напекла целую гору печенья, она старалась отвлечься от своих забот и улыбнулась, услышав голос Бриди.

Йен в тесной кухне пожал американцам руки, показал, какие мухи больше всего нравятся хариусу, а Руарид тем временем приготовил удочки. Всё было уже готово к выходу на холмы, когда в дверь внезапно постучали.

– Алек! Ты вернулся! – Флора обвила руками его шею, он крепко прижал её к себе. В его объятиях все страхи и сомнения исчезли без следа.

– Конвой уходит завтра рано утром, так что я ненадолго. Но каждую свободную минуту я хочу провести с тобой, – сразу заявил он. Перспектива сразу отправиться вместе со всеми на рыбалку тоже очень обрадовала его, и он быстро сунул в карман куртки банку с мухами, вручённую Йеном.

Трава, покрытая сахарным инеем, похрустывала под ногами, когда маленькая компания шла по тропинке к ручью. Их смех потревожил оленя, нюхавшего мёрзлую землю в поисках корма, и он умчался прочь, барабаня копытами и возмущённо тряся рогами.

Вода в озерце была спокойной и тёмной. Когда они добрались до него, выглянуло слабое солнце, и Флора чуть согрелась от ходьбы. Она сунула одну руку в карман пальто, Алек крепко сжал другую её руку, грея пальцы, которые кусал мороз.

Они сложили свои вещи у маленькой лачуги, Алек помог Майри и Рою насадить мух на крючок.

– Дома нет ничего приятнее, чем ловить рыбу в прудах на ферме, – сказал Рой. – И мух ловить не нужно – наши рыбы сожрут всё, что дашь.

– Как лучше поймать хариуса? – поинтересовался Хэл. Бриди от удочки отказалась и просто уселась рядом с ним на берегу.

– Надо забрасывать удочку поглубже. Они собираются на глубине, там, где теплее, – Рой указал чуть подальше тощих бледных кустарников у края воды.

Компания разошлась, и наступила тишина – все сосредоточились на рыбалке. Слышен был только свист лески в воздухе, жужжание удочек, да порой кто-то притопывал затёкшей ногой в тяжёлом ботинке, чтобы разогнать кровь. Даже Бриди сидела тихо, заворожённо глядя на Хэла, который уставился в воду. Долгое время ничего не происходило, но внезапно зеркальная поверхность треснула, и рыба, соблазнившись мухой, вырвалась из воды. Серебряной вспышкой она рванула к удочке Руарида, но промахнулась и снова исчезла в глубине. Лишь широкие круги разбежались по водной глади.

– Это хорошо, – тихо прокомментировал Алек. – По крайней мере, теперь мы точно знаем, что они там.

Хэл первым поймал рыбу и радостно вскрикнул, когда кончик его удочки согнулся под тяжестью натянутой лески.

– Молодец, – похвалил Алек. – Тяни осторожно, они не очень-то цепкие.

Бриди побежала за сеткой и осторожно уложила туда улов.

– Это крупный хариус, – одобрил Руарид.

Пару часов спустя, когда они выудили аж четырёх рыб, недолгий дневной свет начал тускнеть, тонкие перистые облака заслонили слабеющее солнце, которое клонилось к западу, предвещая перемену погоды.

– Бррр, – вздрогнула Бриди. – Я окоченела.

Хэл ухмыльнулся и обнял её за плечи.

– Так давайте вас согреем!

Пока они в последний раз наматывали удочки, Флора и Майри обменялись понимающими улыбками, заметив, что Бриди не рвётся из объятий Хэла.

Вернувшись в домик, Флора поставила чайник на плиту, Майри расставила чашки, а Бриди намазала маслом печенье. Рыболовы сидели вокруг кухонного стола, вытянув замёрзшие ноги поближе к тёплому камину. Рой улыбался Майри, прихлебывая чай.

– Это был отличный день. Приятно снова почувствовать, что жизнь стала нормальной, хотя бы всего на несколько часов, – явно довольный, сказал он, поставил чашку и сжал руку Майри под столом. Все остальные сделали вид, будто этого не заметили, и когда Бриди снова протянула тарелку с печеньем, нетерпеливо потянулись за ним.

Прислонившись к плите, ожидая, пока вода снова закипит и можно будет вновь наполнить чайник, Флора наблюдала за компанией, наполнившей её кухню жизнерадостной болтовнёй и смехом, согревающими душу. Сегодня действительно был хороший день, и его стоило ценить. Потому что завтра Руарид должен был вновь вернуться на свой пост на сигнальной станции, а Алек, Рой и Хэл – на корабли. А потом буксиры отодвинут сети заграждений, будет дан сигнал. Корабли потихоньку пойдут в путь, и конвой начнёт свое опасное путешествие, выскользнув из объятий залива Лох-Ю и погрузившись в ледяные тиски арктического моря.

Алек остался, когда остальные разошлись. Уже стемнело, Руарид пошёл в стойло помочь Йену с пони. Флора собрала чашки и отнесла их к раковине, начала мыть. Алек подошёл и встал сзади, обнял ее за талию, на мгновение уткнулся лицом в её волосы, затем молча взял полотенце и стал вытирать чашки. Когда они закончили, она забрала полотенце и вытерла им мокрые руки, а потом обняла Алека за шею и поцеловала.

Его тёмные глаза сияли любовью, когда он смотрел на Флору, изучая и запоминая её лицо.

– Этот образ я унесу с собой, когда мы уедем завтра, – сказал он, бережно откинув прядь золотых волос с её щеки. – Твоя улыбка поможет мне пройти через самые суровые моря и вернуться домой.

На миг разжав объятия, он сунул руку в карман твидовой куртки.

– У меня кое-что для тебя есть.

В его ладони лежала серебряная брошь: корона и якорь в венке из листьев.

– Мама хочет, чтобы она была у тебя. Говорит, так будет правильно, – объяснил он и приколол брошь к свитеру Флоры, над сердцем. Минуту или две Флора не могла вымолвить ни слова, охваченная чувствами. Она знала, как много значила брошь для леди Хелен. Значит, мать Алека не возражала против их романа, пусть даже сэр Чарльз был иного мнения.

– Я буду носить её всегда, – сказала она наконец, – и буду дорожить ей, как дорожила твоя мама. Как мы обе дорожим тобой.

– Ты – моя любовь, Флора. Моя единственная. Давай не будем прощаться. Давай просто скажем друг другу – увидимся.

Она стояла в дверном проеме и смотрела, как он медленно идёт по тропинке к особняку Ардтуат. Провела кончиками пальцев по броши, которая, словно щит, прикрывала её сердце, очерчивая над ним контур якоря и короны.

– Вернись ко мне, я буду ждать – прошептала она, и эти слова полетели вслед за ним в темноту зимней ночи.

$

Три девушки наблюдали с пирса в Меллон Чарльз, как уходит конвой. Флора держалась спокойно, но обхватила себя руками, плотно прижала края своего тёмно-синего форменного кителя друг к другу, как будто это могло помочь ей взять себя в руки. Лицо Майри напряглось и побледнело, когда корабли начали медленно перемещаться на отведённые позиции, будто играя в медленную зловещую игру, требовавшую следовать за лидером.

– Ой, ты плачешь, Бриди, – мягко заметила Майри. – Ну что ты. Ведь этим ему не поможешь, правда?

– Господи, да как вы обе можете быть такими спокойными? – причитала Бриди, ища в кармане носовой платок, чтобы как следует высморкаться.

Флора не отводила взгляда от «Бойца», эсминца, который вёл вереницу торговых судов от залива. Она знала, что Алек там, на мостике, а он знал, что она пришла сюда.

– Мы должны сохранять спокойствие, Бриди, чтобы помочь им собраться с силами и уйти. И, будем надеяться, они соберутся достаточно, чтобы выдержать предстоящий путь и благополучно вернуться обратно.

Лекси, 1978

Майри кажется мне одновременно незнакомой и такой родной, что мои глаза наполняются слезами, когда она меня обнимает. Я, конечно, помню её с детства. Она покинула семейную ферму в конце войны, перебравшись в Америку, но время от времени возвращалась в Олтбеа и всегда навещала нас в домике смотрителя, приносила игрушки и огромные коробки с восхитительно иностранным печеньем. Не считая того, что теперь её волосы стали белыми, как первый снег на холмах, она осталась всё той же: тёплые карие глаза и почти такое же гладкое лицо, как в двадцать лет.

Она привезла с собой совершенно великолепный комбинезон в бело-розовую полоску для Дейзи, а ещё большой альбом с фотографиями и вырезками из газет.

– Флора много лет посылала мне всё это. Она всегда держала меня в курсе всех местных новостей. Я подумала, тебе будет интересно.

Несмотря на долгие годы в Америке, в её голосе всё ещё слышны мягкие нотки шотландского акцента. Майри и Бриди по очереди осыпают ласками Дейзи, и та мудро делит внимание между двумя приёмными бабушками, очаровывая их умением вести беседу.

– Смотри, – говорит ей Майри, – вот фото твоей мамочки, когда она была совсем малышкой, строила замки из песка. А вот она в первый день в школе. Видишь, какой у неё умный вид в новенькой форме? А вот она поёт соло на школьном концерте.

– Мама, – отвечает Дейзи, тыкая пухлым пальцем в альбом.

– Умничка ты моя, – воркует Бриди, предлагая ей лакричную конфету, которую Дейзи тут же с ангельской улыбкой запихивает в рот.

Меня завораживают эти фотографии, я готова рассматривать их бесконечно. Мама задокументировала всё моё детство. Она делала эти фото, клала в конверты и отправляла через океан, на другую сторону земного шара, чтобы Майри бережно хранила их в альбоме. Ощущение того, что меня так любили и любят, ошеломляет.

– А вот письма Флоры, – Майри достаёт из сумки небольшой свёрток, перевязанный длинной клетчатой лентой. – Может, захочешь как-нибудь почитать.

– Спасибо, – благодарю я и вежливо откладываю их в сторону, с трудом преодолевая сильное желание заглянуть внутрь – может, они расскажут что-нибудь из того, что от меня скрывает Бриди. Словно читая мои мысли, Майри говорит:

– Бриди мне рассказала, что ты хочешь узнать что-нибудь о семье своего отца.

– Да. Наверное, Дейзи открыла мне глаза на то, как тяжело было маме растить меня в одиночку. Она не особенно много рассказывала мне об отце. И никто другой не рассказывал тоже. Я хочу заполнить все пробелы, чтобы рассказать нашу историю Дейзи, когда она станет старше.

Майри кивает и забирает Дейзи у Бриди, чтобы та отдохнула и выпила чаю.

– Это правильно, – говорит она. – Я знаю, что Бриди много рассказывала тебе о войне, о том, как наша жизнь в одночасье перевернулась с ног на голову. Я буду рада рассказать тебе всё, что помню. Альбом и эти письма станут хорошим началом. Посмотри их, а потом можешь задавать нам любые вопросы. Я ещё долго пробуду здесь, на ферме у брата. Возможностей поболтать нам хватит!

– Спасибо, Майри, – отвечаю я. – Я так благодарна вам обеим.

Я иду в кухню, ставлю чайник, жду, пока он вскипит, и думаю, что теперь мне будет легко восстановить семейную историю. Но, возвращаясь в гостиную, вижу, как Майри что-то бормочет Бриди, а та яростно мотает головой. При виде меня они поднимают глаза, замолкают, и мне кажется, что их лица немного насторожены. Обе тут же расплываются в улыбках, слишком широких, чтобы быть искренними.

Мне приходит в голову мысль, что собрать воедино историю моей матери – и теперь не такое уж плёвое дело.

Флора, 1942

– Они добрались благополучно! Они уже на обратном пути! – сияя от счастья, Бриди сообщила радостную новость Флоре и Майри. Старший лейтенант, работавший на радиостанции, сказал ей, что первый из конвоев, вышедших из залива Лох-Ю, дошёл до Мурманска, пройдя узкий морской коридор между арктическими льдами и северным мысом Норвегии, не столкнувшись с врагом, ни с подводным, ни с небесным.

– Ещё рано говорить о благополучии, пока они не окажутся в полной безопасности, – заметила Майри, не желая радоваться раньше времени, пока собственными глазами не увидит корабли в гавани.

– Да, но он сказал, что они уже почти южнее острова Ян-Майен. Если и дальше будет такая погода, они вернутся в течение недели. И теперь они подходят достаточно близко к Исландии, чтобы наши линкоры могли их защитить. Немцев это тоже должно остановить.

Флора сунула руку в карман кителя, где хранила брошь, когда была на дежурстве. Эта брошь связывала её с Алеком, пока он был там, в неумолимом море, и Флора держалась за неё, как за спасательный круг. Впервые за месяц она ощутила прилив надежды, и ей стало чуть легче дышать при мысли о том, что скоро он вернётся домой.

$

Казалось, Алек целую вечность сходил с корабля, когда «Боец» наконец-то пришвартовался у пристани в Меллон Чарльз. Флора только что отработала смену и стояла на мокром песке пляжа, ожидая, когда Алек наконец появится, когда команда экипажа наконец закончит свои дела и остановит корабль. Она вынула из кармана брошь и приколола на лацкан кителя, подула на пальцы, чтобы согреть их.

Все на базе были вне себя от радости, что первый конвой из Лох-Ю оказался успешным и все корабли счастливо вернулись назад. В тот день буксиры отодвинули заграждения, и корабли медленно, без церемоний вошли в спокойные воды и бросили якоря. Майри и Бриди уехали встречать Роя и Хэла.

Вечерний холод, идущий от земли, просачивался сквозь подошвы ботинок Флоры, и она переступала с ноги на ногу, чтобы сдержать нетерпение и разогнать кровь, и изучала лица сходивших на берег моряков, ища того, при виде которого её сердце каждый раз подпрыгивало от радости. И вот наконец он спустился, и в несколько шагов преодолел последние несколько ярдов между ними, и крепко сжал её в объятиях. Она вдохнула запах приключений, исходивший от его толстого зимнего кителя, – мокрую соль моря и химическую примесь мазута, и забыла обо всём, прижавшись губами к его губам.

– Пойдём ко мне домой, – прошептал он. – Я не в силах вынести ещё один вечер без тебя. Это ужасно, когда нас разделяют сотни миль, но даже если ты будешь всего лишь через дорогу, это станет настоящей пыткой.

Флора медлила, мысль о том, чтобы пойти в поместье Ардтуат, наполняла её холодом.

– Твои родители точно не будут против?

Он взял её лицо в ладони, вновь её поцеловал.

– У них нет выбора. Я много думал об этом – когда стоишь на посту в два часа ночи, времени для размышлений достаточно. Моему отцу придётся смириться с тем, что мы с тобой будем вместе.

Они побрели к поместью Ардтуат. Уже совсем стемнело, и его башенки в звёздном небе казались чёрными. Флора чувствовала страх и волнение при мысли о том, чтобы вновь увидеть сэра Чарльза, и она сжала руку Алека. Но дверь была заперта, и стук эхом отозвался в темноте, ответом ему стала тишина.

– Похоже, их нет дома, – сказал Алек. – Ладно, зайдём с чёрного хода.

Он открыл дверь кухни, они вошли в тихий, пустой дом. Камин не горел, внутри было ненамного теплее, чем снаружи.

– Может, они уехали к Эрхартам, – предположил Алек. – Что ж, разожжём камин в библиотеке и посмотрим, что найдётся на чердаке.

Спустя полчаса в очаге весело горели поленья, а под ним был устроен своего рода пикник. Без сэра Чарльза в доме царила совершенно другая атмосфера. Флора скинула туфли и опустилась на колени, чтобы поджарить на огне немного черствого хлеба, пошевелила пальцами ног в толстых чулках, наслаждаясь теплом. Когда ломтик подрумянился, она сняла его с вилки для тостов и передала Алеку, чтобы он намазал его маслом, пока она жарит следующий кусок. Они закусили хлеб ломтиками ветчины и запили всё это парой бутылок эля, найденных в забытом углу кладовой.

– Мой лучший обед за долгие годы, – улыбнулся Алек. – Но, думаю, дело здесь не только в еде, а ещё и в компании, – добавил он, вытянулся у камина и положил голову ей на колени.

– Расскажи, как это было? Там, в другой стране?

Она гладила его волосы, любовалась бликами огня, танцующими на его лице, а он смотрел на пламя и рассказывал ей о своём путешествии. О том, какое волнение и опасение чувствовал, когда корабль отправился в путь, и как скоро они сменились оцепенением и страхом, когда моряки день за днём смотрели на монохромно-серые волны Арктического океана, и дни сменялись днями, и никто не знал, наблюдают ли за ними и что может таиться под водой. Спустя несколько дней разразился шторм, и высокие волны ледяной зелёной воды обрушились на палубу корабля. Температура была низкой, вода замёрзла, образовав толстую оболочку льда. Моряки по очереди цеплялись за спасательный трос и, преодолевая предательскую скользкость, не давали палубе накрениться, рубили лёд, чтобы корабль не опрокинулся, став слишком тяжёлым.

Необходимо было поддерживать полное радиомолчание, чтобы немецкие станции прослушивания не уловили присутствие конвоя. Поэтому, хотя они путешествовали группой и каждое судно удерживало свою позицию в очереди, возникало ощущение оторванности от мира, которое только усиливалось от вида арктических льдин вдалеке. Этот зимний лёд сузил канал, вынудив проходить крошечный коридор между айсбергами на севере и оккупированным немцами норвежским побережьем на юге. Короткие зимние дни принесли и туман, как будто покрывший море одеялом. Туман был таким густым, что, как сказал Алек, с мостика «Бойца» почти не было видно бушпритного флага. Но если обычно туман воспринимался как ещё одна опасность, теперь они благодарили за белый саван, который скрывал их и позволял проскользнуть мимо северного мыса незамеченными. Наконец корабли повернули носы на юго-восток и, прижимаясь к российскому берегу, вошли в Кольский залив, ведущий к порту Мурманска.

Флора передала Алеку стакан, и он, приподнявшись на локте, вновь наполнил его из бутылки. Потом подбросил в огонь ещё одно бревно, которое тут же окружил каскад искр, принялись лизать языки пламени.

– Расскажи мне о России, – попросила Флора. – Какая она?

– Холодная. Тёмная. Огромная. Но в ней есть своя жуткая красота. Нас встретило лоцманское судно, чтобы нас сопровождать, и скажу тебе, мы были очень рады его видеть. Это глубокий фьорд, но канал там настолько узкий, что только держись! По правому борту от нас были горы, и мы радовались, что они стоят между нами и немцами. Но самое необычное событие произошло, когда мы уже почти добрались до Мурманска… Все верхние части кораблей, мачты и верфи внезапно озарились белым мерцающим светом. Я слышал о таком явлении – это называется огни Святого Эльма, но никогда раньше не видел. В тумане все заряжается статическим электричеством, и от любой точки наступает разряд. Настоящее световое шоу! Представь себе, как мы обрадовались, что это случилось не у берегов Норвегии. Мы бы горели, как рождественские ёлки!

– Русские, наверное, были рады видеть вас со всеми этими боеприпасами.

– Думаю, да, – он отхлебнул эля. – Русские портовые рабочие не очень-то разговорчивы. Один, когда мы разгружались, спросил: и это всё, что вы нам привезли? Но там, за Полярным кругом, им нелегко. В это время года световой день длится всего час или два, а погода стоит суровая. Я думаю, что они в значительной степени выживают благодаря водке. Война принесла им ужасные страдания. С момента наступления немецких войск в прошлом году на юге идут бои, и некоторые портовые рабочие принимали участие в боевых действиях. Они такие суровые!

– Что ж, слава богу, вы все благополучно вернулись.

Он кивнул.

– Нам повезло. Однажды мы заметили на своём радаре немецкий метеорологический самолет, подумали, что немцы тоже могли нас заметить. Но на тот раз нам сошло с рук.

При словах «на тот раз» Флора вздрогнула.

– Ты знаешь, когда вы в следующий раз отправитесь в плавание?

Он покачал головой.

– Пока нет. На сбор следующего конвоя уйдет немного времени. Думаю, может быть, месяц или около того. По крайней мере, к тому времени погода должна улучшиться. А поскольку лёд растает, тоннель станет пошире.

Флора молчала. Она знала, что он хочет её ободрить, потому что световой день тоже станет длиннее, и если конвоям удастся продвинуться дальше, они будут в море дольше. Палка о двух концах – каждое время года несло с собой свои риски. Но сегодня вечером Флора решила об этом не думать. Алек был рядом, и в её объятиях, у огня, ему ничего не угрожало. Она знала, что они оба будут дорожить этим воспоминанием, и, наклонившись, поцеловала морщинки у него на лбу. В её золотистых волосах отразились танцующие отблески света костра.

$

Корабль Роя и Хэла простоял на якоре достаточно долго, чтобы обеспечить им пару выходных. Каждую свободную минуту они старались провести с Майри и Бриди. В таверне «Банка варенья» стало ещё веселее, ведь все праздновали счастливое возвращение конвоя. На следующий день братья гуляли с девушками по пляжу и знакомились с их родителями, впечатляли их хорошими манерами и лёгким юмором. Впрочем, Флора слышала, как миссис Макдональд советовала Бриди не отдавать своё сердце янки, который, скорее всего, скроется из вида, когда война все-таки закончится.

Два дня пролетели быстро, корабли вновь заправили топливом и подготовили к переходу через Атлантический океан. Американцам предстояло вернуться в Штаты, чтобы забрать новый груз. Бриди рыдала без остановки. Флора обняла её за плечи и отдала свой носовой платок, а Майри, заслонив глаза рукой, не сводила взгляда с Роя. Он скрылся из вида, когда прозвучала команда сняться с якоря, но вновь появился на палубе, чтобы отдать Майри честь и послать воздушный поцелуй. Его светлые волосы блеснули в серебряном свете, который отразился от поверхности воды, когда гребные винты начали поворачиваться, и озеро забурлило.

– Они вернутся, – сказала Флора. – Вы же знаете, они решили вновь отправиться в арктический конвой, чтобы скорее снова увидеть вас. Это говорит о том, как вы им нравитесь – большинство мужчин не решились бы повторить этот опасный путь так скоро…а то и вообще никогда.

– Ой, ой, – всхлипывала Бриди. – Всё это так страшно. Нехорошо желать им скорее вернуться, когда они подвергают свою жизнь опасности. Но я ничего не могу с собой поделать…

Её последние слова потонули в рёве гудка, на который откликнулись другие корабли конвоя, и с минуту на холмах звучало эхо. Три девушки смотрели, как уплывает конвой, на этот раз повернув от устья озера на запад. Когда ушёл последний корабль, буксирное судно закрыло заграждение, и воды Лох-Ю стали медленно успокаиваться.

Девушки поплелись обратно к Олтбеа, погружённые в свои невесёлые мысли. Но тут облака немного расступились, и выглянул первый весенний луч.

– Смотри, – Флора легонько толкнула Бриди локтем, указывая на мшистый берег ручейка, где первоцветы высунули головки навстречу солнцу и начали неуверенно распускать лепестки. Это зрелище немного воодушевило их, и Бриди с надеждой заговорила о том, какой пикник надо будет закатить, когда братья Густавсены вернутся.

Лекси, 1978

Ещё один бриллиантовый день после долгого дождя, который наконец закончился. Озеро сияет, пушистые белые облака носятся по безмятежно-голубому небу, чистенькие, как овцы в полях. Я везу Дейзи домой, с ручек её коляски свисают сумки с покупками и музыкальными инструментами, потому что мы провели ещё одно утро в нашем импровизированном детском саду. Время обеда, так что дорога пуста, и мы вместе поём одну из её любимых песен:

Дорога твоя широка и пряма,

А мой путь неровен и крив…

Когда мы приближаемся к пирсу, к нам неожиданно присоединяется третий голос, тенор, явно способный добавить гармонии дуэту струнного сопрано Дейзи и моего слегка грубоватого альта.

– Привет! – кричит Дэйви, когда песня заканчивается. Он стоит на палубе «Бонни Стюарт» и поднимает сеть. Видны лишь его голова и плечи. Мы подходим ближе, и Дейзи рвётся прочь из коляски, так что приходится выпустить её и дать рассмотреть утренний улов. Дэйви держит огромного коричневого краба, мощные когти которого надежно связаны. Дейзи наконец выпадает возможность коснуться панциря, блестящего, как лак. Лодка беспокойно покачивается на ветру, натягивая швартовные тросы, привязывающие её к столбикам на краю причала, и мягко подпрыгивает. Одобрительно кивнув, Дейзи позволяет положить краба в ведро с морской водой и несётся к раковине устрицы, которую сбросила на доску причала какая-то пролетавшая мимо птица.

– Все были в восторге от того, как ты пела, – говорит мне Дэйви. – Надо тебе выступать каждый вечер. Мы будем очень рады, если ты войдёшь в состав нашей группы.

Он смотрит мне в глаза, его взгляд ясен, как окружающие нас воды. Меня тревожит то, как он может заглянуть прямо в мою душу, в её уголки, спрятанные от всего мира, тёмные заброшенные уголки, где скрываются горе, вина и боль. Я отворачиваюсь, делаю вид, что очарована скользким пучком водорослей, выброшенным волной на берег.

– Ну серьёзно, – настаивает он. – Неужели ты не скучаешь по пению, Лекси? Когда искусство у тебя в крови, не заниматься им – значит, отрицать большую часть себя.

– Я занимаюсь – говорю я, указывая на сумку с инструментами. Получилось немного резче, чем мне бы того хотелось.

– Да, для других, – отвечает он. – А как насчёт того, чтобы творить для себя? Я знаю, что не смогу жить без этого. Если бы мне когда-нибудь пришлось перестать играть и петь, это было бы всё равно что лишиться конечности.

Во мне вскипает раздражение, яростное, как волна, которая рвётся к берегу. Мне надоело, что меня все судят и поучают. Конечно, он пытается подбодрить меня, но мне кажется, что это еще и критика моего выбора, того, как я пытаюсь прожить свою жизнь.

Я собираюсь сказать, что мне некуда торопиться, что я, может быть, никогда больше и не захочу петь на сцене, и откуда он вообще может знать мои мысли и ощущения. Слова уже готовы сорваться с моих губ. Но их прерывает плеск воды.

Чувствуя, как подступает паника, я смотрю туда, где Дейзи деловито распихивала камешки по щелям в досках, и в тот же момент Дэйви зовёт её по имени. Вновь слышится всплеск, и Дэйви исчезает за бортом лодки.

На долю секунды я застываю посреди пристани. А потом снова и снова выкрикиваю имя дочери, и оно раздирает мне горло. Я падаю на колени в отчаянной попытке удержать лодку, чтобы она не ткнулась в деревянную пристань, чтобы не раздавила мою малышку и не прижала под водой, не наехала на щель, в которую упала Дейзи, и где её поглотила солёная вода.

Моя голова наполняется тишиной. Шум ветра, волн и криков чаек заглушается слепым ужасом, пока я жду… и молюсь… и снова жду… И мне кажется, что кости моих рук ломаются в бессильных попытках бороться с массой лодки и силой ветра.

А затем мир вокруг меня взрывается шквалом движения. Дэйви выпрыгивает из воды, и в руках у него безжизненное тельце, и он выкрикивает слова, которые у меня не получается разобрать. Потом я слышу топот ног по доскам причала, звонкие голоса, распоряжения…

Срочно врача!.. Вызовите береговую охрану!.. Чьи-то руки тянутся к Дэйви, забирают у него обмякшее тельце, осторожно поднимают на палубу.

Я рвусь к своей малышке, лежащей в луже воды. Но она по-прежнему слишком, слишком тихая. Чьи-то руки отталкивают меня, когда Дэйви опускается на колени рядом с ней и начинает – так бережно – пытаться вдохнуть в неё жизнь, заставить её маленькое сердечко вновь забиться.

Небольшая толпа, которая собралась из ниоткуда, слегка расступается, и я вижу, как Бриди и Майри бегут ко мне, вижу их лица, искажённые ужасом, бледные, как раковины. А потом слышу дикие, грубые крики, снова и снова, как будто кричит раненое животное, и мне кажется, эти чудовищные звуки никогда не прекратятся. Я отчаянно оглядываюсь, широко распахнув глаза от ужаса и даже не понимая, откуда доносятся крики. И только когда Бриди подходит ко мне и обнимает меня, мне становится ясно, что кричу я сама.

Понимая, что мне просто необходимо быть рядом с Дейзи, я рвусь к ней. Когда подхожу к ней, раздается булькающий звук. Дэйви поворачивает её голову набок, и из её рта выливается поток морской воды. Он прижимает палец к её шее, с облегчением смотрит на меня и говорит, что пульс есть.

Но ее глаза по-прежнему закрыты, влажные ресницы – такие тёмные на фоне полупрозрачной, слишком бледной кожи. Очень осторожно откидываю прядь волос с её лобика, где начинает набухать синяк. Она кажется такой крошечной, такой хрупкой, она лежит неподвижно, и я задыхаюсь, и всё моё тело сотрясают рыдания, до того сильные, что и Бриди, и Майри приходится удерживать меня, чтобы я не упала.

Толпа расступается, когда к Дейзи подходит врач, садится на корточки, ставит сумку на палубу, расстёгивает пальто моей девочки, чтобы прижать стетоскоп к ее груди.

– Она упала между лодкой и пристанью, – объясняет врачу Дэйви. – Полагаю, она могла удариться головой, когда падала. Она провела в воде всего пару минут, но когда я добрался до нее, у нее не была ни сознания, ни дыхания, ни пульса. Я сделал искусственное дыхание, её немного вырвало водой, а потом пульс и дыхание вернулись.

Он говорит деловито, чётко, сообщает врачу необходимую информацию, но меня пугает то, как они говорят о моей дочери – как будто она лишь тело, оболочка, уже не моя живая, весёлая Дейзи. Врач кивает:

– Мы не будем её трогать. Возможны травмы головы и шеи. Дождёмся вертолета, он уже в пути.

Он разворачивается, смотрит на меня.

– Не волнуйтесь, Лекси, мы доставим её в больницу как можно скорее. Можете поехать с ней. Дэйви все сделал правильно. – Он замечает дрожь, сотрясающую моё тело, от которой у меня стучат зубы. – Её всю трясёт, – говорит он Бриди. – Может, кто-нибудь одолжит ей пальто?

На меня набрасывают куртку, и Майри притягивает меня к себе, поддерживает своим тёплым телом моё ослабевшее. Кто-то принёс одеяла и накидывает на плечи Дэйви, потому что он тоже дрожит. Одно одеяло бережно-бережно кладут на Дейзи, я опускаюсь на колени рядом с ней, сжимая её крошечную ручку в надежде, что её пальцы обхватят мой, но они неподвижны. И всё, что я слышу – голос в своей голове: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста» И проходит целая вечность, прежде чем лопасти вертолета с шумом рассекают небо над нами на миллион кусочков, и кажется, будто они трепещут, как умирающие листья.

$

Дорогу до больницы я помню урывками: доброго врача, державшего меня за руку на протяжении всего нашего неожиданно короткого путешествия над холмами и морскими озерами; крошечное и хрупкое неподвижное тело Дейзи, которое пристегнули к люльке и положили на носилки, как если бы она была невесомой, словно перышко; команду врачей и медсестёр, окруживших её, когда мы спешили по лабиринту ярко освещённых коридоров; беспомощное осознание, что её забирают на рентген; ожидание; минуты, когда я не смела дышать – которые казались часами, – минуты, когда я сидела, обхватив себя руками, чтобы не развалиться на части, и ждала, ждала, ждала.

И вот наконец врач подходит ко мне и улыбается, берёт меня за руку и говорит, что всё будет хорошо. Быстрая реакция Дэйви, несомненно, спасла Дейзи жизнь.

– Её кости не сломаны, позвоночник, кажется, не повреждён. Но мозг сильно сотрясён, она ещё не пришла в сознание. Нам просто нужно подождать и посмотреть, как она будет себя чувствовать, когда придёт в себя. В случае необходимости мы можем отвезти её из Йоркхилла в больницу в Глазго, где есть сканер. Но пока рано говорить, есть ли серьёзные повреждения мозга.

Я изо всех сил пытаюсь справиться с паникой, услышав последние слова.

– Можно её увидеть? – хриплю я.

– Конечно. Мы как раз перенесли её в палату, где сможем пристально наблюдать за ней. Сейчас вы можете к ней зайти.

$

Сидя в темноте в обтянутом пластиком кресле рядом с койкой Дейзи, я потеряла счет времени, не знаю, день сейчас или ночь. Добродушные медсестры приходят и уходят, время от времени принося мне чашки с чаем и тарелки с едой. Иногда я проваливаюсь в сон, но большую часть времени просто сижу и смотрю на неё в свете флуоресцентных ламп, держу её за руку, стараясь не прикасаться к трубкам и каплям, сохраняющим её жизнь, пока она дрейфует во тьме, куда мне нет доступа. И, хотя она меня не слышит, я, чтобы удержать её рядом с собой, пою все песни, какие приходят мне в голову, призывая ее вернуться, куда бы она ни ушла.

В дверь просовывается голова медсестры.

– Я ухожу. Ночная смена кончается. Просто захотелось ещё раз посмотреть на крошку Дейзи.

Я натянуто улыбаюсь, мои губы потрескались и высохли.

– С ней всё так же. Правда, мне показалось, что она чуть пошевелила пальцами.

Медсестра кивает.

– Я попрошу принести вам чаю. Может быть, хотите каши? Вам нужно беречь силы.

Хриплым голосом – и чай не помог – я вновь пою:

По утрам, когда иду

Вдоль сияющего моря,

В голосах тюленей слышу

Голос твой, моя любовь.

И внезапно её ресницы вспыхивают, прекрасные глаза широко распахиваются, она улыбается мне и чётко произносит:

– Тени? По’дём на о2дку?

И я смеюсь сквозь слёзы, обнимаю её снова и снова, и мне кажется, что моё сердце вот-вот разорвётся от счастья и облегчения.

Флора, 1942

Проводив Алека в очередное опасное путешествие с конвоем в Мурманск, Флора изо всех сил старалась не обращать внимания на мучившее её дурное предчувствие, давившее на живот. Ей казалось, будто внутри неё свинцовый груз, и это ощущение не ушло даже в чудесный вечер, который они с Алеком провели вместе. Он очень старался казаться жизнерадостным, но, сидя в кинозале, где шёл очередной фильм с Эбботтом и Костелло, она видела, что он думает о другом. Смех зрителей тоже показался Флоре натянутым, потому что мысли многих из них, наверное, витали где-то далеко. Этот конвой уходил под номером тринадцать, и трудно было не придавать значения предрассудкам.

Стоял март, и первые ягнята бегали по полям на нетвёрдых ножках, блеяли, прижимаясь к матерям, искали, где спрятаться от резкого непредсказуемого ветра. Ветер усилится, когда конвой выйдет из залива и погрузится в совсем иные тёмные воды, – Флора знала об этом. Она знала, что экипаж найдёт, чем себя занять, стараясь с помощью строгого распорядка справиться со скукой и постоянной тревогой. Алек рассказывал об этом распорядке, о том, что дни на борту становились непрерывным циклом еды, сна, муштры и уборки. Моряки описывали настроение на борту как три У: уныние, усталость и ужас. Время от времени добавлялась четвёртая У – упражнения, чтобы матросы всегда были готовы к бою. От них требовалось карабкаться на боевые посты и стрелять в проплывавшие мимо льдины. Эти приливы адреналина поддерживали остроту ума, не давали морякам утонуть в серой монотонности, которая простиралась от горизонта до горизонта, пока корабли медленно катились по безжалостным волнам.

Может быть, в этот раз она волновалась сильнее, потому что точно знала, что происходит. Но точно так же, как шёпот ветра предвещает дождь задолго до того, как начнут падать первые капли, предчувствие подсказывало, что нацисты могут именно сейчас узнать, что конвои крадутся мимо их войск в Норвегии, чтобы поставить боеприпасы российской военной машине. Она представляла себе акульи стаи подводных лодок, жаждущие охоты.

Провожая Алека, она отвернулась, не в силах смотреть на длинный хвост кораблей, покидающих безопасную гавань, и сказала себе, что он вернётся. Что ей просто нужно чем-то занимать себя, как-то отвлекать на протяжении следующего месяца или около того. Что, если попутный ветер принесёт немного удачи, он будет дома к Пасхе.

Но свинцовая гиря так и тянула за живот, настойчивая, как жестокий ветер, вырывавший из-под её шляпки пряди волос и хлеставший ими по мокрым от слёз щекам.

$

Флора и Бриди помогали Майри и двум ее младшим сестрам собирать полупрозрачные красные водоросли со скал, аккуратно складывать их в сито, эмаль которого потрескалась за долгие годы. Нормирование серьезно ограничило их во многих привычных продуктах питания, но фермеры, живущие вокруг озера, давно привыкли дополнять свой рацион всем, чем могли порадовать лес и вода. Имея так много голодных ртов, Маклауды лучше всех знали, чем поживиться у природы.

Стюарт и Дэйви Лавроки с катапультами в руках вскарабкались по скалам.

– Что вы такое делаете?

Выпрямившись, Флора показала им пригоршню водорослей.

– Собираю вот это. Их приятно есть, особенно если пожарить, не жалея масла.

– Можно помочь? – спросил Дэйви.

– Конечно. Выбирайте самые красивые, свежие, такие, как эти.

Через несколько минут мальчишкам наскучила охота на водоросли, и они начали стрелять галькой по куску дерева, плававшему в пруду, который сошёл за немецкую подводную лодку.

– Отличный выстрел, ты попал! – крикнул Стюарт, запуская в деревяшку очередной камень.

При виде Хэмиша Мактаггарта, проезжавшего по дороге на велосипеде, все они остановились и стали смотреть, куда он направляется. Он был демобилизован, потеряв глаз во время сражения с итальянцами в Северной Африке, и его наняла мисс Кэмерон, предоставив ему возможность разносить телеграммы, которые теперь стали поступать все чаще. Впрочем, лишь немногие из них сообщали хорошие новости. Хэмиш помахал им, но проехал мимо и скрылся из вида. Майри вздохнула, качая головой.

– Тогда это, наверно, кому-нибудь из Пулу. Опять кого-то ранили или, не дай Бог, что похуже.

– Миссис К. говорит, что наша мама участвовала в воздушных налетах на Глазго, – заявил Дэйви. – Но с ней все было в порядке, потому что они построили убежище в Порт-Глазго, и она спала там, когда подошли бомбардировщики.

– Уф, Дэйви, это было давным-давно, авианалетов с тех пор не было. В наши дни немцы слишком заняты борьбой со всеми остальными, – сказал Стюарт, поднимая камень и с мальчишеской беззаботностью швыряя его в воду.

– Как там миссис Кармайкл? – спросила Флора у мальчиков. Стюарт пожал плечами.

– Вроде получше. Но дверь спальни Мэттью теперь всегда закрыта. Нас туда не пускают. Раньше мы ходили туда смотреть марки – у него огромная коллекция со всего мира. Но теперь, раз он погиб, его вещи слишком ценны, их трогать нельзя. Иногда она запирается в этой комнате и сто лет не выходит.

– Это потому, что она плачет, – вмешался Дэйви. – Я слышал. Иногда она не выходит даже в такое время, когда уже пора пить чай. Мистер К раз пытался готовить картошку с мясом, но у него всё сгорело, и сковородку тоже пришлось выкинуть. Так что мы чаще всего едим просто хлеб и сало.

– Бедняжки, – покачала головой Флора.

Мальчишки убежали, завидев своих друзей, направлявшихся к почтовому отделению – видимо, у кого-то нашёлся купон на сладости, который можно было бы обменять на палочку лакрицы и разделить её на всю компанию.

– Потрясающе, как она держится на публике, – заметила Бриди. – Весь Женский сельский институт по-прежнему у неё в ежовых рукавицах.

– Хорошо, что у неё есть возможность отвлечься. Мне так их всех жалко, и мальчишек тоже, – сказала Майри и чуть встряхнула дуршлаг, до краёв полный водорослей. – Думаю, этого достаточно. Давайте отнесём их домой и пожарим, а то папа скоро придёт с фермы.

– Есть новости от Хэла? – спросила Флора, проводив Бриди до ворот. Та, просияв, вынула из кармана открытку с загнутыми уголками.

– Из Нью-Йорка! Он пишет, что приедет к нам, как только доставит новые подарки дяде Джо Сталину. И ещё пишет, что привезёт мне духи из «Мейси», это такой огромный американский магазин.

– Чудесные новости, – улыбнулась Флора. Бриди сунула открытку обратно в карман.

– И Алек тоже вернётся, не успеешь и глазом моргнуть. Я знаю, пока они там, время тянется медленно, но наверняка скоро станет известно, что они добрались по крайней мере до Мурманска.

– Я тоже надеюсь это услышать. Со дня на день, – согласилась Флора и кивнула, но на этот раз её глаза не улыбались. Она повернулась и побрела к дому.

$

Наступила Пасха, но весна не радовала Флору. Вести о неудачливом тринадцатом конвое дошли до фермеров и быстро разлетелись по полям и домикам; об этом говорили негромко, опустив глаза и качая головами. На базе Флора слушала сводки: пять торговых судов пропали с концами, уничтоженные торпедами снизу и бомбами сверху. К югу от Медвежьего острова из-за плохой погоды флот рассредоточился по обширной территории, и военно-морские эскорты не смогли защитить весь конвой. Отделившись от него, корабли стали легкой добычей для немецких подводных лодок и самолетов.

Остальные суда после трех напряженных недель в море кое-как добрались до Мурманска. Один из эскортных кораблей, в который попала собственная торпеда, потому что замёрз гироскоп, встал на ремонт в российском порту вместе с ещё несколькими торговыми судами, получившими повреждения в атаках.

В пасхальное воскресенье в церкви, пока голос Флоры сливался с хором, поющим гимны, она думала о том, что груз конвоя, должно быть, уже выгружен, и поэтому корабль Алека скоро отправится назад. Она опустила голову на сложенные руки, пока все молились о безопасном возвращении кораблей и людей. Когда она наконец снова открыла глаза, её ресницы потемнели от слёз.

У церковных ворот прихожане разбились на группы и стояли на солнышке, с серьёзным видом обсуждая происходящее, качая головами и глядя на немыслимо голубые воды озера и тёмный горизонт за ним. К Гордонам подошли Маклауды и Макдональды, Майри и Бриди обняли Флору. Все они страдали по одной причине. Флора поняла, что девушки, с одной стороны, чувствуют облегчение из-за того, что братья Густавсены опоздали на последний конвой, а с другой стороны боятся, что Рой и Хэл твёрдо вознамерились отправиться со следующим. Гибель каждого моряка глубоко ранила всех жителей деревни, и девушки чувствовали острую жалость к родителям и невестам, получавшим ужасные, душераздирающие телеграммы.

Флора увидела среди толпы Маккензи-Грантов, и её пальцы сами собой потянулись к броши, которую она приколола к своему самому лучшему, воскресному пальто, обвели контур якоря и короны. Сэр Чарльз, увлечённый разговором с министром, не заметил их, но леди Хелен, увидев Гордонов, поспешила к ним, чтобы пожать руки Йену и Руариду и крепко обнять Флору.

– Я так рада, что ты её носишь, – шепнула она, на миг притянув девушку к себе, прежде чем вновь вернуться к мужу.

У обочины дороги им встретились Кармайклы. Это была первая Пасха, которую они встречали без Мэттью. А Джонни и Джейми воевали в Северной Африке, и Флора представить себе не могла, как тяжело сейчас старшим Кармайклам. Однако держались они достойно и по-прежнему старались вносить активный вклад в общественную деятельность.

– Есть новости от Алека, милая? – поинтересовалась Мойра Кармайкл, которая, как обычно в праздник, принарядилась, но Флора заметила, что пальто, всегда туго натянутое на её могучей груди, теперь свисает с решительно расправленных плеч.

– Пока нет, – Флора покачала головой. – Они, наверное, как раз возвращаются домой, так что у них радиомолчание.

– Не волнуйся, он вернётся целым и невредимым, – заверила Мойра. Эти слова должны были подбодрить Флору, но она услышала в них тоску и страх, потому что миссис Кармайкл, без сомнения, думала о своих сыновьях. – Так, и куда подевались эти мальчишки? – она оглянулась в поисках братьев, которые куда-то убежали, завидев своих школьных приятелей.

– Может, это они на пляже? – Флора указала на стайку ребят, которые карабкались на скалы.

– Стюарт и Дэвид Лавроки, вернитесь немедленно! – голос миссис Кармайкл загрохотал так оглушительно, что мальчишки сразу же остановились. – Это уже переходит все границы. Морская вода испортит их приличные ботинки, – возмутилась она. И, глядя, как Стюарт соскользнул с валуна и вместе с Дэйви пошёл обратно, она добавила: – И не удивлюсь, если ещё одни хорошие штаны порвутся на заду.

С этими словами она направилась навстречу своим подопечным, чтобы отвести их домой и накормить праздничным обедом, а Флора, Йен и Руарид пошли в домик смотрителя, где их ожидал в духовке пастуший пирог.

$

Когда «Боец» в конце концов вернулся в порт, Алек, казалось, изменился. Он стал каким-то отстранённым, его мысли, даже когда он был рядом с Флорой, в тёплой уютной кухне домика смотрителя, витали где-то далеко. В дом Алека они больше не возвращались. Хотя Алек никогда об этом не говорил, Флора чувствовала, что сэр Чарльз выступил резко против её появления в особняке Ардтуат, кроме как за дверью, обитой зелёным сукном, всегда напоминавшей, что территорию по ту её сторону Флоре никогда не преодолеть.

Поначалу Алек отказывался говорить о том, что произошло во время его путешествия, но в конце концов Флоре удалось выведать у него кое-что в надежде, что, если он поделится своей болью, это её облегчит. Он рассказал ей о кораблях, которые они потеряли из вида и никогда больше не увидели вновь, и о людях, сгоревших заживо, когда от взрывов в трюме на борту «Индуны» воспламенился бензин. Те, кто не погиб сразу, столкнулись с немыслимым выбором, оказавшись в ловушке между огнём и льдом: остаться на борту и сгореть или прыгнуть в ледяные воды, где тоже ожидала верная смерть, потому что вес тяжёлых шерстяных кителей и ботинок, которые мгновенно наполнились бы водой, тут же утянул бы их вниз. Немногим удалось спастись в спасательной шлюпке, которую несколько дней спустя обнаружили самолёты из России. Выживших привезли в Мурманск и определили в местный военный госпиталь, но некоторых это уже не спасло. Многие стали жертвами ужасных обморожений, проведя несколько дней на хрупком спасательном плоту среди стихии. Кто-то потерял руки и ноги.

Пока он говорил, она смотрела ему в лицо и видела, как его черты стали резче, словно окаменев от боли. Она взяла его ладони в свои и крепко держала, будто это могло помешать ему провалиться в темноту.

– Сколько теперь тебя ждать?

Он пожал плечами.

– Следующий конвой пойдёт из Исландии. Это логично с учётом того, что погода стала лучше, а дни длиннее. Лёд отступит, и корабли смогут проплыть дальше на север, что избавит их от ударов с немецких аэродромов. Так что, боюсь, на этот раз я задержусь надолго. Не знаю, когда вернусь… летом нам должны дать отпуск, но вряд ли я попаду сюда до осени, когда местом сбора снова станет Лох-Ю.

Флора очень старалась не показать страха и огорчения. Хотя она была рада тому, что конвой пройдёт дальше немецких баз в Норвегии, она знала, что долгое путешествие займёт больше дней. И каждый из этих дней будет полон света, в котором корабли станут заметными. Она знала, что Бриди и Майри тоже расстроятся. Если Исландия станет сборным пунктом, они вряд ли до осени увидят Хэла и Роя.

Но нацисты угрожали всей Европе, и теперь, когда все союзники Гитлера объединились, война добралась до самых дальних уголков мира. Кинохроника, которую они смотрели в импровизированном кинотеатре, сообщала о бомбардировках британских ВВС в Германии и американских войск на Дальнем Востоке. Шероховатые черно-белые кадры показывали города, о которых она никогда раньше не слышала: Эссен; Любек; Валлетта; Ленинград; Рангун; Дарвин; Батаан…Казалось, что не осталось ни одного места, не тронутого разрушением. И поэтому Флора понимала, насколько важен каждый корабль с грузом в попытке переломить ход войны, и чувствовала себя виноватой за то, что в дни, когда так много людей боролись и страдали, она молилась только о безопасном возвращении Алека.

В последний день, перед тем как идти на пристань, он нашёл её в конюшне. Она набила мешок сеном и повесила в стойле, потрепала пони по широкой шее и закрыла за собой дверь. Стряхнув с брюк прилипшие соломинки, повернулась и обняла Алека.

Его лицо было очень бледным. Она заметила, что под глазами у него тёмные круги и что его скулы стали резче, несмотря на двухнедельный отпуск. Он обнял её в ответ, но как-то слабо, и она поняла, что мысленно он уже в море. Чтобы поддержать его, она сказала как можно беззаботнее и жизнерадостнее, думая, что ему так будет легче:

– Береги себя. Я буду ждать.

Но его лицо не расплылось в улыбке, как она ожидала, а потемнело от гнева. Внезапно он резко подался вперёд и ударил кулаком в стену в нескольких дюймах от её плеча. Она вздрогнула, увидев окровавленные костяшки его пальцев, красные брызги на свежей побелке.

– Алек! – ахнула она, изумлённая и испуганная. – Что с тобой?

В этот момент ей показалось, что она совсем его не знает. Доброта и мягкость её друга детства и верного защитника куда-то исчезли, и она увидела, что он способен на насилие. Ей стало по-настоящему страшно. Он закрыл лицо руками, всё его тело затряслось от тихих рыданий.

Очень осторожно, боясь, что жертвой новой вспышки агрессии может стать она, Флора обняла Алека, положила голову ему на плечо, и он зарыдал громче.

– Я не могу… – пробормотал он наконец, когда снова смог говорить. – Я просто больше не могу, Флора. Не могу тебя оставить. Не могу смотреть, как горят корабли. Не могу слышать крики о помощи. Не могу отдавать приказы, за которыми следуют страдания и смерть.

Она нежно гладила его прямые тёмные волосы, откинула прядь, налипшую на лоб, посмотрела ему в глаза.

– Алек, ты помнишь день, когда я нашла тебя в этом же стойле? Когда ты должен был отправиться в новую школу?

Он кивнул, с трудом глядя на неё воспалёнными, красными глазами.

– А помнишь, что я тебе сказала? Что мы будем тебя ждать – и я, и Руарид, и пони? Да, мы будем и теперь. Ты вернёшься, а я буду здесь. Я тебе обещаю.

Её слова прозвучали слишком неуверенно, чтобы убедить даже её саму. Такой беспомощный гнев был настолько для на него нехарактерен, что в ней зародилось сомнение. Она чувствовала, как расстояние между ними снова увеличивается, как он становится всё недоступнее, отдаляясь от нее. Расстояние, возникавшее между ними, когда он отправлялся выполнять свой долг перед страной, она вынести могла. Но он отдалялся от неё еще и эмоционально, и это расстояние пугало гораздо больше. Она не знала, смогут ли они его преодолеть.

Она почувствовала укол вины. Правильно ли было побуждать его уйти, чтобы он снова столкнулся с ужасом и безысходностью? Отъезд в новую школу дался ему нелегко. Новая встреча лицом к лицу с Арктическим морем и смертью обойдётся ещё тяжелее. Но могла ли она просить его остаться? Так ему было бы ещё сложнее. Она знала, что он не может и не хочет отказаться от своего долга.

Но теперь, как и много лет назад, её слова, казалось, успокоили Алека. Он медленно поднял на нее глаза, и когда она пристально посмотрела на него, ей показалось, что боль в них растворилась. Он сделал глубокий вдох, и дрожь в его теле стихла. Он взял себя в руки. Она молча кивнула.

– Прости, – прошептал он. – Иногда это просто невыносимо.

Она поднесла его окровавленную руку к губам и нежно поцеловала. Ветер доносил до них рёв корабельного гудка. Он расправил плечи, выпрямившись в полный рост, и она увидела, что он готов.

– Зайдёшь попрощаться с Руаридом и папой? Мы перевяжем твою бедную руку.

Он кивнул и взвалил на плечи вещмешок. Она взяла его за руку и пошла с ним к домику смотрителя, надеясь, что эти последние минуты рядом с ними придадут ему сил.

Простившись с Йеном и Руаридом, он долго обнимал Флору, и оба молчали, потому что не было слов, которые можно было сказать в эти последние мгновения, беспощадно уходившие с каждым ударом их сердец. К её свитеру была приколота брошка, которую он ей подарил. И она подумала, что, может быть, лишь эта брошка скрепляет её сердце, не давая ему расколоться на тысячу кусочков, пока она смотрит, как он уходит.

Лекси, 1978

Я не сразу решаюсь открыть дверь в зал. Это наш с Дейзи первый выход в свет с тех пор, как мы вернулись из больницы, и я не знаю, как на ней скажутся шум и волнение. Дома мы уже десять дней, но нас никто не беспокоил, давая нам время и возможность прийти в себя. Приходили только Бриди и Майри, приносили хлеб и молоко, а однажды – большую кастрюлю домашнего рагу.

Если честно, я внутренне ощетиниваюсь, готовясь к нападкам других матерей. Я уже слышу, как они судачат о том, что с ними бы никогда такого не случилось, что их дети не бегают по причалу без присмотра.

Но вскоре оказывается, что я зря волновалась. Дейзи вертится у меня на руках, требуя отпустить её и дать пообщаться с другими детьми, крошка Джек тут же заключает её в застенчивые объятия и вручает тамбурин, и она радостно улыбается, одобряя и то и другое.

Элсбет в свою очередь заключает в объятия меня, а другие мамочки толпятся рядом и наперебой щебечут, как они без нас скучали и как рады, что мы вернулись. Они даже дружелюбнее, чем раньше. Может быть, я сама себе нафантазировала, что они будут меня осуждать, а может, я так думала, потому что сама себя осуждаю. Наверное, Дэйви прав, и мне стоит немного расслабиться, не быть к себе настолько суровой.

– Без тебя всё было не так, Лекси, – признаётся Элсбет. – Я очень старалась, но все равно помню гораздо меньше песен, чем ты.

– Что мы будем петь сегодня? – спрашивает кто-то. Я достаю из сумки старый мамин песенник.

– Может быть, споем «Девушку из Файва», – предлагаю я, листаю песенник и, найдя нужную страницу, откладываю его на пианино. Дети в ожидании выстраиваются вокруг, матери раздают им инструменты, как самодельные – пластиковые банки с макаронами, которые отлично гремят, кастрюли, в которые так весело колотить деревянными ложками – так и более традиционные, два ксилофона и треугольник. Элсбет усаживает Дейзи к себе на колени, и я благодарно ей улыбаюсь. Приятно вновь вернуться в компанию. Никто меня не осуждает, напротив, я чувствую всеобщую поддержку. Наши голоса сливаются, зал наполняется песнями, которые нам передали наши родители, а им – их родители, песнями, связывающими воедино наше прошлое и будущее наших детей.

$

Когда всё заканчивается, я помогаю Элсбет отнести к ней домой инструменты. В тот ужасный день я забыла их на пристани, и Элсбет перетащила их к себе. Да и логичнее хранить их у неё – её дом ближе к месту наших сборищ, чем домик смотрителя, и места в нём больше.

– Не хочешь зайти пообедать? – предлагает она, стоя у жёлтой двери. Но Дейзи уже устала, и я говорю, что пора кормить её и укладывать спать. Элсбет понимающе кивает.

– Солнце и свежий воздух быстро приведут её в себя, и щёчки вновь порозовеют. Береги себя, Лекси. Скоро увидимся.

Дейзи машет пухлой ручкой, и я толкаю коляску к домику смотрителя. По дороге я пою, чтобы она не уснула раньше времени и не осталась без обеда, и она подпевает, радостно дрыгая ножками, когда мы добираемся до припева.

Возле пристани к нашему пению добавляется свист, идеально звонкий, как птичье пение. Дейзи перестает петь и начинает хихикать. За зарослями жимолости, оплетающих забор, появляется голова Дэйви. Он стоит на четвереньках и собирает дикую малину с кустов у забора.

Наша встреча – немного неловкая, ведь мы не виделись с того жуткого дня. Может быть, он избегал меня. Или я его. Я собиралась позвонить, чтобы поблагодарить его как следует, но так и не решилась.

– Привет, девчонки, – говорит он, поднимаясь на ноги и отряхивая землю с колен. – Рад видеть вас обеих в целости и сохранности. Занимались музыкой?

Перегнувшись через изгородь, я крепко обнимаю его, на миг лишившись дара речи.

– Дэйви, я… Спасибо. Огромное тебе спасибо.

Он улыбается и качает головой. В уголках его глаз собираются морщинки.

– Мне очень жаль, что это случилось. Я должен был смотреть за ней внимательнее.

– Смотреть за ней – моя обязанность, а не твоя.

– Что ж, я очень рад, что всё обошлось, – заверяет он и гладит Дейзи по щеке.

– По’дём? – спрашивает Дейзи, с надеждой указывая на пристань. Несчастный случай, похоже, нисколько не ослабил её интереса к озеру.

– Я сегодня уже там был, – говорит он и протягивает ей миску малины. Она берет одну ягодку и задумчиво рассматривает, прежде чем положить в рот. – Поймал прекрасного лосося.

– Ло2ся, – подтверждает Дейзи.

– Но мы ещё покатаемся на лодке, когда погода будет получше, да? Сегодня довольно холодно.

– Было бы здорово, – говорю я, а Дейзи слишком занята малиной, чтобы ответить. Я достаю из кармана платок, вытираю её измазанные соком пальцы. – А сейчас пора вести эту девчонку домой. Прости, она, похоже, смолотила половину твоего будущего варенья.

– Что ж. Увидимся, Лекси.

Я толкаю коляску к дому.

– Хорошо, – с улыбкой соглашаюсь я. – Увидимся, Дэйви.

Ветер доносит до нас звонкую мелодию. Дэйви насвистывает «Девушку из Файва», идеально попадая в ноты.

Флора, 1942

Шотландское лето не бывает долгим, но в тот год Флоре, Майри и Бриди оно казалось бесконечным. Девушки изо всех сил старались быть благодарными за хорошую погоду и долгие дни, зная, что они облегчат участь Алека, Роя, Хэла и тысяч других мужчин, которых носило по беспокойным северным морям. И лишь наедине три девушки могли доверить друг другу свою тайную тоску, желание, чтобы лето поскорее закончилось, и осенний ветер вернул их любимых в Лох-Ю.

Хорошо, что Флоре хватало дел. Их с Майри выбрали для прохождения дополнительной медицинской подготовки, и они проводили много времени за рулем выделенной им машины скорой помощи. Они знали дороги вокруг озера как свои пять пальцев и почти каждый день перевозили больных и раненых туда и обратно между лазаретом на базе в Меллон-Чарльз и больницей в Гейрлохе.

– Я до сих пор поверить не могу, как всё изменилось, – заметила Флора. Их послали в Пулу за польским офицером, которому нужно было лечить абсцесс зуба. По дороге офицер болтал с ними, рассказывая, как он сбежал из Варшавы, когда туда вторглись немцы, и как он и его товарищи были полны решимости бороться, чтобы освободить свою страну от нацистов. Девушки высадили его у больницы, и он энергично отсалютовал им на прощание, когда они уехали.

– Кто бы мог подумать, что мы будем таким заниматься? – в очередной раз удивилась она и похлопала по рулю машины скорой помощи.

– Да, это так странно. И в то же время кажется таким привычным. Я не могу себе представить, что когда-то жила совсем другой жизнью, просто работала на ферме, возилась с братьями и сёстрами. Как ты думаешь, наша жизнь когда-нибудь снова станет такой, как прежде?

Флора пожала плечами.

– Война в любом случае когда-то закончится. Но ты права, наша жизнь изменится навсегда, а уж к лучшему или к худшему, не знаю.

– Ты слышала? – Майри внимательно посмотрела на подругу. – Для солдат хотят организовать концерт. Я видела в столовой объявление, что ищут желающих выступать. Ты должна спеть для них, Флора. Ты в секунду их покоришь!

– Даже и не знаю, хватит ли мне смелости, – Флора покачала головой. Её мучили сомнения. На самом деле она хотела бы выступить на концерте, но уже представляла себе, что подумает об этом сэр Чарльз, если узнает. Это станет чёрной отметиной – как, она участвует в таких легкомысленных мероприятиях, пока Алек в море… Сэр Чарльз точно не одобрит. И, может быть – при этой мысли её желание окончательно испарилось – Алек тоже не одобрит. Его вспышка ярости зародила в ней сомнение. Она понятия не имела, почему это так её испугало, но в тот момент ей показалось, что Алек становится кем-то другим, не тем, кого она знала всю свою жизнь.

– Флора Гордон, ты женщина или мышь? Раньше ты никогда не боялась петь. С твоим голосом не порадовать бедняг, которые так далеко от дома и так соскучились по чему-то приятному, – настоящее преступление.

– Не искушай меня, Майри Маклауд! Потому что у тебя тоже очень приятный голос, и я могу то же самое сказать и о тебе, – сказала Флора с улыбкой на губах.

– Нет уж, буду искушать! Ты прекрасно знаешь, что мой голос и вполовину не так хорош, как твой. Но мы с Бриди можем подпевать, раз уж ты боишься выступать одна перед такой большой аудиторией. Бриди это уж точно понравится! Давай попробуем!

Так на свет появилось трио «Птицы Олтбеа», выступавшее на всех вечерних концертах в зале и завоевавшее большую любовь зрителей. Флора решила для себя, что Алек конечно же не стал бы возражать, узнав, что она пытается поддержать боевой дух солдат. Но, будто чувствуя, куда это пение может её привести, она не делилась своими мыслями ни с кем, даже с Майри и Бриди, хотя ей много раз говорили, что у неё изумительный голос, и, чтобы послушать его, не жаль даже и заплатить хорошие деньги.

Кроме концертов с их весельем, смехом и аплодисментами, других занятий в долгие летние вечера у неё не было, так что она обычно совершала долгие прогулки к озеру. Иногда ловила радужную форель, скользившую между стеблями кувшинок, но чаще просто сидела на берегу, погружённая в свои мысли, и гадала, может ли корабль Алека по дороге к северным берегам Шотландии натолкнуться на скалу. Олени, не шевелясь, наблюдали с высоты холмов за ней, сидевшей у серебристого пруда, а ещё выше, в вечернем воздухе, витали песни жаворонков.

Наконец пришёл август, листья папоротника начали становиться бронзовыми, а ветки рябин – тяжёлыми от гроздьев алых ягод. В небе над озером закричали первые стаи гусей, и их хриплые крики возвещали, что скоро кончится лето, заграждения вновь будут отодвинуты, в порт войдут три торговых корабля, и новый конвой начнёт готовиться в путь. Руарид был ценным источником информации – он отслеживал корабли со своего поста на сигнальной станции и держал в курсе Флору, Майри и Бриди.

– Пока это британские корабли, они подходят к восточному побережью из Тилбери и Халла. Но на подходе еще один атлантический конвой, и американский торговый флот везет боеприпасы для России. Так что скоро мы вполне можем увидеть Роя и Хэла.

Бриди и Майри не получали писем от братьев уже больше двух недель. Им казалось, что ожидать следует либо очень хороших, либо очень плохих вестей, и поэтому они даже внимательнее, чем обычно, изучали все новости и с волнением и тревогой обсуждали. Флора знала от Алека, что он у берегов Исландии, но тоже с нетерпением ждала возвращения «Бойца».

Когда солнце поднялось над холмами, Флора и Майри стали проверять, всё ли в порядке с машиной. Майри удостоверилась, что в аптечке есть всё необходимое, а Флора как следует протёрла запотевшее лобовое стекло. Им было поручено отвезти пациента в больницу, а потом забрать и доставить в лагерь двух солдат, которых выписывали.

Это был один из тех тихих дней ранней осени, когда казалось, что всё вокруг словно кто-то раскрасил: вода радовала тоном чистейшего аквамарина, а зелень холмов покрылась золотыми пятнами. Несмотря на это, вид у двоих солдат из индийского полка, лагерь которого расположился над Меллангауном, был невесёлым.

– Мне так их жалко, – сказала Майри. – Какой удар по организму, жить тут в палатке. Они приспособлены к жаре и пыли, а не к дождю и грязи. А что до еды, неудивительно, что у них начались такие ужасные проблемы с желудком. Думаю, и больничная пища подходит им не намного больше.

– Ещё бы, – согласилась Флора. – Но даже несмотря на это, их боевой дух не сломлен – учитывая, что по дороге из Гейрлоха они несколько раз сделали нам предложение.

– Тоже верно, – отметила Майри. – Погода не испортила их романтических порывов. Но, может быть, им просто одиноко… – предположила Майри и внезапно осеклась, увидев появившийся у самого мыса корабль. Прикрыв глаза рукой от яркого солнца, она подалась вперёд, силясь разглядеть поднятое над палубой знамя. Оно медленно разворачивалось на лёгком ветру, демонстрируя безошибочно узнаваемые звёзды и полосы американского флага.

Флора остановила грузовик на обочине дороги над заливом, где стояли на якоре британские корабли. Девушки наблюдали, как буксиры открыли заграждения, дав кораблю проскользнуть в безопасную гавань Лох-Ю.

И внезапно Майри выпрыгнула из машины, размахивая над головой форменной фуражкой. Осенний солнечный свет играл на светлых волосах двух моряков, которые так же энергично махали ей в ответ со своих постов на палубе у флагштока.

$

На противоположной стороне озера теперь стояли торговые суда, и эскорт собрался в заливе у Меллон Чарльз. На следующей неделе первый конвой сезона должен был отправиться из Лох-Ю, но пока что судна стояли на якоре так плотно, что между ними было почти не разглядеть воды.

В пятницу вечером, когда Флора, Майри и Бриди вошли туда со своим собственным эскортом в лице Алека, Роя и Хэла, концертный зал Олтбеа был набит ничуть не меньше. По многочисленным просьбам «Птицы Олтбеа» согласились чуть позже исполнить пару номеров, но сперва отправились танцевать со своими возлюбленными, полные решимости в эти несколько дней уделить им как можно больше времени.

Увы, на этот раз, когда Алек вернулся, Флоре было неловко в его компании. Вспышка гнева, свидетелем которой она была, – так несвойственная его мягкому характеру – по-прежнему пугала ее. Флора пыталась выбросить этот эпизод из головы, говорила себе, что это всего лишь минутный приступ, вызванный страхом и злостью оттого, что так много людей снова окажутся в море. Но в конце концов она пришла к мысли, что в тот момент, когда он ударил кулаком по стене, она узнала в нем что-то ещё, что вызвало в ней отторжение: сходство с его отцом. Она не могла отогнать эти мысли, как и воспоминания о синяках, замеченных ею на запястье леди Хелен в тот вечер, когда она помогала ей с ужином.

Без Алека в душе Флоры образовалась пустота, которую она боялась заполнить сомнениями и страхами. Возможно, именно поэтому она так стремилась себя занять. Помимо вечерних концертов, она нагрузила себя дополнительными обязанностями, добровольно обслуживала не только машины скорой помощи на базе, но и двигатели на небольших лодках. У нее быстро обнаружилась способность возвращать к жизни даже самые запущенные двигатели, покрытые грязью и солью. Концерты и работа, дружба с другими Ренами и офицерами ВМС – вот что занимало её время в отсутствие Алека. Кроме того, ей приносило удовольствие ощущение себя и своего голоса. Но понравится ли Алеку эта её новая сторона? Флора вновь подумала о леди Хелен, которая всегда казалась ей бледной тенью той женщины, которой она могла бы стать. Неужели Флора, если выйдет замуж за Алека, тоже станет его тенью?

Когда он снова появился в дверях домика смотрителя, к этому чувству добавилось ощущение, что Алек стал более осторожным, менее уверенным в себе, в то время как она сама – сильнее, самодостаточнее. Он держался так, будто сомневался, хорошо ли его примут, и она тут же обняла его и поцелуем заверила, что всё в порядке и она по-прежнему его любит. Просто им обоим требовалось немного приспособиться к тому, чтобы снова быть вместе, сказала она себе. Она снова попыталась отогнать воспоминание о его лице, потемневшем от гнева, когда он колотил кулаком в стену конюшни. Всякий раз, когда в её памяти всплывало это лицо, она представляла себе лицо сэра Чарльза, и этот образ пугал её сильнее, чем вспышка злости Алека.

Однако чем больше времени они проводили вместе, гуляя по берегу или среди холмов, тем становилось легче. И ещё легче – в компании Майри, Роя, Бриди и Хэла, чьё счастье было таким заразительным.

Перед тем, как отправиться на танцы, три пары прогулялись до залива Слагган и, расстелив коврики, улеглись среди прибрежного тростника на краю золотистого пляжа в форме полумесяца. С этого ракурса пришвартованные в озере корабли были скрыты за полоской земли, что позволяло на час или два забыть о неотвратимом отбытии конвоя.

Рой и Хэл делились историями о новых переходах через Атлантический океан, которые привели их в Портсмут и Ливерпуль.

– Было немного странно находиться так близко к вам и в то же время так далеко от вас, – сказал Рой.

Хэл ухмыльнулся.

– Мы пытались получить пропуска и узнать, сможем ли мы запрыгнуть в поезд и смотаться сюда хотя бы на день. Но у нас не было никаких проездных документов, поэтому нас развернули, прежде чем нам удалось даже выйти из порта.

Они гордились тем, что управляли «Патриком Генри», одним из недавно построенных кораблей «Либерти», которые американцы выпускали в рекордно короткие сроки для замены кораблей, потерянных в результате атак противника.

– Он был спущен на воду самим Рузвельтом, – гордо заявил Хэл.

– А кто такой Патрик Генри? – спросила Бриди, задумчиво пожёвывая тростник.

– Парень, который сказал: дайте мне свободу или смерть. Эти новые корабли принесут свободу Европе, – заверил Хэл, затем сорвал цветок армерии приморской и протянул его Бриди: – Для вас, моя леди.[8]

Рассмеявшись, она вплела цветок в свои тёмные кудри, и розовые лепестки подчеркнули румянец её щёк, яркий от ветра и солнца. Флоре подумалось, что она такая красивая потому, что она счастлива. Все они сегодня счастливы. Но тут Флора посмотрела в лицо Алека, лежавшего рядом с ней на клетчатом коврике. Приподнявшись на локтях, он смотрел, как солнечный свет играет на воде залива. Даже сейчас в его лице было что-то мрачное, спрятанное за улыбкой, которую Алек тут же натянул, заметив, что Флора на него смотрит.

Его эсминец только что вернулся с патрулирования северного прохода между Оркнейскими и Шетландскими островами.

– Как оно там? – спросил Рой. Какое-то время Алек молчал, не желая омрачать сегодняшний день воспоминаниями о войне. А потом стал рассказывать о неземных пейзажах, которые ему довелось увидеть: Оркнейские острова с их бледными пляжами и зелёными полями; крутые скалы Шетландских островов, высившиеся над волнами, словно крепости, суровые и неприступные; Исландия с её ледяными вулканами и удивительными пляжами, где чёрный песок. Он рассказал о последнем арктическом конвое, вышедшем из Рейкьявика в начале лета.

– Конвой был огромный, почти сорок кораблей, да и путь был длиннее – на этот раз до Архангельска. Мы знали, что это рискованно, но надеялись, что поскольку проход ближе к северу, будет полегче, – объяснил он и на какое-то время умолк, невидящим взглядом глядя на волны, лижущие песок. – Но это оказалась катастрофа. Конвой заметили, и на нас напали немцы. Мы были готовы к бою, но тут из Адмиралтейства в Лондоне пришла команда, приказывающая эскорту повернуть назад. Я до сих пор не могу понять их логику. Все были убеждены, что это неправильное решение. То, как мы оставляли корабли – одно из самых страшных моих воспоминаний. Мы знали, что как только мы их покинем, подводные лодки и Люфтваффе приблизятся, чтобы их уничтожить.

Он отвернулся, но Флора заметила, что его лицо исказилось болью. Воспоминания были слишком тяжёлыми. Она сжала его руку, переплела его пальцы со своими, уводя его прочь из того мрачного дня сюда, к мягкому осеннему солнечному свету, исцеляющему своим сиянием. С трудом справившись с собой, он нежно и благодарно сжал её ладонь и покачал головой, словно пытаясь избавиться от образов, запечатлевшихся в его памяти.

– Мы потеряли двадцать семь кораблей и сотни людей. Они были уничтожены немецкими самолётами и подводными лодками. В итоге до Архангельска добрались только одиннадцать кораблей. Тогда было принято решение остановить поставки боеприпасов до конца лета. Итак, мы потратили последние несколько месяцев, патрулируя западные районы арктического моря, пытаясь остановить немецкие суда, пробравшиеся с востока, чтобы атаковать конвой. Мы знали, что «Тирпиц» – один из их самых больших линкоров – спрятан в одном из норвежских фьордов, и не хотели рисковать.

– Я оценил это, приятель, – сказал Хэл. – Когда мы были там, на переправе, было приятно знать, что вы, флот, у нас за спиной.

Остальные тактично сменили тему, почувствовав, как Алеку тяжело её обсуждать. Но Флоре показалось, что тени вокруг них сгустились и что, если внимательно прислушаться, в тишине волн на песке слышится печальное эхо криков заблудших душ. Она придвинулась чуть ближе к Алеку, пытаясь своим телом закрыть пропасть, которая, казалось, угрожала снова разделить их, и они оба молчали среди оживлённого разговора других влюблённых.

В тот вечер на танцах Флора крепко обнимала Алека, пока аккордеон играл последний вальс. Когда она исполнила «Любовную песню», он так же восторженно аплодировал, как и остальная публика. Но всё же она чувствовала, какую боль причинило ему всё пережитое. Она могла только представить себе всё, что он увидел за время, проведенное с конвоями: подожжённые корабли, сгоревшие тела, утонувшие солдаты, тела которых им удалось вытащить из воды. Ещё больше молодых людей отправились в холодную глубокую могилу, которую никто не придёт навестить. Кто-то ушёл туда ещё живым, и Алеку пришлось плыть мимо протянутых рук и отчаянных умоляющих криков, зная, что он не в силах помочь. И она представила себе новые телеграммы, которые будут приходить в дома по всей Британии и Америке, стук в дверь, возвещающий о клочке бумаги, ставшем всем, что осталось от отцов и сыновей.

Она всем сердцем желала, чтобы музыка никогда не кончалась, чтобы они могли танцевать там, прижавшись друг к другу, вечно. Потому что тогда не было бы сомнений и страхов, не было бы нужды в прощаниях. И ей не пришлось бы смотреть, как его корабль отплывает на рассвете, и её сердце не разрывалось бы на части, когда она думала бы о том, с каким жестоким холодом и безжалостным страхом перед следующим арктическим рейсом он вновь столкнётся.

$

Дождь лил без остановки, и лиственницы плакали золотыми слезами в день, когда Хэмиш Мактаггарт снова медленно проехал на велосипеде небольшое расстояние от почты до дома в конце пристани. И на этот раз телеграмма, которую он нёс, адресованная мистеру и миссис Кармайкл, давила на его кожаную сумку больше, чем любая другая из всех, что ему пришлось доставить за последний год. Он стоял рядом, когда мисс Кэмерон перепечатала слова и передала ему эту телеграмму, покачав головой.

С глубоким прискорбием сообщаем о гибели ваших сыновей ДЖОНА АРЧИБАЛЬДА КАРМАЙКЛА И ДЖЕЙМСА РОССА КАРМАЙКЛА, находившихся на военной службе в Эль-Аламейне. ПИСЬМО ПРИЛАГАЕТСЯ.

Лекси, 1978

– Как ты себя чувствовал во время эвакуации в Олтбеа? – спрашиваю я Дэйви. Он сидит у меня на кухне – зашёл спросить, нужно ли нам с Дейзи что-нибудь из его улова, и принял моё приглашение на чашку чая. Кладёт сахар, размешивает, обдумывает мой вопрос.

– Я был совсем малыш. Если честно, день, когда нас туда привезли, помню очень смутно – только волнение из-за того, что нас увозят из дома, и вместе с тем радость, что мы увидим пляж. Стюарт заявил мне тогда, что, по словам мамы, мы будем жить возле пляжа. Помню, что от моего пальто несло рвотой, потому что меня укачало и вывернуло, а вытереть было нечем. И, кажется, помню, как сидел за столом с другими детьми и нас кормили мясом и картошкой, но может быть, об этом мне потом рассказал Стюарт. Первое, что я помню очень чётко – как однажды нашёл на берегу морскую звезду и как мел учителя скрипел по доске. Тогда мне было уже, наверное, лет шесть. И помню, как Кармайклам приносили телеграммы. Первую – о гибели Мэттью на Дальнем Востоке, вторую – о том, что Джонни и Джейми погибли в Эль-Аламейне.

Он умолкает и отворачивается к окну, смотрит на озеро. Но мне кажется, он не видит серебристого блеска луны в лучах солнца, сияющего за пурпурными холмами, не слышит криков чаек. Он видит перекошенное от немыслимой боли лицо Арчи Кармайкла и слышит страшный, пронзительный крик Мойры, рвущийся из самой глубины её души: «Нет!»

Наконец он поворачивается и смотрит в кружку с чаем, зажатую в его жёстких загорелых пальцах, словно удивляясь, что она там. Делает глоток.

– Как же ужасно было для вас со Стюартом всё это видеть, – тихо говорю я.

– Ужасно было услышать стук в дверь, выглянуть в окно нашей комнаты и увидеть мистера Мактаггарта. Понять, что он им принёс, – согласно кивает он. – Но ещё хуже стало потом. Кармайклы были к нам добры, но нас не отпускало чувство, что нас не должно здесь быть. Что мы занимаем место их сыновей. Нам было так неприятно постоянно напоминать им о том, что они потеряли, что теперь не те мальчики живут под их крышей, спят в кроватях их погибших мальчиков. Вещи ребят были повсюду: все полки были заставлены их книгами о лётчиках Первой мировой и ежегодниками Boy’s Own, у двери стояли их хоккейные клюшки… Коллекция марок Мэттью, коллекция стёклышек Джейми, рисунки Джонни – он рисовал приморских птиц… Их фотографии в рамках на каминной полке… мальчишки, гордость и радость Кармайклов… смотреть на них было невыносимо. На этих фотографиях они были такими полными жизни… я поверить не мог, что их больше нет.

Словно чувствуя его боль, Дейзи топает к нему, хватается за его колено, чтобы не упасть, и протягивает ему своего любимого голубого зайца. Он улыбается и сажает её на колени, поставив кружку с горячим чаем так, чтобы она не могла до неё добраться. Но я вижу, что мыслями он далеко, по-прежнему в слишком пустом доме своего детства.

– Мы ходили на цыпочках, боясь побеспокоить миссис К. Были дни, когда она не могла встать с постели. И кто мог её винить? Все трое её мальчиков ушли. А сколько таких семей было по всей Шотландии? Потеря стольких молодых людей стала страшным ударом.

Я думаю о своей маме, о Кармайклах и обо всех этих людях, которых война лишила всего. Это было поколение, привыкшее прощаться. Я осознаю, насколько мне повезло родиться в такое время, когда война уже закончилась, стать частью другого поколения, знавшего лишь веру в счастливое, мирное будущее.

Я смотрю, как Дэйви улыбается Дейзи, берёт ее крошечную лапку в свою огромную лапищу, играет в «сороку-ворону». Его глаза – тёмные, как море перед штормом, но тёплые, как нагретые летним солнцем камни. На его лице отразилась история его жизни, история пережитых потерь. Но он сумел достичь гармонии с самим собой и с миром, который так много у него отнял. Я думаю о том, как он играет в баре, и кажется, что музыка струится по его телу, и трудно сказать, где кончаются его руки и начинается гитара. Может быть, музыка помогает ему залечить старые раны. Они не могли не оставить шрамов. Но, может быть, когда он снова поёт песни, которые столько людей пели до него, он мысленно приходит туда, где может справиться с горем, и это единственный способ его пережить. Такое бремя тяжело нести в одиночку, но осознание того, что всегда есть те, кто способен его разделить, помогает.

Мое собственное горе было тяжёлым грузом. Настолько тяжёлым, что я изо всех сил старалась не думать о нём.

Дейзи хихикает, тянется ручкой к лицу Дэйви, гладит его, требуя продолжать игру. И когда он подчиняется, во мне словно что-то сдвигается, и обледеневший ком застарелого горя начинает оттаивать. Дэйви смотрит на меня и видит в моём выражении лица, взгляде, улыбке что-то такое, что побуждает его вопросительно заглянуть мне в глаза. Я смотрю на него, молча даю ответ. Он тяжело сглатывает, словно набирается храбрости, и я жду.

– Как думаешь, Бриди и Майри согласятся ещё побыть нянечками, если мы как-нибудь сходим поужинать? Только ты и я?

Я киваю.

– Да, мне нравится эта мысль. Очень нравится.

– Это романтично, да? – улыбается мне Дэйви. – Ну, то есть не в романтическом смысле романтично…

От его слов я вспыхиваю.

– Но, – добавляет он, не сводя глаз с моего лица, – мне хотелось бы знать, возможно ли это и в романтическом смысле? Как думаешь, Лекси?

– Что? – удивляюсь я с комической серьёзностью. – Ты в самом деле приглашаешь меня на свидание, Дэйви Лаврок?

– Ну в общем, да. Конечно, Бриди, и Майри, и все остальные жители Олтбеа сразу же будут в курсе, куда мы намылились, и не спустят с нас глаз. Так что придётся проводить тебя домой до двенадцати, иначе твоя репутация будет запятнана.

Я смеюсь.

– Боюсь, что моя репутация улетела в окно много-много лет назад. Но если ты не боишься рискнуть своей собственной, связавшись с падшей женщиной, то я только за.

– Ну и отлично. Как насчёт завтра?

В его голосе слышно заметное облегчение, и я с не меньшим облегчением отвечаю:

– Завтра так завтра. Настоящее свидание, романтичное и романтическое.

$

Дэйви привозит меня в лучший ресторан в городе. Собственно, это единственный ресторан в городе, расположенный в отеле. Странно идти с Дэйви куда-то кроме бара, странно сидеть напротив друг друга за столом, на котором разложены льняные салфетки и расставлены блестящие бокалы. Отель стоит на побережье озера, так что вид из окна позволяет отвлечься. Солнце садится, окрашивая небо в кораллово-розовый, с каждой секундой всё более насыщенный.

У меня не получается перестать волноваться за Дейзи. Сегодня я впервые с того ужасного дня оставила её одну, и хотя я знаю, что с ней всё в порядке и она очень весело проводит время в компании Бриди, от волнения покалывает шею и сводит плечи. Я глубоко вздыхаю, выпрямляю спину, пытаюсь расслабиться.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Дэйви.

– Ты тоже, – я расправляю салфетку на коленях и стараюсь не думать о том, каким неловким вышел этот обмен репликами. Потом поднимаю глаза и вижу, что Дэйви мне улыбается.

– Знаешь, я в восторге от того, как ты пела на дне рождения Элсбет. Тогда на пристани, перед тем как случилось страшное, я как раз говорил о том, что очень хотел бы слышать тебя вновь. Твой новый голос идеален для старых песен.

– Спасибо. Ну, может быть, – ухожу я от ответа, предпочитая не говорить о том, что мне кажется, будто всё это было тысячу лет назад, и может быть, мой голос с тех пор стал ещё хуже. Мы молчим, пока официант приносит меню и наливает нам по стакану воды. Я с удовольствием отпиваю глоток.

– Забавно, правда? – спрашивает Дэйви. – Шотландцы обычно немногословны. Но в своих народных песнях они поют о том, о чём никогда не говорят. Полагаю, именно поэтому такие песни и были написаны и теперь передаются из поколения в поколение.

Я смеюсь.

– Ну да, в основном эти песни – о любви и потерях. Полагаю, в этом и состоит вся суть жизни.

Он качает головой и театрально вздыхает.

– Ах, Лекси Гордон, для такой молодой женщины ты слишком цинична.

– Не такой уж и молодой! Мне довелось испытать и любовь, и потерю. И скажу тебе, что не зря на одну весёлую песню приходится три грустных.

– Да, но никто никогда не говорил, что жизнь должна быть лёгкой, правда? В те дни, когда были написаны эти песни, она была ещё тяжелее. Но это нас связывает, да? Трудности и вера в то, что наступят лучшие времена. Если не для нас, то, по крайней мере, для наших детей.

Я думаю об этом, делая вид, будто изучаю меню. Перед глазами встаёт образ мамы, и я снова слышу песни, которые она любила петь. Её жизнь выдалась очень трудной, но Дэйви прав – в её грусти всегда звучали нотки надежды. И, живя на побережье Лох-Ю, в очень дружном сообществе, она чувствовала себя частью чего-то вечного, нерушимого, как холмы, постоянного, как приливы. Музыка этих мест – такая же неотъемлемая часть природы, как крики чаек и шум ветра среди холмов, деревянные и струнные инструменты оркестра сливаются с песнями нашей жизни.

Рассматривая меню, Дэйви тихонько напевает себе под нос, и я узнаю припев «Прощального стакана». Он, конечно, много знает о прощании. Как больно ему было так внезапно потерять брата и постоянно видеть медленное, но неотвратимое угасание матери, одержимой выпивкой. Моя мама тоже любила эту песню. Может быть, она думала обо всех тех, кого забрала война. Как тяжело было ей отпускать меня, когда я решила перебраться в Лондон и начать новую жизнь, и как легко было мне. Эта песня в современной обработке часто звучала из фермерских домиков. Горные местности красивы и вместе с тем суровы, как сама жизнь. Эта земля привыкла прощаться.

Мы говорим, и едим, и вновь говорим, и мне становится легче. Что-то успокаивает меня, и это не вино, не отличный стейк с картофелем. В конце обеда меня охватывает чувство полного удовлетворения. Нет, не чувство сытости. Нечто большее. И, наверное, это связано с компанией Дэйви Лаврока.

Когда он целует меня на прощание у ворот домика смотрителя (надеюсь, Бриди нас не видит, но не сомневаюсь, что из-за занавески в гостиной мелькнула полоска света), за плеском волн и стуком собственного сердца я слышу что-то ещё. Что-то, что бежит по моим венам и кажется сильнее океанского прилива.

Я знаю это чувство, помню его по прежним временам. Его имя – надежда.

Флора, 1943

Пока тянулся год, Флора понемногу начала привыкать к прибытиям и отплытиям кораблей. Озеро редко бывало спокойным, кораблям, заправщикам и буксирным суднам не было отдыха. После того как конвой уходил, взбив воду так, что она начинала пениться, иногда выдавались пара относительно свободных дней, но вскоре начинали собираться и вставать на якорь новые торговые корабли, и их число понемногу разрасталось до тридцати-сорока. После этого они занимали свои позиции, один за другим, и готовились к очередному полному опасностей путешествию.

Но неважно, сколько раз повторялся этот цикл – Флора так и не смогла привыкнуть прощаться с Алеком. Каждый раз, когда он уходил, она пыталась как можно дольше задержаться в его объятиях, жадно впитывая последние, бесценные секунды до того, как они скажут друг другу: я буду скучать, – и она будет снова смотреть, как он уходит. Как ни старалась, она так и не смогла закалить своё сердце, чтобы оно не сжималось от боли, когда широкоплечая фигура Алека терялась из вида, когда ему предстояло вновь встретиться с арктическими морями. Ещё больнее ранило осознание, что каждое новое столкновение с океаном всё сильнее разъедает его душу. Порой ей казалось, что они оба плывут по течению холодных серых вод, которые хотят разлучить их, погубить их любовь.

Флора понимала, что теперь, когда все силы Гитлера сосредоточены в отчаянной борьбе за Сталинград, стало ещё важнее удержать линии снабжения открытыми. По той же причине для нацистов стало еще важнее помешать поставкам. Она представляла Алека на борту «Бойца», представляла, как он пытается защитить конвои, пока они преодолевают в темноте ледяные просторы бушующего Баренцева моря. Люди на борту, не зная, когда их атакуют сверху или снизу, сражались с набегающими волнами, угрожавшими опрокинуть даже самые тяжёлые суда, как снежные крепости. У моряков могли быть зенитные орудия и глубинные бомбы, чтобы защищаться от подводных лодок и бомбардировщиков «Хейнкель», но всё, что могло помочь справиться с убийственным слоем льда – лишь кирки и лопаты. И каким-то немыслимым образом некоторые корабли сумели пройти всё это и доставить свой драгоценный груз: истребители и танки, грузовики и оружие, запасы продовольствия, боеприпасов и мазута.

В конце зимы конвои были приостановлены до лета, и Алека опять отправили патрулировать участок моря между Северными островами. Снова и снова Флора ждала и, пока вела вдоль озера машину скорой помощи, осматривала горизонт, выискивая глазами среди флотилии судов, стоявших на якоре в бухте, знакомый корабль.

И вот наконец её терпение было вознаграждено. Алеку дали несколько дней отпуска, дней, которые, как она надеялась, они проведут вместе, гуляя по берегу и ловя рыбу в маленьком заросшем лилиями озерце. Но отец загрузил Алека работой, и она подозревала, что сэр Чарльз намеренно удерживал сына подальше от домика смотрителя.

Тёплым летним вечером Флора шла к конюшне, посмотреть, как там пони, и вдруг услышала ритмичный стук топора по дереву. За конюшнями она нашла Алека. Улыбнулась, наблюдая, как мышцы его спины двигаются под рубашкой с каждым взмахом топора и каждым ударом. Заметив, что вокруг него валяются расколотые бревна и что рубашка, пропитанная по2том, прилипла к его спине, она подумала, что он уже сколько-то поработал.

– Алек, – тихо позвала она. Но он не слышал, поглощённый работой, вновь высоко взмахнул топором и с силой расколол надвое новое бревно. Флора ещё раз позвала его по имени, на этот раз громче. Он развернулся, но не опустил топор, и на одну ужасную секунду она подумала, что он сейчас обрушится ей на голову, расколов ей череп так же легко, как брёвна, лежавшие у ног Алека.

Эта секунда казалась бесконечной. Они стояли, застывшие посреди гротескной картины, полной ярости и страха. А потом она увидела его лицо, искажённое той же злобой, что и тогда в конюшне. Той же злобой, что и лицо его отца. Она увидела, что рукоять топора покраснела от крови. В бешенстве Алек содрал кожу с рук. Искривлённые, окровавленные, они были похожи на когтистые лапы чудовища.

Флора почти не узнавала его. Казалось, настоящий Алек потерялся где-то во тьме этого гнева. Вжавшись в стену конюшни, она затаила дыхание, пока он не опустил топор и не рухнул на землю рядом с ней. Проглотив свой страх, Флора подошла к Алеку. Его тело сотрясали рыдания, и он, задыхаясь, снова и снова повторял:

– Прости меня! Прости!

Она не разжимала объятий, пока он не успокоился, потом молча отвела к себе домой, вымыла и перевязала его руки.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала она. – У тебя же отпуск.

Он покачал головой.

– Я не могу отдыхать. Не могу спать. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как ко мне катятся волны, хотят меня поглотить. Мне кажется, будто я тону, Флора. Лучше чем-то занять себя, лишь бы не думать об этом. Лишь бы не вспоминать лица тех, кого мы потеряли.

Она переплела пальцы с его пальцами, стянутыми белыми бинтами, словно пытаясь удержать его, не дать погрузиться в пучину отчаяния и гнева, не стать похожим на сэра Чарльза. Но ей было страшно. Каждый раз, когда Алек уплывал от неё, она боялась его потерять. А порой ей казалось, что она уже его потеряла.

В день перед отплытием они сидели на пляже, и Флора, прижавшись к Алеку, говорила с ним о временах, когда им уже не нужно будет прощаться, когда они будут вместе со своими детьми ловить рыбу в тёмных, как торф, водах озера и собирать ракушки у его берегов. Она старалась не думать о том, какого мнения сэр Чарльз об этой радужной картине; она надеялась, что время так или иначе расставит всё по местам. Она не стала говорить о сомнении, которое поселилось в её сердце, о гневе и боли, поселившихся в сердце Алека. Она водила кончиками пальцев по контурам броши, прикреплённой к кителю, и рисовала чудесное будущее, чтобы им обоим было во что верить.

$

Времена года сменяли друг друга, и покрытые вереском холмы из зелёных стали бурыми. Однажды утром Флора проснулась и обнаружила, что они осыпаны белой пудрой. И её сердце подпрыгнуло, когда горные вершины засияли в первых лучах солнца бесконечно-синего зимнего неба, потому что она знала – это верный знак, и Алек вернётся со дня на день.

Неделю спустя она заваривала чай, напевая себе под нос, а Руарид сидел за миской каши у кухонного окна и смотрел, как к заливу Лох-Ю приближается новая колонна торговых судов. И Флора, и Руарид были в униформе, готовые к повседневным обязанностям.

Руарид взял бинокль, лежавший на подоконнике, осмотрел гавань и с улыбкой повернулся к Флоре.

– Смотри, – сказал он, протягивая ей бинокль. Сфокусировав взгляд, она радостно ахнула, когда в поле её зрения появился знакомый корабль, плывущий к пирсу. Она увидела молодого офицера на носу корабля, стоявшего у гюйсштока по стойке смирно и махавшего рукой в сторону домика-смотрителя. Угольно-черные волосы офицера взъерошил порывистый ветер, покрывший рябью поверхность озера.

Подхватив фуражку, Флора поспешила на базу. Но, к своему ужасу, она обнаружила, что не единственная пришла встретить Алека. В конце пирса стоял сэр Чарльз со спаниелем у ног. Увидев Флору, собака подпрыгнула, вильнула хвостом и ткнулась влажным носом ей в руку. Флора погладила мягкие уши и широкий костистый лоб.

– Кори! К ноге! – рявкнул сэр Чарльз. Спаниель тут же поплёлся обратно к хозяину, поджав хвост и опустив голову.

– Доброе утро, сэр Чарльз, – вежливо сказала Флора. – Приятно снова увидеть «Бойца» в порту, правда?

Он холодно взглянул на неё, прежде чем вновь повернуться к кораблю.

– Разве вам не следует заниматься своими обязанностями, мисс Гордон?

Она взглянула на свои наручные часы.

– У меня есть еще десять минут до начала моей смены, поэтому я решила встретить Алека.

Мускул его челюсти раздражённо дернулся.

– Ну, как видите, я уже здесь. Делегация ни к чему. Я уверен, что мой сын захочет сразу же вернуться в дом, чтобы увидеть свою мать. У вас будет достаточно времени его встретить, – подчеркнул он с саркастической усмешкой, – когда вы закончите свою работу. Военно-морской флот Его Величества платит вам не за то, чтобы вы слонялись тут, отвлекая людей и мешая важным операциям.

Пальцы Флоры сжали брошь в кармане кителя так сильно, что остриё впилось ей в руку. Она собиралась ответить, когда он вновь повернулся к ней, и его лицо потемнело от гнева. Она в ужасе отпрянула, вновь поражённая сходством между отцом и сыном.

– Хотите, чтобы я поговорил с вашим командиром, мисс Гордон? Или, может быть, с комендантом лагеря, моим близким другом? Вам следует помнить о том, что я легко мог бы перевести вас на другую базу, и вашего брата тоже. Я не сомневаюсь, что он наслаждается своим прекрасным положением на суше, в то время как другие, такие, как мой сын, отправляются в море навстречу опасностям.

Она попятилась в сторону, в ужасе и недоумении от его ядовитых слов. На мгновение она потеряла дар речи, пытаясь собраться с мыслями. Но она проглотила язвительный ответ, застрявший в горле, и почувствовала, как кто-то тянет её за рукав. Обернувшись и сморгнув злые слёзы, увидела Майри.

– Пойдём, Флора, – сказала подруга. – У нас сегодня много дел.

Когда они подошли к палаткам, полукругом выстроенных на плацу, Майри спросила:

– Что все это было? По тому, как ты отшатнулась, я поняла, что он сказал тебе какую-то гадость. Он по-прежнему не может смириться, что вы с Алеком вместе?

Флора покачала головой, закусив губу, чтобы не текли слёзы. Не хватало только доставить сэру Чарльзу такое удовольствие.

– Это не имеет значения, – сказала она, как только смогла справиться с голосом. – Алек вернулся, вот что имеет значение. И я скоро его увижу, – добавила она и с благодарностью посмотрела на Майри. – Спасибо, что пришла так вовремя. Я собиралась сказать кое-что, что, безусловно, не улучшило бы ситуацию.

Майри покачала головой.

– Нет никакого смысла спорить с таким человеком. Он тебя просто не услышит. Подожди немного. Когда война закончится, всё будет совсем иначе, вот увидишь.

Флора вздохнула.

– Так долго ждать…как мы с тобой всё это выдержим? У меня такое чувство, что жизнь замерла.

– У меня тоже, но прогресс есть. Ты слышала о «Тирпице»? Бриди говорит, что в Норвегию была направлена секретная миссия, и вчера пришло известие, что она прошла успешно. Очевидно, сверхмалые подводные лодки добрались до «Тирпица», спрятанного во фьорде, и он уже несколько месяцев благополучно выведен из строя. Так что не унывай – теперь у нас на одну причину меньше тревожиться за Алека и Роя.

Флора улыбнулась.

– Ты права. С каждым днём мы на день ближе к тому, чтобы они вернулись домой навсегда.

– И не смей забывать об этом, Флора Гордон! – Майри обняла подругу. – Если вы не позволите Гитлеру победить вас, вы не позволите и сэру Чарльзу. А теперь за дело, давай приближать этот день!

$

В последние, короткие дни уходящего года Флора положила у зеркала в прихожей сосновые ветки, чтобы дом наполнился запахом леса, сплела венок из алых ягод остролиста, повесила на дверь. Всё это казалось ей нелепым, но нужно было сделать над собой усилие, совершить что-то жизнерадостное, нормальное, что помогло бы поднять настроение.

Хорошо, что Алек вернулся домой на несколько недель, хотя она была слишком подавлена жестокими угрозами сэра Чарльза. Она не смогла заставить себя рассказать Алеку то, что сказал ей его отец, понимая, что этим ещё больше подорвёт его боевой дух. Он уже и так был на пределе возможностей. А теперь ему предстояло вновь уплыть, встретить Рождество без неё, в арктических сумерках, глядя в серо-стальное море и в любой момент ожидая вражеской атаки.

Прошлым вечером «Птицы Олтбеа» исполнили в битком набитом зале несколько рождественских песен. Флора чувствовала, что зрители стараются сделать хорошую мину при плохой игре, не думать о том, как им хочется быть сейчас дома, с семьёй, и просто подпевать знакомым словам. Густой туман окутал корабли, стоявшие на якоре, и Флора чувствовала, как этот туман давит ей на лёгкие, как в душу проникает липкий страх, спутавший это уже пятое разорванное войной Рождество.

Ставя в печь противень с запечёнными фазанами, она думала, сколько ещё праздников продлится эта война. Доска объявлений в столовой и та призывала соблюдать умеренность, есть скромно (чистая тарелка – чистая совесть) и воздерживаться от алкоголя, особенно по понедельникам. Флора была рада, что холмы и море позволяют дополнить скудный военный рацион: она приготовила скирли в качестве гарнира к фазанам, и зернистая овсянка впитала в себя мясные соки; у неё не было фруктов, чтобы приготовить традиционный пудинг, и она обошлась вариантом попроще, из яблок и мёда, добавила виски из бесценной бутылочки, которую Йену подарила леди Хелен – это точно должно было поднять всем настроение! В шкафу стоял кувшинчик сливок, подарок от семьи Майри, и рот Флоры наполнился слюной при мысли о том, как сливки будут стекать по ломтикам горячего пудинга. Но и за приготовлением праздничных блюд она не могла не думать о том, каким же будет Рождество Алека. Она испекла для него печенье, потратив почти весь выделенный на месяц сахар, перевязала клетчатой ленточкой и надеялась, что оно внесёт небольшое разнообразие в корабельную диету из бутербродов с солониной и жидкого какао.[9]

Все старались сделать вид, что всё хорошо. Все старались как могли, но получалось так себе, потому что все были измучены этой бесконечной войной. Пятое Рождество. И конца не видно.

$

Поскольку Алек был в Арктике, а Хэл и Рой – в очередном конвое, никто из девушек не захотел идти на вечеринку в честь Дня Подарков. Все трое добровольно вызвались дежурить и пили чай в столовой во время перерыва, когда туда вошёл Руарид. Он только что закончил дежурство и пришёл в столовую погреться после нескольких часов на сигнальном посту, где никак нельзя было укрыться от резкого ветра, развеявшего вчерашний туман. На лбу Руарида залегла хмурая складка. Он снял фуражку, провёл рукой по коротко стриженным светлым волосам. Флора тут же напряглась, заметив выражение его лица.

– Что такое?

Он сжал губы, будто не хотел рассказывать ей новости, услышанные от связиста, сменившего его на посту. Бриди поставила перед ним чашку чая.

– Спасибо, – сказал Руарид, поймав встревоженный взгляд Флоры. – Их атаковал немецкий линкор, – с трудом проговорил он.

Флора застыла, ожидая, что он скажет что-нибудь ещё. Не было необходимости спрашивать, кого он имел в виду.

– Но я думала, «Тирпиц» выведен из строя, – пискнула Майри. Руарид обнял плечи сестры.

– Это другой немецкий линкор. «Шарнхорст». Он стоял на якоре в одном из фьордов на мысе Нордкап. Рано утром он двинулся к колонне и обнаружил эскорт.

«Бойца»? – спросила Флора, уже зная ответ.

Руарид кивнул.

– Все три эсминца. Но это все, что я пока знаю. Сводка пришла только что.

Рука Флоры сама потянулась к карману кителя, пальцы сжали брошь, как будто, держа её в ладони, она могла защитить Алека. Невыносимо было думать о том, что он может переживать в эту самую минуту, но всё, что они сейчас могли, – ждать других новостей. Она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Но Бриди была иного мнения. Они смотрели, как она, подхватив блюдо с ярко-жёлтым бисквитным тортом, метнулась туда, где, склонившись над чашками, сидели два офицера, увлечённых разговором. О чём-то переговорила с ними, но разговор был не слышен за шумом и шипением чайника, эхом отражавшихся от жестяной крыши столовой. Спустя несколько минут вернулась, уже без торта, но с торжествующей улыбкой, и сжала руку Флоры.

– Всё в порядке! «Боец» в безопасности. Битва уже закончилась, и немецкий корабль потопили. Конвой продолжает двигаться в Мурманск.

Руарид с восхищением посмотрел на неё.

– Бриди Макдональд, ты зря тратишь свой талант на работу в столовой. Тебя должны были назначить секретным агентом. Если послать тебя в разведку, вооружённую «Жёлтой смертью», кто знает, какие сведения ты добудешь?

Все четверо вновь смогли дышать. Но их облегчение было омрачено мыслями о том, сколько бойцов отдали жизни ради гибели вражеского линкора. Все понимали, какой глубокой была братская могила на дне океана, где надгробными камнями были льдины, а память погибших, чьи кости омывали беспокойные потоки, прибывали почтить лишь пустоглазые морские существа.

$

Алек крепко сжал руку Флоры, ведя её по крутой тропинке к старой хижине у маленького озерца. Ему выделили несколько бесценных дней отпуска, и каждую свободную минуту, что выдавалась у Флоры, они старались провести вместе. В день, когда он вернулся, на озеро обрушился шторм, тучи заволокли холмы, хлынул дождь, заставив всех сидеть дома. Но каждый вечер Алек приходил в домик смотрителя и, оставив у двери куртку и сапоги, с которых стекала вода, вытягивал ноги у тёплой печи, болтал с Йеном об охоте или расспрашивал Руарида о новых кораблях, прибывших в бухту. Он стал чуть откровеннее, предпочитая, как и подозревала Флора, тёплое гостеприимство дома Гордонов холодной строгости особняка Ардтуат. К её облегчению, в дружелюбной атмосфере домика смотрителя он снова стал прежним Алеком, спокойным и расслабленным. Он признался, что его отношения с отцом стали ещё более натянутыми. Они сильно разругались из-за нежелания Алека подать заявление о переводе в сухопутные войска на юге. Мать приняла сторону Алека, и в результате атмосфера накалилась ещё больше. Не стоило и говорить, что присутствие в доме Флоры стало бы ещё одним поводом для ссор, и она была благодарна Алеку, что он перестал приглашать её к себе в гости.

Наконец дождь и ветер прекратились, следующий день выдался спокойным и ясным.

– Погода может опять испортиться. Внимательно смотрите на оленей, – посоветовал Йен. – Они всегда держатся с подветренной стороны холма. Знают, когда начнётся новый шторм.

Когда Флора и Алек добрались до озерца, ветер вновь начал усиливаться, небо на западе туго натянулось, как синий парус, упиравшийся в горизонт.

– Неужели новый конвой в Арктику отправится уже так скоро? – с удивлением спросила Флора.

Алек покачал головой.

– Пока нет. Следующий пойдёт с юга, через несколько дней.

Флора выдохнула с облегчением, радуясь, что Алек чуть подольше побудет в безопасности на берегу. Сегодняшний день был щедрым подарком. Они немного порыбачили, но ничего не поймали и ушли в тишь старой хижины, стены которой худо-бедно защищали от резких порывов ветра. Ветер был с северо-востока, и в его дыхании ощущался арктический холод.

В углу хижины обнаружился небольшой тайник с сухими палками и торфом, наполовину заваленный старыми досками, и Алек сумел разжечь огонь в очаге. Они поджарили принесённые с собой овсяные лепёшки, масло плавилось и стекало по их пальцам.

Он притянул Флору к себе, накрыл их обоих своим пальто, словно заботливо ограждая от всего мира, и она с огромным удовольствием вдохнула запах торфяного дыма, пропитавший его волосы.

– Давай летом устроим тут пикник, – предложил он. Флора кивнула, волна надежды захлестнула её при мысли, что наступит лето и он вновь вернётся. И, может быть, к тому времени война закончится, а сомнения и страх, отбрасывающие такие длинные тени, исчезнут. Они смогут построить новую жизнь, где не будет прощаний и невысказанной боли за то, что каждое из этих прощаний может оказаться последним. И она будет держать Алека в объятиях, пока его раны не затянутся.

Наконец огонь начал угасать, торф рассыпался в серую пыль. Алек встал, стряхнул крошки со свитера, взял Флору за руку, помог ей подняться. Ветер за стенами хижины холодным лезвием касался их щёк.

– Похоже, твой отец был прав, – сказал он, глядя на восток. Зимнее солнце катилось к морю, и навстречу ему поднималась груда тёмных облаков, жадно пожиравших свет. – Надвигается еще один шторм. Нам лучше вернуться.

К тому времени, как они добрались до домика смотрителя, озеро окутала тьма, и ветер уже не дразнил, а по-настоящему мучил. Флора задвинула занавески, чуть дрожа, хотя в кухне было тепло. Какой жуткой была эта ночь для тех, кто в море! Флора порадовалась, что Алек на суше, и затаила надежду, что, может быть, шторм задержит отправку конвоя. Она надеялась, что все корабли благополучно стоят в гавани.

$

Ещё не очнувшись ото сна, Флора подумала, что стук – часть симфонии шторма, басовый ритм, слившийся с завыванием ветра и хлюпаньем мокрого снега, хлеставшего в окно. Но потом она поняла – кто-то настойчиво стучит в дверь. Уже выбравшись из постели, Флора услышала, как отец идёт по коридору открывать.

Было раннее утро, ещё не рассвело. Алек переступил порог и быстро захлопнул за собой дверь, поскольку ветер грозил сорвать её с петель. Ручьи талого снега стекали с его одежды и собирались в лужи на полу вокруг ботинок.

– Корабль попал в шторм, – сказал он. – Нам нужны люди, носилки, машина скорой помощи. Флора, Руарид?

– Мы идём, – ответил Руарид, уже натягивая свитер и снимая с крючка у двери плащ-дождевик. Флора поспешно заправила ночную рубашку в брюки, накинула пальто.

– Отвезите меня на базу, – сказала она, прыгнув в машину, стоявшую у ворот; мотор уже вовсю работал. – Я вызову скорую и по дороге заеду за Майри. Мы догоним вас в конце дороги.

Алек кивнул.

– Мы едем к скалам в Фурадх Мор. Добраться до них будет непросто. Ведите машину по рельсам, сколько сможете.

$

Фары грузовика с трудом прорезали темноту сквозь вихри снега, хлеставшие в лобовое стекло. Флора смотрела вперед, изо всех сил напрягая глаза и стараясь вести машину как можно быстрее, радуясь, что каждый поворот был ей знаком как свои пять пальцев. Ураган бил в бока машины, она качалась и кренилась, снег грохотал по металлу почти как пулеметный огонь. Вообще вести машину по скользкой дороге было крайне сложно. Майри, бледная и напряженная, сидела рядом с ней на пассажирском сиденье, вцепившись в его края. Флора знала, о чем она думает. Буквально на днях Бриди показала ей письмо от Хэла, сообщавшее, что братья собираются в Лох-Ю вслед за новым кораблём «Либерти», идущим из Лондона, прежде чем отправиться в Америку за очередным грузом. Обе девушки молчали, пока машина пробиралась сквозь шторм, но обе были охвачены страхом и про себя молились, чтобы Хэл и Рой оказались на каком-то другом корабле, в каком-то другом порту.

У скал уже собралась небольшая группа военных машин, кое-как припаркованных там, где заканчивалась дорога, сразу за фермерскими домами. Ворота открылись, и мокрая измазанная грязью машина проскользнула туда, где миссис Кеннеди и миссис Маккензи делали все возможное, чтобы согреть тех, кому удалось выбраться на берег. Флора осторожно повела машину по неровной дороге и остановила за грузовиком на вершине утёса. Фары грузовика освещали плотную пелену снега и бурлящую воду за ним.

– У вас есть носилки? – крикнул мужчина с нашивкой капитана на рукаве. – Тащите их сюда, – велел он Алеку и Руариду, – и аптечки тоже. На берегу есть жертвы. Будьте осторожны. Эта обрывистая тропа опасна, а раненых без того достаточно.

Добравшись до края обрыва, Флора ахнула. Под ними, у подножия отвесной каменистой тропы, расстилался пляж, покрытый снегом. Сквозь шум ветра было слышно, как волны разбиваются о скалы со всей силой Атлантического океана. Она напрягла глаза, чтобы увидеть тонущий корабль, но в свете фар машины скорой помощи была видна только непроглядная тьма, заляпанная пятнами мокрого снега. Она начала спускаться первой, Майри карабкалась за ней по пятам. Ветер рвал её пальто, швырял ей в лицо мокрые волосы, пытаясь оторвать её от камней и бросить в бушующий котел, ревущий где-то под ними.

На берегу царил хаос. Слабый свет фонарей колебался то тут, то там – спасательная группа искала выживших. В чёрной, как нефть, груде невозможно было отличить камни от тел – лишь, коснувшись, нащупать твёрдый камень или податливую плоть. Время от времени раздавался крик «Сюда!». Ветер уносил слова, они терялись в грохоте волн.

Фермеры из Коува первыми прибыли на место происшествия. Их вызвали сигналы ракет, которые раздались, когда корабль был выброшен на берег, и офицер, сумевший доплыть до берега и вскарабкаться на скалу. Мужчины бросились к заливу, женщины рванули за ними, таща с собой одеяла и чайники; то тут, то там подрагивали бледные пятна от фонарей. Спотыкаясь в их слабом свете, Флора и Майри помогли уложить на носилки раненого. Моряка рвало, он задыхался и кашлял морской водой, измученный, покрытый густой нефтью.

Где-то там, куда не могли добраться свет фонарей и лучи фар, освещавшие лихорадочную пляску снега, судно неумолимо поглощалось океаном. Если бы оно сумело проплыть ещё хотя бы несколько сотен ярдов, команда повернула бы в безопасное озеро, но в темноте корабль слишком резко налетел на скалу. Вызванный сигнальными ракетами смертельно раненого судна, буксир добрался до него, попытался дотащить до озера, но волны и ветер оказались слишком сильными, чтобы корабль мог спастись.

– Как называется корабль? – крикнула Флора вслед человеку, тащившему носилки с раненым.

– Это американское судно, – крикнул он в ответ, – «Уильям Генри Уэлч».

Встревоженная, Флора повернулась к Майри, чтобы спросить, как называется корабль Густавсенов. Но луч фонаря осветил лицо её подруги, сведённое болью. Проследив за ее взглядом, Флора обернулась и увидела Алека и Руарида, несущих безжизненное тело. Что-то на мгновение вспыхнуло в слабом пятне света, блеснув в темноте золотом. И Флора с ужасом осознала, что увидела прядь белокурых волос.

– Это Хэл, – крикнул Руарид. Они подошли к нему, Флора коснулась кончиками пальцев мягкого изгиба его шеи, ища пульс. Но она уже видела, что было слишком поздно.

Майри рванула вперёд, зовя Роя, крича, как морская птица. Они отчаянно искали, зная, что он где-то здесь, совсем рядом с братом. Спустя целую вечность они нашли его, выброшенного на берег. Его волосы развевались, как золотые водоросли, у кромки воды. Флора метнулась за носилками, Майри упала на колени рядом с Роем, не обращая внимания на ледяную воду. Она прижала ухо к его груди и измученно всхлипнула, услышав слабое дыхание. А потом Флора оттаскивала её в сторону, давая возможность медикам сделать своё дело, чтобы он снова жил, снова дышал, упорно плыл против течения, которое уже унесло его брата, чтобы он пробил себе путь обратно к берегам жизни.

$

Когда шторм начал утихать, и над холмами наконец-то забрезжил серый рассвет, Флора и Майри устало поднялись по тропе, ведущей к утёсу, за теми, кто нёс на носилках выживших. Их было немного – лишь немногим из семидесяти с лишним членов экипажа удалось пережить жестокий натиск бушующего урагана. Девушки промокли до костей и все дрожали, но не замечали этого. В тёмное февральское утро они трижды преодолели путь от больницы в Гейрлохе и обратно, перевозя выживших, которых чудом вытащили из чёрной воды. И среди них был Рой Густавсен.

В конце пляжа на влажном песке лежали тела. Сначала они были скорченными, затем их бережно расправили, осторожно уложили друг рядом с другом. Среди них были и до боли юные мальчики, которые вступили во флот, поскольку ещё не были достаточно взрослыми для военной службы. В этом ряду среди своих товарищей лежал Хэл Густавсен. Флора плакала горячими, солёными слезами, не зная, как она сможет рассказать Бриди, как Майри расскажет Рою. И когда слабый зимний свет победил ночь, он озарил мёртвое тело «Уильяма Генри Уэлча», лежавшее на скалах, и облизывавшие его голодные, жадные волны.

$

В то воскресенье вся деревня собралась в церкви, чтобы гимнами почтить память погибших накануне. Они оплакивали сыновей других матерей и отцов, как своих собственных, как хотели бы, чтобы другие оплакивали их детей, погибших в чужих странах, потому что боль не имеет границ.

Мойра Кармайкл высоко держала голову, и пряди седых волос вырывались из-под её выходной шляпы. Ее глубокое контральто сливалось с хрупким, дрожащим сопрано леди Хелен и звонким голосом Флоры, парившим, как жаворонок, поднимаясь до самых стропил. И когда запели все прихожане, луч февральского солнца проник в окно, и расплавленное золото слёз ослепило Флору, взглянувшую на Бриди, которая сидела в углу, склонив голову под тяжестью горя, не в силах стоять, петь или даже говорить.

Лекси, 1978

Так много песен этих мест – о том, как дорогих людей забрало море. Думаю, это неизбежно, ведь жительницы берегов Лох-Ю из века в век ждали домой рыбаков, которые могли никогда не вернуться. Когда мы с Майри, припарковав машину, бредём к мысу, слова одной из песен звучат в моей голове:

Тише кричи, птица морская,

Мирный приют твой – дом твой на скалах,

Дом твой – волна высокая,

Мой же – могила глубокая.

Мы решили добраться до Чёрной бухты, где лежат жалкие, заржавевшие останки погибшего корабля «Уильям Генри Уэлч». Сам корабль – на дне, его поглотили волны у скал Фурадх Мор. Когда мы спускаемся к пляжу, я замечаю среди камней изогнутые, искорёженные куски спасательной шлюпки. Я напеваю себе под нос печальную мелодию, ветер подхватывает ноты и несёт их по водной глади к коварному скалистому острову, отметившему могилу корабля. То тут, то там блестят куски заржавевшего металла, оторванные от корабля той страшной ночью сорок четвёртого года и выброшенные на берег. Я наклоняюсь и поднимаю какой-то болт. Держу его, тяжёлый, в ладони, провожу большим пальцем по его шероховатой поверхности, и на моей коже остаётся пятно кроваво-коричневой ржавчины. Я аккуратно кладу болт назад. Весь этот пляж кажется мне могилой, и я чувствую, что трогать здесь ничего нельзя.

Утром я отвезла Дейзи к Бриди, а потом забрала Майри, и мы поехали сюда. Когда мы уезжали, Бриди вручила Майри букет из диких роз и жимолости, перевязанный ленточкой цвета слоновой кости. Не сказав ни слова, крепче сжала ручонку Дейзи, повернулась и пошла к двери.

Я смотрю на Майри. Она стоит у берега с букетом в руках и смотрит на волны. Я даю ей возможность побыть наедине с собой и своими мыслями. Я знаю – она вспоминает ночь, когда погиб Хэл и спасли Роя. Наконец она достаёт из кармана носовой платок, вытирает слёзы, и я осмеливаюсь подойти к ней.

– Спасибо, что пришла сюда со мной, – говорит она, слабо улыбаясь сквозь слёзы. – Одна я ни за что не смогла бы прийти. Но с тобой хорошо стоять здесь и вспоминать тех, кого мы потеряли. Твоя мама была просто потрясающей. В ту ночь она работала без устали, стараясь сделать для выживших всё возможное. Она и обо мне заботилась. После того как мы нашли Роя и отвезли в больницу, она настояла, что нужно вернуться сюда по меньшей мере дважды и забрать ещё кого-нибудь. Я была раздавлена. Увидеть тело Хэла и представить себе, что Роя мы тоже потеряли… ничего ужаснее со мной не случалось. Но Флора заставила меня двигаться дальше, и я знаю – это правильно. Хэла мы не спасли, но были другие, кто нуждался в нашей помощи. Такие же мальчишки, как он и даже моложе, восемнадцатилетние. Мы нащупывали их тела в темноте, потому что невозможно было отличить их, покрытых нефтью, от камней.

Трудно представить себе ту ночь в такой летний день, когда на ветру качаются розовые головки приморской армерии, а солнце согревает камни. Но если закрыть глаза, я вижу, как спасатели, слепо спотыкаясь, бредут сквозь шторм, фермеры, солдаты и моряки прокладывают себе путь в бледном свете фар припаркованных на скалах машин.

Мы доходим до дальнего края бухты, и Майри бережно кладет букет Бриди на камни у кромки воды. Кивнув, она берет меня за руку, и мы бредём прочь. По дороге я то и дело оглядываюсь туда, где волны подбираются к храброму маленькому букетику цветов, белая лента которого развевается на ветру.

Мы молча возвращаемся с мыса, где мама в ту ночь оставила машину скорой помощи, по ухабистой дороге к нашей машине. Майри в последний раз смотрит на скалы Фурадх Мор и открывает дверцу автомобиля.

– Ну, – говорит она с преувеличенной живостью, – не знаю, как ты, а я не прочь выпить чаю и пообниматься с крошкой Дейзи.

– Спасибо, что привели меня сюда. Мне становится намного легче, когда вы с Бриди рассказываете мне о том, какой была моя мама, когда меня ещё не было.

Она кивает.

– Я знаю. Как ни больно это признавать, всем нам рано или поздно придётся столкнуться с горем. Это неизбежно. Этому научила нас война. Каждый должен пройти тяжёлый путь. Но если рядом с тобой верный друг или двое, идти намного легче.

Ведя машину по берегу озера, я думаю о её словах. Конечно, она права. Все друзья, каких я здесь встретила, помогают мне, каждый по-своему, облегчить мою ношу. Хорошо, что они рядом со мной.

$

Когда мы открываем дверь дома Бриди, нас встречает звонкое пение:

Мы идём нога к ноге,

Мы идём рука в руке,

Мы идём за рядом ряд —

Все на свадьбу к Майри!

Бриди учит Дейзи «Свадебной песне», качает её на коленях и хлопает в ладоши в такт.

– Яд да яд! – поёт Дейзи и хохочет.

– А вот, смотри-ка, мама и тётя Майри!

– Ма и ма, – соглашается Дейзи и тянет ко мне ручонки. Я беру её на руки, прижимаю к себе, но она вырывается и ковыляет к чайному столику, на котором лежит большой раскрытый фотоальбом. Сев на диван, я смотрю на чёрно-белое фото Майри и Роя, которые выходят из церкви в день их свадьбы. По обе стороны от них выстроился по стойке смирно почётный караул девушек-Ренов в строгой униформе. Фата Майри развевается на ветру, и она смеётся, глядя на Роя. Его белокурые волосы сверкают, он улыбается своей красивой невесте.

Майри садится рядом со мной, и Дейзи тут же взбирается ей на колени, чувствуя себя как на моих.

– Смотри, – Майри указывает на фотографию на следующей странице, – это твоя бабушка.

Дейзи с серьёзным видом изучает фото, а потом сама тычет в него пухлым пальцем.

– Аушка.

– И Бриди! Они были подружками невесты, – восхищаюсь я.

Я никогда не видела этих фотографий. Мама и Бриди стоят по обе стороны от Майри, и все трое держат в руках букеты. Я сглатываю ком в горле при виде этих букетов из роз и жимолости, перевязанных бледными ленточками – точно такой же букет Бриди передала Майри, чтобы та оставила его у Чёрной бухты. На этом фото она тоже должна была быть невестой. Она должна была, как и её подруга, отправиться с любимым человеком в большое приключение, в новую жизнь по ту сторону Атлантического океана. Но её счастье разбилось о скалы чёрного пляжа февральской ночью сорок четвёртого года. Моё сердце сжимается от боли, и я вспоминаю слова Майри.

Хорошо, что Бриди и мама были друг у друга. Хорошо, что они прошли этот тяжёлый путь вместе, бок о бок.

Флора, 1944

Когда пришла весна, Алека назначили патрулировать западный округ и повысили до командира. Он присоединился к новому экипажу на борту «Воздушного змея». Хотя Флоре трудно было вновь с ним разлучиться, она не могла забыть его окровавленные руки, сжимающие топор. Этот образ преследовал её во сне, и она, к своему стыду, ощутила что-то вроде облегчения.

Майри, хорошо знавшая Флору, не могла не заметить, как изменилось её настроение, и однажды, пока они ждали пассажиров, сидя в машине скорой помоши, спросила:

– Как у вас дела с Алеком?

– Прекрасно, – ответила Флора, но сама почувствовала, как неискренне звучит её голос. Она попыталась придать ему чуть больше беззаботности. – А почему ты спрашиваешь?

Ей не хотелось мучить подругу своими сомнениями. В конце концов, Бриди потеряла Хэла, а Майри едва не потеряла Роя. Флора должна была понимать, как ей повезло.

– Потому что это кажется мне странным. Как будто, когда он в море, тебе даже легче. Раньше всё было иначе. Снова трудности с его родителями?

Флора печально кивнула и повернулась к Майри.

– И это тоже. Но дело не только в этом, – призналась она. – Я чувствую, что теряю его. Как будто все настроено против нас, не только его отец. Его статус, продвижения по службе… Иногда кажется, будто всё вокруг сговорилось нас разлучить. Не знаю, смогу ли я бороться. И если уж совсем честно, не знаю, сможет ли он.

– Я знаю, тяжело быть в разлуке. Война так нас всех измучила. Но каждому понятно, как он тебя любит.

– Ты так думаешь? Потому что я уже не уверена. Он борется, Майри. И не думаю, что я могла бы облегчить эту борьбу.

– А, так это всё влияние сэра Чарльза. Не дай ему победить тебя, Флора Гордон! Не дай ему разрушить такую прекрасную любовь!

Тут вышел пациент, и разговор пришлось прекратить. По дороге на базу Флора повторяла про себя слова Майри и пыталась себя успокоить, но сомнения так и не ушли.

Алек должен был вернуться только осенью. Но, когда по обочинам дорог заблестели белые головки маргариток, а среди серых камней дамб зарозовел шиповник, Руарид сообщил, что в середине августа новый конвой соберётся в заливе Лох-Ю и отчалит в Архангельск. И Флора со смешанными чувствами стала вновь смотреть на северный горизонт, ожидая, когда в тёмно-синей воде мелькнёт проблеск тёмно-серого – вдруг это окажется «Воздушный змей», плывущий в гавань.

Первой новость узнала Бриди и поспешила через плац к машине скорой помощи. Впервые за последние несколько месяцев Флора увидела улыбку на лице подруги, и хотя щёки Бриди по-прежнему были белыми, как снег, а под глазами залегли фиолетовые тени, радостно было увидеть эту вспышку её прежней жизнерадостности, пусть и недолговечную, как пламя спички на ветру.

– Корабль Алека придёт в течение часа, – сообщила она, чуть запыхавшись, прижала руку к боку и, порывисто обняв Флору, поспешила обратно в столовую.

– Ну вот, – сказала Майри, потянувшись к ключу от машины. – Я наполню бак и как следует всё подготовлю на завтра, а ты переодевайся и иди на пирс.

– Передавай Рою привет от меня, – улыбнувшись ей, добавила Флора.

Майри кивнула. Рой пока оставался на ферме Маклаудов, помогал отцу Майри и набирался сил. Его лёгкие сильно пострадали, и они чуть не потеряли его из-за пневмонии, которая всё никак не проходила, так что ему пришлось несколько недель провести в больнице. Он то терял сознание, то вновь приходил в себя, дрейфуя между жизнью и смертью, но решительная хватка Майри помогла ему выбраться к берегам живых. К ней.

Потом она помогала ему написать письмо родителям, рассказать о героической гибели Хэла, о том, как отчаянно братья боролись, чтобы спасти корабль. Трижды буксир из залива Лох-Ю пытался перебросить трос к тонущему судну, и трижды сила шторма обрывала трос. Поняв, что корабль не спасти, братья поплыли к берегу, туда, где фары машин скорой помощи на вершине утёса освещали путь через водоворот. Они потеряли друг друга в этом шторме, но мысли о том, что Хэл благополучно выберется на берег, не давали Рою сдаться, несмотря на жестокий холод, лишавший его последних сил.

Они написали о Бриди, о том, как счастлив Хэл был с ней, как с нетерпением ждал новой встречи; они рассказали его родителям, как сильно его младшего сына полюбили все жители этой дикой горной земли, такой далёкой от его дома среди прерий.

И Рой пообещал, что скоро, как только въезд будет разрешён, вернётся домой, и не один, а с чудесной шотландской девушкой, с которой он теперь помолвлен. Он сказал Майри, что они все вместе принесут цветы на могилу Хэла, простой белый камень с его именем, датой рождения и датой кораблекрушения – 25 февраля 1944 года – на старом кладбище, на краю поля жёлтой пшеницы.

$

Алек молчал, и Флора чувствовала: его что-то беспокоит. Он шёл впереди неё по тропинке к озерцу, таща рюкзак со всем необходимым, чтобы разбить палатку на пару дней. Шаги пружинили по мягкому торфу, земля была влажной после недавнего дождя. Флора переложила корзину и удочки в другую руку, прибавила шаг, чтобы идти рядом с Алеком – тропинка стала шире, и места хватало двоим, но ей всё же было страшно. Она опасалась, что его мрачное настроение вновь приведёт к вспышке неконтролируемой ярости. Алек взглянул на нее и виновато улыбнулся:

– Прости, сегодня я – не лучший собеседник. Утром был ещё один грандиозный скандал с папой.

Она не спросила, чем был вызван этот скандал, догадываясь, что почти наверняка он затрагивал неподобающую связь Алека с дочерью егеря. Если бы сэр Чарльз подозревал, что пару дней, которые Алек захотел провести на природе, он проведёт с Флорой, это разозлило бы его ещё больше. Пока они шли, она снова задавалась вопросом, смогут ли они быть вместе, когда война закончится. Эти ни на что не похожие времена разрушили все границы, но что их ждёт, когда жизнь вернется в привычное русло? Сможет ли Алек прийти в себя? Восстановятся ли прежние границы? Станет ли она в самом деле хозяйкой поместья Ардтуат? Или, если Алека заставят выбирать между титулом и Флорой, он выберет титул? Что окажется сильнее, чувство долга или любовь? И как быть с её собственным внутренним миром, с ощущением себя как личности, ставшим сильнее благодаря работе и пению? Сумеет ли она заглушить свой голос, если они с Алеком станут мужем и женой?

Они поднимались выше и выше, и невысказанные мысли давили на Флору сильнее, чем тяжесть корзины, которую она тащила, и молчание становилось всё мрачнее. Чтобы нарушить его, она спросила: «А как мама?» Флора понимала, что плохое настроение сэра Чарльзя может повлечь за собой ужасные последствия для его жены.

– Да вроде бы ничего. С тех пор как она вступила в ряды Женского сельского института, у неё много дел. Хорошо, что она выбирается из дома.

Видя, что Мойра Кармайкл нуждается в помощи, леди Хелен деликатно вмешалась в её работу и старалась незаметно для других помогать ей из-за кулис. Поскольку в Олтбеа прибывали всё новые и новые военнослужащие, а рацион существенно снизился, вклад женщин в работу столовой и организацию общественных мероприятий стал важен, как никогда.

На вершине самой крутой части подъёма они остановились, чтобы отдышаться, и снова взглянули на залив. Алек глубоко вздохнул. К облегчению Флоры, когда он улыбнулся ей, она увидела в его взгляде прежнюю теплоту. Прогулка пошла ему на пользу.

Большинство торговых судов собрались и стояли на якоре за островом, американские корабли пришвартовались рядом с британскими судами. Танкеры курсировали между складом и флотом, заправляя корабли топливом и попутно обслуживая норвежское нефтеналивное судно, которое должно была сопровождать конвой для дозаправки судов в пути. «Воздушный змей» стоял на якоре вместе с остальными кораблями военно-морского эскорта.

– Отсюда они кажутся ужасно маленькими, – заметила Флора. – Я постоянно думаю, что ты так далеко, в такой опасности. К тому же там светло почти до полуночи.

Алек обнял ее за плечи, пытаясь успокоить.

– Не волнуйся, как только мы доберемся до Скапа-Флоу, к нам присоединятся два авианосца. Отличная поддержка. Эти пилоты – асы.

Однажды ей довелось увидеть авианосец, сильно превосходивший размерами другие военно-морские суда. Руарид объяснил ей, что привязанные к палубе бипланы с их открытыми кабинами и обтянутыми тканью фюзеляжами на вид могут показаться устаревшими, но они, способные сбрасывать глубинные и торпедные бомбы с любой высоты, незаменимы в охоте за подводными лодками. Он рассказал, как пилоты летят на огромной скорости над качающейся палубой, выслеживая подводные лодки противника, а выследив, возвращаются к авианосцу и приземляются на ту же движущуюся цель, имея всего один шанс поймать тормозной трос, который может вовремя замедлить самолет и не дать ему упасть с палубы в бурлящее море. Флора и представить не могла, как тяжело приходится этим пилотам, которые часто летают вслепую и выходят из плотной пелены тумана лишь в паре сотен футов над палубой.

Однако Флора понимала, насколько уязвимым будет этот летний конвой даже при поддержке двух авианосцев. Последний рывок, говорили все. К Рождеству всё закончится. Ну конечно. Флора и сама надеялась, что, может быть, этот конвой будет последним… но сколько её молитв остались неуслышанными?

Они продолжили путь к озерцу, отвернувшись от серой флотилии в озере внизу. Погода была хорошей, так что прятаться в хижине не было нужды; насадив мух на удочки, они принялись ловить рыбу к ужину. Покрывало зелёных кувшинок надёжно скрывало форель того же коричневого цвета, что и пропитанная торфом вода, так что пришлось подобраться к самому краю озерца, чтобы выманить рыбу на поверхность. Вскоре им попалась форель подходящего размера, и Алек почистил её, пока Флора разводила огонь в полуразвалившемся очаге хижины. Бросив кусок масла на почерневшую сковороду, которую они захватили с собой, Флора принялась жарить рыбу, и вскоре кожица форели стала золотистой и хрустящей, а мясо, как следует впитавшее масло, – мягким и сочным. Они ели рыбу с картошкой, пожаренной на той же самой сковороде, и сладким зелёным горошком.

Алек положил голову на колени Флоры, она прислонилась спиной к каменной стене хижины, и они говорили о том, как быстро поправляется Рой – во многом благодаря заботе Майри и её семьи – и как Бриди, кажется, понемногу начинает приходить в себя.

– Как дела у Стюарта и Дэйви? – спросил Алек.

Кармайклы с трудом пытались справиться с горем, и Флора переживала, что они не могут уделять двум маленьким мальчикам достаточно внимания. Так что она предложила миссис Кармайкл иногда брать мальчишек к себе, чтобы они помогали им с отцом. Три дня в неделю на протяжении всех летних каникул братья приходили в домик смотрителя и выполняли все поручения, какие им давал Йен: ухаживали за пони и собаками, копали картошку и пололи сорняки в огороде. Стюарт рос как чертополох, из курточки, слишком короткой, торчали запястья, из штанов – тощие лодыжки. Рыба и мясо, которыми с мальчиками делились Гордоны, были очень существенным дополнением к их рациону. Браан стал верным спутником братьев, Дэйви быстро полюбил пони и проводил часы напролёт, распутывая его длинную светлую гриву и вычёсывая из неё репей.

– С виду неплохо. На этой неделе вернулись в школу, но всё равно по вечерам приходят помочь папе и выпить с нами чаю. Папа считает, они уже достаточно взрослые, чтобы можно было брать их на охоту, и из них выйдут хорошие загонщики.

– Их мама не приезжала летом повидаться с ними?

Флора покачала головой.

– Знаю, что Кармайклы её приглашали, но она не смогла. Обещала приехать на день рождения Дэйви, но этого так и не случилось. Ужасно было видеть, как он старается не показать своего разочарования. Он такой молодец! Он сказал мне, что она делает бомбы и слишком занята, но заберёт их с братом, как только война закончится. Уверена, пока здесь им лучше.

Приподнявшись на локте, Алек подбросил торфа в огонь. Было не холодно, но дым помогал отгонять мошек.

– Ты только посмотри, – прошептал он, придвигаясь ближе к Флоре и сжав её руку. – Наверное, я никогда не устану любоваться закатами на западном побережье.

На вершине холма неподвижно стояло стадо оленей, глядевших на заходящее солнце, которое окрашивало небо на западе в алый и карминный. Цвета становились все ярче и глубже, а потом вдруг исчезли, и ночь задернула сине-черную завесу, скрыв оленей.

В этот миг сомнения Флоры наконец рассеялись, и она ощутила спокойствие. Алек казался умиротворенным, его голос снова звучал как прежде, и Флора почувствовала, как напряжение, сковывавшее её шею и руки, прошло. Она прижалась к нему, положила голову ему на грудь. На чёрном небе начали появляться звезды.

Она знала несколько созвездий: Плуг, который вращался вокруг постоянной точки Полярной звезды, всегда лежал над горизонтом и был знаком всем, кто возделывал землю, и всем, кто ловил рыбу в коварных водах Минча. А когда Флора была маленькой, отец показал ей, как охотник Орион появляется зимой из-за холмов на юге в поисках Семи сестер, которых отправил на небо верховный бог.

– Расскажи мне о звёздах, – ласково попросила она. Алек устроился поудобнее, ближе прижал к себе Флору и указал на созвездие ближе к северу.

– Видишь вон те яркие звёзды? Это моё любимое созвездие – Трон Кассиопеи.

– Кто такая Кассиопея? – спросила Флора, гладя кончиком пальца скулу Алека. Его глаза были тёмными, как ночное небо.

– Прекрасная королева, мать Андромеды. Она хвасталась богу морей Посейдону, что её дочь прекраснее его морских нимф. Он пришел в бешенство и забросил её на небо вместе с троном, приговорив вечно вращаться вокруг Полярной звезды.

– Бедняжка! Получается, половину времени она висит вверх ногами, – улыбнулась Флора.

– Ну вот, теперь ты с ней знакома. Когда я буду в море, мы оба можем смотреть на неё и знать, что свет её звезд сияет надо мной и над тобой. Расстояние между нами – ничто, если подумать, как далеко эти звезды. Я люблю думать об этом, когда стою на вахте там, в арктических морях. И чувствую, что ты всегда рядом, – поведал он и переплёл свои пальцы с пальцами Флоры.

Пока они смотрели в небо, появлялись всё новые и новые звёзды, и вот их уже укрыло одеяло из чёрного бархата, собравшее в своих складках миллионы сверкающих капель росы. И когда эти звезды кружились над влюблёнными, описывая в ночном небе водоворот света, они становились всё ближе, пока биение их сердец не зазвучало в унисон и они не слились, чтобы стать единым целым.

Лекси, 1978

Дейзи лежит в кроватке, укутанная шалью с узором из ракушек, а мы с Дэйви сидим на ступенях домика смотрителя и допиваем бутылку вина, начатую за ужином. Я кладу голову ему на плечо и смотрю, как появляются звёзды, когда осенняя ночь завешивает залив покрывалом тьмы.

Между нами ощущается приятное чувство родства, будто мы всегда знали друг друга. В какой-то степени так оно и есть. Это чувство родства – новое для меня ощущение, и я осознаю, что мне никогда раньше не было в чьей-то компании так уютно.

– Расскажи мне, как называются созвездия, – прошу я. Он указывает на Плуг.

– Вот это все знают, его хорошо видно тем, кто в море. Оно всегда смотрит на Полярную звезду, одну из тех, что никуда не движется. Как только поймёшь, где север, легче будет плыть.

– А это? – спрашиваю я, указывая на зигзаг в небе над нами.

– Это? Трон Кассиопеи. Его легко узнать по вот этим пяти ярким звёздам. А вон там – Сириус, «собачья звезда». Самая яркая. Если увидишь что-нибудь ещё ярче, то это, скорее всего, планета, – указывает он на юг. – В это время года в ясную ночь можно увидеть и моё любимое созвездие Орла. Его труднее различить, но вот эта самая яркая звезда на краю Млечного Пути – Альтаир, голова орла. Его крылья раскинуты, видишь? – он обводит контур крыльев орла, в темноте обрисовывая очертания. – Как-нибудь ночью, когда погода будет спокойной, как сейчас, я покатаю тебя на лодке. На воде, вдали от света домов, звёзды видны намного отчётливее.[10]

Я представляю себя в лодке, глубокую, чёрную воду подо мной, поглощающую свет луны и звёзд. От этой мысли меня бросает в дрожь.

– Пойдём, – говорит Дэйви, – ты уже замёрзла. Пора в дом.

Я качаю головой, не желая нарушить наше уединение. Но он всё равно поднимается.

– Ну тогда хотя бы позволь мне принести плед.

Теперь, когда меня не греет его тело, мне в самом деле становится холодно. Он уходит, и вдруг из ниоткуда всплывает чувство, что меня бросили, так мучившее меня в Лондоне. Это абсурд, я знаю. Он не уходит от меня, он обо мне заботится. Но раны, оставленные Пирсом, по-видимому, глубже, чем я думала.

– Опять ты пытаешься всех опекать, – я хочу, чтобы эти слова прозвучали беспечно, но они похожи на обвинение.

– А ты опять боишься тех, кто о тебе заботится. Как бы не обидели… – отвечает он, и в его словах отчётливо слышно раздражение. Я пытаюсь разглядеть выражение его лица, но в темноте его не видно, а потом Дэйви поворачивается и уходит в дом.

Я вздыхаю и тоже встаю, пока он не пришёл с пледом. При мысли об этом я ощущаю подступающую клаустрофобию, и понимаю, что его слова меня задели. Уже поздно, магия окончательно и бесповоротно разрушена. Я иду в дом, включаю свет, ставлю посуду в раковину, включаю воду, вытираю кухонную стойку.

Дэйви стоит в дверном проёме с уже ненужным клетчатым пледом в руках. Аккуратно вешает его на спинку кухонного стула, расправляет складки.

– Ну, я тогда пойду.

Я киваю, оттираю соусницу, не глядя ему в глаза. Он подходит ближе, забирает у меня губку и сжимает меня в объятиях.

Не знаю, что в тот вечер пошло не так. Может быть, мы оба слишком привыкли жить сами по себе. Может быть, мы просто слишком разные. Или стена, которую я выстроила вокруг своих чувств, слишком прочная – даже для него. Всё внезапно кажется сложным: впускать кого-то в свой мир, работать над отношениями, и я тоскую по своей простой жизни с Дейзи, хотя и знаю, какой одинокой может быть эта жизнь.

– Прости, – говорю я, уткнувшись лицом в его рубашку. – Но не нужно пытаться меня спасти, как ты пытаешься спасти всех остальных, потому что не смог помочь матери и брату.

Он шарахается от меня, больно задетый моими словами. Качает головой, надевает куртку. Поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и смотрит на меня, и я вижу в его глазах боль.

– Я не пытаюсь спасти тебя, Лекси, – говорит он. – Я пытаюсь тебя любить.

$

Я выплываю сквозь слои тревожных снов, не понимая, какой звук меня разбудил. Неделя выдалась безветренной, поэтому меня изумляет внезапный шторм, который успел разразиться, пока я спала, и теперь с бешеным воем колотит в стены домика. Я слышу и другой звук, резче и настойчивее, чем шум ветра и дождя. Не сразу, но до меня доходит, что это телефонный звонок, и меня охватывает тревога. Кто, чёрт возьми, может звонить среди ночи? Наткнувшись на дверной косяк, я потираю ушибленное плечо, спешу вниз, быстро снимаю трубку, радуясь, что Дейзи не проснулась.

– Лекси, Дэйви с тобой? – Это Бриди, её голос – почти визгливый от волнения.

– Нет. Я не видела его несколько дней, – отвечаю я. Точнее, я не видела его с той ночи, когда наговорила ему гадостей, но об этом я предпочитаю не рассказывать Бриди.

– Он вчера ушёл на лодке. Сказал, что пару дней порыбачит, пока погода хорошая. Прогноз сообщал, что она изменится, но не так же быстро.

Её паника передаётся и мне, и мои мысли лихорадочно кружатся в водовороте страха.

– Он сказал, куда именно направляется? – спрашиваю я, пытаясь успокоиться и мыслить насколько возможно ясно.

– Нет. Только что уходит в море. Ох, Лекси, что же нам делать?

– Я позвоню в береговую охрану. Может, они слышали что-нибудь от него по радио? Может, он ушёл в Гейрлох или к заливу Груинард? Если нет, я скажу им, что он пропал, и они начнут поиски. Я перезвоню вам, как только поговорю с ними.

Прежде чем я успеваю повесить трубку, Бриди уже стоит у меня в дверях, не в силах терпеть ожидание в одиночестве. Она насквозь промокла, и я протягиваю ей полотенце, чтобы она вытерла волосы. Её всю трясёт.

– Всё в порядке, Бриди, – говорю я, усаживая её за стол и пытаясь успокоить, хотя и сама далеко не спокойна. – Они ищут «Бонни Стюарт». В последний раз он связывался с ними по радио около Шиантских островов – сказал, что направляется домой.

Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие и выбросить из головы Синих людей Минча, этих злобных водяных, которые выползают из своих пещер у краёв островов, хватают моряков и тянут навстречу смерти среди голодных волн.

Я сжимаю руки Бриди, но не в силах унять её дрожь.

– Что-то не так, – повторяет она. – Я чувствую.

Её страх заразителен. Я вижу Дэйви, покидающего мой дом, его серо-голубые глаза, затуманенные болью, и сквозь шторм слышу эхо его тихих, грустных слов: Я не пытаюсь спасти тебя, Лекси. Я пытаюсь тебя любить. Внезапно перед глазами встаёт образ: разбитая, искорёженная лодка на пляже у Чёрной бухты. Я понимаю: нужно сделать что-то, что угодно. Я не могу просто сидеть здесь, зная, что он в опасности.

– Бриди, приглядите за Дейзи, хорошо? Я поеду туда.

Она кивает, как будто это самая разумная мысль – ночью, в шторм тащиться неизвестно куда. Но мы обе знаем: если он плывёт к Лох-Ю с Шиантских островов, он будет проплывать мимо Фурадх Мор.

– Возьми его «Лэнд Ровер», – говорит она в ответ. – Там трудно будет проехать. Будь осторожна, Лекси.

Я киваю, заправляю пижамные штаны в сапоги и снимаю с крючка мамино пальто. Застёгивая пуговицы, провожу пальцами по броши, которую к нему приколола, и прикосновение к ней придаёт мне храбрости, напоминает, что мама в жуткую ночь, в ещё более страшный шторм, много лет назад проехала тот же путь.

Я подхожу к «Лэнд Роверу» Дэйви, припаркованному перед его домом; ключи, как обычно, оставлены в замке зажигания. Двигатель гудит один, два раза, замолкает, и я включаю передачу. Разобравшись со сцеплением, выезжаю на дорогу, проливной дождь стучит по металлу крыши. Дёргаюсь, когда ветер бьёт по машине, пытаясь снести её в канаву. К счастью, на дороге больше никого нет. Я смотрю на небо, надеясь, что компанию мне составит хоть одна звезда, но грозовые тучи затмили созвездия, которые Дэйви показывал мне той ночью. Как без них он сможет найти север? Мне остаётся только молиться, чтобы компас «Бонни Стюарт» указывал верный курс.

Наконец я добираюсь до фермерских домов у Чёрной бухты, в конце дороги. Медленно ползу по трассе, не видя ничего, кроме света фар. К своему ужасу, осознаю, что земля обрывается прямо здесь, и резко останавливаюсь, дергая ручник. На миг опускаю фары, наклоняюсь к рулю, протираю лобовое стекло рукавом пальто, выискивая в темноте слабые проблески света. И вижу это. Слабое, как звёздный свет, мерцание на мгновение появляется и вновь исчезает в волнах. Жду, затаив дыхание, изо всех сил напрягая глаза. И оно снова появляется. Опредёленно, это лодка! Но она на другой стороне Фурадх Мор, недалеко от берега, и слишком рано поворачивает, не видя в темноте ужасных зубов мыса.

Я отчаянно переключаю фары на ближний свет, осознавая, что огонёк мерцает совсем рядом с машиной, охваченной тьмой. Если хозяин лодки – «Бонни Стюарт» или какой-то другой – взглянет вверх, он увидит слабый луч света и поймет, что между ним и устьем озера есть земля.

Я выпрыгиваю из «Лэнд Ровера», и ветер едва не сдувает меня с ног, едва не выбивает из меня дыхание. Спотыкаясь, иду к краю обрыва, хватаясь за кусты вереска, чтобы не упасть. И вот он снова мелькает, слабый свет, и по-прежнему приближается к скалам. Я кричу и машу руками, хотя знаю, что меня не видно и не слышно в шуме волн.

– Поворачивай! – кричу я. – Поворачивай!

Я прыгаю обратно в машину и отчаянно включаю и выключаю фары. Вспышка вновь мигает и вновь поглощается волнами.

А потом я с облегчением всхлипываю. Потому что лодка меняет курс и уходит от коварных скал Фурадх Мор. Она движется невыносимо медленно, преодолевая силу шторма. Полностью исчезает на несколько бесконечных минут, сражаясь с набегающими волнами и прячась от моих глаз. Когда она вновь появляется справа от мыса, благополучно миновав скалы, я выдыхаю и лишь тогда понимаю, что не дышала, пока не увидела точку света, этот крошечный отблеск, такой же неясный, как свет звезд над чёрными просторами океана.

Я жду, пока лодка не отойдет от мыса и не повернёт вправо, к устью озера. А потом осторожно возвращаюсь назад по трассе. Огибая пляж, на каждом повороте дороги оборачиваюсь и смотрю на воду. Огонёк мигает то тут, то там, но движется к Олтбеа, и слабый отблеск рассвета под покровом густых грозовых облаков виднеется над оловянно-тёмной водой.

Я подъезжаю к пристани. Слухи разошлись, и там собрались люди, которые ждут, чтобы помочь Дэйви вытянуть «Бонни Стюарт» и перетащить в укрытие в гавани. Сквозь бушующий ветер он кричит им: «Спасибо!». Его хлопают по спине, радуясь, что он вновь в безопасности, что он вырвался из цепкой хватки водяных. А потом он видит меня возле груды рыболовных сетей и идёт ко мне. Я шагаю ему навстречу и обнимаю крепче, гораздо крепче, чем раньше.

– Ну, – спрашивает он, когда наконец обретает возможность говорить, – и кто теперь всех спасает, Лекси Гордон?

Флора, 1944

День отъезда Алека приближался, и Флора чувствовала, как в его душе вновь растёт тьма. Два бесценных дня, проведённых в старой хижине, сблизили их даже сильнее, чем они были близки, и на какое-то время она смогла убедить себя, что её любви достаточно, чтобы его исцелить, помочь ему оставить всё плохое и мрачное позади. Но теперь, когда над ними нависла неизбежная предстоящая разлука, она чувствовала, как он опять отдаляется от неё, становится рассеянным, чужим. Пустота в её душе вновь начала заполняться сомнениями.

Ей хотелось проводить с ним всё свободное время до последней минуты, но мешала её работа на базе. Её тревога усилилась, когда он перестал приходить в домик смотрителя по вечерам, чтобы посидеть в кухне с ней, Руаридом и их отцом, выпить пару стаканчиков виски.

В гавани кипела активная работа – верный признак того, что конвой скоро отправится в путь, и Флора изо всех сил пыталась сосредоточиться на моторе, который чинила. Услышав хруст сапог по гальке, подняла глаза вверх, перемазанной маслом рукой откинула прядь волос, упавшую на лоб.

– Алек! – При виде него её сердце подпрыгнуло. Он поцеловал её, но не улыбнулся, не посмотрел ей в глаза. – Я так рада тебя видеть. Я так боялась, что конвой скоро уйдёт, и мы не успеем попрощаться, – высказала она, вытерла руки тряпкой и заправила выбившуюся прядь в косу.

Он посмотрел через залив туда, где стоял на якоре «Воздушный змей».

– Я пришел попрощаться сейчас, – пробормотал он. – Мы уплываем только утром, но у нас не будет возможности снова увидеться перед отплытием.

– Значит, ты не сможешь сегодня к нам прийти? Ты же знаешь, папа и Руарид были бы рады тебя видеть…

Он покачал головой:

– Боюсь, что нет. У меня кое-какие дела. А потом я должен быть на борту корабля, чтобы подготовиться к отплытию как следует.

Пугающее расстояние между ними вновь вернулось. Она обняла его, пытаясь вновь ощутить близость той ночи, когда она лежала в его объятиях под звёздами, и не смогла. Ей казалось, он уже покинул её, уже отправился в новое жестокое путешествие.

– Ну хорошо, увидимся, – согласилась она, надеясь, что хотя бы теперь он улыбнётся, но его лицо по-прежнему было серьёзным, когда он наклонился, чтобы поцеловать её в последний раз. А потом повернулся и пошел прочь, обратно по пляжу к поместью Ардтуат.

Пытаясь избавиться от страха за него и страха за них, Флора смотрела ему вслед, надеясь, что он повернется, улыбнется и помашет рукой, чтобы она смогла убедить себя, будто всё в порядке. Но он уходил не оглядываясь. Когда он исчез из её поля зрения, она взяла гаечный ключ и вновь с неохотой занялась делом.

$

В тот день она закончила работу и несла инструменты в гараж, когда вдруг увидела машину. Водитель и пассажир не заметили её, стоявшую у стены палатки, но окна машины были открыты, и Флора ясно увидела тех, кто сидел в салоне, наслаждаясь солнцем и теплом летнего вечера.

Алек прибавил скорости. Светлые локоны Дианы Кингсли-Скотт развевались на ветру, дразня Флору, смотревшую, как уезжает автомобиль.

Её захлестнула волна ярости и унижения – самая сильная волна из всех, что мучили её каждый раз, когда она чувствовала себя лишней в мире Алека. Диана не могла просто так ни с того ни с сего явиться в поместье Ардтуат. Она явно пробыла здесь несколько дней, и Алек ничего не сказал Флоре. Мало того, он её избегал, и теперь стало понятно, почему его вечерние визиты в домик смотрителя так внезапно прекратились. Он наслаждался изысканными обедами с родителями и Дианой в роскошном зале особняка. Осознание этого после нескольких дней и ночей, проведённых вместе с ним на холме, было таким болезненным. Какой же дурой она была, поверив словам о его невинности, когда Диана приезжала сюда в декабре, на зимнюю охоту. Должно быть, их общение продолжалось с тех пор, и всё это время он просто использовал Флору. Но больше она не позволит над собой издеваться. Её пальцы сжали брошь в кармане так крепко, что углы впились ей в кожу. Она вынула брошь, посмотрела на серебро лаврового венка, всё в бисеринках её алой крови.

$

Она бежала по дорожке к особняку Ардтуат, в спешке спотыкаясь о корни сосен. Она не хотела видеть Алека, поэтому ей нужно было оставить письмо, прежде чем он вернется, куда бы он ни уехал с Дианой. К её облегчению, его машины не было видно, и входная дверь была открыта. Она положила конверт с запиской и брошь на серебряный поднос, где почтальон оставлял письма, чтобы Алек, вернувшись, сразу всё это обнаружил. А потом повернулась и, спотыкаясь, пошла обратно по тропинке, благодарная темноте под деревьями, поглотившей её.

$

После бессонной ночи Флора поднялась рано, пока остальные ещё спали. Укутав плечи клетчатой шалью, чтобы спастись от холодной росы, она постаралась не обращать внимания на корабли, которые уже готовились к отплытию, и сосредоточиться на своём занятии – собирать дикую малину с кустов возле домика. Флора думала, что ягоды станут приятным дополнением к завтраку. И когда все полакомятся ими, она расскажет отцу о своём плане, который вынашивала всю ночь, ворочаясь в постели.

Она покинет поместье Ардтуат, потому что ей нужно скрыться от Алека и его семьи. Ей невыносима мысль о его обмане, о том, что она вновь может увидеть его с Дианой. Её присутствие здесь неудобно для всех, в том числе для отца и брата, которые из-за неё могут лишиться дома. Теперь она открыла в себе много новых навыков и твердо решила, что сможет найти им хорошее применение. Она попросит перевести её на другую базу, и когда Алек вернётся, он уже не застанет её здесь. А когда война закончится, она, куда бы её ни забросила судьба, найдёт хорошую работу. При мысли о том, как ей будет не хватать родных и друзей, у неё сжалось сердце. Ей будет не хватать и «Птиц Олтбеа». Но судьба подарит ей новые возможности, новые встречи. И может быть, когда-нибудь в её жизни даже появится мужчина, которому она сможет доверять и который будет любить её так же сильно, как она полюбит его.

Какое-то движение в соснах привлекло её внимание. Она подняла глаза, отставила в сторону миску с ягодами, вытерла руки о фартук, увидев, что по тропинке к ней бежит леди Хелен.

– Доброе утро, ваша светлость.

Леди Хелен отмахнулась от приветствия. Её щёки, всегда бледные, раскраснелись, она тяжело дышала.

– Флора! Я так рада, что нашла тебя! – она крепко сжала руку девушки. – Пожалуйста, поверь мне – Алек любит тебя и только тебя, – очень убежденно заверила она. От её привычной сдержанности не осталось и следа. Флора в изумлении смотрела на неё. – В этой ужасной ситуации виноват мой муж. Он считает себя вправе вмешиваться в жизнь всех, кто его окружает. Я слишком долго ему это позволяла, но больше не собираюсь молча смотреть, как он рушит судьбу моего сына. Алек любит тебя. Он рассказал мне о письме. Да, Диана оставалась на пару дней, но вновь по приглашению моего мужа. Алек был в бешенстве и не стал тебе ничего говорить, понимая, как это тебя расстроит. Вчера у них с отцом был ужасный скандал, и он чётко дал мисс Кингсли-Скотт понять, что она совершенно его не интересует. Он вернулся домой поздно, после того как отвёз её на поезд, и обнаружил твоё письмо. Он убит горем, Флора. Ты – его единственная любовь. И теперь он должен уплыть на этом чёртовом корабле, думая, что ты его больше не любишь, и это разрывает мне сердце…

Флора никогда не слышала от леди Хелен такой долгой и эмоциональной речи. Леди даже выругалась! Придя в себя и поняв смысл сказанного, Флора ахнула и зажала рот рукой. Резко повернулась к заливу, где корабли уже выстроились на своих позициях, готовые к отплытию.

– Нет! – вскричала она. – Алек! Я должна сказать ему! Я всё не так поняла!

Она хотела бежать к пристани, но леди Хелен не ослабила хватку.

– Вот, – сказала хозяйка поместья и вложила что-то в ладонь Флоры, – возьми её с собой. А теперь иди!

Ноги Флоры быстро несли её по тропинке, по дороге, вдоль берега. Но было уже слишком поздно. Задыхаясь, она смотрела, как «Воздушный змей» занял своё место во главе конвоя и повёл корабли к устью озера. Она размахивала обеими руками над головой, надеясь, что Алек её заметит, но понимая, что он уже слишком далеко. Смахнув слёзы, она раскрыла ладонь и увидела брошь, которую ей вернула леди Хелен. Бережно приколола к шали, глядя, как уплывает конвой.

– Вернись ко мне, – прошептала она. Ветер подхватил её слова и разбросал по серебряной воде.

$

Был поздний август, прошла неделя с тех пор, как уплыл конвой. На кустах, оплетающих изгороди, расцвели дикие розы, в летнем воздухе кружили песни жаворонков. Флора возвращалась домой с базы и увидела, что к ней несутся мальчишки Лавроки. Вечером они должны были помогать Йену и прибежали к нему прямо из школы. Носки спадали с их тощих лодыжек, свисая до потёртых ботинок, коленки были узловатыми, как сосновые сучки. Флора улыбнулась и помахала мальчишкам, но остановилась, увидев их лица.

– Что случилось? – спросила она и поправила чёлку Стюарта, свисавшую на глаза.

– Мы видели этого почтальона. На велосипеде. Он свернул к воротам большого дома, – выпалил Стюарт и жадно глотнул воздух.

– Кого? Мистера Мактаггарта?

Мальчики кивнули в унисон.

Флора побледнела.

Телеграмма.

Алек.

Она не знала, что ей делать – идти ли к поместью Ардтуат, говорить ли с Маккензи-Грантами. Гнев сэра Чарльза мог быть страшен. Горе леди Хелен – ещё страшнее.

Но ничего не знать было невыносимо. Она уже набралась мужества, чтобы идти, и вдруг увидела фигуру в униформе Ренов, бегущую к ним, раскинув руки. Фуражка слетела, тёмные кудри разметал ветер. Ноги Флоры подкосились. Бриди успела подхватить её на руки, прежде чем она рухнула на землю.

Лекси, 1978

Майри очень тактично, очень осторожно рассказывает мне о том, как погиб мой отец. Мама, конечно, мне уже об этом говорила. В тот летний день «Воздушный змей» сопровождал конвой, плывший по Баренцеву морю, когда в него ударила торпеда. Корабль быстро пошёл ко дну, а с ним двести тридцать девять человек. Выжили только девять, их выловило из воды спасательное судно. Остальные корабли продолжили путь к Архангельску.

Так что мой отец лежит, как многие другие моряки, в такой могиле, к которой я не смогу прийти. Его имя на фамильной усыпальнице Маккензи-Грантов – всё, что было у моей мамы. Дикие цветы, которые мы приносили туда каждое воскресенье – всё, что она могла для него сделать. Он уплыл, так и не узнав, что она по-прежнему его любит. С осознанием этого ей пришлось прожить всю оставшуюся жизнь. И он не узнал, что она ждёт от него ребёнка.

Теперь рассказывает Бриди – о том, что после службы в церкви сэр Чарльз при всех отчитал Руарида, и, не скрывая переполнявших его горя и ярости, сказал, что Руариду должно быть стыдно сидеть тут в безопасности на холме, зная, что с ним ничего не случится, зная, что эту возможность предоставил ему Алек, зная, что кости Алека лежат теперь на глубине нескольких тысяч миль в ледяном море. Руарид не ответил ни слова, молча стоял, убитый горем из-за того, что лишился друга детства, но его челюсти сжались, а лицо побледнело.

Флора умоляла его одуматься, но на следующий день Руарид пошёл на базу и попросил перевести его на корабль. И, поскольку им требовался связист, его направили на «Кассандру», имя которой стало предзнаменованием смерти. Благополучно добравшись до Мурманска, корабль погиб на обратном пути в Лох-Ю – в его нос влетела немецкая торпеда.

И мистер Мактаггарт на своём велосипеде проехал мимо ворот поместья Ардтуат и направился прямо к домику смотрителя. И новая телеграмма ударила в сердца Йена и Флоры спустя всего три месяца после того, как они узнали о гибели Алека.

$

– Вот, значит, как всё было, – тихо говорю я, услышав наконец историю, которую рассказали мне мамины лучшие подруги. Мне хочется плакать.

Неудивительно, что маме было так тяжело говорить о моём отце. Она всю жизнь мучилась чувством вины, что написала ему то страшное письмо. Что он уплыл навстречу смерти, не зная, как сильно его любят и ждут.

Внезапно меня охватывает ужасное осознание, что она могла чувствовать себя виноватой и в смерти брата. Ярость сэра Чарльза от того, что Алек так любил Флору, не могла не отразиться на Руариде, не сыграть роковую роль в его судьбе. И мой отец, и мой дядя были героями войны, но лишь теперь я понимаю, какие чувства испытывала мама, думая о том, как повлияла на их гибель.

И к чему всё это привело? Смогла ли мама войти в мир Маккензи-Грантов? Слабая надежда на это погибла вместе с Алеком.

Она больше никого не встретила. Многие мужчины, покинувшие родной дом, так и не вернулись назад. Новое поколение женщин, как и то поколение, чья юность пришлась на годы прошлой войны, осталось без мужей, без шансов обрести семью. Мама стала одной из этих одиноких женщин, всю свою жизнь прожила тихо, в крошечной деревне среди холмов, в домике смотрителя. Растила меня, заботилась о дедушке, которого не стало в тот год, когда мне исполнилось пять.

Я молчу, пытаясь осмыслить всё это. В конце концов спрашиваю:

– А что стало с «Птицами Олтбеа»?

– Мы никогда больше не выступали с концертами, после того как погибли Алек и Руарид. Пели разве что в церкви, – мягко и задумчиво отвечает Майри. – Но, Лекси, когда ты поступила в ту школу в Лондоне, это так много значило для твоей мамы. Она очень радовалась, что у тебя появилась возможность, которой у неё никогда не было. Подарить свой голос всему миру.

Я знаю, она не имеет в виду ничего плохого, и всё-таки при её словах содрогаюсь, и мне становится ещё хуже. Я разочаровала всех. И маму – в особенности. Она была тактична и никогда на меня не давила, но теперь я понимаю, как много для неё должен был значить мой успех – гораздо больше, чем я могла себе представить. Я беру с каминной полки мамину фотографию – ту, на которой ветер треплет её волосы и солнце светит в лицо, ту, на которой её взгляд полон любви, так жестоко у неё отнятой. Вздохнув, ставлю фото на место и вижу, что Бриди и Майри переглядываются.

– Что такое? – спрашиваю я. Бриди качает головой и сжимает губы, словно боится, что слова могут вырваться у неё против воли. Майри, подавшись вперёд, легонько треплет подругу по руке:

– Пришло время рассказать ей всю историю, Бриди. Пусть она узнает и поймёт.

– Пойму что? – сразу интересуюсь я, переводя взгляд с одной женщины на другую.

Бриди смотрит настороженно, неуверенно, в последний раз пытаясь замкнуться в себе, не выдать тайну, о которой молчала столько лет. Почти тридцать четыре года, если быть точной; всю мою жизнь. Но Майри кивает, побуждая подругу говорить. И Бриди неохотно рассказывает мне остальное.

Флора, 1944

Закончив завтрак, Йен посмотрел на Флору:

– Тебе не нужно туда ехать, ты же знаешь.

Она взяла чайник, налила отцу чаю:

– Я еду с тобой, пап, и всё. Ты один не справишься и с пони, и с оружием. Ты и сам знаешь, как для сэра Чарльза важна оленина к Рождеству. Даже если он не просил тебя взять с собой меня, я считаю, что тебе нужна моя помощь.

Подув на чай, чтобы быстрее остыл, отец вновь смерил Флору внимательным взглядом из-за чашки.

– Ты точно в порядке, душа моя? Прошла твоя слабость?

Флора погладила начавший округляться живот. Срок был небольшой, всего четыре месяца, но в это утро она обнаружила, что не может застегнуть брюки. Она нашла ремень в шкафу Руарида, который они так и не разобрали – обоим было ещё слишком больно – и подпоясала их.

– Всё хорошо, пап, честно. Меня уже не тошнит, и я буду просто тихо сидеть возле пони, пока вы охотитесь.

Не было нужды говорить о том, что, кроме неё, ехать всё равно некому, потому что ни Алека, ни Руарида больше нет. Мальчишки Лавроки, хоть и проявили себя отличными помощниками в охоте на фазанов и тетеревов, были всё же ещё слишком маленькими, и им недоставало выдержки и терпения ждать, пока выследят оленя.

Флора поднялась, отнесла посуду в раковину, протянула отцу завёрнутые в газету бутерброды. Надела жакет, набросила клетчатую шаль, отчасти для тепла, отчасти чтобы скрыть выпирающий живот от сэра Чарльза. Не хватало только, чтобы он, обезумевший от ярости и горя, потерявший единственного сына, узнал, что дочь смотрителя носит его внука! Ей хотелось рассказать новость леди Хелен, которая, может быть, обрадовалась бы, что частичка её сына будет жить, но в их последнюю встречу, на собрании в Женском сельском институте, Флора отвернулась и закрыла живот руками, испугавшись, что к тёмно-фиолетовому синяку на скуле владелицы поместья могут добавиться новые, если сэр Чарльз разозлится ещё сильнее.

Они направились в конюшню, молча взялись за дело. Флора надела на пони уздечку и застегнула ремень на шее, отец взвалил ему на спину тяжёлое седло. Флора медленно повела пони по дорожке к особняку Ардтуат, Йен пошел забрать винтовки из оружейного сейфа и сообщить сэру Чарльзу, что они готовы. Его светлость молча забрал у ее отца двустволку, едва заметив Флору. Она шла ровно, хотя и чуть медленнее, чем обычно, пони терпеливо брёл по холмам нога в ногу с ней. Они направлялись к озерцу, где Флора и пони должны были терпеливо ждать, пока мужчины поднимутся на холм, под которым олени прячутся от порывистого декабрьского ветра. Когда тропа стала круче, отец повернулся и с тревогой посмотрел на Флору, вопросительно приподняв брови. Она тяжело дышала, но ободряюще кивнула ему, показывая, что всё в порядке и она справится.

Через час они добрались до ручья неподалёку от озерца, после недавнего зимнего дождя чуть вышедшего из берегов. Отец протянул руку, чтобы помочь Флоре удержаться на скользких от влажного мха камнях. Она смотрела вниз, чтобы убедиться, что твёрдо стоит на ногах, одной рукой крепко ухватилась за повод, а другая сама собой потянулась к животу, шаль сползла с плеч. Флора вновь подняла голову, и её глаза встретились с глазами сэра Чарльза. Он смотрел на нее холодно, оценивающе. Она застыла от страха, увидев, что его взгляд потемнел, а лицо побагровело. Он всё понял и, резко повернувшись, зашагал вперед, к водам озерца, таким же чёрным, как его настроение.

Когда они дошли до хижины, отец передал винтовку Флоре, а сам, вынув бинокль из кожаного футляра, висевшего у него на бедре, стал осматривать окрестности.

Небольшое стадо ланей, искавших скудную пищу на замёрзшей земле, подняло головы. Они были слишком далеко, чтобы всерьёз испугаться трёх человек и белого пони и пуститься наутёк, но настороженно наблюдали за ними с холма. Одна из самок заволновалась и стала медленно уходить, остальные последовали за ней, пока она не остановилась. Охотников скрывала стена хижины, и Флора позволила пони жевать бледные пучки травы у камней, чтобы он не шумел и не выдал себя. Самка неподвижно ждала, готовая к бегу – ушки на макушке, мышцы тела напряжены. Но из-за хижины так никто и не появился, и она продолжила искать последние листья в сухих кустах болотного мирта.

Наблюдая за оленями в бинокль, Йен тихо, почти шёпотом, сказал:

– Можете выстрелить отсюда. Олени далеко друг от друга, а за ними холм.

Флора взглянула на сэра Чарльза. Но он наблюдал не за оленями. Он наблюдал за ней. И её охватил ледяной страх, когда она увидела выражение его глаз – уже не разгневанное, а расчётливо-холодное. Прекрасно отдавая себе отчёт, что делает, он достал из футляра, висевшего у него на поясе, две пули. Не сводя глаз с Флоры, зарядил винтовку. Отошёл на небольшое расстояние от Гордонов и вскинул её на плечо.

Самка вновь направилась вперёд, теперь уже явно нервничая, и Йен опустил бинокль.

– Через минуту они поднимутся выше. Они явно нас заметили. Скорее всего, они пойдут за хребет.

Пони тревожно топнул копытом по промёрзшей земле. Раздался мягкий щелчок – сэр Чарльз снял винтовку с предохранителя. Оба ствола были заряжены. Услышав этот звук, Йен повернулся к нему и сказал:

– Под этим углом вам не удастся выстрелить в грудь.

Его слова остались без ответа, повисли в зимнем воздухе. На мгновение воцарилась такая глубокая тишина, что казалось, будто земля затаила дыхание. Три фигуры стояли, застыв, и за ними наблюдали только благородный олень и одинокий жаворонок, закричавший, чтобы разрушить тишину. И внезапно воздух раскололся, когда раздался выстрел, эхом отразившийся от холмов и тёмных вод озера, и олень испуганно метнулся вверх по холму, прочь отсюда.

$

Уверенным, как всегда, шагом пони шёл по тропинке. Седло на его спине раскачивалось при каждом шаге под тяжестью перекинутого через него тела, и струйка крови текла по белому боку. Он поднялся выше, копыта глухо застучали по камням дороги.

Фермеры вышли на улицу и молча смотрели, как Йен Гордон и его дочь ведут пони по деревне, медленно продвигаясь к воротам поместья Ардтуат. Из зала вышли несколько женщин. Йен и Флора остановились. Кто-то ахнул:

– Это сэр Чарльз!

Все повернулись к леди Хелен, застывшей в дверном проеме.

Первой вышла из оцепенения Мойра Кармайкл. Она поспешила к Флоре, дрожавшей под складками шерстяной шали. Йен снял выцветшую шляпу и встал перед её светлостью, опустив глаза, а потом поднял на неё лицо, сведённое болью.

Его голос был хриплым, но слова – ясными и твёрдыми, и все их услышали.

– Мне очень жаль. Это сделал я.

Флора рухнула на землю, жалобно вскрикнув, как кричат кроншнепы на берегу, и верная Бриди тут же метнулась к ней, подхватила на руки. Леди Хелен шагнула к телу мужа, Йен вновь опустил голову, не в силах смотреть на неё.

– Нет, – это слово было сказано с твердостью, не терпящей возражений. На мгновение стихло всё, даже кроншнепы замолчали, и стало слышно, как волны бьются о песок. Все снова повернулись к её светлости. – Нет, – повторила она. – Потерь уже достаточно. Хватит с нас. Это был несчастный случай, Йен. Нелепая трагедия.

– Но… – начал было он.

– Нет, – вновь сказала леди Хелен. – Свидетелей было двое, вы и Флора. Его пистолет дал осечку. Мы все это понимаем, не правда ли? – она обвела глазами фермеров, сплочённую группу, крепко связанную друг с другом. Синяк на ее скуле казался тёмной тенью на фоне белой кожи. Повисла тишина, кто-то едва заметно кивнул.

Леди Хелен протянула руку Флоре.

– Давай, моя милая, вставай с этой холодной земли. Ты стала свидетелем страшного события. А в твоем положении надо быть особенно осторожной, – она бережно и нежно поправила на Флоре шаль, обняла её за плечи. – Садись в мою машину. Я отвезу тебя домой. Йен, Бриди, вы тоже садитесь.

Выпрямившись во весь рост, она обвела глазами собравшихся. Её голос, обычно мягкий и немного нерешительный, теперь был сильным.

– Мистер Кармайкл, мистер Мактаггарт, не могли бы вы отвести пони в поместье Ардтуат? И может ли кто-нибудь послать за доктором Грейгом, чтобы он приехал как можно скорее? Спасибо. Я буду ждать.

Лекси, 1979

Ветреное весеннее утро уже радует своей яркостью, и мы с Дейзи идем на кладбище, чтобы посмотреть на простой камень, который теперь стоит на могиле мамы. Мы собрали по букету полевых цветов, растущих у забора домика смотрителя – маргариток, смолёвок, таволги – и стянули ниткой шерсти из маминой шкатулки. Думаю, ей бы это понравилось. Дейзи несёт свой собственный маленький букет. Мы кладём их у маминого надгробия рядом с тем, на котором указаны имена маминых отца, матери и младшей сестры. Я провожу пальцем по буквам, стираю мох, который уже начал их покрывать. Дейзи деловито собирает цветы хлопка, чтобы добавить к нашим букетам. Я сижу на покрытой мхом земле и смотрю, как она играет, как солнечный свет ласкает её золотистые кудри. Жизнерадостная девочка среди мрачных серых камней на маленьком кладбище – долгожданный знак, что жизнь продолжается.

Я вытаскиваю из самодельного букета маргаритку и кладу на могилу дедушки Йена.

– Спасибо, – шепчу я. – Без тебя здесь не было бы ни меня, ни её.

Поднимаюсь на ноги и веду Дейзи к фамильной усыпальнице Маккензи-Грантов. Каменный ангел, опустив глаза, неслышно молится о душах тех, кто там лежит.

– Знаете что, – говорю я усыпальнице, – сэр Чарльз Маккензи-Грант был плохим человеком, хоть и моим дедом.

Вторую маргаритку я кладу у могилы своего отца, Александра Маккензи-Гранта, которого забрало море. И чуть слышно шепчу:

– Я бы так хотела, чтобы ты остался жив. И так бы хотела тебя знать.

Теперь, когда на могиле мамы тоже поставили камень, их имена смотрят друг на друга на продуваемом всеми ветрами склоне холма над серебряным озером, которое было их домом. Местом, где они делили самые счастливые дни в своей жизни. Да, это мелочи, но хоть что-то. Я знаю, их историю не забудут здесь, в этой деревне, где выросла я и вырастет мой ребёнок. Я помню, как мама приносила сюда цветы. Я всегда думала, что она приносит их только Алеку.

Но, может быть, она приносила их и сэру Чарльзу? Может быть, она пыталась сказать, что простила его? Я вижу, что надгробия Йена и сэра Чарльза тоже смотрят друг на друга – как смотрели друг на друга два моих деда там, на холме, одну только долю секунды, прежде чем Йен выстрелил и спас мне жизнь ещё до того, как она успела начаться.

Дейзи что-то мурлычет себе под нос, бродит между могильными плитами, кладёт на них цветы горошка и болотного хлопка.

Интересно, где находится памятник леди Хелен, моей бабушки. Майри и Бриди рассказали мне, что она была убита в самом начале сорок пятого года, в последние месяцы войны. К тому времени, когда Тройственный союз вошёл в Европу, все думали, что в Лондоне будет безопасно. Но они не могли и представить, что нацисты в последней отчаянной попытке возмездия разработают смертоносные ракеты V-2 и выстрелят в самое сердце столицы Англии. Утром первого января леди Хелен Маккензи-Грант в качестве волонтёра поступила на работу в Королевский госпиталь в Челси. Она была одной из тех, кто погиб, когда ракета без предупреждения влетела в здание.

Глядя на имя отца, высеченное на полированном гранитном мемориале, я думаю, что имя леди Хелен должно быть и здесь, а не только на надгробии на одиноком кладбище где-то в Лондоне, где её могилу вряд ли кто-то посетит. Я клянусь, что в следующий раз, когда мы сюда придём, я принесу настоящий букет и возложу его к ногам ангела в память леди Хелен. Мне бы очень хотелось знать и её.

Флора, 1944

Похоронная процессия медленно двигалась по дороге, следуя за катафалком, медленно ехавшим от поместья Ардтуат к кладбищу. Жители деревни, одетые в траур, молча наблюдали, как гроб сэра Чарльза опустили в могилу у ног ангела, и священник произнёс речь, ставшую за последние годы слишком знакомой.

Леди Хелен, державшая спину очень прямо, стояла у могилы, чёрная шляпа и пальто подчеркивали белизну её лица. Когда толпа прошла мимо неё, отдавая дань уважения, Флора и её отец отошли в сторону, ожидая, пока все уйдут, кроме могильщика, который стоял в стороне, опираясь на свою лопату. Леди Хелен подошла к ним, крепко обняла Флору.

– С тобой все в порядке, милая? – спросила она, обеспокоенно глядя на девушку. Флора кивнула, не в силах говорить. Йен, мявший шляпу в руке, тоже не находил слов.

– Итак, – бодро сказала леди, – я кое с чем разобралась. Как вы понимаете, мне нужно было принять несколько решений. Я хотела бы зайти к вам завтра, если вы не против.

– Конечно, – Флора подняла глаза, удивлённо посмотрела на неё. – Хотите, мы зайдём к вам.

– Нет, думаю, я приду в домик смотрителя. Я помню, как Алеку всегда было там хорошо. Мне тоже не помешает туда наведаться. Скажем, завтра в десять утра. Подойдёт?

Смотритель и его дочь наблюдали, как её светлость села в блестящую чёрную машину и уехала домой. Потом пошли вслед за ней, чтобы переодеться и взяться за работу.

$

На следующий день ровно в десять леди Хелен постучала в дверь домика смотрителя. На ней было то же чёрное пальто, шёлковый платок, завязанный под подбородком.

– Садитесь, пожалуйста, ваша светлость, – отец Флоры указал на гостиную, где стояли в ряд три стула.

– Мне кажется, на кухне уютнее. Давайте сядем за стол, – она стянула платок, пригладила волосы, сняла пальто и села. Флора никогда не видела её такой расслабленной. Казалось, в особняке Ардтуат она была всегда напряжена и лишь здесь смогла почувствовать себя непринуждённо. Совсем как её сын.

– Хотите чашечку чая, леди Хелен? – спросила Флора.

– Нет, спасибо, милая. Я только что пила чай. Садись, пожалуйста, – она обвела глазами плиту и полки, заставленные сверкающими кастрюлями и сковородками, чашками и блюдцами в цветочек, и одобрительно кивнула. – Неудивительно, что Алек любил проводить здесь время. Здесь так уютно, – улыбнулась она.

Йен сложил руки перед собой, видимо, не зная, куда их деть. Флора положила ладонь на руку отца, чтобы его успокоить. Леди Хелен откашлялась.

– О несчастном случае с моим мужем мы говорить не будем. Всё это позади. Доктор Грейг позаботился о документации, и полиция согласилась, что в расследовании нет необходимости. В наши дни все слишком заняты более важными делами, – она улыбнулась Йену, и тот кивнул, не в силах выразить своих чувств. – Я поговорила с адвокатами. У меня нет ни малейшего желания оставлять себе поместье Ардтуат, и я уже давно знаю, что Эрхарты хотели бы его купить и присоединить к своим землям. Они собираются всё засадить деревьями. Видимо, устроят здесь лесное хозяйство. В доме иногда будут проводить вечеринки, но по большей части он будет стоять без дела. Они будут рады, если вы будете присматривать за землёй, Йен, хотя у них есть и собственный управляющий. Пастбищами могут пользоваться все жители деревни. Но я исключила из продажи домик смотрителя и передаю его вам. Он всегда будет вашим домом, Йен, и твоим, Флора, и домом моего внука. Мой адвокат в Инвернессе готовит документы.

Отец и дочь изумлённо переглянулись.

– А вы, леди Хелен? Куда отправитесь вы? – обеспокоенно спросил Йен.

– Я решила перебраться в Лондон. Здесь слишком много воспоминаний – есть и светлые, об Алеке, но они меня ранят, снова и снова говоря, что его больше нет. Есть и другие, совсем не такие хорошие, – она опустила глаза, но Флора успела заметить, как в них блеснула боль. Потом подняла голову и решительно улыбнулась. – Так что лучше будет, если я вернусь в Лондон. Дом, по счастью, уцелел, я буду ближе к друзьям и семье, которая живёт на юге. И там безопаснее, потому что Тройственный союз вернул себе контроль над большей частью Европы. Там я смогу заняться какой-никакой работой, вносить свой вклад в работу для нужд фронта. Но не волнуйтесь, мы с вами не расстанемся. Я буду время от времени сюда приезжать. Даже оставаться в особняке Ардтуат, если Эрхарты не будут против. А вы можете приезжать ко мне в Лондон. Ты ведь приедешь, Флора? Я очень хочу познакомиться со своим внуком или внучкой, – она поднялась, надела пальто, и, стоя в дверях, крепко обняла Флору. – Я так рада, что жизнь Алека продолжится в его ребёнке, – прошептала она. Начала было повязывать платок, но передумала и сунула его в карман пальто. Флора смотрела, как она уходит по тропинке среди сосен, и ветер развевает серебристые волосы.

Лекси, 1979

Дэйви пришёл на ужин. Веселит Дейзи, гоняется за ней по комнате на четвереньках, изображая медведя. Она позволяет себя поймать, а потом обнимает медведя за шею и крепко целует в нос.

– Чудоища, – требует она, и он послушно садится в большое кресло у камина, устраивает её у себя на коленях. Спустя всего несколько страниц замечательной книги «Где живут чудовища» её веки тяжелеют, она сонно утыкается в рукав его свитера. Прислонившись к дверному косяку, я наблюдаю за ними, и моё сердце наполняется такой любовью, что мне кажется, оно сейчас взорвётся.

Вся эта любовь стала для меня откровением. Чем-то, чего я себе раньше не позволяла чувствовать. Будто во сне брела по жизни и, лишь услышав историю, которую рассказали мне Майри и Бриди, проснулась и увидела то, что всё это время происходило здесь, вокруг меня.

Жители этой деревни, где детей растят все сообща, раскрыли мне свои объятия ещё до того, как я появилась на свет, защитили меня, позволив моему дедушке остаться, позаботиться о моей маме и обо мне. Моя бабушка велела им молчать, чтобы спасти её будущую внучку, и они с готовностью согласились. И хранили эту тайну много лет, оплетая меня нежной и надёжной сетью любви.

Мне так стыдно признавать, что я по глупости всё поняла неправильно. Я пыталась вырваться из этой сети, мне казалось, что она держит меня, как ловушка, привязывает к этому месту, которое я покинула, едва только смогла, выпуталась и убежала далеко-далеко, не оборачиваясь. Но теперь я вижу всё это в новом свете. Конечно, все эти люди интересовались моей жизнью. Потому что я в долгу перед каждым из них. Скрывая тайну дедушки, они защищали Флору, растившую ребёнка без отца. И, может быть, этот ребёнок был для них чем-то большим. Может быть, он был надеждой для тех, кто, как Мойра Кармайкл, лишился всего. Ребёнок Флоры Гордон стал вспышкой света в темноте, нависшей над ними в те ужасные месяцы, когда они потеряли Алека и Руарида, и других молодых мужчин.

Всё изменилось. И не изменилось ничего. Правда – удивительная сила.

Дэйви дочитывает последние страницы. Глаза Дейзи закрываются, золотистые ресницы подрагивают. Я ставлю на стол стакан и иду к ней, поднимаю на руки, вялую, тёплую, тяжёлую. Осторожно кладу в кроватку, накрываю шалью, которую для неё связала бабушка, подтыкаю её, окутываю мою малышку любовью. Дейзи ворочается, шевелит ручонками, похожими на морские звёзды, сжимает ими мягкую шерсть. Старательно вывязанные ракушки будут охранять её покой до утра.

Когда я возвращаюсь, Дэйви сидит в кресле и смотрит на оранжевое пламя в камине. Он о чём-то глубоко задумался. Я устраиваюсь на диване, думаю о своём.

Он поднимается, идёт ко мне, и я кладу голову ему на плечо. Он отодвигается чуть в сторону, я вижу его взгляд, в котором сквозит неуверенность и что-то ещё, чего я не могу разобрать.

– Что такое? – спрашиваю я.

Он молчит, чуть встряхивает головой, и в уголках его глаз собираются морщинки, когда он ободряюще мне улыбается. Но за улыбкой прячется что-то другое, и мне нужно знать, что.

– Расскажи мне.

Он вздыхает. А потом проводит пальцами по волосам, словно приводит мысли в порядок, и говорит:

– Ладно.

Смотрит на меня, и я вижу по его взгляду, что разговор будет серьёзным.

– Я знаю, что Бриди и Майри рассказали тебе историю твоей мамы. Но есть ещё один момент, которого не знают и они. Никто не знает. Я долго скрывал эту тайну, думал, сказать тебе или нет. Но ведь это и твоя история, Лекси Гордон, и кто я такой, чтобы скрывать её от тебя? И к тому же, – добавляет он, – я хочу, чтобы между нами не было секретов. Никаких.

Я киваю, вне себя от нетерпения.

– В любом случае я бы выяснила. Я вижу тебя насквозь. Давай, рассказывай.

Он набирает в грудь побольше воздуха.

– Хорошо. Вечером того дня, когда застрелили сэра Чарльза, мы со Стюартом услышали разговор Кармайклов. Они сидели в гостиной под нашей спальней, и поскольку нас разделяли только доски пола, нам слышно было всё, о чём они говорят. Мистер К сказал, что врач должен выдать свидетельство о смерти, и ему придётся сначала позвонить в полицию и выяснить, точно ли это был несчастный случай. Миссис К была очень расстроена. Что случится с этой бедняжкой, если она потеряет отца сразу же после того, как лишилась брата и любимого? – спрашивала она. И что будет с малышом? Не могу даже думать об этом. Как думаешь, леди Хелен сможет убедить доктора Грейга не давать делу огласку? И мистер К ответил: если не сможет, Йена ждёт смертная казнь. Мы со Стюартом должны были уже спать. Но мы встали и спустились по лестнице, прошли мимо гостиной, которая была закрыта, чтобы удержать тепло, и вышли через чёрный ход. Мы много раз так делали, когда хотели наловить земляных червей для наживки. Взяли с собой рогатки и побежали к домику смотрителя. Мы всерьёз решили защитить твою маму и Йена, если придёт полиция. В карманах у нас было полно камней. Мы не могли не заступиться за них после всего, что они для нас сделали. Мы тысячу лет сидели в темноте на ступеньках у входной двери. И пока мы там сидели, мы слушали разговор твоих мамы и дедушки.

Тут Дэйви осекается и пристально смотрит мне прямо в глаза.

– О чём они говорили? – мягко подталкиваю я.

– Голос Йена сначала был тихим, и мы не очень-то много расслышали. А потом Флора сказала: «Нет, папа, я не позволю тебе нести наказание за то, что я совершила». И Йен чётко и твёрдо ответил: «Я не дам им забрать тебя, Флора. Не дам забрать моего внука. Ты спасла меня от его первого выстрела. И я не сомневаюсь, что второй предназначался тебе». Твоя мама на него зашикала, они вновь начали шептаться, и остального мы не разобрали.

Я смотрю на него, пытаюсь понять, что значат его слова.

– Мама…

Он кивает.

– Потом они, видимо, легли спать. А мы со Стюартом сидели там и охраняли дверь, пока нас не начало клонить в сон. Мы почти замёрзли. А потом решили, что, наверное, уже поздно и полиция не придёт, так что вернулись домой через чёрный ход, и никто нас не заметил.

– А кто-то ещё знал? – спрашиваю я. – Что это мама застрелила сэра Чарльза?

– Нет, насколько я знаю. Мы со Стюартом никому не сказали ни слова. Все остальные поверили Йену, что на курок нажал он.

Свет огня мерцает, погружая нас в игру света и тени.

– Ну а потом доктор Грейг без вопросов зафиксировал смерть. Думаю, он всё понял. Леди Хелен, конечно, говорила с ним очень убедительно. И наверняка он достаточно часто лечил её ушибы и вправлял переломы, чтобы понять, что происходит за закрытыми дверьми поместья Ардтуат. Так что, может быть, договориться с ним оказалось не так уж трудно.

Некоторое время я не в силах говорить, от боли у меня сжимается горло. Я хочу плакать о маме, которая, не раздумывая, защитила своих отца и будущего ребёнка. Я хочу плакать о двух маленьких мальчиках, которые сидели, дрожа, в темноте под дверью этого домика, готовые рогатками отбивать нашу семью от полицейских. И ещё хочу плакать от жгучего чувства стыда, что так бездарно потратила свою жизнь, стоившую им всем так дорого.

Дэйви обнимает меня, гладит мои волосы. Я смотрю на него и вижу в его взгляде ту же боль, вижу, что уголки его губ смотрят вниз.

– Ты правильно сделал, что мне рассказал. Я рада.

Он наконец улыбается, и его серые глаза – океан любви. Такой глубокой, что у меня перехватывает дыхание.

– Все были ко мне так добры, – шепчу я. – И я даже не знала. Я отплатила вам грубостью и неблагодарностью. Как мне всех вас благодарить?

Он смеётся.

– Ты уже нас отблагодарила. Как мы тобой гордились, видя твоё имя на афишах Вест-Энда! Ты себе представить не можешь, каким счастьем для нас всех стало ощущение причастности к чему-то великому.

– А потом я всё испортила, потеряв голос и лишившись карьеры.

– Ты ничего не испортила, кроме собственной жизни, Лекси, – говорит он мягко, – и то лишь потому, что считаешь себя неудачницей. Ты поступила так, как мы все и хотели. Вернулась домой, привезла сюда Дейзи. И обрела новые песни.

Его слова облегчают мою боль, и я его целую.

А потом он с улыбкой говорит:

– Хотя, конечно, насчёт песен – это моя заслуга.

– Ох, какой же ты нахал, Дэйви Лаврок, – возникаю я и вновь целую его.

А потом, когда огни в камине гаснут, и последняя вспышка пламени освещает гостиную, прежде чем она погрузится во тьму, я беру его за руку и на цыпочках веду мимо комнаты Дейзи, в спальню.

Лекси, 1979

Я развешиваю белье, когда появляется маленький красный фургон почтальона, ползущий вдоль берега залива. Проверив, хорошо ли держится комбинезон Дейзи – ветер всегда норовит сорвать одежду с верёвки и разбросать по веткам сосен – я иду встречать его у ворот. Он протягивает мне небольшую пачку конвертов, и мне становится нехорошо: большая часть из них коричневые, и внутри, очевидно, счета. Я живу на последние сбережения, и теперь они быстро тают.

– Вижу, вам пишет адвокат из Инвернесса, – жизнерадостно замечает почтальон. Это его прерогатива – тщательно проверять почту, перед тем как разнести по адресатам, поэтому он обычно знает, у кого день рождения, кто получил посылку и – в моем случае – кому приходят постыдные, ярко-красные последние напоминания об оплате счёта за электроэнергию.

Адвокат занимается маминым имуществом, и поэтому это письмо может быть новостью о том, что всё наконец улажено. Не то чтобы я ожидала от наследства очень уж многого. Мама всегда жила скромно, сама растила себе продукты в огороде. Обычно я старалась оплатить ей билет на поезд до Лондона, потому что в те времена я зарабатывала неплохие деньги, а у неё, хотя она умела сводить концы с концами, лишних было мало. Но, может быть, у меня появится немного денег, чтобы прожить еще месяц или два в домике смотрителя, прежде чем мне придётся столкнуться с неизбежным и продать его.

Мысль о том, что мне вновь предстоит переехать, ранит меня сильнее, чем я когда-то могла себе представить. За прошедшие месяцы, в которые я узнала историю моей семьи, я словно отрастила корни, медленно, но прочно связавшие меня с домиком смотрителя. Он стал родным для меня и для Дейзи, и мне больно думать о том, что этот период моей жизни скоро будет позади. Я представить не могу, как буду прощаться с Бриди, с Элсбет и другими мамочками. Представить не могу, что больше не смогу учить старым песням новые поколения детей, передавать многовековой опыт. И невыносимее всего мысль, что придётся оставить Дэйви. Но он здесь живёт, здесь зарабатывает себе на жизнь, а мне придётся поискать эту возможность в другом месте. Рано или поздно мне всё равно пришлось бы оставить поместье Ардтуат и перебраться в большой город, чтобы прокормить себя и своего ребёнка.

Я благодарю почтальона, стараясь улыбаться и не показывать, что у меня проблемы, машу ему рукой и отношу письма в дом. Сразу бросаю коричневые конверты на кухонный стол, решив просмотреть их потом, когда прочитаю письмо от адвоката. Информации там мало: это просто просьба позвонить и договориться о встрече, чтобы приехать в Инвернесс при первой же возможности. Возвращаю письмо на стопку коричневых конвертов и начинаю готовить Дейзи обед, пока она, напевая себе под нос, катает трактор вокруг моих ног.

Когда Дейзи засыпает, я вытираю остатки картофельного пюре с её стула (в последнее время она предпочитает есть самостоятельно, и в результате выходит беспорядок) и звоню в офис адвоката. Милая женщина, которая отвечает на мой звонок, говорит, что она «правда не знает, милая вы моя», чего будет касаться встреча, но записывает меня к мистеру Клелланду на следующий понедельник.

А потом я достаю свою чековую книжку и со вздохом смирения начинаю открывать конверт за конвертом.

$

Офисы адвокатов расположены в тихом переулке позади величественного замка. Я сажусь на скользкий кожаный диван и нервно поправляю юбку-миди. После стольких месяцев сельской жизни было немного волнительно въезжать в город, искать место, где припарковаться. Ну и, конечно, я все еще переживаю по поводу того, что мне может сказать мистер Клелланд.

Порой, чувствуя прилив надежды, я представляла себе полис страхования жизни, который позволил бы мне остаться в поместье Ардтуат еще на несколько месяцев. А порой, когда я мучилась бессонницей в предрассветный час, мне явственно вырисовывались проблемы с налогами или смертными пошлинами, вынуждавшие влезть в ещё бо2льшие долги.

Мистер Клелланд наконец выходит из-за двери с табличкой, на которой написано его имя, и улыбается мне. Его глаза кажутся огромными за очками в толстой оправе.

– Мисс Гордон? Проходите.

Он садится по другую сторону обтянутого кожей стола и вытягивает из стопки официальных бумаг одну. Смотрит на меня поверх своих очков и говорит:

– Ну что ж, начнём с самого начала, хорошо?

$

Я планировала провести день в Инвернессе, прикупить новой одежды для Дейзи (она прилично выросла из всего, что мы привезли из Лондона), приобрести кое-какие экзотические продукты, например, порошок карри, который в нашем местном магазине не продают. Но когда мистер Клелланд провожает меня до двери, я, как во сне, бреду обратно к машине и еду домой. Не замечая красоты холмов и моря, тороплюсь обратно, чтобы скорее вернуться в домик смотрителя и поделиться новостями с Дэйви, Бриди, Майри и Элсбет.

Утром я уезжала нищей матерью-одиночкой. А назад еду богатой женщиной. Женщиной, которая и мечтать не могла о тех возможностях, какие теперь ей открылись.

Лекси, 1980

Дэйви вновь наполняет мой бокал, и пузырьки вспениваются до самых краев, прежде чем снова осесть.

– Ещё один тост, – говорит он. – За леди Хелен Маккензи-Грант и Флору Гордон, благодаря которым это стало возможным.

Когда аплодисменты утихают, скрипки и флейта вновь начинают играть «Вальс Флоры», написанный в честь моей мамы. Жизнерадостная мелодия, легко скользящая вверх и вниз, прекрасно передаёт мамин характер, и, слушая, я вижу её нежную улыбку. Сегодня она рядом со мной – здесь, в огромном особняке, когда мы открываем Центр народной музыки, который я основала от ее имени. При жизни она не могла занять своё законное место в этом особняке, но теперь наполнит его пустые комнаты смехом и музыкой. Песни, которые пела моя мама, будут звучать в стенах, обшитых панелями, отдаваться эхом от потолков с карнизами, и Флора Гордон – наконец-то – станет хозяйкой поместья Ардтуат.

Сюда смогут приезжать люди из разных уголков мира, и все будут встречены радушно: люди всех поколений и любого происхождения, новички и эксперты, те, кто хочет сам создавать музыку, и те, кто хочет найти песню себе по душе.

Думаю, моя бабушка, леди Хелен, тоже одобрила бы это. На встрече в Инвернессе мистер Клелланд объяснил мне, что после её смерти все её имущество – выручка от продажи дома в Лондоне, а также от продажи дома и земли в поместье Ардтуат – было передано в доверительное управление. Она уточнила, что Флоре Гордон из домика смотрителя должна каждый месяц выплачиваться определенная сумма, чтобы она могла там жить и воспитывать ребёнка. А после смерти Флоры траст должен быть распущен, а капитал полностью передан будущему внуку леди Хелен Маккензи-Грант, который станет её единственным наследником.

Согласовав со мной юридические процедуры, связанные с завещанием леди Хелен, мистер Клелланд пролистал свою стопку бумаг и показал мне завещание мамы. Конечно, она оставила домик смотрителя мне. Но чего я не знала, так это того, что почти всё своё ежемесячное пособие она вкладывала на свой сберегательный счет, предпочитая жить просто и тихо, как ее родители жили до неё на этой маленькой ферме. Она присылала мне небольшие суммы, когда я училась в Лондоне, и я полагаю, что она могла бы потратить свои сбережения на оплату моего обучения в театральной школе, если бы я не поступила на полную стипендию. Но она предпочла, чтобы я сама встала на ноги, доказала себе и всему миру, что могу добиться успеха, и все это время деньги тихо копились на сберегательном счету.

Я улыбаюсь Дэйви, который идёт на сцену, к остальным музыкантам, и берёт гитару. Когда он не рыбачит, он подрабатывает здесь в качестве учителя. Мы с Элсбет взяли на себя административную работу и успешно сочетаем её с заботой о детях. Теперь у Джека появилась сестричка Кэти, и Дейзи обожает проводить время в их компании. Поглаживая собственный живот, я слушаю, как Дэйви начинает играть «Песню острова Эрискей».

Пока это наш секрет, но я не сомневаюсь – очень скоро всем будет известно, что к тому времени, когда вереск снова станет фиолетовым, у Дейзи Гордон тоже родится брат или сестра. Ставлю на то, что Бриди Макдональд узнает первой.

Пока Дэйви поёт, он смотрит мне прямо в глаза.

Ты – арфа радости моей,

В душе всегда звучишь.

Ты – мой волшебный лунный свет,

Ведёшь меня в ночи.

Это он придумал организовать центр. Дом, пустовавший большую часть года и оживавший лишь в сезон охоты, теперь открылся для всех. Здесь будут проводиться концерты и фестивали, здесь можно будет просто снять комнату. И будут уроки музыки и танцев для местных детей, даже совсем маленьких – их будем проводить мы с Элсбет. Есть планы и создать студию звукозаписи, чтобы сохранить песни для потомков.

Сегодня вечером окна особняка Ардтуат больше не кажутся пустыми мертвыми глазами, которые уставились на озеро, и гнетущая атмосфера печали и страха, раньше царившая в этих комнатах, наконец исчезла. Свет падает на лужайку, отбрасывая тени, в воздухе витает музыка, и ночь оживает. Дэйви однажды сказал, что домик смотрителя всегда был наполнен песнями и весёлым настроением, и теперь, когда они перенеслись в особняк, душа Флоры наконец-то обитает там, где она когда-то мечтала жить как жена Алека. Хотя этой мечте не суждено было сбыться, может быть, судьба таким образом хочет доказать нам, что в конце концов все получится.

Вечер закончился, новый центр открыт, и я хожу из комнаты в комнату, выключая свет. Задержавшись в библиотеке, провожу пальцами по краю каминной полки над камином.

В комнату входит Дэйви.

– Вот ты где, – говорит он, обнимая меня. – А мыслями где-то далеко. О чём задумалась?

– Я думаю о том вечере, который провели здесь Алек и Флора, и мне очень грустно, что наша жизнь сложилась так, а не иначе, – отвечаю я. – Как бы мне хотелось, чтобы он не погиб на войне, чтобы они смогли пожениться. Чтобы я знала своего отца. Чтобы мама провела всю жизнь рядом с ним, а не в одиночестве. Чтобы твоя мама и Стюарт были живы. И чтобы они все были здесь и разделили с нами нашу радость.

Он кивает и целует меня в макушку.

– Но знаешь, Лекси, они живут. Ты наполнила это место музыкой, звучавшей в их мире. Ты обратила все их страдания во что-то, что принесёт радость многим людям. Если бы всё сложилось иначе, ты могла бы не найти свою собственную песню. А ведь именно этого для тебя хотела Флора.

Я улыбаюсь и целую его в ответ.

– Её песни будут жить и передаваться из поколения в поколение. Мы об этом позаботимся.

Я благодарна судьбе, что у нас есть возможность разобраться в себе и наших отношениях – такая своего рода роскошь, которой не было у Алека и Флоры. Я благодарна судьбе, что встретила Дэйви. Что мы есть друг у друга, что в наших душах звучит музыка.

Я выключаю свет в библиотеке, и мы уходим, закрыв за собой тяжёлую входную дверь и повернув ключ в замке, бредём по тропинке под соснами к домику смотрителя. Я оглядываюсь через плечо на особняк, чтобы в последний раз взглянуть на него, прежде чем он скроется за деревьями. И хотя в окнах вновь темно, мне кажется, что особняк Ардтуат пробудился от долгого сна и счастлив снова жить и дышать.

$

На следующий день я сажаю Дейзи в переноску, закрепляю её на спине. Мы поднимаемся на холм к озерцу, заросшему белыми лилиями, и на ходу поём. Когда мы поднимаемся по склону над особняком Ардтуат, из раскрытого окна доносятся звуки скрипки. Они сливаются со вздохами ветра в сосновых ветвях, с песнями жаворонков на холме.

Внизу, на маленьком кладбище, рядом с мемориалом семьи Маккензи-Грант поставили скамейку. На ней вырезано посвящение леди Хелен и слова моего любимого гэльского благословения: Глубокий мир сияющих звёзд вам. Наконец и её имя – здесь, рядом с именем её любимого сына, пусть даже и он, и она лежат не здесь, под цветами хлопка, качающими головами.

Дэйви отправился проверять сети. Если нам повезёт, на ужин будут лобстеры.

Добравшись до старой хижины, я опускаю Дейзи на землю и с облегчением выдыхаю. А потом говорю ей, что скоро она станет слишком большой и ей придётся ходить на своих ногах, а на плечи я посажу малыша.

– Малыша, – повторяет она, указывая пухлым пальцем на мой живот, и отправляется собирать полевые цветы среди полуразрушенных стен.

Я поднимаю лицо к солнечному свету и смотрю, как жаворонок вылетает из куста над нами, взмывает в синеву. Его песня напоминает мне о Дэйви Лавроке, все эти годы хранившем тайну, страшную тайну, чтобы спасти мою маму. Он ответил добротой на её доброту к нему и Стюарту – так естественно в сплоченном сообществе.

Облако, гонимое ветром, на несколько секунд закрывает солнце. И в игре света я вижу в заливе корабли-призраки. Я представляю Алека Маккензи-Гранта, Руарида Гордона, Хэла Густавсена, Джонни, Мэттью и Джейми Кармайкла и других молодых людей, отдавших свои жизни на войне. Я рада, что все они знали это маленькое озерцо, заросшее белыми лилиями, над заливом Лох-Ю. Я рада, что они слышали песню жаворонка и знали, насколько прекрасна свобода. Так прекрасна, что за неё стоит бороться.

Я прижимаю к себе Дейзи и крепко обнимаю ее, зарывшись лицом в её золотистые кудри. Она – точная копия своей бабушки, все так говорят.

Я вновь сажаю её себе на плечи, и мы идём домой.

От автора

«Это богобоязненное общество, и к местным жителям нужно относиться с уважением»;

Уинстон Черчилль, обращение к военно-морскому персоналу по случаю прибытия Флота метрополии в залив Лох-Ю. 13 сентября 1939 г.

Когда я писала эту книгу, я изо всех сил старалась придерживаться директивы Уинстона Черчилля, как можно осторожнее и с большим уважением обращаясь с воспоминаниями местных жителей и их историей. Все персонажи этой книги вымышлены. Любое совпадение с действительно жившими людьми случайно и непреднамеренно.

Поместья Ардтуат на самом деле никогда не существовало, как и особняка Ардтуат, из охотничьего домика ставшего музыкальной школой. Однако я рада отметить, что благодаря популярности народных песен и возрождению преподавания гэльского языка старые песни по-прежнему живут в горах Шотландии. На мысль о школе, способствующей продвижению народной шотландской музыки, меня в определённой степени вдохновил Национальный центр передового опыта в области традиционной музыки в Плоктоне, предоставляющий общежитие студентам со всей Шотландии. Ассоциация традиционной музыки и песен – хорошая возможность больше узнать о песнях, включенных в эту книгу. Вот её сайт: www.tmsa.scot

Насколько возможно, я старалась придерживаться исторической хронологии событий времён Второй мировой войны. Я придумала названия кораблей, на которых плавал Алек, но опять же там, где могла, отразила исторические факты как можно точнее.

Три тысячи человек погибли в арктических конвоях. Те, кому удалось пережить то, что Уинстон Черчилль описал как «худшее путешествие в мире», были наконец – в 2012 году – награждены особенной медалью, «Арктическая звезда». Ей награждают как военнослужащих, так и моряков торгового флота. Они имеют право носить белый берет, за что получили прозвище «Подснежники». Каждую весну в саду Музея русских арктических конвоев в Олтбеа в память о погибших высаживают сто тысяч подснежников – настоящее море белых цветов.

Залив Лох-Ю и сейчас помнят как пункт сбора конвоев. В 1999 году в Рубха нан Сасане, точке с видом на вход в залив, был открыт мемориал в память о мужестве всех, кто участвовал в конвоях, сыгравших столь важную роль в победе союзников.

Когда я посетила мемориал, стоявший среди маков, которые возлагают здесь в память о тех, кто так и не вернулся в безопасную гавань Лох-Ю, неподалёку я обнаружила камень. На нём по-русски было написано всего одно слово: Спасибо.

Благодарственное слово

Спасибо Музею русских арктических конвоев в Олтбеа, сохранившему множество живых воспоминаний о годах Второй мировой войны, когда это скрытое от всего мира фермерское поселение внезапно стало оживлённой военно-морской базой и домом для более трёх тысяч военнослужащих. Музей, в котором работают приветливые и знающие волонтеры, представляет собой кладезь информации, и его стоит посетить. Его экспонаты помогают понять, насколько ужасными были условия в пути в Мурманск и Архангельск. Подробная информация о конвоях и тех, кто с ними плавал, доступна на их веб-сайте: www.racmp.co.uk.

Спасибо книге Стива Чедвика «Лох-Ю во время Второй мировой войны». Это прекрасный справочник, собравший воспоминания местных жителей и важные исторические факты.

В книге «Ад разверзся: мир в войне 1939–1945» Макса Гастингса есть глава, посвященная арктическим конвоям. Она может многое рассказать об их истории в более широком контексте войны.

Мне очень повезло получить доступ к нескольким отчётам из первых рук – отчётам тех, кто ходил с конвоями. Это огромная честь для меня. Я благодарна Вивьен Джакобино-Саймон, которая поделилась выдержками из дневников своего отца Ноэля Саймона, писателя и защитника дикой природы Африки. Во время войны Ноэль был летчиком-истребителем в авиагруппе флота, управлял авианосцем типа «Илластриес», сопровождавшим несколько конвоев. В репортажах отмечена его храбрость.

Спасибо Джейми Джонси, который любезно поделился со мной документами своих дедов, в том числе «Случайными военно-морскими воспоминаниями» адмирала сэра Ангуса Каннингема Грэма, который в определённый момент своей блестящей морской карьеры командовал эсминцем «Кент», участником арктических конвоев.

Я благодарна Сандре Николл из Тамарака, штат Флорида, за то, что она поделилась фотографиями и воспоминаниями о службе её родителей в рядах ВВС и Ренов, в том числе рассказом о почётном карауле Ренов на их свадьбе.

Спасибо моему соседу Эрни Кэрролу, который охотно рассказал мне несколько историий о военной службе своего отца, что помогло оживить некоторые сцены в книге. Надеюсь, его пёс, Браан, не против, что я позаимствовала его имя. Я также присвоила своему персонажу имя собаки моей подруги Кики Фрейзер, Корри, с её (подруги) любезного разрешения.

Спасибо моим друзьям Питеру и Венди Миллер, которые очень щедро поделились информацией о детях-беженцах, в годы войны посещавших школу на западном побережье.

Спасибо Джейми Элдеру из западнохайдлендского морского полка, который отвез меня в Лох-Ю на своей лодке «Боец» и провел для меня отличную и информативную экскурсию с воды по значимым местам Второй мировой войны. Он знает, о чём говорит, поскольку всю жизнь вслед за отцом ловил рыбу в этом самом озере и однажды обнаружил на морском дне неразорвавшуюся бомбу военных лет.

Как всегда, сердечная благодарность моему агенту Мадлен Милберн и ее блестящей команде за поддержку и продвижение моих книг по всему миру.

Огромное спасибо моим редакторам Сэмми Хамеру, Майку Джонсу и Гиллу Харви, а также Эмме Роджерс за потрясающий дизайн ещё одной обложки; спасибо вообще всей команде «Лейк Юнион» в «Амазон Паблишинг». Вы меняете мир к лучшему.

Большое, сердечное спасибо всем друзьям и семье, которые поддерживают меня и всегда крепко обнимают. Особенно Лесли Сингерс и ее семье, моей маме Алин Вуд; моей тёте Флоре Кроу; Карен и Майклу Макгрегору; Джеймсу и Уиллоу; Аластеру и Кэри.

И, наконец, огромное спасибо всем читателям за поддержку. Мне хотелось бы лично поблагодарить вас за то, что читаете мои книги. Если вам понравилась «Тайна жаворонка», я буду очень благодарна за рецензию. Я люблю получать отзывы и знаю, что они очень помогают другим читателям, которым только предстоит открыть для себя мои книги.

С наилучшими пожеланиями,

Фиона.

Примечания

1

Залив на северо-западном побережье Шотланлии

2

Тип убежищ, сооружаемых в садах около жилых домов. Название получили в честь Джона Андерсона, министра внутренних дел Великобритании (1939–1940), которому приписывают их разработку.

3

WRNS (Women’s Royal Naval Service)– — женское подразделение королевских военно-морских сил Великобритании

4

Шотландский праздник последнего дня в году.

5

Старинная шотландская баллада. Существует традиция исполнять её в новогоднюю ночь, а также когда приходит время прощаться.

6

Согласно народным шотландским поверьям, первый гость в новом году определяет, насколько счастливым для хозяев будет год. Удачу приносит темноволосый мужчина, который приносит с собой подарок: алкоголь, еду или топливо.

7

Дядя Сэм – персонифицированный образ Соединённых Штатов, (Uncle Sam – производное от начальных букв английских слов «Un[ited]» «S[tates).

8

Патрик Генри (1736–1799) – американский государственный деятель, один из отцов-основателей США.

9

Старинное шотландское блюдо из овсяных хлопьев.

10

Звезда созвездия Большого Пса.

Content

Фиона Валпи
Тайна жаворонка

Лекси, 1980

Лекси, 1977

Лекси, 1978

Флора, 1939

Лекси, 1978

Флора, 1939

Лекси, 1978

Флора, 1939

Лекси, 1978

Флора, 1939

Лекси, 1978

Флора, 1940

Лекси, 1978

Флора, 1940

Лекси, 1978

Флора, 1940

Лекси, 1978

Флора, 1941

Лекси, 1978

Флора, 1941

Лекси, 1978

Флора, 1942

Лекси, 1978

Флора, 1942

Лекси, 1978

Флора, 1942

Лекси, 1978

Флора, 1942

Лекси, 1978

Флора, 1942

Лекси, 1978

Флора, 1943

Лекси, 1978

Флора, 1944

Лекси, 1978

Флора, 1944

Лекси, 1978

Флора, 1944

Лекси, 1979

Флора, 1944

Лекси, 1979

Лекси, 1979

Лекси, 1980

От автора

Благодарственное слово

Примечания