Альбин Конечный

Былой Петербург Проза будней и поэзия праздника

Ксане

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В кратком вступлении «От автора» автор пишет о том, как он пришел к изучению города[1]. Следует сказать несколько слов и о месте исследований Альбина Конечного в более широком дисциплинарном контексте.

К изучению дореволюционного Петербурга в контексте российской культурологии исследователи вернулись в начале 1980‐х годов, спустя много лет после разгрома в 1920–1930‐х Экскурсионного института и общества «Старый Петербург». (Гонения коснулись и одного из зачинателей петербургского градоведения, Н. П. Анциферова.)

Изучение быта Петербурга конца XVIII – первой трети XIX вв. началось, однако, раньше, в 1970‐е годы, в «Семинаре по быту» Ю. М. Лотмана, который был организован при кафедре Русской литературы в Тартуском университете и просуществовал около пяти лет. Здесь по материалам документов и мемуаристики эпох Павла I и Александра I студенты писали рефераты и делали доклады по отдельным сферам быта этого времени (ордена и медали, городские экипажи, городское освещение, военный и штатский мундир, карточные игры, дуэли и т. д.). В летние каникулы для участников семинара устраивались городские экскурсии в Москве и Ленинграде. Теоретические разработки были предложены в хорошо известных трудах Тартуско-московской семиотической школы (работы Ю. М. Лотмана, Вяч. Вс. Иванова, В. Н. Топорова, Т. В. Цивьян), в частности в программном сборнике «Семиотика города и городской культуры. Петербург», выпущенном по материалам одноименной конференции, устроенной в Тарту 11–13 февраля 1983 года. В практико-этнографическом ключе петербургские темы освещались в докладах в Институте этнографии Академии наук на ежегодных научных чтениях «Этнография Петербурга-Ленинграда», начавшихся в том же 1983 году.

В Соединенных Штатах и Западной Европе, совершенно независимо, существовала и существует обширная междисциплинарная область урбанистики (urban studies). Большинство исследований в рамках этой области включают социологические, демографические и экономические аспекты, а также практические стороны, связанные с городским планированием. Однако в изучении урбанистики участвуют и гуманитарные дисциплины. Среди них – популярная отрасль под названием «культурная география» (cultural geography), в рамках которой выходят работы о различных культурных аспектах природного и городского ландшафта, включая и символику. Как в рамках urban studies, так и просто в рамках исторических и культурологических штудий существует интерес к культурной истории и исторической этнографии города, однако в отдельную субдисциплину такие труды не оформились.

Отвлекаясь от темы города: в западном научном обиходе история быта также не оформилась в отдельную дисциплину. Большое место занимает «история частной жизни», которая оформилась во Франции в 1980‐е годы и затем проникла в англоязычную практику. В этой области имеется авторитетное издание (в пяти томах) под общей редакцией Ф. Арьеса и Ж. Дюби[2]. Тома организованы хронологически, от древнего Рима и Византии в первом до современности в пятом. В каждом томе имеются тематические разделы, например, дом и семья, включая и пространство дома, и ритуалы семейной жизни, и интимные документы, такие как дневники, письма и фотографии. (На исчерпывающий охват всех областей частной жизни эта история не претендует.) Город – скорее, формы уличной жизни – присутствует в каждом томе. Во всех томах имеется обширная библиография, которая показывает, что область эта вполне эклектическая (в некоторых аннотациях она связывается с исторической школой «Анналов»).

Что касается собственно славистики, то здесь можно указать на отдельные исследования, которые – как часто бывает в западной славистике – опираются и на западную систему университетских дисциплин, и на русскую научную традицию, а потому занимают промежуточное положение. В этой связи следует назвать два исследования. Прежде всего, это монография Джули Баклер (Julie Buckler) «Mapping St. Petersburg: Imperial Text and Cityshape» (Princeton: Princeton University Press, 2007). Это исследование, которое можно причислить к культурной географии, включает в себя главы о физическом пространстве и эклектической архитектуре города, от дворцов до трущоб; о путеводителях; о городских легендах; о «коллективном тексте Петербурга» в литературе – а в связи с этим концептом наряду с представлениями западных теоретиков города употребляется и понятие Топорова «петербургский текст», и «Душа Петербурга» Анциферова. В работе Д. Баклер используются и труды А. Конечного, приведенные в обширной библиографии.

Другая книга посвящена самому явлению изучения Петербурга. Мы имеем в виду исследование Эмили Джонсон (Emily Johnson) «How St. Petersburg Learned to Study Itself: The Russian Idea of Kraevedenie» (University Perk, PA: Penn State University Press, 2006). Автор называет анализируемый круг работ о Петербурге «краеведением», указывая в предисловии, что в системе западных гуманитарных дисциплин нет точного соответствия российскому увлечению градоведением. Э. Джонсон использует разработки А. Конечного и приводит в библиографии его труды. Назовем также коллективную монографию о формировании мифологизированного образа Петербурга, созданного многими поколениями авторов и институций, от основания города до наших дней: «Preserving Petersburg: History, Memory, Nostalgia» (ed. by Helena Goscilo, Stephen M. Norris; Bloomington, IN: Indiana University Press, 2008).

Едва ли будет преувеличением сказать, что публикуемые в настоящем сборнике статьи А. Конечного по быту и зрелищной культуре Петербурга нельзя отнести ни к одной из существующих отраслей изучения города (включая и Тартуско-московскую семиотику): они являются совершенно оригинальными исследованиями. Работы Конечного построены на огромном эмпирическом материале – найден и проработан массив печатных (работы по истории города, мемуары и опубликованная переписка, газетные публикации и рекламы, афиши, программы, разнообразный изобразительный материал, издания по регламентации частной и городской жизни и т. д.), а также рукописных источников. Восстановлена картина городского быта, как повседневного, так и праздничного: вывески, мелочные лавки, трактиры, дачи, народные гуляния, увеселительные сады, площадной театр (балаганы), краски (белые ночи) и звуки (мелодии) городской жизни и многое другое.

Эти труды, открывшие новые перспективы градоведения и петербурговедения, были замечены и использованы многими исследователями. Среди них – итальянские слависты Патриция Деотто, Антонелла Д’Амелия, Уго Перси, Джан Пьеро Пьеретто[3]. Публикации по истории быта Петербурга и городской культуре, подготовленные Конечным, используются не только в работах, посвященных собственно истории и символике Петербурга, но и в исследованиях на различные темы – такие как история народного театра и народной культуры, история моды, патриотическая культура в период Первой мировой войны и др.

Ссылки на труды и публикации Конечного можно найти в исследованиях Катрионы Келли (Catriona Kelly), Кристин Руане (Christine Ruane), Хубертуса Яна (Hubertus F. Jahn), Джеймса ван Гелдерна (James von Geldern), Токуаки Баннай (Tokuaki Bannai)[4] и других ученых, опубликованных в Великобритании, США, Германии, Италии, Японии и других странах. А. М. Конечным подготовлена библиография «Быт и зрелищная культура Санкт-Петербурга – Петрограда. XVIII – начало XX века», ставшая незаменимым источником для всех исследователей города и комментаторов «петербургских текстов». Таким источником станет и предлагаемый вниманию читателей сборник.

Ирина Паперно (Университет Калифорнии, Беркли)

ОТ АВТОРА

Подзаголовок для сборника заимствован из названия статьи В. Н. Топорова[5], – так Владимир Николаевич определил «тему быта и развлечений в петербургской жизни».

Мое изучение городского быта столицы началось с «Северной пчелы», которая с 1820‐х годов стала регулярно сообщать о праздниках и развлечениях, фиксировать перемены в повседневной жизни Петербурга и его жителей. Впоследствии мною были фронтально просмотрены петербургская периодика и архивы, составлены тематические картотеки (в том числе по изобразительному ряду), на основе которых писались настоящие статьи, и была составлена аннотированная библиография с тематическим указателем[6].

Все помещенные в сборнике статьи (кроме «Мелодии Питера» и «К истории появления статьи «Наблюдения над топографией „Преступления и наказания“») были написаны в 1976–2017 годах (дата и место первого обнародования указывается в примечании к заглавию). Незначительные исправления и дополнения специально не оговариваются.

В первом разделе прослеживается, какое место в жизни горожан занимали Нева, белые ночи, дачи и звуки города, как петербуржцы развлекались (площадные праздники, общедоступные увеселительные сады, «живые картины») и проводили досуг (прогулки, кафе, трактиры, рестораны), как был организован быт купцов, торговцев и художников.

Во втором разделе, «Петербурговедение», речь идет о забытых, ликвидированных новой властью институциях, которые занимались охраной, изучением и пропагандой наследия Старого Петербурга: обществе «Старый Петербург – Новый Ленинград» (1921–1938) и Гуманитарном отделе Петроградского научно-исследовательского экскурсионного института (1921–1924).

В этой же части помещена статья о первом бытописателе, Фаддее Булгарине, авторе своеобразной летописи повседневной жизни Северной столицы, которая предстает на страницах «Северной пчелы» и в его многочисленных очерках. Кроме того, в раздел включена работа о топографии «Преступления и наказания» Федора Достоевского, где поставлен вопрос, существовали ли адреса героев «Преступления и наказания» и стоит ли продолжать их поиски, а также статья, посвященная Петербургу в жизни и трудах Николая Анциферова, и очерк об отражении повседневного мира вещей в книгах Сергея Горного.

Особую благодарность выражаю Анне Федоровне Некрыловой, прочитавшей книгу в рукописи, за ценные замечания.

Часть I. Проза будней и поэзия праздника

НЕВА И БЕЛЫЕ НОЧИ: БЫЛЬ И МИФ[7]

Александру Николаевичу Мещерякову – московскому петербуржцу

«Быль и миф Петербурга остаются неотделенными и, быть может, неотделимыми, – писал Николай Анциферов. – В истории Петербурга одно явление природы приобрело особое значение, придавшее петербургскому мифу совершенно исключительный интерес. Периодически повторяющиеся наводнения, напор гневного моря на дерзновенно возникший город, возвещаемый населению в жуткие осенние ночи пушечной пальбой, вызывал образы древних мифов. Хаос стремился поглотить сотворенный мир»[8].

«Наводнения для Петербурга то же, что извержение Везувия для Неаполя, – говорил актер Петр Петрович Каратыгин. – Одно стоит другого: там – огонь, здесь – вода; но нельзя не сознаться, что на долю Петербурга выпало из двух зол меньшее»[9].

Ощущая угрозу, не спешили обосноваться в молодом граде и его первые поселенцы (точнее – переселенцы). «В первых годах основания Петербурга жители довольно часто терпели бедствия от наводнений; по преданию, первые обитатели прибрежья Невы никогда не строили прочных домов, но небольшие избушки, которые, как только приближалась бурная погода, тотчас ломали, складывали доски на плоты, привязывали их к деревьям, а сами спасались на Дудерову гору»[10].

Постоянная опасность затопления города порождала легенды о его гибели.

«В 1720 г. явился какой-то пророк-пустосвят, предсказывавший, что ко дню зачатия Предтечи, 23 сентября, с моря нахлынет вода на город выше всех прежних вод. Она затопит Петербург и изведет весь народ за отступление от православия. Жители Петербурга приуныли и стали переселяться с низменных прибережьев Невы на места более высокие»[11].

Нева явно не хотела мириться с городом на ее берегах и сразу же бросила вызов Петербургу и его основателю. Свирепый зев реки почти ежегодно напоминал о себе, особенно осенью и в начале зимы.

Нева оказала воздействие не только на формирование архитектурного пейзажа города, но и на повседневную жизнь его обитателей.

«В нашей жизни Нева играла… большую роль, и день наш располагался по ее норову, – свидетельствует граф Владимир Соллогуб. – То развернется она белою сахарною степью, и по ней играют лучи зимнего солнца. Это обозначало: дети, идите гулять. То вдруг прозрачная лазурная высь начинает туманиться быстро бегающими сизыми валунами, разрывающимися в лохмотья. Ветер стучится в окна и воет в печные трубы. Белыми бархатными пауками спускается на белую равнину густая рассыпчатая занавесь. Вдруг все завертелось, закружилось сверху вниз, снизу вверх. На Неве разыгралась метель. Дети, сидите дома! Зато в светлые, как день, весенние ночи каким очарованием дышала Нева! Влажное и неподвижное ее зеркало, широко обрамленное дремлющими и в воде отражающимися зданиями, далеко и спокойно тянулось к заливу, сливаясь с сонно-безмолвным и гладко-ровным небосклоном. Много видал я впоследствии и рек, и морей, и гор беловершинных, и степей беспредельных. Ничто никогда не внушало мне такого привольного чувства, как затишье Невы в весеннюю ночь. И теперь не могу глядеть на него без задумчивого наслаждения. <…>

Часто приходит мне на ум Нева, дремлющая в огненных отливах солнечного заката. Еще чаще вижу я ее сизо-серую, как сталь, подернутую зыбью под серыми тучами, между гранитом набережных и суровых стен Петропавловской крепости. И с ужасом припоминаю я, как однажды река перестала быть рекою и обратилась в море бешеное, разъяренное, смывающее Петербург с лица земли.

Это было 7 ноября 1824 года»[12].

Особенно много страшных эпизодических рассказов и преданий сохранилось о наводнении 7 ноября 1824 года.

«Скажу тебе, что знаю о следствиях страшной свирепой пятницы, в которую разверзались подземные хляби поглотить нас, – писал художник Алексей Венецианов Николаю Милюкову 24 ноября 1824 года. – <…> Все улицы наполнились водою, в пенистых которой волнах скрылись нижние етажи. <…> Я только выходил к Неве и увидел берег наш таким, каким он был, может быть, и в XVI веке – казался таковым. <…> Все мрачно молчало и леденело… <…> Описывать вам свирепости мокрой могилы, мрачную пасть свою расстилавшей, не стану, воспоминания действия, а более следствий, до гроба, кажется, станут цепенить каждого»[13].

Упомянутый выше Владимир Соллогуб воспоминает: «Ничего страшнее я никогда не видывал. <…> Нельзя было различить, где была река, где было небо… <…> …Забурлило, заклокотало одно сплошное судорожное море… <…> Мы бросились к окнам на Неву и увидали страшное зрелище. Перед ожесточенным натиском бури неслись в туманном коловороте разваливавшиеся барки с сеном. Ветер разметывал сено во все стороны целыми глыбами, барки разламывались в куски, и мы ясно видели, как посреди крушения какие-то тени стояли на коленях и подымали руки к небу. И видя это, мы тоже почувствовали ужас, и тоже стали на колени, и тоже начали молиться. Спасение казалось невозможным… <…> Существует предсказание, что он (Петербург. – А. К.) когда-нибудь погибнет от воды и что море его зальет. Лермонтов… любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из‐за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом. <…> После наводнения 7 ноября на Петербург легло томящее, свинцовое, все поглощающее уныние»[14].

«В этой драме было много и смешных случаев: так, например, какая-то деревянная хлебопекарня всплыла, а находившиеся в ней люди и не подозревали, что изба их двинулась с места, и продолжали свою работу»[15].

По свидетельству очевидцев, зрелище разбушевавшейся Невы, в первые часы подъема воды, вначале приковало внимание петербуржцев: «При постепенной прибыли воды толпы любопытных устремились на берега Невы и с любопытством смотрели на сей грозный феномен природы. <…> …выражение какого-то недоумения, удивления или любопытства заменяло на лицах зрителей страх или робость. <…> Пока, наконец, вдруг в улицы со всех сторон не хлынула вода. Тогда всеобщее смятение и ужас объяли жителей»[16].

Наводнение 7 ноября 1824 года быстро обрастало фантастическими слухами, закрепляло в сознании петербургский эсхатологический миф, а «наводненческая» тема стала достоянием русской литературы.

Одно из таких преданий (во многих из них мотив смерти, реже – чудесного спасения) приводит Михаил Пыляев. «Рассказывали, что одна молодая вдова, проживавшая в одной из линий Васильевского острова, накануне похоронила на Смоленском своего старого супруга, над прахом которого не расположена была долго плакать и терзаться, потому что покойный сожитель мучил ее своею ревностью. Проводив его на место вечного успокоения, она также думала найти, наконец, душевное спокойствие, но каков же был ее ужас, когда вечером рокового дня она увидела гроб своего сожителя у самого крыльца ее дома!»[17]

«Александр смотрел на ужасы наводнения с балкона Зимнего дворца, – утверждает Каратыгин. – Сохранилось предание, будто мимо дворца неслись по волнам колыбель с плачущим младенцем и гроб (быть может пустой). Это было как бы напоминанием императору о таинственной пророческой связи наводнений с его рождением и кончиной»[18].

«Это страшное наводнение произвело сильное впечатление на государя, – вспоминает современник, – и расположение духа сделалось у него с тех пор мрачным. Он говорил, что это предсказывает ему конец и что он недолго проживет»[19].

Бытовало и устойчивое мнение, что наводнение – возмездие за грехи. Когда вода спала, Александр I «отправился в Галерную [гавань]. Тут страшная картина разрушения предстала перед ним. Видимо пораженный, он остановился и вышел из экипажа; несколько минут стоял он, не произнося ни слова; слезы медленно текли по щекам; народ обступил его с воплем и рыданием. „За наши грехи Бог нас карает“, – сказал кто-то из толпы. – „Нет, за мои!“ – отвечал с грустью император»[20].

«Смотря на всю картину, нельзя было не подумать, что Господь прогневался за грехи наши и посылает на нас кару небесную»[21].

Однако петербуржцы и не думали покидать обжитые места. «В Галерной гавани жили и прожили целые поколения, борясь, чуть не каждую осень, с наводнениями и не соглашаясь переселиться из низменного родимого уголка в более высокие и безопасные части города. Привычка – вторая натура»[22].

Но и когда река не угрожала, вид на Неву пробуждал противоречивые чувства.

Достоевский признается, что «видение» о «самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре» («Записки из подполья») посетило его на берегу Невы в зимний январский вечер. «Подойдя к Неве, я остановился на минутку и бросил пронзительный взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль, вдруг заалевшую последним пурпуром зари, догоравшей в мглистом небосклоне. <…> Сжатый воздух дрожал от малейшего звука, и, словно великаны, со всех кровель обеих набережных подымались и неслись вверх по холодному небу столпы дыма, сплетаясь и расплетаясь в дороге, так что, казалось, новые здания вставали над старыми, новый город складывался в воздухе… <…> Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу»[23].

Даже умиротворенная Нева навевала на знаменитого героя Достоевского – Раскольникова, когда он стоял на Николаевском мосту, чувство мучительного беспокойства. «Небо было без малейшего облачка, а вода почти голубая, что на Неве так редко бывает. <…> Он стоял и смотрел вдаль долго и пристально; это место было ему особенно знакомо. Когда он ходил в университет, то обыкновенно, – чаще всего, возвращаясь домой, – случалось ему, может быть раз сто, останавливаться именно на этом же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому впечатлению. Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина. <…> Дивился он каждый раз своему угрюмому и загадочному впечатлению и откладывал разгадку его»[24].

Зато Герцен, у которого было особое отношение к имперской столице, восторгался невской панорамой: «Жизнь Петербурга только в настоящем; ему не о чем вспоминать, кроме о Петре I, его прошедшее сколочено в один век, у него нет истории, да нет и будущего; он всякую осень может ждать шквала, который его потопит. <…> В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное и величественное. <…> В Москве на каждой версте прекрасный вид; плоский Петербург можно исходить с конца в конец и не найти ни одного даже посредственного вида; но, исходивши, надо воротиться на набережную Невы и сказать, что все виды Москвы – ничего перед этим»[25].

Дремлющую летнюю Неву описывает Константин Батюшков. «Ни малейший ветерок не струил поверхности величественной, первой реки в мире, и я приветствовал мысленно богиню Невы словами поэта:

Обтекай спокойно, плавно,

Горделивая Нева,

Государей зданье славно

И тенисты острова.

Великолепные здания, позлащенные утренним солнцем, ярко отражались в чистом зеркале Невы, и мы оба единогласно воскликнули: „Какой город! Какая река!“»[26]

Владимир Петрович Бурьянов (настоящая фамилия Бурнашев) посвятил ей панегирик «Взгляд на Неву». «Как широка, как величественна эта голубая Нева, окаймленная гранитом… <…> Едва ли какая другая картина сравнится с тою, которую представляет нам наша державная Нева в хороший летний вечер, когда луна, взглянув сквозь темно-голубой покров небесного свода, глядится в ее воды, тихие зеркальные, отражающие в себе всю дивную красоту берегов, обставленных зданиями превосходной архитектуры, к которым привито так много высоких воспоминаний»[27].

С Невой связаны и городские праздники.

При Петре I летние празднества проходили на берегу Невы (в Летнем саду, на Троицкой площади) или на воде (торжества по случаю спуска кораблей, прием именитых гостей). «Одним из любимых удовольствий Петра в его „парадизе“ было катанье по Неве, которое тоже было организовано по указу и должно было происходить по особому регламенту. В определенные дни, в разных местах города вывешивались особые сигнальные флаги, а на флагштоке крепости взвивался морской штандарт. Для жителей тогдашнего Петербурга это означало, что их приглашают выезжать на своих судах на Неву к крепости. <…> Царь бывал на месте на своем буере или шняве, т. е. яхте, один из первых»[28].

В XVIII – начале XIX века на льду Невы устраивались на Масленой неделе народные гулянья, на которые собирался весь город. Возводился (чаще всего напротив Петропавловской крепости) увеселительный городок: две огромные катальные горы, деревянные театры (балаганы), карусели и другие постройки. Этот праздник привлекал петербуржцев обилием зрелищ и развлечений, атмосферой игровой активности и непринужденного веселья. Светская публика и состоятельные горожане выезжали на гулянье, чтобы продемонстрировать новые экипажи и моды, а также посмотреть на забавы народа, который, в свою очередь, с любопытством взирал на множество карет и саней, опоясывающих толпу и постройки. Место, где проходило празднество, превращалось в своеобразную сцену («театр в театре»), а участники «русского карнавала» были одновременно и зрителями, и действующими лицами.

Ежегодно 6 января[29] отмечалось Богоявление (Крещение). «Праздник Богоявления обыкновенно сопровождается большим воинским парадом, для которого собираются почти все находящиеся в столице и ее окрестностях войска, – сообщает Павел Свиньин. – Для совершения сего празднества воздвигается на Неве, против Эрмитажа, великолепный решетчатый храм. Сей храм снаружи украшается осмью вызолоченными изображениями ангелов и четырью живописными картинами, представляющими: крещение спасителя Иоанна, проповедующего в пустыне; переход израильтян чрез Чермное море и избрание апостолов Петра и Андрея. Сверх того, сей храм вокруг обносится широкою террасою и открытою галереею; в первой совершается молебен, а во второй помещаются знамена всех гвардейских полков, приносимые для окропления их святою водою.

Божественную службу обыкновенно совершает митрополит с многочисленным собором духовенства. Минута величественная! При появлении церковного хода, спускающегося по набережной из дворца, тысячи голов вдруг обнажаются и поклонением святым образам представляют море, внезапно всколыхавшееся. Процессия шествует на Иордан в сопровождении всей царской фамилии; гром артиллерии и перекатный огонь ружей возвещают погружение в реку святого креста, и сие мгновение не менее разительно и живописно! Народ, коим бывает устлана вся Нева, мгновенно стремится к прорубам и отверстиям, сделанным на льду реки: тот, стоя на коленах, пьет из горсти воду, другой черпает ее чашечкою, третий наполняет ею бутылку, четвертый умывается, всеми движет одна мысль – исполнить сей священный обычай. Во весь сей день и следующие народ толпится на Иордане, который для сего нарочно оставляется на трое суток»[30].

Вторым праздником, о котором говорил Свиньин, был день Преполовения (вскрытие реки ото льда). В этот день открывались навигация и переправа через Неву.

Вскрытие Невы принадлежит некоторым образом к истории [Петропавловской] крепости, и сие происшествие, столь вообще в России обыкновенное, есть эпоха для петербургских жителей. Премудрый Творец наших флотов и северной столицы, отворив русским плавателям неизмеримое царство морей и превратив, так сказать, Неву в устье внутренних рек, желал всеми способами почтить важность и выгоды, от нее проистекающие. Для сего и установил он праздновать ежегодно вскрытие Невы.

При первом очищении Невы ото льду, по данному повелению, капитан над верфью пускается на катере с распущенным флагом вниз по реке и в сопровождении множества всякого рода судов. Он салютует крепости, которая также ему ответствует. В то же время комендант крепости едет с рапортом к государю императору, и капитан над верфью получает тогда ежегодно Высочайший подарок дорогой цены.

В сие время оба берега бывают покрыты множеством зрителей, с нетерпением ожидающих первого выстрела из крепости. Он раздался – и Нева покрывается судами, и там, где за час мертвое молчание дремало на глыбах льда и снега – там все теперь изображает вид пробужденной природы, и самые воды, кажется, торжествуют свое освобождение. <…> Поистине картина сия чрезвычайно богата и ее можно всего ближе уподобить обручению венецианского дожа с Адриатическим морем. <…> В день Преполовения и 1 августа бывают в крепости крестные ходы для водоосвящения, при чем собирается великое множество всякого звания людей и Нева покрывается разноцветными шлюпками. В первый день всякому позволяется гулять по крепостным валам[31].

И. А. Иванов. Нева у Петропавловской крепости в день Преполовения. Офорт, акварель. 1815

До появления постоянных мостов через реку обитатели Петербургской стороны и Васильевского острова, ожидая, пока на Неве образуется прочный лед, отмечали свой праздник. «Большинство публики на Петербургской стороне, состоящее из чиновников, служащих в сенате, в губернских местах и т. п., имеет свой праздник, продолжающийся несколько дней, растягивающийся или укорачивающийся, смотря по силе мороза; этот праздник – рекостав. <…> В это время начинаются у жителей Петербургской стороны визиты, вечеринки, дружеский преферанчик, танцы и разные удовольствия»[32].

В 1830‐х годах модное светское гулянье перешло с Невского проспекта на набережные, и «взгляд на Неву» невольно стал атрибутом летнего фланёра. «На Невском проспекте гуляют только зимою и весной, – отмечал Александр Башуцкий в 1834 году, – с приближением лета толпы редеют и начинают переливаться отсюда на Адмиралтейский бульвар, Дворцовую и Английскую набережные и в Летний сад. Гулянье хорошей публики продолжается до четвертого часа»[33].

Не в силах был соперничать с коварной Невой парадный и деловой Невский. «С 1836 года Невский проспект, этот шумный, вечно шевелящийся, хлопотливый и толкающийся Невский проспект упал совершенно: гулянье перенесено на Английскую набережную, – писал Гоголь. – Когда Адмиралтейским бульваром достиг я пристани, перед которою блестят две яшмовые вазы, когда открылась перед мною Нева, когда розовый цвет неба дымился с Выборгской стороны голубым туманом, строения стороны Петербургской оделись почти лиловым цветом… и в этой лилово-голубой мгле блестел один только шпиц Петропавловской колокольни, отражаясь в бесконечном зеркале Невы, – мне казалось, будто я был не в Петербурге. Мне казалось, будто я переехал в какой-нибудь другой город, где уже я бывал, где все знаю и где то, чего нет в Петербурге»[34].

Нева была и непременным атрибутом белых ночей.

* * *

В 1922 году Николай Анциферов ввел понятие «душа города»: «В каком смысле можно говорить о душе города? Исторически проявляющееся единство всех сторон его жизни (сил природы, быта населения, его роста и характера его архитектурного пейзажа, его участие в общей жизни страны, духовное бытие его граждан) и составляет душу города», отмечая при этом, что «через познание внешнего облика города» – путь «к постижению его души»[35].

Ставя на первое место фактор «сил природы», исследователь утверждает:

«Город мы воспринимаем в связи с природой, которая кладет на него свой отпечаток… <…> Большое значение для одухотворения города имеет природа. Смена дня и ночи заставляет чувствовать органическое участие города в жизни природы. Утро убирает его часто перламутровой тканью туманов, пронизанных солнечными лучами. Вечер набрасывает на него кроваво-блещущий покров… И белая ночь наполняет его своими чарами, делает Петербург самым фантастическим из всех городов мира (Достоевский). Мистерия времен года, породившая мифы всех народов, превращает самый город в какое-то мифическое существо»[36].

Самые ранние описания белой ночи встречаются у иностранцев, впервые посетивших новую столицу.

«Самым любопытным из виденного мною был путь и обращение солнца, – свидетельствует немецкий путешественник, побывавший в Петербурге в 1710–1711 годах. – Ибо я наряду со многими другими иностранцами и приезжими наблюдал, как солнце в июне и в июле не заходило, разве только в продолжение получаса бывали сумерки, так что я и ночью, и днем совершенно свободно и ясно мог читать и писать все, что угодно. И часто совершенно доподлинно видел, как солнце удивительным образом в полуночное время между 11, 12 и 1 часом лишь ненадолго заходило на востоке у горизонта, или края земного шара, так что мне казалось, будто для человеческого глаза от момента его захода ненадолго и до момента нового полного восхода оно проходило только шагов 200»[37].

«Примечательно, что в два летних месяца солнце почти не заходит, а бывают только, так сказать, вечерние сумерки, когда люди хотя и лишены на три часа настоящего солнечного света, но все же небо остается светлым достаточно, чтобы всю ночь можно было совершенно свободно читать и писать, – вспоминает ганноверский резидент в Петербурге (в 1714–1717 годах) Ф.-Х. Вебер. – Я часто с удивлением замечал, что по утрам через час или два после восхода солнца на улицах еще не было ни единого человека и даже не открывалась ни одна дверь или окно, а все люди еще были погружены в сон. Зимой же, напротив, дни так коротки, что от них мало радости; солнце видишь не больше трех часов, да и то очень редко из‐за тумана и испарений, которыми воздух над землей так насыщен, что зиму с полным основанием можно назвать долгой ночью, а зимние дни – постоянными сумерками»[38].

Итальянский поэт и драматург Витторио Альфиери сетовал: в белые ночи «я чувствовал тоску от этого постоянного печального дневного света и совершенно не помнил, какой был день недели»[39].

«Выспавшись хорошо, я несколько удивился, замечая, что еще ночь. Я снова засыпаю и просыпаюсь при солнечном свете. – Казанова признается, что он впервые в жизни потерял день для своих приключений, проспав тридцать часов. – Был тогда конец мая, а в это время года в Петербурге не бывает ночи. В полночь отлично можно читать письмо без помощи свечки. Великолепно, не правда ли?»[40]

Маркиз де Кюстин, приближаясь к Петербургу на пароходе в 1839 году, отмечал: «Здесь серая земля вполне достойна бледного солнца, которое ее освещает. В России ночи поражают своим почти дневным светом, зато дни угнетают своей мрачностью»[41].

В отеле, где он остановился, «нигде на окнах не было ни портьер, ни штор, ни жалюзи, и это при солнце, которое здесь теперь в течение чуть ли не 22‐х часов в сутки не сходит с горизонта и косые лучи которого достигают отдаленнейших углов комнаты»[42].

Белые ночи поразили Кюстина впервые в Зимнем дворце, где во время бала он был представлен императору:

Я хочу еще упомянуть о том, что доставило мне на этом балу неожиданное удовольствие и что осталось совершенно незамеченным всеми остальными: я говорю о том впечатлении, которое произвели на меня величественные явления северной природы. Днем температура воздуха достигала 30 градусов и, несмотря на вечернюю прохладу, атмосфера во дворце была удушливая. Едва встав из‐за стола, я поспешно направился в амбразуру открытого окна. Здесь я забыл обо всем окружающем и не мог оторваться от поразительных световых эффектов, которые можно наблюдать лишь на севере в волшебно-светлые полярные ночи. Гряды темных, густых облаков разделяли небо на отдельные зоны. Был первый час ночи. Ночи в Петербурге в это время уже начались, но были еще так коротки, что едва хватало времени их заметить, как на востоке появлялась предрассветная заря. Дневной ветер улегся, и в прорывах между неподвижными облаками виднелось ослепительно белое небо, похожее на отдаленные друг от друга серебряные пластинки. Этот свет отражался на поверхности заснувшей в своих берегах Невы, лениво катившей светлые, будто молочные или перламутровые воды.

Перед моими глазами расстилалась большая часть Петербурга с его набережными, церквами и колокольнями. Краски этой картины были неописуемы. Остатки погашенной утренней зарей иллюминации еще светились под портиком биржи, здания в греческом стиле, с театральной помпезностью обрамляющего остров, образуемый Невой в том месте, где она разделяется на два главных рукава. Освещенные колонны этого здания, неуместный стиль которого в этот час ночи и на отдельном расстоянии не так был заметен, отражались в белых водах Невы. Весь остальной город казался голубым, как даль в картинах старинных мастеров. Эта поистине фантастическая картина города в ультрамариновых тонах, обрамленная золоченым окном Зимнего дворца, создавала поразительный контраст со светом люстр и всей пышностью внутренней его обстановки, Казалось, будто весь город, небо, море, вся природа конкурируют с блеском Зимнего дворца и принимают участие в пышном празднестве[43].

В другом месте своей книги Кюстин говорит:

Сегодня ночью я прощался с Петербургом. <…> В начале одиннадцатого я возвращался с Островов[44]. В этот час город имеет необычайный вид, прелесть которого трудно передать словами. Дело не в красоте линий, потому что все кругом плоско и расплывчато. Очарование – в магии туманных северных ночей, в их светлом сиянии, полном величавой поэзии.

Со стороны заката все было погружено во тьму. Город черным, словно вырезанным из бумаги, силуэтом вырисовывался на белом фоне западного неба. Мерцающий свет зашедшего солнца еще долго горит на западе и освещает восточную часть города, изящные фасады которой выделяются на темном с этой стороны небе. Таким образом, на западе – город во мраке и светлое небо, на востоке – темное небо и горящие в отраженном свете здания. Этот контраст создает незабываемую картину. Медленное, едва заметное угасание света, словно борющегося с надвигающейся неумолимой темнотой, сообщает какое-то таинственное движение природе. Кажется, что едва выступающий над водами Невы город колеблется между небом и землей и готов вот-вот исчезнуть в пустоте.

Стоя посредине моста (Исаакиевский наплавной мост. – А. К.), переброшенного через Неву, я долго любовался этой красотой, стараясь запечатлеть в памяти все детали двух столь различных ликов белой петербургской ночи»[45].

Михаил Кузмин создает образ белых ночей в представлении иностранцев:

Лоренца долго не могла привыкнуть к петербургским белым ночам, она занавешивала тремя занавесками небольшие окна их квартиры близ Летнего сада, закрывалась с головою одеялом, даже прятала голову под подушку, напрасно: болезненная белизна, словно тонкий воздух или запах, проникала через все препятствия и томила душу, заставляла ныть сердце и кровь останавливаться.

– Ах, Александр, я не могу! – говорила графиня, – мы живем слишком близко к полюсу!

На Калиостро целодневное светило не производило такого болезненного впечатления; наоборот, эти ночи нравились ему и удивляли его, как и всё в этом странном городе. Ему даже казалось, что призрачный свет – самое подходящее освещение для призрачного плоского города, где полные воды Невы и каналов, широкие перспективы улиц, как реки, ровная зелень стриженых садов, низкое стеклянное небо и всегда чувствуемая близость болотного неподвижного моря – все заставляет бояться, что вот пробьют часы, петух закричит, – и всё: и город, и река, и белоглазые люди исчезнут и обратятся в ровное водяное пространство, отражая желтизну ночного стеклянного неба. Все будет ровно, светло и сумрачно, как до сотворения мира, когда еще Дух не летал над бездной[46].

Немецких путешественников белые ночи удивляли тем, что можно было «свободно читать и писать»[47].

Альфиери «чувствовал тоску от этого постоянного печального дневного света». Лоренца (у Кузмина) не могла уснуть (Кюстин отмечает, что в домах окна на ночь не затемнялись), и «болезненная белизна, словно тонкий воздух или запах, проникала через все препятствия и томила душу, заставляла ныть сердце и кровь останавливаться». Кюстин был очарован «фантастической картиной города», который «казался голубым, как даль в картинах старинных мастеров».

Однако у Кюстина и Калиостро (опосредованно через Кузмина) проявляется бинарное восприятие белых ночей, характерное и для многих художественных текстов, – восхищение и ощущение угрозы зловещего пророчества «Петербургу быть пусту»[48]:

«Кажется, что едва выступающий над водами Невы город колеблется между небом и землей и готов вот-вот исчезнуть в пустоте» (Кюстин).

«Ему даже казалось… вот пробьют часы, петух закричит, – и все: и город, и река, и белоглазые люди исчезнут и обратятся в ровное водяное пространство… Все будет ровно, светло и сумрачно, как до сотворения мира, когда еще Дух не летал над бездной» (Кузмин).

Вероятно, прогулки в белые ночи вошли в моду при Александре I, который любил прогуливаться по Английской набережной, и летом, когда жил на Каменном острове, каждое утро ходил по берегу вдоль реки.

Георгий Полилов приводит свидетельство иностранца о ночных гуляньях в Петербурге в 1810‐х годах:

«Интересны также ночные гулянья весною по Невскому, в обоих Летних садах и на бульварах, в настоящее время позабытых. Очевидец, итальянец, автор записок, рассказывает, что весною, между часом и двумя ночи, в вышеуказанных местах появлялись разряженные дамы и кавалеры из высшего общества, блестящие экипажи с шумом катились по мостовой, все скамьи на Невском, бульварах и садах были заняты. Светлая весенняя ночь давала возможность читать даже такие газеты, как напечатанные мелким шрифтом „Гамбургские ведомости“. Подобное ночное чтение газет считалось хорошим тоном лучшего общества. Кондитерские и рестораны были в это время открыты, но согласно предписанию полиции огня в них не зажигалось. Около четырех часов начинался разъезд. Пожелав друг другу спокойной ночи, гуляющие разъезжались по домам»[49].

Уже в 1830‐х годах путеводители по городу рекламировали для приезжих белые ночи как одну из достопримечательностей Северной Пальмиры.

«Летние ночи петербургские очаровательны! Это не ночь, не день и не сумрак, а что-то среднее, какое-то таинственное смешение света и тени[50], ветер утихает, природа как будто покоится; воздух чист, легок и прозрачен; вы можете читать книгу в продолжение целой ночи. Едва вечерняя заря угаснет на горизонте, и новая уже румянит противуположный край неба! Должайший день петербургский заключает в себе 18 часов 20 минут»[51].

«Но лучшим украшением здешнего лета его ночи, светлые, тихие, таинственная борьба света с мраком. Еще не успеет совершенно угаснуть вечерняя заря, как с другого края небосклона разливается свет томный, чуть брезжущий, осеребряя мало-помалу блестящие главы храмов и скользя на поверхности вод. Ежели вы не желаете читать книг в эти ночи, то идите на Дворцовую набережную, хоть к Летнему саду, прислушайтесь там к отдаленному городскому шуму, к резким звукам шарманки, мерным ударам весел плывущего ялика, посмотрите на противоположный берег Невы, объятый безмолвием, и вас ожидает очаровательная картина, какою могут дарить только летние петербургские ночи и расточительная природа в Крыму»[52].

«Как широка, как величественна эта голубая Нева, окаймленная гранитом… <…> Едва ли какая другая картина сравнится с тою, которую представляет нам наша державная Нева в хороший летний вечер, когда луна, взглянув сквозь темно-голубой покров небесного свода, глядится в ее воды, тихие, зеркальные, отражающие в себе всю дивную красоту берегов, обставленных зданиями превосходной архитектуры, к которым привито так много высоких воспоминаний»[53].

В 1844 году Владимир Зотов в очерке «Заметки петербургского зеваки» писал:

«Но бывает в Петербурге время, за которое можно простить ему и его мостовую, и дождь, и все. Ни под небом Италии, ни средь развалин Греции, ни в платановых рощах Индии, ни на льяносах Южной Америки не бывает таких ночей, как в нашем красивом Петербурге. Бездна поэтов описывала и восхваляла наши северные ночи, но выразить красоту их словами так же невозможно, как описать запах розы и дрожание струны, замирающей в воздухе. Не передать никакому поэту того невыразимого, таинственного молчания, полного мысли и жизни, которое ложится на тяжело дышащую Неву, после дневного зноя, при фосфорическом свете легких облаков и пурпурового заката. Не схватить никакому живописцу тех чудных красок и цветов, которые переливаются на небе, отражаются в реке, как на коже хамелеона, как в гранях хрусталя, как в поляризации света. Не переложить музыканту на земной язык тех глубоко проникнутых чувством звуков, поднимающихся от земли к небесам и снова, по отражении их небесами, падающих на землю. Высокою, неразгаданною поэмою оканчивается пошло-прозаический день Петербурга. Дышит чувством, теплым и обаятельным, роскошная ночь его. Что-то похожее на мысль шевелится в голове, что-то близкое к чувству затеплится в сердце самого обыкновенного человека из человеков, и с грустно-приятною мечтою задумывается о чем-то странном, непонятном, недосказанном бедный труженик, встречавший в течение скучного дня один низкий комизм, одну комическую низость. Забываются в эти ночи и отношения, и преферанс, и сплетни, и подлости, и скромный наблюдатель нравов много хорошего находит ночью в тех людях, в которых днем не видал ни искры теплого чувства, ни проблеска светлой мысли»[54].

Глеб Успенский в очерке «Нева» (1867) передает свое восторженное отношение к белым ночам:

«Мы прежде всего обратим внимание на некоторые декорации, обставляющие в летнюю пору физиономию Невы. Перемена начнется с весны. Ладожские льдины пронеслись в море, настали белые ночи, и как похорошела Нева! Еще недавно, возвращаясь темным зимним вечером с Васильевского острова, вы были испуганы тем непроницаемым мраком, тою бездною тьмы, которая наступала на вас со стороны взморья, яркие газовые пучки Николаевского моста не в силах были разогнать хоть на аршин эту непроницаемую тьму… <…> Но теперь белые петербургские ночи разогнали этот пугающий мрак и на Неве воцарилась только красота… Часу во втором летней ночи она вся покрыта белым туманом, протянувшимся над ней в виде бесконечно длинной и бесконечно высокой горной цепи; гряда белых дымящихся гор заслонила собою все берега Невы, гордо какими-то прихотливо очерченными фигурами рвется на вершины громадных зданий набережной, и только высокие мачты бесчисленных кораблей высовывают свои острые вершины из этого, поглотившего все, тумана. Где-то, в глубине белых гор, слышны крики людей, плещет одинокое весло, и вода, не умолкая, чмокает об гранитную набережную; но ни воды, ни весла, ни людей не видно… Туман. Вдруг загорелся первый луч солнца, загорелся шпиль Петропавловской церкви, сверкнув в тумане какою-то, упавшею с неба, золотою крапиною; в белой массе тумана сразу разлился какой-то розовый, или, вернее, перламутровый оттенок, и внутренность туманных гор озарилась чудным светом: глаз начинает различать кой-какие предметы, еще недавно погребенные туманом; вдали движутся барки, видны люди с шестами, видны мачты, паруса, натянутые веревки… Но все это еще не может явиться в своем настоящем виде, в своих действительных цветах: все это окрашено в тускло-перламутровый цвет, повсюду что-то фантастическое и чудесное. Даже крики уже видимых глазом рабочих, разговоры прохожих, появляющихся то в том, то в другом месте на набережной Невы, не в силах уничтожить чудес, сделанных туманом»[55].

Не было единого мнения о том, как влияют белые ночи на здоровье петербуржцев, и у врачей.

«Летние ночи наши доставляют поистине очаровательное зрелище и как нельзя более придают цены удовольствиям сего времени; они бывают столь светлы, что чрез всю ночь без свечи можно читать книгу, напечатанную мелкими литерами, – говорилось в 1820 году в издании «Медико-топографическое описание Санктпетербурга». – Едва угаснет на чистом горизонте вечерняя заря, как уже румянит оный соседственная Аврора. В должайшие дни от 2‐х часов утра до 9-ти вечера солнце совершает круг небесного течения своего, и токмо пять часов сокрыто бывает от взоров наших»[56].

«Майские дни в Петербурге отличаются не столько приятностию, сколько своею долготою, – сообщалось в 1834 году в справочнике «Медико-топографические сведения о С. Петербурге». – Вообще должно признаться, что весеннее время в Петербурге, а особливо до вскрытия Невы, есть и неприятное и для здоровья весьма трудное. Число занемогающих разными болезнями, преимущественно горячками: желчною, нервною и гнилою, бывает гораздо значительнее в марте, апреле и мае, нежели в другое время года»[57],[58].

С болезнью ассоциируется белая ночь у героя повести Тургенева «Призраки» (1864):

«Северная, бледная ночь! Да и ночь ли это? Не бледный, не больной ли это день? Я никогда не любил петербургских ночей; но на этот раз мне даже страшно стало… <…> Все видно кругом; все ясно, до жуткости четко и ясно, и все печально спит, странно громоздясь и рисуясь в тускло-прозрачном воздухе. Румянец вечерней зари – чахоточный румянец – не сошел еще, и не сойдет до утра с белого, беззвездного неба; он ложится полосами на шелковистой глади Невы, а она чуть журчит и чуть колышется, торопя вперед свои холодные синие воды»[59].

Подобного ощущения не разделяет Гаршин:

«Южанин родом, я полюбил бедную петербургскую природу, белые весенние ночи, которые – к слову сказать – ничем не хуже наших пресловутых украинских ночей»[60].

Сквозь «призму Достоевского» (выражение Анциферова) вглядываются в белую ночь символисты, разделяя состояние героев писателя.

«Но тревога поднимается во мне в такую ночь, – говорит писатель Евгений Иванов. – Что-то полубезумное, полупророческое в этом прозрачном полусвете белых ночей и что-то блудное – блуждающее»[61],[62].

«Белая ночь есть бездонное, неуловимо проницательное созерцание, – утверждает Николай Ге. – Глубочайшее в мире, обнаженно живое и стыдное – это живая ночь бытия, то, чего не знает день»[63].

Как утверждает путеводитель, «для привычных петербуржцев белые ночи менее чувствительны», и традиционные ночные прогулки по городу продолжались в начале XX века:

«Петербургские лето отличается одной замечательной особенностью: здесь не бывает ночи – это так называемые белые ночи, напоминающие собою сумерки, продолжающиеся без перерыва от солнечного заката вплоть до рассвета. Как это ни странно, но для людей непривычных такие ночи весьма утомительны, лишая их необходимого ночного отдыха. Для привычных петербуржцев белые ночи менее чувствительны, хотя установившийся склад жизни всего лучше указывает, что ночному отдыху уделяется значительно меньше времени, чем где бы то ни было в другом городе России. Оживленное движение не прерывается в течение всей ночи, а трамваи, экипажи и пассажирские пароходы действуют круглые сутки без перерыва»[64],[65].

«Знаменитые „белые ночи“ – лучший прекрасный цветок бледного северного климата. На нервы впечатлительных людей эти „задумчивые ночи“ оказывают тревожное воздействие»[66].

Для художника Мстислава Добужинского вид на вечернюю Неву с Литейного моста – одно из ярких переживаний юности:

Когда наступила весна, я любил делать долгие прогулки вдоль всей Невы, по набережной от Летнего сада до Николаевского моста, любуясь панорамой Петербурга и белыми ночами. <…> С нашего моста вечером… открывалось чудесное зрелище: по всем набережным Невы тянулись бесконечные ровные цепочки фонарей, и вдали их огоньки сливались в одну тонкую нить, которая всегда дрожала и переливалась, а когда было тихо на Неве, от каждого фонаря в воду опускалась острая и длинная игла.

Зрелище это меня притягивало, и веселило, и наполняло каким-то смутным чувством – я не понимал, конечно, еще всей грусти и таинственности – словом, поэзии – этой петербургской ночной красоты[67].

«Белые ночи – сколько о них уже сказано и писано, – вспоминает Александр Бенуа. – Как ненавидели их те, кто не мог к ним привыкнуть, как страстно любили другие. Но нигде белые ночи так не властвовали над умами, не получали, я бы сказал, такого содержания, такой насыщенности поэзией, как именно в Петербурге, как именно на водах Невы. Я думаю, что сам Петр, основавший свой Петербург в мае, был зачарован какой-нибудь такой белой ночью, неизвестной средней полосе России»[68],[69].

Белые ночи и постоянные наводнения – как предвестники гибели города – неотъемлемая часть петербургского текста и мифа.

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ДАЧА[70]

Сергею Смолякову

Дачам в России посвящено несколько работ. Патриция Деотто (Италия) опубликовала три статьи: «Петербургский дачный быт XIX века как факт массовой культуры»[71] (панорама повседневной жизни горожан во время летнего отдыха); «Из городской грязи на природу: город и дача (Дача как одна из категорий Петербургского мифа)»[72] и «Дачная традиция в Серебряном веке»[73] (отражение дачной жизни в русской культуре: поэзии, литературе, этнографической беллетристике, мемуарах).

Стивен Ловелл (Великобритания) в монографии «Summerfolk: A History of the Dacha, 1710–2000»[74] в первой главе («Предыстория») упоминает петербургские и московские дачи, далее прослеживает «дачный бум в поздние годы империи» и особое внимание уделяет формированию и бытованию «советской дачи».

О. Ю. Малинова-Тзиафета исследует «социокультурные факторы освоения дачного пространства вокруг Петербурга (1860–1914)»[75].

Цель настоящей статьи – проследить историю возникновения и бытования петербургской дачи.

В очерке «Дачи» (1837) Фаддей Булгарин, редкий знаток повседневной жизни Старого Петербурга, говорит о происхождении дач в Европе и России:

Владетельные особы и богатое дворянство в Германии и во Франции переняли у итальянцев вкус к загородным домам[76]. Позднее он перешел в Англию. Но до конца XVIII века жили на дачах, или в загородных домах, только цари, владетельные князья, вельможи и первостатейные богачи. Дворянство уезжало из города, на лето, в свои поместья; чиновники прогуливались в публичных садах или выезжали за город с семействами подышать чистым воздухом; купцы и ремесленники не дерзали переселяться из своей лавки, конторы или мастерской. Одним словом, горожане жили зимою и летом в городе, в городской черте, и только по праздникам, в хорошую погоду, прогуливались за городом. Мы еще помним остаток этого времени!

В России постройка дач стала распространяться в царствование императрицы Екатерины Великой, вместе с развитием просвещения. Модное место была Петергофская дорога[77]. Острова были пусты. Каждый из них принадлежал какому-нибудь одному лицу и имел не более одной дачи. Там, где ныне тысячи дач, было всего четыре: одна на Елагином, одна на Крестовском, одна на Каменном островах и Строгановская дача на Петербургской стороне. На Петербургской дороге было также весьма немного дач, и те принадлежали первым вельможам Двора Екатерины или первым банкирам. В Стрельной и от Стрельной мызы до Петергофа не было ни одной дачи еще в мое время. Сказать о ком-нибудь: он живет на даче, значило то же что: он богат, силен и знатен»[78].

Эти загородные постройки для светской и состоятельной публики вскоре обрели устойчивое название «дача». По свидетельству современника, «это слово получило в Петербурге настоящее свое значение от того, что сперва раздавались вокруг Петербурга даром лесистые места для постройки на них загородных домов[79].

Дошедший до нас изобразительный материал[80] дает представление об облике дач знати и местах их нахождения на островах и в окрестностях Петербурга в первой половине XIX века.

В конце XVIII века на Выборгской стороне, у впадения Черной речки в Большую Невку, появляется дача президента Академии художеств, графа Александра Сергеевича Строганова[81]. Она была возведена архитекторами Федором Демерцовым и Андреем Воронихиным в 1794–1795 годах на большом участке, принадлежавшем Строгановым с середины XVIII века. Главное здание (нижний этаж был каменный, верхний – деревянный) находилось на берегу Большой Невки в окружении парка с аллеями, павильонами, мостиками, скульптурой. Для гостей, прибывавших по воде, была построена красивая терраса-пристань. На даче собиралось аристократическое общество, бывали и царствующие особы, например, Павел I и Александр I. Регулярно устраивались и гулянья для публики, сопровождавшиеся музыкой, танцами, иллюминацией. Северная часть парка простиралась до Черной речки (отсюда название усадьбы – дача Строгановых на Черной речке). В 1811 году была уничтожена пристань и частично заложена терраса второго этажа, а в конце 1840‐х дача перешла во владение графини Натальи Строгановой[82].

Г. Л. Лори, М. Г. Лори. Вид на дачу графа Строганова от Каменного острова. Офорт, акварель. Нач. 1800-х

Поселения Старая Деревня и Новая Деревня[83], напротив Каменного острова, образовались в середине XVIII века, когда островом владел граф Алексей Бестужев-Рюмин, переселивший на правый берег Большой Невки своих крепостных. Во второй половине XIX века Старая и Новая Деревни, а также дачи (деревянные домики) вдоль берегов Черной речки[84] на Выборгской стороне стали популярным местом летнего отдыха для горожан среднего и малого достатка.

На Каменном острове в начале XIX века находились дачи: князя Долгорукова (с деревянным спуском-пристанью к реке), купца И. И. Кусова (с оранжереей)[85]; тайного советника А. Никитина (двухэтажное сооружение с четырехколонным портиком и фронтоном), купца И. Риттера, генерала Ислентьева, графа Татищева и др.[86]

В 1831–1832 годах архитектор Смарагд Шустов построил на Каменном острове для князя Василия Долгорукова деревянную дачу с куполом, которую в 1833‐м приобрел племянник Николая I, принц Петр Ольденбургский[87].

Аптекарский остров в начале XIX века также застроился дачами знати[88]. В конце XVIII века участок на острове, напротив Каменноостровского дворца, был подарен Павлом I адмиралу Григорию Кушелеву. Потом владельцем земли стал князь Петр Лопухин. При нем здесь был разбит пейзажный парк и построена деревянная двухэтажная дача[89]. После Лопухина владельцем дачи стал председатель Государственного совета князь Виктор Кочубей, а с 1848 года она принадлежала купцу-лесоторговцу Василию Громову. Для него в 1850‐е годы была построена двухэтажная дача по проекту архитектора Георгия Винтергальтера.

В конце XVIII века на берегу Малой Невки на Петербургском острове, рядом с дельтой речки Карповки, была возведена двухэтажная дача с куполом для обер-егермейстера Дмитрия Нарышкина[90]. В 1810 году на Петербургском острове, на берегу Малой Невки напротив Крестовского острова, появилась дача камергера Василия Зиновьева[91].

В 1790‐х, на месте слияния рек Охты и Оккервиль, в усадьбе Агафоклеи Полторацкой была построена дача (в быту – Уткина дача; возможно, архитекторами были Джакомо Кваренги или Николай Львов). В 1829 году имение переходит во владении Зинаиды Шаховской (во втором браке Уткиной)[92]. В 1820–1830‐е годы здесь был возведен служебный корпус.

В окрестностях Петербурга, в Стрельне, архитектор Петр Садовников в 1834–1835 годах сооружает для графа Алексея Федоровича Орлова деревянную дачу[93] в готическом стиле с высокой четырехэтажной башней, возводит различные парковые сооружения: Готические ворота, Дом привратника, Башню-руину, Готический колодец. В парке был вырыт пруд, установлены на каменные постаменты две скульптуры группы «Укротителей коней» Петра Клодта.

А в 1837–1839 годах архитектор Александр Брюллов построил для себя в Павловске двухэтажную дачу с каменным первым и деревянным вторым этажами, с высокой каменной башней со смотровой площадкой и астрономической обсерваторией наверху[94].

Современники подчеркивали особое семантическое наполнение термина «петербургская дача».

Так, в 1843 году Василий Межевич писал: «Слово дача, в значении летнего загородного жилища, есть, можно сказать, почти исключительный термин Петербурга. Москва усвоила его от северной столицы, и то в недавнее время. Наши провинциальные города пока еще дач не знают». Далее Межевич поясняет причины появления дач в столице: «В Москве несравненно менее живут на дачах, нежели в Петербурге. <…> Москва имеет множество садов, бульваров, освежающих воздух благоуханием и доставляющих тень и прохладу жителям. <…> Поэтому дачная жизнь в Москве не укореняется, не превращается в необходимость для каждого. <…> Петербург, занимая меньшее пространство земли сравнительно с Москвою, но при гораздо большем числе жителей, принужден тесниться своими огромными зданиями, выгадывать место. <…> В Петербурге есть одно только место для прогулки в летнее время – Летний сад; обилием частных садов он также похвалиться не может. И вот те причины, которые заставляют каждого городского жителя искать себе на лето приюта вне Петербурга»[95].

По свидетельству Филиппа Вигеля, состоятельные горожане стали выезжать на дачи в 1800 году. Воспоминая свой приезд в Петербург в 1802 году, он писал: «Большой живости не было заметно. Город только через десять лет начал так быстро наполняться жителями, тогда еще населением он не был столь богат; обычай же проводить лето на дачах в два года (т. е. с 1800 года. – А. К.) между всеми классами уже распространился: с них еще не успели переехать, и Петербург казался пуст»[96].

В упомянутом выше очерке «Дачи» (1837) Булгарин пишет, что уже в 1830‐х годах на дачи устремился значительный круг горожан:

Почти все сидельцы Гостиного двора проветриваются по праздникам на дачах своих хозяев. <…> Не ищите летом купца в лавке, аптекаря в аптеке, немецкого мастерового в мастерской, бумажного дельца в его кабинете! Все они на даче! <…>

Любовь к природе, к деревьям, к цветам означает уже некоторую степень образованности, а возможность иметь два дома или две квартиры есть доказательство довольства. Все это правда, с малыми исключениями. Кроме того, этот вкус к дачам произвел новый город: летний Петербург (т. е. Петербургская и Выборгская стороны, острова Крестовский и Каменный). Пустые места и болота заселились и украсились прелестнейшими домиками и садиками. <…> Дачи прибавили в С. Петербурге, по крайней мере, четвертую часть цены на все товары, на квартиры и на труд ремесленников и убавили, по крайней мере, два месяца времени из нашего делового календаря. На даче более естся, более спится, более гуляется – и менее работается.

Дамы разговаривают потому, что на дачах легко знакомятся и по соседству часто сходятся. Зимой можно и не продолжать летнего знакомства, ибо два города, летний и зимний, имеют особые нравы и обычаи[97].

Проницательный Булгарин делает важное наблюдение. В отличие от Москвы, в Петербурге теперь два города: «летний и зимний», и каждый имеет «особые нравы и обычаи».

Зарождение самого явления «дачная жизнь» для широкого круга жителей Петербурга было обусловлено в первую очередь санитарно-гигиеническими условиями для проживающих в столице (особенно всех напугала эпидемия холеры в 1831 году[98]). Заметим, что семьи горожан с малым и средним достатком снимали квартиры в доходных домах, где «отхожие места»[99] находились на черных лестницах или во дворе, и где не было водопровода, отсюда необходимая потребность вывозить детей и больных на отдых. Во-вторых, появление дач было вызвано демографическими причинами – быстрым ростом населения[100]. И наконец, часть горожан снимала дачи, чтобы оставить городскую квартиру для ремонта или сменить жилье.

Дача стала не только местом отдыха для многодетных семейств – здесь можно было на время освободиться от тягот жестко регламентированной службы и не столь строго соблюдать обязательные этикетные формы общения.

К середине XIX века «петербургские дачи утратили первоначальное значение „загородного места, данного во владение Правительством или купленного каким-либо лицом“, под именем дачи теперь разумеется нередко крестьянский домик, нанимаемый горожанином на летние месяца»[101].

Особый дачный этикет Булгарин упоминает также в очерке 1830 года, написанном от лица жительницы Петербурга, дочери состоятельного столбового дворянина, которая сообщала подруге в провинцию:

«Петербургский обычай повелевает каждому порядочному семейству переезжать на дачу. От знатного барина и богатого купца, до мелкого чиновника и конторщика, каждый выезжает на дачу с половины мая. Папá прочел нам длинную мораль насчет этой роскоши, обязывающей почти каждого жителя столицы иметь два собственных дома, или две квартиры, и кончил тем, что нанял дачу на Аптекарском острову – очень порядочный домик с садом, т. е. с несколькими десятками березовых, рябиновых и липовых дерев и местечком для цветов. Здешние загородные домики, или дачи, отдаются внаем без мебелей, и так нам надлежало перевозить нашу мебель из города, и это чрезвычайно разгневало папá, потому что несколько лучших мебелей повреждено и два зеркала разбито при перегрузке с телег на барки. Наконец надлежало призывать обойщика для уборки окон, приделания маркиза[102] и холстяного навеса над крыльцом для защиты от солнца; надлежало накупить множество цветов для украшения крыльца, балкона и лестницы, также починить кое-что в доме, в кухне, и таким образом дача пришлась нам почти во столько же, как городская квартира. Но зато как весело жить на даче! <…> Человек как-то смелее под открытым небом, и я до сих пор не могу привыкнуть к этикетной жизни. <…> Под предлогом житья на даче, можно приостановить обыкновенные визиты, посещения в известные дни, и отложить до переезда в город множество светских обязанностей»[103].

До появления городского транспорта в загородные места добирались на барках (лодках) или нанимали извозчика.

В освоении «дачного пространства» вокруг столицы в дореформенные годы огромную роль сыграло появление различных видов общественного транспорта – дачный бум стимулировал развитие новых средств сообщения между столицей и местами летнего отдыха.

В 1830 году летние омнибусы стали курсировать между городом, Крестовским островом и Новой и Старой Деревнями[104]. В 1837‐м «Заведение летних дилижансов» открыло ежедневные рейсы в Павловск, Царское Село и Петергоф[105]. В 1842‐м пароход Чарльза Берда стал ходить от Английской набережной в Петергоф[106]. В 1838 году появились две омнибусные линии в Екатерингоф (от Адмиралтейства и Инженерного замка)[107], а в 1845 году омнибус стал ходить в Новую Деревню с Невского проспекта[108]. Построенная в 1837 году железная дорога из Петербурга в Царское Село[109] была доступна только состоятельной публике.

«Легкое Невское пароходство» с 1840‐х перевозило дачников в Новую Деревню и на Острова (Аптекарский, Крестовский, Каменный)[110].

В 1880‐х годах Общество Финляндского легкого пароходства стало доставлять горожан по воде из различных частей столицы к Финляндскому вокзалу, откуда отправлялись специальные дачные поезда. Они делали остановки на Выборгской стороне, Аптекарском острове, в Новой и Старой Деревнях[111].

Утверждение Булгарина, что летом все купцы на даче, относится в основном к купеческим семействам, которых отправляли на лето за город. Сами же купцы, особенно биржевые 1‐й гильдии, приезжали иногда на дачу по воскресным и праздничным дням и, если позволяли дела, – в другое время, хотя какая-то часть торговцев, подобно мелким чиновникам, и по будням кочевала из города на дачу, а по утрам – обратно[112].

Писатель Николай Лейкин – выходец из купеческой семьи, в молодости работавший в лавке отца в Гостином дворе, – вспоминает, что «в сороковых годах (1840‐х гг. – А. К.) дача была достоянием людей со средствами, а в купеческом быту ею очень мало пользовались и люди состоятельные»[113].

Издатель Иван Пушкарев сообщал в 1841 году: «Недостаток в публичных садах в самом Петербурге заменяется прелестными дачами, раскинутыми в окрестностях его. Житье на даче в летнее время вошло теперь почти в обычай во всех сословиях и состояниях обитателей столицы. С открытием весны едва ли не половина петербургского народонаселения переселяется за город, на дачи, и проводит там до сентября и далее, стараясь пользоваться там несколько удовольствиями сельского быта. Кажется, нигде не дорожат столько летним временем, как в Петербурге, и никто не спешит так наслаждаться благорастворенною погодою, как жители Петербурга, даже средних сословий. Так, например, семейство недостаточного чиновника, поддерживающего существование одною лишь службою, считает уже для себя необходимостью жить на даче, хотя бы в тесной хижине, и каждое лето покидает Петербург, несмотря на все неудобства при перевозке мебели и на дороговизну содержания. Войско летние месяцы проводит в лагере, остающиеся же в городе семейные чиновники, купцы и порядочные ремесленники выезжают также в праздничные и воскресные дни за город к родственникам и знакомым на дачи к обеду или чаю или прогуляться. Прогулка по воде, на яликах, доставляет приятное удовольствие, особенно в тихую и ясную вечернюю пору. Пользоваться этими прогулками можно всегда недорогою ценою и спокойней, чем на тряских извозчичьих экипажах; у набережной Невы и каналов находится во всякое время множество красивых яликов, которые переносят гуляющих на отдаленные острова, украшенные уединенными, привлекательными приютами для прогулок. Привязанность к загородным увеселениям распространяется равно даже и на низшие классы петербургского населения; приятно видеть, как в воскресные дни, с четырех часов пополудни, начинают стекаться по окрестностям разнообразные шумные толпы пешеходов: сидельцев, мастеровых, лавочников, всех возрастов и наций»[114].

Владимир Зотов в автобиографических заметках «Петербург в сороковых годах» вспоминает дачи 1840–1880‐х годов:

На петербургские дачи жалобы слышатся также уже гораздо больше полувека. Число их в последнее время только значительно увеличилось. Столичный житель отвоевал себе несколько новых мест для своих летних переселений, но строил он для дач и тогда, как теперь, как истый консерватор, одни карточные домики, без всякого приспособления к своему климату, с мавританскими и другими украшениями по наружному фасаду, но без малейших удобств внутри, с верандами и бельведерами, но без печей, с разными применениями к защите от солнца, которое так редко заглядывает в Петербург, но без всякой защиты от холодного, сильного ветра, насквозь продувающего все наши дачи, в течение всего, так называемого лета. Меняются также по временам модные и излюбленные места для дачных поселений. В начале сороковых годов высший круг селился преимущественно на Каменном острове, в Царском [Селе] и Павловском, средний – на Петергофской дороге, в чухонской деревне Крестовского острова и в Колтовских, сообщавшихся с Крестовским только посредством перевоза на яликах, а от города отделенных деревянною мостовою, но не в форме торцовой, введенной в пятидесятых годах, а в виде бревен, положенных поперек улицы и по которым экипажи прыгали, как по фортепианным клавишам. Новая и Старая Деревни вошли в моду только в конце сороковых годов с устройством моста на Крестовский и с открытием в Новой Деревне минеральных вод и концертов Излера. В Полюстрове, на своей роскошной даче, жил тогда старик Кушелев-Безбородко и в его саду, открытом для публики, заезжие концертанты давали по временам музыкальные вечера. Московское шоссе и до проведения рельсов во вторую столицу было пустынею и занято не дачами, а фабриками, зато Петергофское, не отвоеванное еще путиловскими и другими заводами, переполнялось, особенно в Тентелевой и Автовой деревне, около «Красного кабачка» и Сергиева монастыря, мелкими дачниками, гулявшими по шоссе, покрытом густою пылью в сухую погоду и не менее густою грязью после дождя. По вечерам эти дачники, принадлежавшие большею частью к чиновничьему классу, бились так же усердно в преферанс, как усердно винтят теперь их потомки[115],[116].

В 1843 году газета «Северная пчела» привела топографию дачных мест, которые предпочитали различные слои горожан: «В Парголове живут, по большей части, немецкие купцы, содержатели купеческих контор, а между ними ремесленники и магазинщики. <…> В так называемой Чухонской деревне, на Крестовском острову, живут, большею частью, артисты французской труппы, чтоб быть поближе к Каменному острову, т. е. к театру[117]. <…> На Черной речке, позади Строгановского сада, живут семейства русские и немецкие. <…> Емельяновка наполнена небогатыми немецкими купцами и ремесленниками, а также и чиновниками без больших претензий. <…> Характер Екатерингофа – русский. <…> Тентелева деревня – чиновничье гнездо и приют небогатых немцев. <…> Немецкая колония на Петергофской дороге имеет характер Парголово, только в миниатюре. <…> Дачи в Павловском и Царском Селе, т. е. квартиры, нанимаемые на лето в селении и в городе, принадлежат к особому разряду. Тут живут семейства, любящие городской шум, городскую жизнь и городской туалет, ищущие многолюдных гульбищ, виста, преферанса, словом рассеяния»[118].

С проведением железных дорог оживились и дальние окрестности Петербурга: вначале Павловск (1838), затем район вдоль Николаевской железной дороги (1851), позже протянули дорогу до Петергофа (1857), Красного Села (1859), Ораниенбаума (1864), в 1870‐х годах – вдоль Финского залива.

К концу XIX века дачные места Петербурга находились по всем линиям железных дорог. Однако особым расположением петербуржцев пользовались дачи по Финляндской, Балтийской, Варшавской и Приморской железным дорогам, вверх по Неве и, наконец, самые близкие к городу – на Островах и в Новой Деревне.

Выбор места для летнего отдыха, переезд на дачу[119] и ее благоустройство[120] были хлопотным и затратным делом; в помощь отдыхающим петербуржцам выходили специальные периодические издания[121].

Уместно привести свидетельства петербуржцев о том, как создавался дачный уют, чем занимались летом горожане, поскольку именно на дачах зарождались новые формы проведения досуга. Как сообщают очевидцы событий Петр Пискарев и Людвиг Урлаб в своих воспоминаниях, в главе «Дачный быт Петербурга в начале XX века», особое внимание уделялось детям: «Для детей младшего возраста вешались маленькие качели, гамаки, строились теремки с детской обстановкой. Дети занимались и развлекались, играя в большой мяч, серсо, волан, катая большое колесо, охотясь за бабочками с сеткой. Наиболее распространенными детскими играми того времени были горелки, палочка-выручалочка, пятнашки, уголки, казаки-разбойники». Взрослые предпочитали городки, лапту, крокет, футбол. Именно в дачных местностях широкое распространение получил велосипед, которым могли пользоваться и женщины, что было недопустимо в городе. Вечерами слушали граммофон (романсы Вяльцевой, Раисовой, Дулькевич, Паниной и др.), увлекались модными танцами (кекуок, кикапу, танго, ойра и др.), а на рубеже 1910‐х годов на дачах появилось кино. «Наиболее демократическая часть дачников, и особенно молодежь, создавала драматические кружки, давала любительские спектакли, импровизированные концерты»[122].

Таким образом, можно говорить также о влиянии массовой культуры «летнего Петербурга» на городскую.

Дачный сезон длился с начала мая по начало сентября, поэтому о найме дачи начинали заботиться с ранней весны. Уже в марте горожане отправлялись на поиски дачи. Местные жители, желающие сдать жилье внаем, наклеивали на окна белый листик бумаги. Семьи с малым достатком ориентировались прежде всего на цены, а уже потом на обустроенность постройки и удобное расположение. Цены на дачи были различны, все зависело от местности, размера дома и удобств. Многие строения сдавались с обстановкой и даже с посудой.

С середины XIX века стали издавать справочные книги для «посещающих дачи», где помещали обозрения мест летнего отдыха (с указанием местонахождения дач, их размера и цен) и расписание всех видов транспорта, которое учитывало потребность служивых и работающих горожан[123].

«Стоимость дач различна, – записывает в 1892 году чиновник Сергей Светлов, – некоторые нанимают простые избы и платят за лето рублей сорок; но иметь порядочную дачу можно не дешевле, как за сто пятьдесят – двести рублей за лето»[124].

При этом, как сообщала газета в 1892 году, «заработок среднего семейного петербуржца не превышает 100–125 руб. в месяц»[125].

В ряде печатных источников конца XIX века отмечается тенденция превращения дачного пространства в постоянное место жительства. Как сообщал путеводитель по городу, в Новой и Старой Деревнях «стали селиться даже и на зиму, что без сомнения следует приписать, в общем, до невозможности высоким ценам на квартиры в самом Петербурге»[126].

Сравним цены на квартиры со стоимостью съемной дачи.

Согласно переписи 1890 года, в Петербурге «большинство квартир (40%), занятых исключительно для жительства, состояло из трех-пяти комнат, не считая кухни и передней; 24,4% составляют квартиры в две комнаты, 23,8% – в одну комнату и 11,8% – квартиры в шесть и более комнат»[127]. «Средняя цена квартиры в 1890 году равнялась 360 руб. в год, в три комнаты… <…> Более ценные квартиры находятся от второго до четвертого этажа… <…> В средних квартирах насчитывается от трех до пяти комнат, с платою до 600 руб. в год»[128].

Летний город вспоминает Добужинский: «Петербург в летнее время пустел, „господа“ разъезжались на дачи и по „заграницам“, и хозяевами города делались кухарки, дворники и горничные. На лавочках у ворот лущили семечки, слышалась гармоника, веселые маляры[129], которыми был полон летний Петербург, горланили свои песни. Это был „Питер“»[130].

Устоявшееся деление Петербурга на «зимний» и «летний» сохранилось и в XX веке.

ПЕТЕРБУРГСКИЕ НАРОДНЫЕ ГУЛЯНЬЯ НА МАСЛЕНОЙ И ПАСХАЛЬНОЙ НЕДЕЛЯХ[131]

Алексею Левинсону

Народная зрелищная культура, и в частности гулянья «на балаганах», – одна из интереснейших сторон быта Старого Петербурга. Эти праздники «не только собирали воедино „весь город“, но и показывали ему собранные воедино традицию и новации, искусство „свое“ и „чужое“, простонародное и барское, народное и казенное, словом, резюмировали и художественно синтезировали всю городскую культуру»[132].

Гулянья во время Масленой и Пасхальной недель – самые грандиозные по масштабу, в отличие от остальных городских праздников – не входили в разряд официальных увеселений, устраиваемых ежегодно по высочайшему повелению. Праздники «на балаганах», в которых наиболее ярко проявилась традиция народного театрального искусства, привлекали горожан обилием зрелищ и развлечений, атмосферой игровой активности и непринужденного веселья.

Петербургские гулянья развивались на древних традициях деревенских календарных праздников, приуроченных к проводам зимы и встрече весны, где катание с гор и на качелях, кружение на каруселях были связаны с архаическими культами славянской мифологии. Н. В. Понырко прослеживает связь масленичной обрядности с кануном Великого поста[133]. Наплыв иностранных бродячих трупп в город (особенно с 1820‐х годов) также способствовал расцвету площадного зрелищного искусства. Определенное воздействие на гулянья оказали и великосветские развлечения. Так, например, городская карусель «вобрала» в себя различные формы придворных забав: «карусельный круг» с играми, театрализованную «великосветскую карусель» с костюмированными всадниками, кружение экипажей знати, иллюминацию[134]. Разумеется, все эти придворные увеселения были переработаны праздничной площадью, «упростились до степени размалеванного лубка»[135], по выражению писателя Евгения Иванова.

Зрелищно-развлекательные формы календарных праздников, европейского ярмарочного карнавала и великосветских развлечений синтезировались применительно к петербургскому укладу, приобретая новый характер. По наблюдению А. Ф. Некрыловой, гулянье как «открытая система легко впитывает в себя элементы и формы различных традиций, сфер быта, культуры, искусства»[136]. В условиях городской среды изменилась и социальная функция гулянья: площадь стала местом проведения досуга и общественных развлечений жителей столицы. Заметим также, что устроителям народных увеселений город обязан появлением цирка, зоологического сада, аттракционов, общедоступных садов, становлением эстрады и уличной рекламы.

Единственным обстоятельным исследованием по петербургским балаганам является известная книга Е. М. Кузнецова[137], автор которой для описания гуляний на Царицыном лугу в последней четверти XIX века использует рассказы режиссера площадного театра, а для воссоздания раннего периода народных праздников привлекает весьма ограниченно печатные источники и материалы периодики. Из мемуарной литературы укажем на содержательные воспоминания А. В. Лейферта, сына знаменитого антрепренера А. П. Лейферта, и А. Я. Алексеева-Яковлева[138],[139].

Настоящая работа основана на архивных документах, выявленных в различных фондах Центрального государственного исторического архива Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб) и Центрального государственного архива литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), а также на изучении периодики, изобразительного ряда (в собраниях музеев и библиотек Петербурга и Москвы), мемуаров, работ по истории Петербурга, бытовых очерков.

Считаю приятным долгом выразить признательность за советы и указания В. В. Горбачевой, Н. Д. Румянцевой, Е. А. Сунцовой, А. Г. Левинсону, Ю. М. Лотману, Р. Д. Тименчику, Токуаки Баннай (Токио).

В нашу задачу входило провести реконструкцию общей картины петербургских гуляний, в истории которых можно выделить три периода, отражающих эволюцию зрелищно-развлекательных форм народных праздников.

1) в XVIII – первой четверти XIX века гулянья проходили на льду Невы и в различных частях города, а пространство праздничной площади было организовано вокруг мест забав (гор, качелей и каруселей).

2) празднества на Адмиралтейской площади (1827–1872), где центром увеселений становится действо-зрелище (балаганные театры, большие карусели с балагуром-«дедом», райки и т. д.).

3) гулянья в последней четверти XIX века, на которых проявляется тенденция к увеличению (и совершенствованию) аттракционов и мелких зрелищных форм.

Народные увеселения в XVIII – первой четверти XIX века

До начала XIX века петербургские газеты помещали только объявления о гастролях приезжих трупп («комедиантов», «кунстберейтеров», «механиков», «еквилибристов» и др.)[140].

Основными источниками по истории гуляний в XVIII – начале XIX в. послужили описания иностранцами быта и развлечений жителей Петербурга (первые подобные сочинения, хранящиеся в отделе «Россика» РНБ, относятся к 1710‐м годам), а также изобразительный материал[141]. Архивные документы, относящиеся к этому времени, обнаружить не удалось (большая вероятность, что их и не было). В дошедших до нас мемуарах иностранцев о Петербурге XVIII века встречаются описания и зарисовки катальных гор, каруселей и качелей, но при этом, как правило, не указывается местонахождение построек[142].

Первые обозрения народных увеселений появляются в периодике лишь в 1810‐х годах.

Народная жизнь Петербурга возникает на многочисленных гравюрах и рисунках (реже в живописи) только в последнем десятилетии XVIII века[143], хотя и ранее бытовой материал присутствовал на различных изображениях города, но только в качестве стаффажа.

Забавы простонародья привлекали внимание иностранцев, которые, попав в среду чужой культуры, более остро воспринимали экзотику и своеобразие столичных увеселений. Первые обнаруженные изображения городских праздников относятся к 1790‐м годам – пасхальные (художник Гавриил Скородумов) и масленичные гулянья (художники Джон Аткинсон и Кристиан Готфрид Генрих Гейслер). Был выявлен представительный ряд зарисовок уличных зрелищ (1800–1823 годы)[144]. Атрибуция изображений позволила определить места проведения гуляний.

Популярными развлечениями у жителей столицы в первой половине XVIII века, как отмечает Л. Н. Семенова[145], были святочные потехи, кулачные бои и Масленица, которая отмечалась разгульным пиром, ездой на лошадях и катаниями с ледяных гор. Одно из первых упоминаний масленичной катальной горы, специально построенной на льду Невы, относится, насколько нам известно, ко второй половине 1730‐х годов[146],[147].

Изобразительный материал содержит информацию о местах проведения гуляний, дает представление об эволюции зрелищно-развлекательных форм празднеств, организации пространства праздничной площади, архитектуре и оформлении построек, городских типажах и атмосфере увеселений.

В конце XVIII – начале XIX веков, как это видно по изобразительному ряду, масленичные горы возводились на льду Невы напротив Смольного монастыря, Литейного двора, Петропавловской крепости, Петровской площади. Гулянья на Масленице и Пасхальной неделе проходили и на левобережных площадях Невы: Сенной, Театральной, Петровской, Дворцовой, а также на Царицыном лугу[148]. На переднем плане большинства изображений рубежа XVIII–XIX веков находятся катальные горы (на Масленице) либо перекидные качели и карусели (на пасхальных увеселениях). В это время на гуляньях преобладают не зрелищно-театральные, а развлекательные формы – прообразы современных аттракционов, вокруг которых организовано пространство праздничной площади.

«Масленица во всей Европе есть время торжества забав, – писал Павел Свиньин, – а для русских главнейшее удовольствие составляют ледяные горы»[149]. Катальных гор было всегда две (их высота достигала 13–18 метров); они сооружались параллельно друг другу, но в разных направлениях – скатами навстречу. Вот как описывает академик Иоганн Готтлиб Георги горы конца XVIII века: «Здесь бывало построивали обыкновенно ежегодно к сырной неделе две публичные горы на Неве. Каждая состоит в кубической подмостке из бревен в 6 сажень вышины, снабденной с одной стороны лестницею для входа, а с другою – крутым, несколько волнистым дощатым скатом, покрытым льдом для спуска и пр. Сие увеселение столь нравится народу, что и простые женщины и молодые люди лучшего состояния в оном участвуют. Некоторые молодые люди столь искусны в том, что спускаются с горы без санок на ногах или коньках»[150],[151]. Горы украшались елками, флагами, деревянной скульптурой, а иногда и «першпективными картинами». «Для зимнего катанья употреблялись санки и лодки, обитые сукном, на стальных полозьях на „головашках“; у одних было резное изображение льва, а у других лебедя»[152]. Вечером горы освещались фонарями: «отражение сей массы разноцветных огней в снегу, мешаясь с тенями, представляет необыкновенное зрелище»[153].

В последней четверти XVIII века горы стали возводить и на пасхальных гуляньях; они были устроены по типу придворных катальных сооружений. С этих деревянных («летних») гор спускались «по отведенным покатым желобам посредством маленьких колясок, поставленных на четырех медных колесах»[154].

Качели строились первоначально на Пасхальной неделе и составляли «в сие время всеобщую забаву и гулянье»[155]; в конце XVIII века они появляются и на Масленице.

Возле гор и качелей (круглых, маховых, подвесных) располагались небольшие строения в виде шалашей («лубошных») или сараев, получивших с 1820‐х годов название балаганов. Здесь выступали фокусники, кукольники, вольтижеры и комедианты, которые представляли «наиувеселительнейшим образом в приторных одеяниях всякие комические и трагические важные деяния, басни, сказки, чудеса, кощунства и пр. Каждое представление не продолжается более получаса, а потому и бывает оных в день до 30 и более… <…> Между оными бывают также и разные, показывающие свое искусство в скорости, равновесии, силе»[156].

Первые три или четыре дня праздника гуляющих было немного. Но уже с четверга почти весь город собирался у гор и качелей (эта традиция сохранилась и в XIX веке). «Нева почти покрыта вокруг гор людьми, каретами и саньми, ибо большая часть жителей приезжает один или несколько раз туда, чтобы видеть оное»[157].

Светская публика и состоятельные горожане выезжали на гулянье, чтобы продемонстрировать новые экипажи и моды, а также посмотреть на забавы народа, который в свою очередь с любопытством взирал на множество карет или саней, опоясывающих толпу и постройки. Праздничная площадь превращалась в своеобразную театральную сцену, а участники гулянья были одновременно и зрителями, и действующими лицами.

С момента основания Управы благочиния (1782) в ее обязанности входил надзор за «народными играми и забавами»[158]. Заметим также, что с 1763 года четвертая часть дохода от «публичных позорищ» и «всяких игралищ за деньги» поступала в пользу воспитательного дома. В Петербурге этот сбор производился с 1773 года[159].

Принято считать, что при Павле I традиция народных праздников прервалась[160]. Действительно, существует указ от 29 декабря 1796 года, в котором говорится: «Вольные спектакли запрещено давать во весь Великий пост и во всю неделю Святые Пасхи»[161]. Однако, как свидетельствует аббат Жоржель, Павел I не только не запретил народные увеселения, но и сам наблюдал за ними[162]. Описание Масленицы в царствование Павла I встречается также в мемуарах Меермана[163]. К изданию приложены две гравюры Й.-Е. Маркуса с изображениями гор на Неве и качелей на Царицыном лугу – Марсовом поле.

Судя по периодике, начиная с 1810‐х годов размах гуляний стремительно возрастает. Газета «Северная почта» 26 апреля 1813 года впервые поместила подробный отчет о народном празднике: «Несколько уже лет как сии увеселения устраиваются обыкновенно на Исаакиевской и Петровской площадях. Там были ныне две летние горы, 8 театров народных, 4 каруселя, 150 качелей круглых и 120 веревочных: все сие поставлено было по плану и фасаду. <…> Были дни, в которые с гор скатывалось по 7000 человек один после другого, а в театрах перебывало зрителей до 30 000. В первые три дни уже карет и колясок было по два и по три ряда вокруг качелей по всему пространству обеих площадей… <…> Число же оных (экипажей. – А. К.) вообще на гулянье сем примерно полагать можно до 3000»[164].

Появление на «сарае для комедий» балкона с зазывалами (вероятно, в конце XVIII века)[165] оказало огромное воздействие на характер и структуру гулянья: представление отныне выносится к наружным стенам балагана, становится своеобразной «театрализованной рекламой»[166].

«Взойдемте в средину сего волнующегося замка, коего стены с одной стороны составляют вертящиеся качели, с другой горы, а с остальных сараи для комедий, – сообщал наблюдательный Павел Свиньин. – На балконах сих последних дурачатся паяцы и гремит разноголосая музыка. Посмотрите, как от доброго сердца хохочет добродушный народ над пестрыми сими Момусами. Острота их более всего веселит зрителей и привлекает в комедии, несмотря, что шутки их большею частию бывают неудачны, как и многих остряков большого света. Один паяц лазает по кровле с маленьким медвежонком, одетым в детское платье… <…> Другой с балкона отдает отчет хозяину своему, облеченному в одежду Сципионов и Цезарей, о числе людей, идущих в комедию… <…> Там, на третьем балконе, – драка кукол (Полишинель). Ревнивый муж бьет неверную жену. Баталия сия сопровождается презабавным разговором между супругами, забавным по существу материи, а более по выговору простонародных русских слов исковерканным голосом немца или итальянца»[167].

Балкон как сценическая площадка стал обязательной принадлежностью балагана, а позже и карусели. Неслучайно его отсутствие вызвало недоумение у П. Фурманна – автора статьи «Физиономия масленичных балаганов»: «У Легата же и балкона нет! Это верх площадной аристократии. Помилуйте, что за важничанье, разве вы забыли, что балаган без балкона все равно, что масленица без блинов? Воля ваша, а, по-моему, балаган без балкона и балкон без наемного балагура теряют типический характер свой!»[168]

В конце 1810‐х – начале 1820‐х годов народные увеселения проводятся на Театральной площади. «Уже три года как гулянье на Святой неделе перешло с Исаакиевской площади на Театральную. Здесь нельзя не удивиться искусству, с каким располагаются комедиянтные сараи, качели, летние горы, карусели и проч. красивым и удобным образом в столь тесном месте»[169].

Масленица 1825 года прошла на Царицыном лугу[170], а увеселения на Пасхальной неделе – на Театральной площади[171]. В 1826 году не было сообщений о праздновании Масленицы. А многолюдность публики на пасхальном гулянье этого года, устроенном на Театральной площади[172], газета объясняла тем, что «закрытие театров по случаю траура заставляло людей образованных стекаться в балаганы будто на смех, а в самом деле для рассеяния», отмечая при этом как нарушение традиции отсутствие на празднике «придворных экипажей»[173],[174].

С 1820‐х годов, когда народные увеселения становятся заметным событием не только в жизни Петербурга, но и всей России[175], газеты и журналы регулярно помещают обстоятельные обозрения гуляний «на горах» (Масленица) и «под качелями» (Пасхальная неделя). Авторы статей подробно описывают площадные зрелища и развлечения, балаганные представления, называют имена их устроителей, число построек и т. д.

Празднества на Адмиралтейской площади (1827–1872)

Гулянья «на горах» и «под качелями» с 1827 года постоянно проводятся на Адмиралтейской площади[176].

Скажем несколько слов о законодательных мерах по организации и регулированию народных праздников в эти годы.

«Для приращения городских доходов» с 1835 года участки под балаганы и карусели на Адмиралтейской площади стали отдавать ежегодно с торгов в городской Распорядительной думе (с 1873 года – Управе); горы и качели (до 1867 года) строились бесплатно. К торгу допускались «иностранцы и всякого звания лица», которым в Думе объявлялся «план всем местам, назначенным к отводу под балаганы»; нижняя цена за квадратную сажень площади составляла не менее трех рублей ассигнациями[177]. В листе для торга указывались «звание и имя получателя места», номер участка (он крупными цифрами наносился на стену балагана), его размер и стоимость. После окончания праздника содержатели построек должны были в течение недели разобрать их и привести в порядок площадь[178].

Обер-полицмейстер, получив от Думы уведомление об «отводе мест», направлял в 1‐й округ путей сообщения список владельцев участков и план «розданных мест», поручая правлению округа составить чертеж расположения на Адмиралтейской площади балаганов, гор, каруселей, качелей и вести надзор за их «правильною и прочною постройкой». Выполненный чертеж поступал на «высочайшее усмотрение», после чего обер-полицмейстер давал разрешение на начало строительства, которое продолжалось около двух недель силами арендаторов участков под наблюдением архитектора округа путей сообщения. Акты освидетельствования построек, подписанные архитектором и полицмейстером (они также присутствовали на торгах), направлялись обер-полицмейстеру[179]. Согласно закону 1867 года, с торгов стали отдавать участки под все постройки для народных праздников, разрешив за отдельную плату оставлять балаганы и карусели после окончания Масленицы на время Великого поста до гулянья на Пасхальной неделе[180].

Законодательство коснулось и «общенародных увеселений». Уложение о наказаниях 1845 года предусматривало арест актеров «на время от трех дней до трех недель» за «действия, которыми явно оскорбляются добрые нравы и благопристойность»[181]. По ходатайству Общества покровительства животным в 1866 году запретили «водить медведей для забавы народа»[182],[183].

Дважды в году на Адмиралтейской площади возникал увеселительный городок, растягивавшийся на расстояние более полукилометра от Дворцовой до Исаакиевской площади. В городке было две линии многочисленных построек[184].

К. П. Беггров. Вид Санкт-Петербурга зимой: Масленица на Адмиралтейской площади. Катальные горы и балаганы. Литография. 1835

Первую линию занимали большие балаганы (преобладали театры), обращенные фасадами в сторону Невского проспекта. Вдоль Адмиралтейства тянулись две катальные горы (всегда скатами навстречу друг другу) и располагались мелкие строения. По торцам второй линии, перпендикулярно ей, также стояли балаганы. Всего на площади находилось до 16 балаганов (в среднем 12); длина и высота построек не регламентировалась, а ширина с 1836 года была ограничена до 10 сажен[185].

Гулянья «на горах» и «под качелями» продолжались неделю (от воскресенья до воскресенья). Открывались они ежедневно в полдень по выстрелу сигнальной пушки[186] и с подъема флагов[187] на всех постройках; в 8 часов вечера увеселения прекращались.

Празднества на Адмиралтейской площади – одна из самых ярких страниц в истории петербургских гуляний. Народное зрелищное искусство переживает здесь свой апогей.

«Никогда не бывало такового количества комедий или балаганов, заключавших большое разнообразие в представлениях, – говорилось в одном из первых обозрений гулянья. – Кроме двух летних гор, разного рода каруселей и качелей – парижских, маховых, круглых и т. п., было 14 сараев, выстроенных вдоль Адмиралтейского бульвара, кои с пестрыми флагами своими и разноцветными вывесками походили на какой-то китайский или японский городок. В сараях сих были следующие представления. № 1. Турньера — вольтижирование и гимнастическое искусство на лошадях. 2) Кемферта — вольтижирование и екилибрическое искусство. 3) Лемана — пляска по канату. 4) Тихановой — екилибрические скачки и танцы по канату. 5) Собера — чревовещательство, магия и мимические опыты. 6) Шпигеля – механические фейерверки и физические опыты. 7) Трея – то же. 8) Шпозе — обученные собаки. 9) Лемана — дикие звери. 10) Гоббе — кукольный театр. 11) Сейслера – косморама. 12) Валнегера – панорама. 13) Шихтеля — гроты из сталактитов, или капельников. 14) Буравлева — китайские тени… <…> Экипажи ездили в три или четыре ряда мимо качелей»[188].

Не случайно балаган под номером 1 (самое престижное место[189]) занимал «Амфитеатр Турниера», успешно гастролировавший в столице с 1824 года. Огромная популярность труппы «конных балансеров» Жака Турниера способствовала появлению стационарного цирка, открытого в 1827 году. Турниер внес половину суммы на постройку деревянного здания у Симеоновского моста (ныне Белинского), за что получил от города право пользоваться «Олимпическим цирком» на пять лет «для представления в нем искусства верховой езды, вольтижирования и пантомим»[190].

Особое место в истории петербургских балаганов принадлежит Христиану Леману[191]. Его имя появляется на страницах газет в 1826 году (ранее он выступал на народных гуляньях в Москве), когда «Северная пчела» рекомендует посетить балаган «балансера-гротеска» Лемана и его зверинец[192]. Уже в следующем году он был поставлен в обозрении праздника «под качелями» в один ряд с Турниером. «Леман – артист вроде паяцев. Он, кроме ловкости во всех гимнастических упражнениях, одарен особенным искусством переменять физиономию и смешить мнимою своею простотою»[193].

На Пасхальной неделе 1830 года Леман впервые показал петербуржцам серию пантомим-арлекинад. «Пантомимы будут переменяться каждый день, – сообщала газета. – В первый – представлен будет Пьеро бомбардир; во второй день – Арлекин в плену; в третий – комическое путешествие по морю. Пантомимы сии сопровождаемы будут забавными превращениями, например, управителя в осла, крестьянской избы в модную лавку, Арлекина в книги; камень превратится в Пегаса, на котором Арлекин полетит на воздух; Арлекином зарядят мортиру и выстрелят его в окно модной лавки; Пьеро раздвоится и обе части его пойдут в противные стороны; сильным ветром из мехов Пьеро в ванне поднимется на воздух»[194]. «Превращения составляют одну из важнейших частей представления, – отмечалось в статье „Пантомима г. Лемана и компании“, – и все производится в действо так быстро, так ловко, что глаз не успевает следовать за движениями, и не примечаешь обмана. <…> Такого классического паяца, как г. Леман, мы отроду не видывали»[195],[196]. При этом Леману ставили в упрек, что в его арлекинаде «множество перемен декораций и превращений, но – нет сюжета»[197].

Именно эти превращения и принесли славу пантомиме, ставшей навсегда самым популярным театральным зрелищем народных праздников. «Более всего впечатления производил на нас эпизод, когда непокорного Арлекина разрезали на восемь равных частей, и он через мгновение оживал на горе врагам и нашу общую радость, – вспоминает посетитель балагана Вильгельма Берга. – Хотя эту сцену мы видели десятки раз, но она неизменно вызывала общий взрыв восторга»[198].

Леман не только играл в пантомимах, но и сам оформлял постановки и рекламные вывески для своих балаганов[199], а также был «весьма искусен в механике и увеселительной физике»[200], успешно соперничая с императорскими театрами. «Леман имеет чудесный дар предупреждать наших драматургов. Все, что теперь влечет нас в театр, все это мы давно уже видели у Лемана в балагане. Вам нравится извержение Везувия в „Фенелле“ – Леман показывал его за два года прежде; вас ужасает скелет в „Игроках“ – Леман выставлял его в 1830 году; вы восхищаетесь красным огнем в “„Волшебном стрелке“ – но это изобретение Лемана»[201].

В первый день Масленой недели 1836 года случилась самая большая трагедия в истории гуляний – во время представления загорелся огромный балаган Лемана, в пожаре погибло 127 зрителей[202],[203]. Леман вместе с труппой перебрался в цирк у Симеоновского моста, который арендовал с 1835 года, где поставил пантомиму-арлекинаду[204], вошедшую в состав многожанрового циркового искусства. Однако, оказавшись «несостоятельным к платежу аренды за цирк», в конце 1836‐го «иностранец» Леман «из столицы скрылся»[205].

От Лемана – «Виктора Гюго начальных штукмейстеров» (как назвала его «Северная пчела») – пошла плеяда балаганных «маэстро»: его ученики братья Легат, семейство Берга, Абрам Лейферт[206],[207], Алексей Алексеев-Яковлев[208],[209]. В своих арлекинадах все они совершенствовали приемы «превращений» и «перемен».

С начала 1830‐х в столице выступала шведская пантомимная труппа Легат (родоначальник балаганной и актерской династии), сохраняя первенство на гуляньях. В обозрениях праздников всегда отмечалось: братья Легат «дают пантомимы с прекрасными декорациями, с блестящими костюмами, с волшебными превращениями… <…> Коломбина их грациозна, Пьеро забавен, Арлекин ловок, превращения быстры»[210],[211]. Балаган Легат привлекал внимание публики не только арлекинадой[212], но и огромными размерами самой постройки[213],[214] и ее убранством. «Невозможно поверить, чтоб за дощатыми стенами балагана скрывалась такая великолепная палатка; чтоб сальные свечи, прикрепленные к простым обручам, заменялись роскошными люстрами! Скамейки обиты яркою материей; оркестр не висит над зрителями на прозрачном балконе, а расположен перед сценою и скрыт от публики наклонным щитом; авансцена расписана искусною кистью; завеса право не дурна; декорации очень хороши: превращения, перемены чрезвычайно удачны… <…> Пантомима забавная, разнообразная»[215].

В конце 1850‐х годов на гуляньях появляется уроженец Гамбурга Вильгельм Берг[216], продолживший традицию былой арлекинады. В театре Берга декорации «были написаны условно, но тщательно, – в тех тонах, что преобладали в восемнадцатом веке в живописи. И все перемены делались так чисто, так скоро, что им мог позавидовать бы любой казенный театр. Плотник уцеплялся по свистку за веревку и увлекал своей тяжестью ее вниз, поднимая кверху нужную декорацию. Всякие трюки и превращения производились по старым традициям»[217]. «Арлекинада всегда кончалась сценой в аду, причем неизбежно показывался огромный, во всю сцену, голый до пояса сатана, – вспоминает писатель Петр Гнедич представление в балагане Берга. – Кроме этого неизбежного финала, были постоянные трюки, как бы ни менялось содержание пантомимы – разрезание Арлекина на куски и стреляние им из пушки в цель. Все делалось быстро, судорожно, как потом практиковалось в кинематографе»[218],[219].

Арлекинаду с превращениями можно было увидеть только в двух-трех площадных театрах (каждый вмещал более тысячи зрителей), куда устремлялось не только простонародье, но наведывалась и светская публика, а временами – императорская фамилия, которая в 1830 году посетила балаган Лемана. В этих театрах пантомиме всегда предшествовал небольшой дивертисмент из эстрадно-цирковых номеров. Леман, например, проделывал фарсы (глотал яйцо и вытаскивал утку) и «разные акробатические игры на тугом канате и на полу»[220]. В остальных балаганах шла короткая по времени арлекинада в составе многожанровой программы. «Представления Пациани начинаются акробатами. Сначала танцует на веревке ребенок, потом забавный паяцо, наконец Каролина Пациани. Она делает трудные экзерциции со стулом и присоединяет к ним еще другие, делаемые ею без шеста. После этого отделения следуют опыты силы. После силачей тирольцы поют свои национальные песни. За тирольцами показывается несгораемая англичанка, которая кует руками раскаленное железо, глотает огонь, ходит по раскаленному железу и становится в жаровню, наполненную горячими угольями. Для окончания представления дают небольшую пантомиму „Арлекин-скелет“, без декораций, без особых приготовлений, как арлекинады даются в Италии»[221].

До середины XIX века наряду с пантомимой-арлекинадой, занимавшей ведущее место в репертуаре площадных театров, шли в балаганах военные[222] и приключенческие («Калабрезские разбойники в лесу, или Сильное нападение на семейство Лорда») пантомимы, ставились «живодвижущиеся картины»[223]. Напомним, что тогда в петербургских театрах в одном представлении совмещались различные жанры[224], а в Михайловском театре спектакли и концерты всегда сопровождались живыми картинами.

По утверждению Е. М. Кузнецова, а вслед за ним и других исследователей, до 1860‐х годов на гуляньях не разрешалось «играть пьесы из русской жизни»[225]. Официальных распоряжений на запрещение постановок с русской тематикой мы не обнаружили. Однако найден документ о постройке на Адмиралтейской площади во время гулянья «под качелями» в 1848 году балагана, в котором крепостные люди местного помещика А. А. Жеребцова «представляли с некоторым успехом пьесы из народных сказок и народного быта»[226]. В 1839 году в «Олимпическом цирке»[227], генетически и типологически близком балагану, «возникает зрелище в совершенно новом роде – русская пантомима с русскими песнями и плясками. На первый раз возвещен Бова Королевич и Милитриса Кирбитьевна, в которой являются князь Кирбит Кирбитьевич Седыр, Милитриса, Бова, Иванушка-дурачок, Полкан богатырь, Кащей бессмертный, Яга-баба, русалки, ведьмы»[228]. А так как устроителями цирковых и площадных зрелищ часто были одни и те же лица, то можно предположить, что эта пантомима появилась и на сцене балагана. Напомним, что арлекинада попала в цирк из площадного театра Лемана.

Празднества на Адмиралтейской площади – период расцвета театрально-зрелищного искусства и формирования классического типа гулянья «на балаганах».

Владельцы многочисленных построек, соперничая с площадными театрами, предлагали публике широкий выбор зрелищ и развлечений, рассчитанных на массовый вкус. «Но вот ударил заветный час и пустота сделалась тесною, флаги затрепетали над кровлями, с балконов загремели бубны и трубы, домики распахнули приветливо свои завесы, – сообщала газета об открытии гулянья. – Посмотрите, как это разбросанное племя механиков (антрепренеров. – А. К.) соединилось на общий пир корысти и славы, ратоборствует и состязается. Все манит к себе внимание всеми своими средствами: то смыслом, то смышленостью, то метким фарсом, то мелким искусством, то ловкой удалью, то красным словом, то затейливым вымыслом. <…> Всякий кидается в этот хаос мыльных пузырей с каким-то опьянением; все хотят удовольствия; морали не ищут»[229].

В обозрениях гуляний мало внимания уделяется зрелищам, давно знакомым петербуржцам: зверинцу, цирку, медвежьей комедии, куклам-марионеткам, театру «китайских теней» и т. п. Зато периодика фиксирует все изменения и новшества, происходившие на Адмиралтейской площади.

Упрощенная и короткая программа одних балаганов состояла из выступлений «пляшущих, скачущих и играющих штукмейстеров»[230], пантомимы или живой картины[231]; в других – демонстрировались всевозможные диковинки. Здесь давали представления «ученые» собаки, обезьяны и канарейки. «Балаган Фенароли. Обезьяны и собаки передразнивают людей; одеваются, кокетничают, пляшут, важничают, бранятся, выходят на поединок»[232]. У Герольда канарейки «танцуют, маршируют, мечут артикул (упражнение с ружьем. – А. К.), стреляют, умирают, оживают»[233].

В отдельных постройках можно было увидеть «носорога, единственного во всей Европе»[234]; альбиноса, который «является перед зрителями в полудиком наряде и разговаривает по-английски, по-немецки, по-французски и по-итальянски»[235]; танцы «уроженцев Австралии, Африки, Южной и Северной Америки»[236]. В других балаганах показывали великана из Финляндии «ростом в 3 аршина и 3½ вершка»[237]; «безрукого человека», который «ногами пишет, вдевает нитку в иголку, шьет, заряжает пистолет, стреляет»[238],[239]; паноптикум с «восковыми фигурами, представляющими и исторические лица, и вымышленные сцены»[240],[241] и т. п.

В этих зрелищах, напоминающих ожившие лубки, проявляется связь (и взаимовлияние) репертуара балаганов с тематикой популярных народных картинок и книг[242].

Находился на площади и «Детский театр», где выступали куклы-марионетки, ставились живые картины[243].

Уже в первом обозрении народного праздника на Адмиралтейской площади упоминаются «косморама» и «панорама»[244]. В этих постройках демонстрировались живописные виды городов, экзотических уголков Европы и памятных событий[245].

Особую известность в 1830‐е годы получила «косморама» художника Иосифа Лексы. В 1826–1827 годах он показывал работы с «изображением любопытных мест всех частей света»[246] в доме княгини Лобановой-Ростовской. Затем Лекса уехал в Европу и в 1834 году привез в Петербург «богатую коллекцию видов»: «огромную панораму горы Этны»[247], «очаровательный Фалль», «штурм и взятие Варшавы», «смерть Наполеона»[248] и др. Вместе с Соритцем, владельцем панорамы Константинополя[249] в доме Косиковского (на углу М. Морской и Невского проспекта), Лекса открывает «космораму» под названием «Оптическое путешествие»[250]. На Пасхальной неделе 1834 года «Лекса выставил 14 косморамических видов», а посреди площади в специальном павильоне находилась панорама Константинополя[251].

Не обошел вниманием Лекса и Петербург, панорама которого привлекала многих художников, а литографированные виды города получили в 1830‐е годы широкое распространение. В августе 1834 года Лекса зарисовал столицу с лесов Александровской колонны[252]. Эту панораму можно было увидеть в Зимином переулке и на гуляньях.

Из других построек, где выставлялись живописные полотна, отметим «Кинетозографический театр» Купаренко[253], «Китайскую панораму»[254], балаган царскосельского купца Д. Сергеева с батальной панорамой «Синопское сражение»[255].

Непременной зрелищной формой празднеств с 1830‐х годов становится раек[256], который часто именовали подвижной «косморамой» или «панорамой». «Раек, – писал Д. Ровинский, – это небольшой, аршинный во все стороны ящик, с двумя увеличительными стеклами впереди. Внутри его перематывается с одного катка на другой длинная полоса с доморощенными изображениями разных городов, великих людей и событий. Зрители, „по копейке с рыла“, глядят в стекла, – раешник передвигает картинки и рассказывает присказки к каждому новому нумеру, часто очень замысловатые»[257].

С середины XIX века наряду с переносной «косморамой» на площади появляются внушительные сооружения, в которых картинки (живописные или лубки) вставлялись в рамки и помещались в специальном возвышении над райком. Зрелища и представления в балаганах и на самой площади, памятные исторические события, новости и городской быт перерабатывались райком в своеобразную видеохронику. Раек оказался одной из самых универсальных зрелищных форм, сочетая в себе видовую «панораму», выступления кукольников и площадных зазывал, рекламу, балаганное представление. Определенное воздействие оказал раек на лубочную продукцию, литературу для народа, язык газетных фельетонов.

«На народных гуляньях начиная с 1830‐х годов неизменно присутствует специфический для времени симбиоз искусства и техники, – отмечает Е. И. Кириченко и делает интересное наблюдение. – Аттракционные формы демонстрации технических новинок, прежде чем получить распространение на выставках, прошли апробацию в парках и на представлениях, дававшихся в балаганах»[258].

Поездка на поезде, путешествие на пароходе, полет на паролете включались в действие пантомим в балагане Легат уже в 1830‐е годы. «Забавнее всего видеть на сцене насыпь железной дороги, паровоз с фабрики Джона Кокериля в полном ходу, со свистом, ревом и гулом, и длинную цепь экипажей, наполненных пассажирами, как в воскресенье на Семеновском плаце. Но г. Легат с компаниею не довольствуется представлением на своей сцене важнейшего изобретения нашего времени: он опередил век и заставляет своего усатого Пьеро летать по воздуху на паролете, изобретенном в N. N. государстве, в 19.. году»[259]. «Одна из назначенных пантомим называется Пароходом. В ней зрители увидят Кронштадт и Травемюнде (курорт в Германии. – А. К.)»[260]. Предприимчивые братья Легат соорудили на площади «миниатюрную железную дорогу в виде карусели»[261]. Достижения в оптике и химии нашли применение у фокусников в их «магических» и «волшебных» театрах. Камера-обскура использовалась в балагане «Живая панорама площади». «За восемь гривен вас впускают в палатку и вы на стенах ее видите в малом виде все, что происходит снаружи»[262]. В «Механическом театре» куклы-автоматы, повальное увлечение которыми охватило Европу еще в конце XVIII века, танцевали в балете, разыгрывали комедию, участвовали в пантомиме с превращениями. «Куклы ездят верхом, прыгают на канате, превращаются из павы в карету, из кареты в старинную барыню»[263]. К середине XIX века на площади появляются карусели в виде яликов, пароходов и паровозов, стрельбища в цель из механических ружей и пистолетов, ударные силомеры, «механические музеи» с автоматами и даже «американские круговые велосипеды».

В 1830‐е годы на гуляньях формируется традиция откликаться на важнейшие события в жизни города и России. Открытие железной дороги из Петербурга в Царское Село (1837) и новых пароходных сообщений между столицей и крупнейшими портами Европы (1836–1839) было отмечено упомянутыми выше пантомимами и специальной каруселью. «Ни одно из художественных произведений, явившихся в области изящного на нашей памяти, – сообщала газета о картине Карла Брюллова „Последний день Помпеи“, – не имело такого быстрого, всеобщего, можно сказать, народного успеха»[264]. Полотно Брюллова было выставлено в Академии художеств в октябре 1834 года, но уже в апреле этого года (после показа картины в Париже) издается лубок «Последний день разрушения города Помпеи»; в мае Лекса демонстрирует копию с работы Брюллова в своей «космораме» на Адмиралтейской площади[265], а на Масленице 1835 года Леман поставил живую картину на этот сюжет. «Вы видите все группы подлинной картины, видите зарево и извержение Везувия, слышите ужасный грохот. Сделано все, что можно сделать в сквозном балагане: при пяти и шести градусах мороза фигуры, одетые легко, как под небом Неаполя, дрожат невольно»[266].

После разгрома турецкого флота в Синопской бухте (1853) знаменитое сражение можно было увидеть на гулянье 1854 года в «панораме» Сергеева, балагане Легат[267], в райке[268]. Во время Крымской войны почти во всех балаганах давались патриотические военные пантомимы. Эти постановки отличались эффектным оформлением и состояли из массовых батальных сцен (с атаками крепостей, взрывами, сражениями), вставных дивертисментов и аллегорического победного апофеоза. «В продолжение Святой недели труппа г. Раппо давала пантомиму под названием „Слава России в 1854 году“, состоящую из четырех картин, – сообщала газета. – Пантомима не отличается содержанием, но обставлена очень прилично. Турецкий паша веселится на берегу Босфора с женами и многочисленной свитой, среди которой видны французские и английские мундиры; является труппа жонглеров и эквилибристов и дает представление. Следующая картина представляет бивак русских воинов, расположившихся в леску, на берегу Дуная; бьют тревогу и воины уходят навстречу неприятелю. В третьей картине видна турецкая крепость, перед которой паша делает смотр своему войску; является всадник, возвещающий о приближении русских, вслед за тем раздаются вдали выстрелы, а за выстрелами приходят русские. Загорается битва. Русские берут крепость, которая объята пламенем. Пантомима кончается общей картиной, представляющей торжество русских: турки повержены наземь, русские стоят над ними с подъятым оружием, над этой картиной парит двуглавый орел, а на облаках появляется Слава с лавровым венком в руке»[269]. В соседнем балагане подобная «битва шла очень естественно. Сражавшиеся так увлеклись своим положением, что тузили друг друга не в шутку, и некоторые из них остались, к удовольствию зрителей, за занавесью»[270].

Веселье царило и посреди площади между балаганами, горами, вереницей качелей и каруселей, рядами торговцев, предлагавших орехи, сласти, сбитень, чай, квас, пироги, калачи, баранки, моченые груши, мороженое, воздушные шары[271]. Это было место дешевых и даже бесплатных развлечений. «Там нашел себе простор замысловатый ум русского мужичка, там расточаются остроты природных водевилистов»[272], – писала газета, имея в виду балконных зазывал, раешников, петрушечников, разносчиков-торговцев.

Сведения о балаганных зазывалах крайне скудны. Не удалось обнаружить записей их выкриков, кроме одной, опубликованной в 1825 году Фаддеем Булгариным и уже вошедшей в научный оборот. «„Честные господа, пожалуйте сюда! – кричит расписанный паяц (кукольного балагана. – А. К.) — Здесь вы увидите вещи невиданные, услышите речи неслыханные, чудо чудное, диво дивное. Заморские комедии! Скорее, скорее, почти все места заняты“. Музыка прерывает слова паяца и разладицей наигрывает торопливый экосез»[273]. В обозрениях народных праздников паяцы – так всегда называли балконных комиков – только упоминаются. «В сем балагане забавен паяцо, русский человек, одаренный необыкновенною природною остротою и прекомическою физиономиею. Появление его на балконе производит неумолкающий смех в толпе неплатящих зрителей»[274]. «В этом балагане достоин замечания паяцо, солдат, родом, кажется, малороссиянин, самая комическая физиономия, забавник, остряк, импровизатор»[275]. Интересно, что выступление паяца иногда включалось в программу представления. Так, в 1840‐е годы содержатель балагана «отставной солдат Бомбов забавлял публику своими прибаутками в стихах и прозе»[276], а также исполнял цыганские песни и танцы. Судя по изобразительному материалу и периодике, паяц появлялся на балконе балагана всегда в костюме персонажа итальянской арлекинады (чаще Пьеро) в сопровождении актеров и музыкантов. «На балкон одного балагана выскочил полишинель, паярец или лейман, как называют его мужички. Он весь в белом, сказано: мельник! На голове у него дурацкий, белый же, колпак. Рукава полотняной его куртки длиннейшие. Рожа набелена и нарумянена»[277]. Леман, Легат и Берг обходились без балконного балагура, а с 1860‐х годов владельцы крупных театров вообще перестали использовать балкон для зазыва публики в балаган.

С середины XIX века главной притягательной силой площади стала большая («теплая») карусель. «Вместо круглых качелей теперь строят великолепные павильоны, в которых устроены лодки или род колясочек. В самой середине, на основании и под крышею поставлен столб с железными наконечниками. Внизу, под помостом, вертят этот столб, а к нему прикреплены лодки или колясочки, которые и вертятся вокруг. Пока машина вертится, играет музыка, в иных павильонах поют песенники»[278]. «В одном из этих каруселей сделано важное нововведение, – отмечала газета, – в центре вертящихся лодок устроена неподвижная платформа в квадратный аршин пространством, на которой воздвигнута небольшая сцена с кулисами и занавесью». В карусели «мы увидели живую картину: какой-то рыцарь с крайне свирепым лицом и поднятою шпагою стоял над склонившейся пред ним чрезвычайно румяной дамой в фантастическом костюме; рыцарь и дама слегка покачивались, вероятно, от усталости. Занавес опустился и когда, через несколько секунд, поднялся снова, мы опять увидели рыцаря и даму по-прежнему покачивавшихся, но уже в другом положении: рыцарь стоял, опершись на шпагу, и глядел вверх, а дама, нежно опираясь на плечо рыцаря, глядела ему в глаза. Затем последовала пантомима… <…> Публика стала требовать качучу, занавес поднялся и на сцене появилась очень толстая и крайне румяная испанка в тирольском костюме, с кастаньетами в руках»[279],[280].

Таким образом, в 1850‐е годы в крытой карусели произошел синтез аттракциона и театрализованного зрелища, а на площади родилась новая развлекательная форма: публика, кружась в лодочках или вагончиках, наблюдала представление (пантомиму, живую картину, танец). Вместе с этой каруселью на гуляньях появился еще один балагур – «дед», наряженный в нарочито грубой работы костюм: залатанный армяк, ямщицкая шляпа (иногда с бумажным цветком), онучи и лапти, накладная борода из пакли (льна). Карусели «украшаются снаружи очень пестро и при каждой из них, кроме шутника или дедушки, в сером армяке, с седой бородой, потешающего публику рассказами и прибаутками, есть несколько пар танцовщиков, обязанных с утра до ночи танцевать на эстраде, окружающей карусель, польку. Большая часть кавалеров одета так же, как и дедушка, а дамы в цветных бархатных и шелковых, украшенных позументами и, разумеется, значительно полинялых костюмах»[281].

Подобную карусель с «дедом» современники часто называли балаганом[282],[283], как часто и другие постройки на площади. В 1871 году писатель и журналист Василий Кельсиев записал от «выступавших в роли стариков» Ивана Евграфова и Гаврилы Казанцева прибаутки балагуров Адмиралтейской площади[284]. Сюжеты этих прибауток («Жена», «Лотерея», «Часы» и др.) постоянно варьировались в выступлениях карусельных «дедов», а не балаганных зазывал, как считают В. Е. Гусев и А. Ф. Некрылова[285]. Следует иметь в виду, что «знаменитый балаганный дед, краса и гордость масленичного гулянья»[286], фигурирующий на страницах периодики и мемуаров, – это балагур карусели, а не «балконный зазывала» площадного театра. Судя по периодике, мемуарам, изобразительному материалу и документам, в Петербурге балаганные театры никогда не прибегали к услугам «деда»-зазывалы, на балконе театра появлялись только персонажи арлекинады.

В. Ф. Тимм. Масленица. На литографии изображена теплая карусель с балагуром-дедом на Адмиралтейской площади. 1858

Владельцы праздничных балаганов уделяли особое внимание рекламе. С 1820‐х годов издаются объявления и афиши[287] гастролирующих трупп; в 1860‐е появляются программы площадных театров[288]. На огромных щитах-вывесках (они появились в начале XIX века), которые с разных сторон облепляли постройки, изображались персонажи постановок, батальные сцены, черти, мертвецы, экзотические звери и т. п.

Небольшие балаганы всегда сочетали устную рекламу с живописной. «Закликало у меня нанят первый сорт, на всей площади не найдешь голосистее, – поучал „опытный“ балаганщик своего компаньона, – ну и вывески сделаем такие, чтоб всякому в нос бросались… <…> Дураков в Петербурге еще непочатый угол, собаку о трех головах показывал – балаган от народу ломился; у Богомолова из лавки кошку взял, да сделал вывеску, что де дикий японский кот – то же, ну а ныне дикую попуанскую лошадь покажем… <…> А что будет на сцене – это опять таки же мое дело. Ведь и вся-то публика не умнее вас, прочтет афишу и рот разинет, – как, дескать, на такое представление не сходить, и повалят»»[289].

Эти вывески часто сопровождались пространными надписями. «Г. Шульман будет разбивать рукою камни от 1 до 6 фунтов, а г-жа Шульман станет подымать на волосах до 10 пудов и, кроме того, покажет опыты огнеедства»[290]. Выкрики зазывал и яркие вывески создавали праздничную атмосферу на площади, но далеко не всегда адекватно отражали сами зрелища и представления. И хотя зрители были порой в недоумении, когда видели совсем не то, что им обещали у входа в балаган, однако это «одурачивание» входило в правила игры и благодушно воспринималось публикой.

Гулянье на Адмиралтейской площади, как вспоминает Петр Гнедич, «носило чисто демократический характер. „Чистой“ публики здесь почти не было. Фабричные, горничные, кухарки, мастеровые, мелкое купечество, приказчики – вот главный состав толпы. И то, что предлагалось ей, не выходило из уровня их понимания, и вполне их удовлетворяло. <…> „Чистая“ публика каталась вокруг площади в открытых санях и в каретах»[291].

В 1841 году «Художественная газета», говоря об «эстетической стороне» петербургских увеселений, с иронией отмечала: «а вот и еще художество – только наизнанку (балаган)»[292].

Непонимание природы площадного искусства, неприятие своеобразия его эстетики было присуще не только представителям образованного общества[293], но и очеркистам-шестидесятникам. Балаганное зрелище подобно лубку ориентировалось на активную игровую реакцию со стороны народной аудитории, подчинялось особым нормам морали и эстетики. «Аплодисментов я не помню, – свидетельствует Александр Лейферт, – одобрение выражалось как-то иначе: смехом, напряженным вниманием и сочувственными возгласами»[294].

До середины XIX века владельцами балаганов являлись в основном иностранцы, приезжавшие со своими труппами: немцы, итальянцы, французы, англичане, голландцы, австрийцы, финны, шведы, американцы[295],[296]. С 1860‐х балаганы переходят в руки местных купцов и мещан. Качели, карусели и горы всегда устраивали крестьяне, мещане и купцы (последние содержали горы). В 1847 году гражданский губернатор предложил Думе ввести акциз со всех «находящихся в городе лиц, дающих представления и зрелища». Против этих сборов выступил обер-полицмейстер. Направляя Думе в 1852 году сведения о «шарманщиках, комедиантах, уличных музыкантах», обер-полицмейстер сообщал, что они «находятся в бедственном положении», и в заключение писал, что «стеснить бедный класс странствующих» артистов – «значит отнять последние даровые увеселения у бедного трудящегося класса жителей, навести на них уныние и направить их к другим, менее нравственным развлечениям»[297]. Этот документ характеризует образ жизни бродячих актеров, которые оставались в Петербурге после окончания гуляний, перебиваясь случайными заработками в увеселительных садах, трактирах и во дворах[298]. Среди устроителей зрелищ бытовала поговорка: «Попал раз на площадь – сделался балаганщиком, балаганщиком и умрешь», а сама Адмиралтейская площадь для этих людей «заключала в себе что-то обаятельное, притягивающее»[299].

В 1860‐е годы в репертуаре балаганов появляются «разговорные пьесы» (постановки с небольшими диалогами) из русской жизни с исторической, военной и бытовой тематикой. Одним из инициаторов этого направления стал конкурент Вильгельма Берга, купец Василий Малафеев[300]. В «Театре В. Малафеева» (так гласила вывеска на балагане) давались: «Ермак, покоритель Сибири», «Иван Сусанин», «Битва русских с кабардинцами», «Купец Иголкин»[301]. Берг тоже сближает героя пантомимы с современностью, поставив арлекинаду «Всемирная выставка, или Возвращение Пьеро и Арлекина из Парижа»[302], и вводит в традиционный репертуар «комическую сцену» «Путешествие в ад купца Угорелова»[303].

Гулянья на Адмиралтейской площади завершились печально: в ночь на 18 апреля 1872 года сгорели театры Берга и Малафеева[304].

Однако не пожар послужил поводом для перевода гуляний в другое место: по высочайшему повелению устройство «балаганов, каруселей и проч.» в 1873 году было перенесено на Царицын луг «в виду занятия Адмиралтейской площади под городской сквер»[305].

Гулянья на Царицыном лугу (Марсовом поле), Преображенском и Семеновском плацах (1873–1899)

Расположение балаганов на Царицыном лугу в 1870‐е годы часто менялось: они помещались против Павловских казарм, Летнего или Михайловского садов. С 1880‐х годов Городская управа стала отводить места под постройки вдоль Лебяжьего канала. Первую линию занимали площадные театры (4–5 построек стояли фасадами к каналу); во второй – находились 2–3 балагана, зверинцы, цирки, панорамы, между которыми теснились десятки качелей, каруселей[306] и стрельбищ[307], райки, ширмы с Петрушкой, торговые постройки. На последней линии (у казарм) воздвигались две катальные горы; здесь же располагались полицейский пикет и пожарное депо, сооружавшиеся за счет содержателей балаганов[308].

В 1884 году ввели новые правила о размерах балаганов «для зрелищ». Длина постройки была ограничена до 25 сажен, ширина (между внутренними стенами) – до 8 сажен; расстояние между балаганами – не менее 10 сажен[309]. Позже, в 1889 году, Управа установила и предельную высоту балаганов – 7 сажен[310].

Арендная плата за место под балаган, занимающий площадь в 250 кв. сажен, составляла в 1890‐е годы сумму порядка 3000 рублей, а ежегодный доход города с гуляний достигал 24–32 тысячи рублей[311] Большие площадные театры вмещали 1000–1100 зрителей и давали в день 8–10 представлений. Строительство такого балагана, в котором участвовало до 200 плотников, обходилось в шесть-семь тысяч рублей, а общая сумма расходов (аренда места, плата за простой, жалованье труппе из 250–300 человек, оформление постановок, реклама и т. п.) за неделю праздника составляла 25–27 тысяч, в то время как сбор за этот период не превышал 30 тысяч рублей[312].

Гулянье, как и прежде, начиналось в полдень[313] и продолжалось до 8 часов вечера.

«На Марсово поле шел народ, привлекаемый пестротой и яркостью всей обстановки, создававшейся на это время на громадной площади, оглушительным хаосом разнообразных звуков, бесчисленностью всяких развлечений, увеселений и забав и, наконец, исключительным, повышенным темпом всех впечатлений и действий, – вспоминает очевидец гуляний. – Всякий, кто попадал на Марсово поле в эти дни, чувствовал себя в совершенно иных, непривычных условиях, приобщался к общему веселью и испытывал самое удовлетворенное благодушное настроение»[314].

Антрепренеры балаганов на Царицыном лугу соперничали теперь не только между собой, но и с новым конкурентом – общедоступными садами, которые со второй половины XIX века становятся основным местом проведения досуга небогатого жителя столицы. Зрелища и развлечения в садах с их ориентацией на широкий состав публики и создание праздничной атмосферы были родственны площадным, а их устроители использовали огромный опыт народных гуляний. Вместе с тем общий характер развлекательного репертуара площадных и садовых театров (владельцами которых часто были одни и те же лица) начинает эволюционировать в направлении усиления просветительного начала.

На Марсовом поле в 1870‐х годах главными претендентами на первенство среди балаганов оставались «Народный театр В. Малафеева» и «Пантомимный театр В. Берга». У Малафеева давались «драматические представления»: «Илья Богатырь», «Блокада крепости Кострома, или Русские в 1608 году», «Царские потешные, или Кожуховский поход», «Красное солнышко, или Падение язычества на Руси»[315] и другие патриотические постановки с хоровыми и танцевальными номерами. Эти инсценировки носили батальный характер, основной упор делался на оформлении, особенно в костюмах и вооружении, для чего владелец театра содержал бутафорскую оружейную мастерскую.

Малафеев продолжал соблюдать приверженность к «разговорным» пьесам с исторической и бытовой тематикой, которые он первым ввел в репертуар балаганного театра еще в 1860‐х годах.

Актеров он подбирал «по типажу, т. е. по внешним данным, – вспоминает Евгений Лепковский, выступавший в его театре в 1886 году. – Игра актера в малафеевском балагане, как и в других, должна была отличаться подчеркнутой выразительностью, жестикуляция и мимика всегда превалировали над текстом. Текст же сводился до минимума, пауз почти не полагалось». Основной упор делался на обстановку и быструю перемену декораций «на глазах у зрителя». «Костюмы и бутафории малафеевского балагана отличались изысканной роскошью, и обычно поставщиками малафеевского балагана являлись костюмеры и бутафоры казенных театров. Сцена обставлялась с показной сусальной роскошью»[316].

Огромный успех Малафееву принесли батальные инсценировки («Куликовская битва», «Мамаево побоище» и др.).

«Поставленная Малафеевым „Куликовская битва“ заслуживает полного внимания и в декорационном отношении и в исторической верности костюмов может послужить образцом не только для провинциальных, но и для некоторых столичных сцен, – сообщала газета. – Мамаевское сражение происходит в балагане под прикрытием двойной тюлевой занавеси, изображающей туман»[317]. «У Малафеева я видел с няней „Куликовскую битву“, – вспоминает Добужинский, – особенно восхитил меня сам бой, со звоном мечей, происходивший за тюлем, как бы в туманное утро, даже, может быть, в нескольких планах между несколькими тюлями – иллюзия была полная»[318]. «Вспоминая теперь эти представления, – свидетельствует современник, – только диву даешься, как это тогдашние режиссеры ухитрялись на сравнительно очень небольшой сцене ставить сражения, в которых участвовала и конница, и пехота, и артиллерия?»[319]

Не пренебрегал Малафеев феерией с эффектными декорациями, балетом, а также цирковой программой.

Берг по своим сценариям ежегодно «ставил итальянскую арлекинаду в немецких хороших декорациях с великолепными трюками и быстро совершавшимися живыми переменами»[320],[321], и обязательно сопровождал традиционную пантомиму «комической народной сценой» с эстрадным дивертисментом. При этом он использовал прежний запас постановочных эффектов, сохраняя и пополняя их. На гулянье 1874 года в балагане Берга шли одновременно народная сцена «Чужим добром не наживешься» и арлекинада «Венская выставка, или Арлекин под судом». И хотя эта пантомима являлась как бы откликом на выставку 1873 года, в ней зрители снова видели знакомые и любимые сцены. Газета отмечала, что в пантомиме «происходят ужасные вещи: Пьеро берет шпагу и разрубает Арлекина на маленькие куски», потом они «срастаются и он оживает»[322]. Многие постановки в театре Берга, например, «Волшебная мельница, где превращают старух в молодых»[323], по воспоминаниям режиссера этого балагана, «представляют собою цепь слабо мотивированных, но быстро чередующихся превращений актеров в актрис и предметов в людей – и наоборот. Это была уже не пьеса, а скорее своего рода иллюзионный аттракцион с применением так называемого „черного кабинета“, т. е. иллюзионно-трансформационных эффектов, возможных только на сплошном черном бархатном фоне и с помощью невидимых ассистентов, одетых в черные бархатные „робы“ с капюшонами и масками»[324].

В балагане «Театр пантомим Легат» выступал большой хор нижегородских цыган и давалась «балетно-комическая и фантастическая» пантомима «Кощей Бессмертный и Баба-яга, или Торжество весельчака Арлекина» с «танцами, превращениями, провалами, электрическим и бенгальским освещением»; все завершалось апофеозом «по картине, писанной и назначенной для Парижской выставки 1878 года»[325].

Купец Василий Егарев[326],[327], основатель «Русского семейного сада», привез в 1875 году английскую труппу братьев Ганлон-Ли, состоящую из актеров, клоунов и гимнастов. На Царицыном лугу в «Театре английских пантомим В. Н. Егарева» (1875–1876) Ганлон-Ли ставили пантомимы («Страшный Пьеро», «Проказы Арлекина, или Похождение двух Пьеро на суше и море» и др.) и давали цирковой дивертисмент с участием хора певцов под управлением Ивана Молчанова[328]. Егареву принадлежал и «Театр пантомим» (1877) с парижской труппой.

В 1878–1879 годах Егарев входил в антрепризу Вильгельма Берга, являясь совладельцем балагана «Драматический и Пантомимный театр В. Егарева и А. Берг».

Шведская труппа братьев Легат, начинавшая в 1830‐е годы у Лемана, в 1878–1879 годы выступала с пантомимой-арлекинадой. «Из четырех балаганов – три посвящены традиционной пантомиме, с неизбежными Арлекином, Пьеро, Коломбиной, Петиметром и Кассандром, с примесью пришлого элемента, – говорилось в обозрении масленичного гулянья 1878 года. – Как у Берга, соединившегося в нынешнем году с Егаревым, так и у Легата – декорации и всевозможные превращения устроены весьма удовлетворительно»[329],[330].

Для балаганных постановок, развивающихся в направлении театра феерий, часто использовали сюжеты, заимствованные из оперных и балетных либретто («Руслан и Людмила», «Дон Кихот»). В программу балаганов входят не только народные сцены, но и комические диалоги, и куплеты на злобу дня[331], а с 1880‐х годов концертное отделение сделалось привычной частью репертуара площадных театров. На народных гуляньях пробовали свои силы начинающие артисты садовой эстрады и цирка. Такой путь проделали, например, хор военных песельников Ивана Молчанова, владимирские рожечники, гармонист Петр Невский, исполнитель фабричных частушек Петр Жуков. На сцене балагана Малафеева в 1895 году состоялся бенефис клоуна Анатолия Дурова, представителя знаменитой церковной династии.

«Общий характер балаганных представлений с каждым годом мало-помалу изменяет свой характер, – сообщала газета в 1880 году, когда петербуржцы впервые не увидели на гуляньях любимую пантомиму, – арлекинада, долгое время царившая для народных развлечений, теперь уступила место„ разговорным“ пьесам сказочного, исторического и даже водевильно-обличительного характера»[332],[333].

В 1881‐м Берг ставит пантомиму «Рождение Арлекина, или Обманутая дочь сатаны»[334],[335], а на пасхальном гулянье 1883 года передает свой театр дочери – Анне Берг и завершает свой долгий путь режиссера (с начала 1850‐х) прощальной пантомимой «Сатанила дочь демона, или Талисман Арлекина»[336].

В феврале 1880 года Дума поддержала предложение обер-полицмейстера об устройстве в Петербурге общедоступных театров для «поднятия нравственного уровня низших слоев населения»[337]. Репертуар площадных театров стал предметом особого внимания и давления со стороны прессы. «Общий характер балаганных представлений с каждым годом мало-помалу изменяет свой характер, – сообщал „Петербургский листок“ 23 февраля 1880 года, – арлекинада, долгое время царившая для народных развлечений, теперь уступила место „разговорным“ пьесам сказочного, исторического и даже водевильно-обличительного характера». Другая газета, возмущенная тем, что «публика толкается» на гулянье «единственно ради развлечения», призывала: «От балаганов пора бы потребовать и пользы»[338]. Заводовладельцы и фабриканты в целях воспитания трудящихся масс создают в 1885 году Невское общество народных развлечений[339] в селе Александровском, а в 1886‐м открывают на Смоленском поле Васильевского острова постоянный народный театр и летнюю сцену в Петровском парке[340]. Празднование Масленицы происходит теперь одновременно в разных частях города: на Царицыном лугу, в селе Александровском и Михайловском манеже[341].

«И во всем уже повеяло духом педагогики, попечительства о нравственности, – пишет о 1880‐х годах Александр Бенуа, – желанием заменить примитивное искреннее народное веселье чем-то, что претендовало на большую „культурность“ и изысканность»[342].

Еще в 1870‐е содержатели балаганов Василий Малафеев и А. Н. Федоров предлагали открыть в городе народный театр, но их начинания не встретили поддержки у властей[343].

В 1879 году Алексей Алексеев-Яковлев, работавший в эти годы режиссером в известнейших увеселительных садах «Ливадия» и «Аркадия», построил на Царицыном лугу небольшой балаган под названием «Развлечение и Польза». Им руководило «желание реорганизовать балаганные представления постановкой таких пьес и зрелищ, которые не служили бы только для бессмысленной потехи, но посильно, хотя бы в малой степени, служили и делу просвещения „простого народа“»[344]. В 1880 году этот балаган перешел во владение купца Абрама Лейферта, у которого Алексеев-Яковлев проработал режиссером около двадцати лет[345]. Новый театр «ставил себе целью доставлять публике развлечение и пользу, полагая, что достигнуть всего этого можно постановкой сцен или соответствующих переделок из произведений наших лучших писателей, постановкой исторических пьес, сюжетом для которых служили бы известные всякому русскому знаменательные эпохи и события»[346].

Периодика, которая всегда фиксировала появление нового на гуляньях, впервые упоминает театр «Развлечение и Польза» в 1880 году: «Нельзя обойти молчанием небольшой балаганчик, в котором дается сцена из трагедии А. С. Пушкина „Борис Годунов“ и затем ставятся живые картины, служащие иллюстрациями к таким писателям, как Гоголь и др.». «Не можем пройти молчанием небольшой балаганчик г. Алексеева („Театр пользы и развлечения“), в котором положительно хорошо ставятся живые картины на сюжеты из истории и из произведений известных писателей»[347].

Через два года балаган «Развлечение и Польза» занял ведущее место среди площадных театров, оказав заметное воздействие на их репертуар[348]. Помимо инсценировок русских классиков, народных сказок и исторических пьес, Алексеев-Яковлев ставил в театре «живые картины» по полотнам Василия Сурикова («Переход Суворова через Альпы в 1799 году»), Алексея Кившенко («Военный совет в Филях в 1812 году»)[349] и других живописцев, а также «живые картины», посвященные Петру I и Петербургу[350].

В концертную программу театра «Развлечение и Польза» включались выступления духового оркестра, цыганского хора Григория Соколова, гармонистов и гусляров.

По признанию Алексеева-Яковлева, попытка внедрить в репертуар дидактические постановки и пьесы с монологами и длинными диалогами не увенчалась успехом: зритель неохотно шел на подобные представления. Анализируя свою неудачу, режиссер сформулировал требования публики к площадному театральному зрелищу: «Оно должно было быть кратким, концентрированным, радостным, таким же пестрым и ярким, как само гулянье, кипевшее вокруг и поминутно напоминавшее о себе»[351]. Опытные режиссеры ставили «разговорные» пьесы с «ослабленным» сюжетом, уделяя главное внимание сценографии, совершенствуя традиционные приемы «превращений» и «перемен».

«Не отказываясь от текста, преимущественно стихотворного, – вспоминает Алексеев-Яковлев, – я стал давать его в небольших дозах, так, чтобы актеру приходилось выявлять сюжет преимущественно действием. Я оценил значение красивой, нарядной декорации, понял цену смены темпов, ритмов и красок и пошел по пути яркого праздничного представления»[352]. Постановки режиссера «были событиями сезона, он ввел много разных сценических эффектов и был выдающимся мастером в области зрелищ: феерий, шествий, живых картин и апофеозов»[353]. Декорации, реквизит и костюмы в театре «Развлечение и Польза» постоянно обновлялись, пополняя прокатный склад и магазин братьев Лейферт[354], которыми пользовались даже в XX веке театры и артистические кабаре («Передвижной театр» Павла Гайдебурова, «Бродячая собака»).

Театры Малафеева и Лейферта, ориентируясь на вкусы основного посетителя, не теряли былой популярности.

«Балаганы на Царицыном лугу! – вспоминает князь Владимир Оболенский. – Сколько в них было непосредственно народного творчества!.. Лучшими считались балаганы Малафеева и Лейферта. Нелепые, примитивные пьесы, непременно с выстрелами, сражениями, убитыми и ранеными, примитивные актеры с лубочно намалеванными лицами и неуклюжими движениями… Но что-то увлекало в этих сумбурных зрелищах. Не говоря уже о простонародье, которое валом валило в балаганы, где зрители с увлечением участвовали в игре бурным смехом или возгласами поощрения и негодования, но и так называемая „чистая публика“ охотно их посещала. Очевидно, в этом народном лубке было нечто от подлинного искусства. <…> Попадая в веселую густую толпу на балаганах, как-то сразу сливался с ней и радостно чувствовал себя в ней „своим“. Балаганы были, может быть, единственным местом старого Петербурга, где в одной общей толпе смешивались люди всех кругов и состояний, где рядом с поддевкой ломового извозчика можно было видеть шикарную шинель с бобровым воротником и треуголку лощеного правоведа или лицеиста и где все были равны в общем, незамысловатом веселье. <…> И как-то странно, что этот самый холодный и чинный из русских городов умел так преображаться в дни широкой масленицы»[355],[356].

На Марсовом поле ведущие площадные театры превратились в зрелищно-развлекательные предприятия с многожанровой программой, близкой к репертуару тех садовых театров, которые предназначались для простонародья.

В небольших балаганах второй линии давались военно-исторические постановки, шли народные сцены и сказки, водевили и фарсы, «разбойничьи» и бытовые пантомимы, феерии-арлекинады, показывали «туманные» и «живые» картины, выступали кукольники, фокусники, певцы, танцоры, музыканты. Эти маленькие балаганы были своего рода народными театрами миниатюр с разнообразной дивертисментной программой из эстрадных и цирковых номеров. «Мы предпочитали посещать маленькие театрики, где было посвободнее и иногда даже оригинальнее, – писал редактор „Ежегодника императорских театров“. – Подчас в этих театрах встречалось больше талантов, чем в больших. Начиная с внешности балагана, кончая его незатейливой внутренней обстановкой, все должно было содействовать слиянию актера со зрителями. И были же там актеры!»[357] На Царицыном лугу к услугам балконных зазывал прибегали только балаганы второй линии. «Пьеро неестественной толщины бьет в турецкий барабан и осипшим голосом зазывает публику. Рядом с ним девица в костюме акробатки дудит в тромбон»[358]. Появляются и театры-цирки, на балконах которых давались клоунские представления. Десятки мелких балаганов предлагали широкий выбор «лубочных» зрелищ, «зазывая к себе зрителей обещаниями показать чудовищные, необъяснимые явления природы: теленка о 5 ногах; американку-геркулеску – огнеедку; жену и мужа – великаншу и карлика; девицу Марию, самую толстую и колоссальную, показываемую первый раз в России; феномена, без вреда для здоровья глотающего горящую паклю; факира, безболезно протыкающего себя саблей во все части тела, и т. п.»[359].

Широкое распространение получили обманные, или шуточные, балаганы. Привлеченная броской вывеской «Панорама всего Петербурга» публика набивалась в палатку, после чего «предприниматель открывал заднюю стену балагана и приглашал полюбоваться на открывшийся вид Марсова поля, Мраморный дворец, Петропавловскую крепость»[360],[361].

В 1887 году огромный успех имела движущаяся панорама «Наша Родина», поставленная Алексеевым-Яковлевым и состоявшая из 80 полотен, на которых по специально заказанным фотографиям были изображены виды городов и уголков России. Демонстрация сопровождалась чтением со сцены описаний местностей и картин природы, проходивших перед глазами зрителей под исполнение «народных песен тех местностей России, которые показываются на панорамах»[362],[363].

Большой популярностью пользовалась и живописная панорама, которая «несколько лет подряд наглядно знакомила общество и народ с картиной севастопольского боя, сменившегося не менее эффектным зрелищем взятия Кавказа»[364].

В толпе ожидающих начала представления устраивались владельцы «потешных панорам», внося заметное оживление своими выкриками, соперничая с острословами в импровизации. Раек использовался антрепренерами для рекламы балаганных постановок[365]; появлялся панорамщик и на сцене площадного театра как персонаж представления[366].

Мемуарист и театральный историк Николай Дризен так описывает владельца райка на Марсовом поле: «Еще забавлял раешник. Примостившись в дощатой будке, он собирал пятаки какими-то необыкновенными картинами. Чего только у него здесь не было: и „Извержение итальянской горы Везувия“, и „Пир Валтасаров“[367], и модный в то время сюжет „Знаменитый разбойник Чуркин, он же скопинский банкир Рыков“[368]. Однако картины представляли наименьший интерес у раешника. Интересен он был сам, неистощимый на всякие прибаутки, с такой удивительной рифмой, которой свободно позавидовал бы любой из наших футуристов»[369].

Но более всего публику привлекали выступления карусельного краснобая. «Водрузившись на перила огромнейшей карусели, в шапке с бубенцами и огромнейшей бородой из пакли, дед (обыкновенно из солдатиков-балагуров) исполнял обязанности conferenciers, т. е. импровизировал беседу. И горе тому, кто попадал ему на зубок! Старик буквально забросает его шутками, иногда очень меткими и злыми, почти всегда нецензурными. Большей частью такими жертвами бывали: какой-нибудь провинциальный ротозей, впервые попавший в столицу, либо бойкая горничная, отпущенная господами со двора „погулять на балаганах“»[370].

На Царицыном лугу балаганных театров было почти вдвое меньше, чем некогда на Адмиралтейской площади. Здесь проявляется тенденция к увеличению (и совершенствованию) аттракционов и мелких развлекательных форм, которые постепенно вытесняют театральные представления.

Синтез аттракциона и театрализованного зрелища получил свое завершение в «Большом самокате» – карусели, приводимой в движение паровой машиной. Самокат (а их возводилось до пяти) представлял собой двухэтажную крытую постройку, с внешней и внутренней галереями, с «лубочным» экстерьером (живописные клейма, деревянная расписная скульптура, пестрые занавеси и драпировки). «Наружные стены карусели, – вспоминает Бенуа, – были убраны яркими картинами, среди которых виднелись изображения разных „красавиц“ вперемежку с пейзажами, с комическими сценами, с „портретами“ знаменитых генералов»[371],[372]. В 1890‐е годы на гуляньях появляется карусель в виде парусных лодок, которые, кружась, покачивались, как на волне; летние катальные горы превращаются во внушительное сооружение, получившее «экзотическое» название «Американских гор»; перекидные качели обретают очертания паркового «Колеса обозрения».

После окончательного ухода с Марсова поля Егарева, Легата и Берга постоянным конкурентом Малафеева стал появившийся в 1880 году театр Абрама Лейферта «Развлечение и Польза». Его просветительный репертуар был с одобрением встречен прессой. «Арлекинады и разные кровопролитные побоища – стародревний и излюбленный репертуар наших балаганов – понемногу уступают свое место более разумным и полезным для народа зрелищам. Наши балаганщики, очевидно, познали всю непригодность своих прежних пьес и из всех сил стараются придать больший интерес к своим спектаклям, ставя на сценах одраматизированные сочинения лучших русских писателей. Как по декоративной обстановке, так и по самому исполнению пьес, первенствующее место занимает балаган „Развлечение и Польза“»[373].

В 1890‐х годах всего три арлекинады были показаны на гуляньях – все они были поставлены в театре «Развлечение и Польза»: «Волшебные блины, или Проказы Арлекина на масленице»[374] (1893), «Веселая кутерьма, или Ей-ей умру от смеха»[375] (1893) и «Чудеса забытой арлекинады»[376],[377] (1895) – последняя пантомима в истории петербургских площадных гуляний.

«Поставщики больших представлений все те же – гг. Малафеев и Лейферт, – писала газета в 1894 году. – В прежние времена на первой линии на Царицыном лугу было 4–5 больших театров, а теперь только два. Да и те как-то сбились с толку, как будто оба „театра“ находятся в переходном периоде неразрешимых сомнений, что собственно требуется от балаганов: чистое драматическое искусство или просто эффектное зрелище с богатыми костюмами, шествиями и обстановкой. От прежних блестящих феерий и арлекинад не осталось и воспоминания. Заметно явное тяготение, в ущерб обстановке, к драматическому искусству, которого, в конце концов, никто на балаганах искать не станет»[378].

Из-за высочайшего смотра войск на Марсовом поле в 1897 году гулянье на Пасхальной неделе перенесли на Преображенский плац[379]. Владельцы больших балаганов отказались принимать участие в этом празднике, поскольку возводить после Масленицы второй раз постройки было невыгодно.

В январе 1898 года «воспоследовало высочайшее соизволение» на перенесение народных гуляний с Царицына луга на Преображенский и Семеновский плацы[380]. «Для отрезвления центральных улиц города большое значение имело также перенесение балаганов с Царицына луга на Семеновский плац, – сообщала „Петербургская газета“ 7 апреля 1898 года в заметке „Праздничная трезвость“. – В давние времена, когда балаганы посещались образованной публикой, имело смысл отводить для них центральные площади, но в последние годы эти увеселительные заведения привлекают одно только рабочее население города».

Далекий от центра, грязный и неудобный, с мрачной репутацией, Семеновский плац оказался малоподходящим местом для увеселений, и Масленая неделя 1898 года принесла убытки устроителям балаганов. Высокая арендная плата и резко изменившаяся обстановка на традиционных гуляньях вынудили Лейферта, Малафеева и других содержателей театров окончательно устраниться от участия в народных праздниках после Пасхальной недели 1898 года[381].

Масленица 1899 года была устроена Обществом дешевых столовых и чайных[382]. На Семеновском плацу «уныло торчал один балаганчик», но не было катальных гор и каруселей с «дедом»[383]. А пасхальные гулянья в этом году проходили «по старому шаблону» уже на Преображенском плацу, где были воздвигнуты «три балагана, несколько каруселей и силомеров». В одном из этих балаганов под названием «Электрический мир» впервые демонстрировался кинематограф. «Изобретение Люмьера стало достоянием улицы, – сообщала газета. – Невзыскательные посетители „Электрического мира“ были в большом восторге от кашляющего, чихающего и шипящего аппарата „живой фотографии“»[384].

Вместе с тем газеты продолжали нападки на балаганы, обвиняя их в «пошлости» и «оскорблении общественной нравственности»: «Что было возможно и интересно в свое время, то стало уже нетерпимым в наши дни»[385].

Так, например, Вячеслав Грибовский писал: Лейферт «доставляет своим посетителям бессмысленно пошлые развлечения и более чем сомнительную пользу. В самом деле, что может дать уму и сердцу бессодержательное глазение на каких-нибудь „Семь Симеонов“ или „Царицу Гусляр“, где бутафорская часть феерии скрадывает и скрашивает полнейшее отсутствие самого незатейливого смысла»[386].

Алексей Суворин в 1889 году, в статье «В балагане и частном театре», выступил в защиту площадных театров и своеобразия их эстетики: «Вчера я видел в балагане Лейферта „Белого генерала“. <…> Исполняется пьеса весьма толково. Я говорю о балаганной пьесе, как о пьесе на заправской сцене, потому что все должно быть судимо в своей обстановке, в своей среде. <…> Лубочные картины имеют в истории просвещения большее значение, чем тысячи картин настоящих художников. <…> Точно так же в „Белом генерале“ больше смысла, чем в иных заправских пьесах»[387].

На Семеновском плацу народные гулянья продолжались[388], но уже без былых площадных театров, в 1899–1901 годах. Однако постепенно гулянья вытеснялись с плаца, поскольку рядом начали строить новое здание Царскосельского (Витебского) вокзала.

8 декабря 1897 года с «высочайшего одобрения» было создано Петербургское попечительство о народной трезвости под председательством принца Александра Ольденбургского. Театральная деятельность общества началась 1 января 1898 года устройством народных гуляний и спектаклей в манежах. В 1900 году Попечительство захватило в свои руки все разновидности народных увеселений[389].

«Конец XIX столетия, – писал театровед и актер Всеволод Всеволодский-Гернгросс, – характеризуется быстрым и почти повсеместным умиранием чисто низового театра и созданием театра „псевдонародного“. Здесь шло „приспособление“ господствующих приемов исполнения, вещественного оформления и драматической литературы к вкусам городских низов»[390].

«Балаганы, очевидно, отжили у нас свой век, – утверждал автор статьи „Агония балагана“, – теперь уступают место следующей стадии развития театрального дела – народному театру». На смену балаганным представлениям, где «главную роль играет впечатление», должен придти театр с репертуаром, «дающим некоторый толчок работе мысли»[391].

«Любимец Арлекин старел, дряхлел и, наконец, отошел в вечность, – писал драматург Борис Бентовин в 1900 году. – Балаганные промышленники Марсова поля двинулись „в ногу со временем“ и начали ставить или мелодраматическую ерунду, или высокопатриотические пьесы. Арлекин был отброшен в гнилые сарайчики-балаганы „второго ряда“. Но и с этих задворков его изгнали телушки о шести ногах и глотатели пылающей пакли. Потом пошла мода на „принципы“. Принципы эти касались вопросов народного развлечения и поучения»[392].

Для многих современников праздники «на балаганах» остались ярчайшим театральным переживанием детства. «Стоит мне вызвать в памяти то „чувство экстаза“, в котором я тогда очутился, – вспоминает Бенуа в предисловии к книге Александра Васильевича Лейферта о первом посещении балаганного театра, – как я уже весь исполняюсь безусловной верой в абсолют театра, в его благодать, в его глубокий человеческий смысл»[393].

В начале XX века зарождается тенденция к демократизации эстетического кругозора и происходит резкое расширение самого понятия «искусство». «Ярмарка, балаган, – пишет Юрий Лотман, – становясь предметом не только научного внимания, но и художественного переживания, вызывали сдвиги в мире эстетических норм и меняли социальную ориентацию культуры. Происходила демократизация вкусов и норм»[394]. Площадные праздники как коллективные явления массового искусства входят в круг художественных ценностей. Уже в 1910‐е годы в периодике появляется ряд воспоминаний о «широкой масленице»[395], а историки искусства Николай Врангель и Левкий Жевержеев выступили с проектом возобновления былых увеселений.

Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины в 1914 году «решило восстановить все то, что создано народным творчеством в театральной области», и с «этой целью задумало возродить старинные народные гуляния». Организация всего дела была поручена Николаю Врангелю, Юрию Озаровскому и Сергею Судейкину. «Предполагается выстроить на Марсовом поле ряд домиков, павильонов и шатров, в которых будут устроены разные развлечения: кукольный театр, петрушка, раешник, феерии, цирковые представления, пантомимы, панорамы, включая и кинематограф, – сообщала газета. – Марсово поле будет превращено в маленький городок с улицами, идущими по разным направлениям. По этим улицам будут проходить исторические процессии в национальных костюмах. По вечерам же они будут иллюминированы»[396]. Осуществлению этой затеи помешала война.

В марте – апреле 1922 года общество «Старый Петербург» в зале Городской думы организовало «серию вечеров, посвященных воспоминаниям о былых петербургских балаганах», на которых «в виде иллюстрации была поставлена инсценировка при участии целого ряда уцелевших балаганных номеров»[397].

Гулянья «на балаганах» сыграли заметную роль в русской культуре XX века. Многие деятели литературы и искусства (Блок, Мейерхольд и др.) в поисках пути к новому художественному слову не раз обращались к этому яркому явлению народного творчества.

1989, 2017

РАЕК В СИСТЕМЕ ПЕТЕРБУРГСКОЙ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ[398]

Paolo Nori

В XIX веке во время народных площадных увеселений на Масленой и Пасхальной неделях огромной популярностью пользовался раек («потешная панорама») – «небольшой, аршинный во все стороны, ящик, с двумя увеличительными стеклами впереди. Внутри его перематывается с одного катка на другой длинная полоса с доморощенными изображениями разных городов, великих людей и событий. Зрители, „по копейке с рыла“, глядят в стекла, – раешник передвигает картинки и рассказывает присказки к каждому новому нумеру»[399].

Владимир Даль так поясняет значение термина раек: «ящик с передвижными картинами, на которые смотрят в толстое (брюшистое) стекло; вертеп, кукольный театр; радужница глазная, зрачок».

Если углубляться в истоки происхождения райка, то необходимо упомянуть знаменитого итальянского проповедника Франциска Ассизского. По преданию, в начале XIII века он стал устраивать «живую картину», изображающую сцену рождения Христа: Мария, ясли, ослики, пастухи и пр. (Мои итальянские друзья рассказывали, что эти «живые картины» и сейчас ежегодно ставят в Ассизи.) Уже во времена Франциска в день Рождества Христова в итальянских церквях стали устраивать ясли (итал. presepio): в огромной нише устанавливались фигурки, изображающие людей и животных на фоне библейского пейзажа, все это приводилось в движении скрытым механизмом, – в ночи всходила звезда, и постепенно все это действо завершалось рождением Христа[400].

Позже появились переносные панорамы (косморамы), в которых демонстрировалось «райское действо»[401]. В Италии переносные панорамы назывались Il mondo novo («Новый мир»)[402].

Определенное воздействие на устройство райка оказали изобретенные на Западе оптические приборы (панорамы). Вначале они предназначались для домашнего рассматривания эстампов состоятельной публикой, а позже появились на улицах и ярмарках (например, в Падуе находится Museo del precinema, где хранится огромная коллекция оптических устройств и панорам).

По мнению Алексея Веселовского, раек является «продуктом взаимодействия марионеток и лубочных картин» и ведет свое происхождение от вертепа[403], в котором «райское действо» разыгрывалось при помощи рисованных фигур. Со временем, вытесняемое комическими эпизодами, «райское действо» исчезло и заменилось картинками светского содержания. Превращение вертепа в «народную космораму» произошло «под влиянием занесенных с Запада забав», пишет Веселовский, и «это изменение находится в связи с развитием лубочных картин на Руси», а «цинизм присловий раевщика напоминает россказни скоморохов»[404],[405].

Существует мнение, что в Россию переносные ясли попали в XVI веке из Польши, где в праздичные дни семинаристы ходили по городам и селам с шопкой (от нем. Schoppen – хлев) – деревянным двухъярусным ящиком: наверху куклы или рисованные фигуры разыгрывали духовное действо (Рождество Христово и связанные с ним события), внизу давались интермедии.

Иван Забелин считает, что райки появились в Европе и были завезены в Москву бродячими актерами в середине XVIII века «Приезжали нередко в Москву и разные немецкие кунштмейстеры, – писал Забелин. – Многое у них с успехом перенимали и русские: особенно кукольные комедии и райки были усвоены как нельзя лучше. Последние же, т. е. райки, так обрусели, что по всей справедливости заслуживали бы особого подробного описания. Нигде, может быть, не высказывался русский человек так метко и с таким юмором, как в этих объяснениях и пояснениях раечных картинок, которые сами по себе большею частию не имеют никакого значения, но получают совершенно неожиданные краски при бойком, метком, а иногда и весьма остроумном пояснении»[406].

Вероятнее всего, «потешная панорама» попала в столицу из Москвы, где ежегодно под Новинским устраивались городские увеселения. Во время празднеств на Адмиралтейской площади, ставшей с 1827 года постоянным местом гуляний, райки уже воспринимались как часть многожанрового площадного зрелищного искусства.

Райки не сразу привлекли внимание столичной периодики. Среди первых подробных обозрений гуляний, появившихся в 1820‐х годах, нет никаких свидетельств о выступлениях раешников. Только в 1834 году «Северная пчела» впервые упомянула «райки, в которых за грош можно увидеть Адама с семейством, потоп и погребение кота»[407],[408]. Однако уже в 1842‐м та же газета сообщала: «Самая замечательная вещь под качелями – это маленькая подвижная косморама, которую переносит на плечах русский мужичок, толкуя зрителям чудесные дела своим языком – рифмованною прозою – с присказками и прибаутками. Смешно до слез!»[409]

Раек. Литографированный лубок. 1857. На крыше райка кукла-марионетка

Раек называли подвижной «косморамой» или «панорамой» по аналогии с площадными временными постройками, где во время праздников показывали видовые живописные полотна. Так, в 1830‐х огромный успех имели косморама[410] Лексы (в ней выставлялось ежегодно 12–14 изображений зарубежных городов) и панорама Константинополя[411]. К этому времени относится и серия видов Петербурга (с лесов Александровской колонны – работы художников Иосифа Лексы, Василия Раева, Григория Чернецова, а также с обсерватории и Адмиралтейства), которые выставлялись в райке, панорамах и демонстрировались в Академии художеств; литографии с них можно было приобрести в магазинах. Картинки с видами столиц Европы и России заняли заметное место и в репертуаре райков, став доступными для широкой публики.

Переносная «панорама» все чаще упоминается в репортажах о площадных праздниках. В 1843 году П. Фурманн в обзоре «Физиономия масленичных балаганов» обратил особое внимание на райки, противопоставив их другим зрелищным формам: «Еще одна, доселе почти незамеченная, собственно русская забава – это райки. Их было ныне множество. Остановитесь и послушайте, какою рифмованною прозой, чрезвычайно вольной (в отношении к рифмам), русская бородка объясняет незатейливые лубочные виды своей подвижной косморамы: „Посмотрите, поглядите, вот большой город Париж, в него въедешь – угоришь, большая в нем колонна, куда поставили Напалиона; в двенадцатом году наши солдатики были в ходу, на Париж идти уладились, а французы взбадаражились. Трр! Другая штучка! Поглядите, посмотрите, вот сидит турецкий султан Селим, и возлюбленный сын его с ним, оба в трубки курят и промеж собой говорят“. И много других подобных штучек, которые, право, забавнее большей части всех этих балаганов»[412].

«Недавно видел я такого молодца, – писал Фаддей Булгарин в 1856 году, – который толковал любопытным, смотревшим в увеличительное стекло, во внутренность ящика, свои передвижные картинки, и записал его речи:

„Вот вам город Париж,

Что въедешь – то и угоришь.

А вот город Марсель!

Что не видно отсель.

А вот город Питер,

Что барам бока повытер!

Там живут смышленые немцы

И всякие разные иноземцы,

Русский хлебец едят

И косо на нас глядят.

Набивают свои карманы,

И нас же бранят за обманы“ и проч.

Вот вам и поэт натуральной школы, который не оглядывается на прошедшее, не хочет знать никаких правил, составленных в прошлое время! Я посоветовал смышленому ярославцу отправиться в Петербург, и определиться в сотрудники натуральной школы»[413].

Известно, что раешники перемещались с народных гуляний на ярмарки (и наоборот), и вполне вероятно, что ярославцы, как и нижегородцы, появлялись в обеих столицах. Ярослав Смирнов обнародовал очерк П. Шестернина «Раек: К характеристике ярославца», опубликованный в 1854 году в «Ярославских губернских ведомостях», где приводятся описания ярославского райка и выкрики раешника, которые, возможно, слышали и петербуржцы:

Надо зашибить копейку – сметливый, переимчивый ярославец долго не задумается, сколачивает, например, из досок четвероугольный ящик с коньком наверху, красит его в яркий цвет, накупает картинок, склеивает их концами одну на другую продольно и мотает на тонкое деревцо, прикрепляя к нему первую картину клеем. Прибор это вставляется потом в боковые отверстия ящика, ближе к задней стенке, на фасе ящика выбуравливаются четыре или пять небольших отверстий, вершка в полтора в диаметре, вставляются в них увеличительные стеклышки, и вот, косморама готова!

Идет с ней предприимчивый крестьянин за наживой на ярмарки, в торговые села и в другие места, где только есть сходбище простолюдинов и уличных зевак, ставит космораму на педаль, и посредством веревочки приводит в движение руку куклы, изображающей испанца или иного рыцаря. По этому, как будто магическому, движению кукла начинает хлопать руками, производя звон привязанными к ней медными тарелками и бубенчиками.

Любители уличных удовольствий с охотою дают косморамщику две копейки, снимают шапку и прикладывают самодовольное лицо свое к стеклышку райка. Когда деньги все собраны, косморамщик посредством проволочной ручки спускает картины с валика одну за другую, изустно толкуя значение каждой, нараспев, виршами, составленными безыскусственным воображением, но не лишенным русского ума дельного юмора.

Вот некоторые из подобных рацей косморамщика, слышимые и на Ярославской ярмарке, всегда возбуждающие в зрителях громкий, простодушный хохот толпы, и достойный внимания даже не толпы:

Вот, изволите видеть,

Французская столица,

На выдумку мастерица;

А мы, хотя народ простой,

Да пришли в Париж на постой!

Вот наши гренадеры,

Енералы и ахвицеры

Гуляют по гульварам,

И кушают и пьют даром.

Вот, изволите видеть,

Война с турками:

Турки валятся,

Как чурки катятся.

А наши как стена стоят,

И Бог милует!

Вот, изволите видеть,

Славный город Париж, —

Поедешь туда, – так угоришь,

А не то и совсем сгоришь!

Вот, изволите видеть,

В Турецком царстве,

В соседнем государстве, —

Вот град Иерусалим.

А там был султан Селим;

Против нас он разхраблился,

Да дорого и расплатился.

Будь он Селим пере-Селим,

А велят, – так насолим,

И себя повеселим.

Русских не тронь,

Не то славный зададим трезвон!

Вот, изволите видеть, – Наполеон.

Пришел с войсками он

В Москву пир пировать, —

Ан, пришел горе горевать:

От битвинья мерзнет,

Щами захлебывается,

В каше вязнет,

В киселе грязнет,

Вместо блинов

Попробовал русских пинков!

А вот дворец Китайского императора.

В нем шесть дворов,

И все на огороде. —

Наши ростовцы там гряды копают,

Да вас всех, господа, вспоминают!

Пусть наши поэты, настроив громки лиры, сладкозвучно поют славу отечества, на страх врагам: у нас в простом народе тот же дух патриотизма дышит и выражается в своеобразных складах, хотя безыскусственных, но также многозначительных и достойных русского сочувствия![414]

Наполеон и пленный казак. Гравированный лубок. 1848

В приведенных выше цитатах упомянуты картинки – «незатейливые лубочные виды», находящиеся в космораме. Лубки «служили неоднократно к скорому распространению любопытных известий, – писал Павел Свиньин в 1822 году, – взятие крепостей Минихом, Румянцевым, Суворовым и проч. появлялось тотчас в картинках и с описаниями. В них также можно видеть эпохи странностей мод и вкуса»[415].

Владельцев райков, чаще всего бывших солдат, лубки привлекали широкой тематикой и злободневностью, а изображение и текст картинок служили основой для импровизации панорамщика[416],[417]. Известно, что содержатели райков торговали иногда лубочными изданиями.

В 1854 году в Москве была выпущена серия лубков под названием «Раек», специально посвященная народной панораме. «С большим удовольствием просматривали пять вышедших картин, так называемого Райка, изданных в Москве, – сообщал журнал. – В пяти картинах с объяснением, написанным языком тех мужичков, которые на народные праздники приносят свои ящики со стеклами и с маленьким человеком (фигурка на крыше райка. – А. К.), похлопывающим, посредством привязанной к рукам его веревки, в медные тарелки, представлены: рекрутский набор, сон турецкого султана, Синопское сражение, освящение православной церкви в Мачине и бомбардирование Одессы. Картины эти, величиной в обыкновенные лубочные произведения, сделаны, однако, лучше последних. Главное в картинках этих не рисунок, а объяснение. <…> Раек расходится быстро и в Москве и в Петербурге. Множество дешевых, раскрашенных и не раскрашенных литографий выходят из московских литографических заведений: Руднева, Ефимова и многих других. Эти картины, не отличающиеся отделкою, ни композициею, имеют важное значение, распространяясь во всех классах общества и распространяя в народе воспоминания о подвигах соотечественников. Дешевизна этих литографий – следствие их плохого выполнения, способствует их распространению»[418]. В левом углу этих видовых листов помещено небольшое изображение райка, а внизу лубка – раешные тексты.

Крупным планом представлена «потешная панорама» с ее владельцем на лубках: «Раек» (1857), «Русский раек» (1857), «Всемирная косморама» (1858) и «Раешник» (1878). Эти картинки также сопровождаются текстами раешных прибауток.

Как и другие зрелищные формы площадного искусства, раек, подчиняясь нормам народной эстетики и морали, ориентировался на активную игровую реакцию со стороны аудитории. Зритель был не просто потребителем, а порой и сотворцом происходящего.

«Самым главным в раешном представлении, – отмечает А. Ф. Некрылова, – было то, что оно включало три вида воздействия на публику: изображение, слово и игру»[419]. Подобно лубку, в котором сопровождающий текст не всегда соответствовал изображению, пояснения косморамщика к картинке, еле различаемой в райке при тусклом освещении свечи или керосиновой лампы, нередко противоречили ее сюжету. «Некоторые панорамщики намеренно прибегали к такому приему, – вспоминает режиссер балаганного театра Алексей Алексеев-Яковлев, – особенно когда входили во вкус и, состязаясь, стремились перетянуть слушателей либо старались „отвести“, обмануть, недреманное око начальства»[420],[421].

Театрализованное выступление раешника переводило визуальное изображение на вербальный уровень и включало в игровое соотношение картинку и комментарий к ней. Интересно, что на Западе эстампы в уличной панораме иногда показывали без всяких пояснений, сопровождая представление игрой на шарманке или гармони. Отчасти это можно объяснить тем, что в западных панорамах стояли увеличительные стекла (в России были простые), и картинка видна была лучше. К тому же в Западе картинки для народа появились позже, чем лубки в России, и поэтому вызывали больший интерес, в то время как российского зрителя прежде всего притягивали к райку выступления его владельца, а не виды в панораме, часто совсем невнятные.

На Адмиралтейской площади раешники устраивались у балаганных театров и больших каруселей, где собиралась толпа в ожидании представлений, внося заметное оживление своими прибаутками, «произносившимися распевно, большею частью скороговоркой, с легким выделением, подчеркиванием ударных по смыслу текста мест», «соперничая в импровизациях, особенно когда попадались охочие слушатели»[422].

Часто для привлечения публики использовались куклы, находящиеся на крыше райка и приводимые в движение владельцем панорамы. Раек осознавался его содержателем как театр: «Честные господа! Пожалуйте сюда! Моего киатра посмотрите, копеечку или грошик подарите!»[423],[424] Зрелища и представления в праздничных балаганах (театрах, видовых панорамах, больших каруселях, зверинцах) и на самой площади, памятные исторические события, сенсационные новости и городской быт – все это с 1830‐х годов входит в репертуар райка, расширяя и обогащая его. Перед зрителями под комментарий владельца «потешной панорамы» проносились вперемежку виды городов, герои пантомимы-арлекинады, бородатая женщина Юлия Пастрана (показывалась в Пассаже в середине XIX века), музыканты и скоморохи, вожаки с учеными медведями, уличные торговцы, кит, пойманный в Белом море, знаменитая австрийская балерина Фанни Эльслер, выступавшая в столице, картины русской истории (отступление Наполеона, защита Малахова кургана), популярные лубки; мчался поезд в Царское Село и Москву, уходили из столицы в новые порты пароходы, поднимался на воздушном шаре в Юсуповом саду Вильгельм Берг, извергались Этна и Везувий.

Откликнулись райки и на знаменитые пожары 1862 года: «А вот пожар Апраксина рынка!.. Пожарные скачут, в бочки полуштофы прячут – воды не хватает, так они водкой заливают… чтобы поярче горело!»[425]

В 1840‐х годах для ознакомления иногородней публики с народными праздниками были выпущены специальные игры (с картонными человеческими фигурками и изображениями увеселительных построек): «Гулянье под качелями на святой неделе в С.-Петербурге. Новая картонажная игра. Изданная и изготовленная Карлом Губертом» (СПб., 1848) и «Гулянье под качелями на святой неделе на Исаакиевской площади в С.-Петербурге. Новое занимательное увеселение для детей. Изданное И. Трухачевым» (М., 1849). Губерт и Трухачев подробно описывают развлечения на Адмиралтейской площади, представления в балаганах, а также приводят выкрики косморамщиков. (На вклейке к книге Трухачева помещены изображения толпы, уличных торговцев и райка.)

Особый интерес представляет издание Карла Губерта «Рассказы косморамщика, или Объяснение к 16 картинкам, находящихся в космораме» (СПб., 1848), в котором собраны тексты прибауток раешника (от первого лица). В этой книге воспроизведены лубки: «Пляшущий медведь», «Детский бал», «Охота на львов в Африке», «Петербургский разносчик с фруктами», «Купеческий приказчик, поспешающий на ярмарку», «Сраженье с черкесами на Кавказе», «Мужичок с косморамой», «Огнедышащая гора Этна», «Корабль и пароход, или Море», «Спусканье змея и гонянье голубей», «Железная дорога», «Город Кронштадт в Трансильвании», «Наполеон и пленный казак», «Воздушный шар», «Фанни Эльслер», «Балакирев-аукционер».

Кем был Губерт – установить не удалось. Что касается лубков, то они явно немецкого происхождения, но приспособлены к тематике столичного райка. К сожалению, издатель не дает никаких пояснений к публикуемым прибауткам, и трудно судить, насколько они аутентичны реальным выкрикам; тем не менее тексты передают характер комментария раешника.

Вот, к примеру, как толкует косморамщик картинку «Железная дорога»: «Теперь, вот, посмотрите сюда, готова для вас новая езда. Не хотите ли повеселиться? По железной дороге в Царское прокатиться? Вот механики чудеса, пар вертит колеса – впереди бежит паровоз и тащит за собой целый обоз: кареты, линейки и вагоны, в которых сидят разные персоны. В полчаса двадцать верст прокатили, вот и к Царскому подкатили! Стой, выходи, господа, пожалуйте в станцию сюда. Погодите немного, скоро будет готова и Московская дорога. Ну, теперь поедемте назад, уже пары свистят опять. Кондуктор зазывает, дверцы в вагоне отворяет: „Садитеся скорей, господа, опоздаете – будет беда“. Сейчас паровоз идет, тронулись, вот. Полетели стрелой! Дым валит из трубы полосой. Леса и деревни мелькают. В Питер обратно, вот, приезжают! Что, каково прокатились! И не видали, как очутились! Вот какова механики сила. Прежде вас кляча возила».

А вскоре появляется второе подобное издание Губерта – «Балагур, или Новые рассказы косморамщика. Объяснение к 16 картинам, находящихся в космораме. Косморама» (СПб., 1851), но уже с другим корпусом текстов: «Елка», «Пассаж на Невском проспекте», «Летний сад», «Возвращение казака на родину», «Шарманщик», «Париж и колонна в честь Наполеона», «Маленькие птицеловы», «Прогулка по лесу», «Охота за утками», «Дети удят рыбу», «Мелочная лавка», «Жниво», «Швейцарский вид», «С.-Петербургская железная дорога», «Сельский праздник», «Косморамщик». (В экземпляре книги, хранящемся в Российской национальной библиотеке, картинки отсутствуют.)

Как и первая книга Губерта, это издание предназначено, подобно лубку, для развлечений и домашних игр, при этом иногда сентенции косморамщика носят нравоучительно-просветительный характер.

Помимо книг Губерта и Трухачева, выходят в свет несколько изданий с одинаковым заглавием, но разного содержания: «Раек» (М., 1848, 1877, 1879; СПб., 1858) и «Раешник» (М., 1884; СПб., 1887), а также следующие книги: «Иллюстрированный раешник» (М., 1879), «Масленичный раек» (СПб., 1893), «Раек дяди Нила» (М., 1893) и др.

Эта дешевая продукция часто сопровождается иллюстрациями – изображением на обложке панорамщика с райком; картинками с бытовой и событийной тематикой. Книги построены как представление панорамщика на площади (зазыв к райку, смена картинок с комментированием, прощание со зрителями), а написаны они раешным стихом по подобию устных выкриков, с воспроизведением фразовых и сюжетных клише.

Такое использование «потешной панорамы» не случайно. Оно диктовалось популярностью и огромным воздействием райка на народную аудиторию.

Вот что писал об этом неизвестный автор в очерке «Панорамщик»:

А уж чего, чего нет у панорамщика в панораме? И славный город Рим, и великая София, и шествие войск за гробом государя императора Александра I Благословенного, и взятие Малахова кургана, и киевские пещеры! Есть у панорамщика и изображения сирен с хвостами, плавающих в море, есть и Еруслан Лазаревич на коне своем…

«А вот, изволите видеть, город Москва, бьет с носка, лежачих подталкивает»… Кто не знает этих присказок панорамщиков, с их удивительным тоническим сложением, с их крупною, рифмованною бессмыслицею. Жаль, что охочие люди, собирающие народные песни и их варианты, обходят сказания панорамщиков, больше, чем в песнях, и быстрее, чем в песнях, отражается в этих сказаниях современная жизнь, и отражается именно теми сторонами своими, которыми она всегда была и будет чужда и недоступна для песни. Так, например, элемент комизма и сатиры, крайне редко залегающий в наших песнях, удивительно легко и сподручно укладывается в россказни панорамщика. Россказни эти, в свою очередь, более, чем песни, поучают зрителей и слушателей, и направляют их мысль в желаемую рассказчиком сторону. Да и говорить-то рассказчик может что хочет. Хотя сущность и окраска рассказа бесконечно совершеннее и интереснее картин панорамы, тем не менее желающих посмотреть больше, чем желающих послушать. Дети и бабы так и льнут к стеклам, и пестрые угловатые рисунки, с их яркими колерами, с их удивительными перспективами и содержанием, часто противоречащим присказкам панорамщика, тянут к себе неудержимо[426].

Упомянутые выше книги, имитирующие площадные выкрики, представляют определенный интерес и для реконструкции репертуара райков.

С середины XIX века наряду с переносной «косморамой» на площади появляются внушительные сооружения (стационарные и на колесах), а вместо двух стекол-оконцев теперь на райке три или четыре стекла. В переносном райке картинки менялись, как правило, перематыванием с одного валика на другой полосы с изображениями. В усовершенствованных «панорамах» картинки наклеивались на картон или вставлялись в раму и помещались в специальном возвышении над райком. Эти картинки опускались на шнурах и заменяли или просто загораживали одна другую. В последней четверти XIX века в райках демонстрировались не только лубки, но также живописные полотна и даже иллюстрации из книжных изданий.

Изображение райка на петербургских увеселениях можно увидеть, например, на акварелях Василия Садовникова «Балаганы на Адмиралтейской площади» (1849) и Иосифа Шарлеманя «Масленичное гулянье на Адмиралтейском бульваре» (1850‐е), литографиях Василия Тимма «Масленица» (1851, 1858), лубках «Русский раек» (1857) и «Вид масленой недели у балаганов» (1857), картине Константина Маковского «Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге» (1869), рисунках А. Афанасьева «Раешник» (1886) и В. Полякова «Масленица в Петербурге» (1895).

Если раек, хотя и в качестве стаффажа, довольно скоро попал в поле зрения художников, то в этнографической беллетристике он появляется только в 1860‐х.

Следует заметить, что непонимание и неприятие природы площадного искусства было присуще части образованного общества и писателям-народникам.

Василий Слепцов в очерке «Балаганы на святой» (1862) описывает свои впечатления от пасхального гулянья на Адмиралтейской площади и приводит своеобразную реакцию публики на балаганные представления и выступления раешников. Очерк Слепцова – единственное известное нам свидетельство о том, что на Адмиралтейской площади появлялись иногда раешники-иностранцы.

У подвижной панорамы с круглыми стеклами собрались мальчишки и смотрят; кучер, подпершись в бока и присев, тоже смотрит. Старый немец в картузе с большим козырьком вертит за ручку и серьезно объясняет им:

«Gemälde Gallerie[427] – в Дрезден. Sanct Stephan’s Kirche[428] – у Вьен».

«А нижегородские бани есть?» – спрашивает кучер.

«Нет», – строго отвечает немец.

«Это ничего не стоит», – говорит кучер, отходя от панорамы. Мальчишки молча продолжают смотреть.

«Петька, ты что видишь?» – спрашивает один другого.

«Ничего не вижу. Черт его знает что».

«Мотри сюда. Здесь видней». – Мальчишки меняются местами.

«Да и здесь все то же…»

«Теперь довольно», – говорит немец.

Мальчишки с неудовольствием отходят.

У другой панорамы зрителей гораздо больше, слышен хохот и однообразный голос причитает нараспев:

«А вот персидский шах Махмад, его жена Матрена сидит на троне, никто ее не тронет.

Вот Сенька на дудке играет, ее потешает, а Гришка Отрепьев на барабане сидит, сам картофелем в нее палит.

А вот, смотрите, господа, город Аршава: она прежде была шершава, нынче сгладили.

А это – город Лондон. Аглицкая королева Виктория едет разгуляться в чисто поле. Агличане в лодках катаются, сами себя держат за яйца, горючими слезами обливаются, потому как они горькие сироты, нет у них ни отца, ни матери».

«Ну-ка, повеселей, повеселей! » – вдруг кричит кто-то.

«По грошу с носа надбавки», – замечает голос; зрители сбираются в кучу и, притаив дыхание, слушают продолжение. Раздается смех. «А, чтоб тебя! – восклицает кто-то от избытка удовольствия. – Уморил со смеху. Ах, в рот те…» и т. д.[429]

Обратим внимание и на забытый рассказ Ивана Генслера «Масленица, народное гулянье у гор в Петербурге» (1863), в котором автор знакомит читателя с райком:

Позвольте попросить взглянуть в стеклышко, в панораму. По копейке всего заплатим. Смотрите, краснобай, вертя валы, на которых навиты картины-виды, начинает говорить:

Вот турецкий город горит,

Паскевич на коне сидит,

Ничего не говорит,

А только говорит: пускай себе горит.

Вот сражение при крепости Варне:

Турки валятся, как чурки,

А русских Бог милует,

Все без голов стоят,

Трубки покуривают.

Смех окружающей публики.

Вот улица,

По улице бежит курица,

Курица бежит,

На нее булочник глядит,

А погнаться боится:

Мало ли что может случиться —

Пройдет хожалый,

Прибьет, пожалуй.

Вот город Париж,

Войдешь туда, так угоришь.

А вот свадьба Генриха IV, на ней русской армии сорок тысяч. Там их угощают: суп аршете на чистой воде с осиновою коркою. Медведь начинает мороженое вертеть, жареная ворона с уксусом. Суконные ватрушки с дресвой. А французы-голопузы сушат на ногах арбузы.

Непрерывный смех.

А вот еще – больше ничего, по-нашему – все! – заканчивает он[430].

В 1873 году гулянья были перенесены на Царицын луг (Марсово поле), куда перебрались и райки. Нам неизвестно, сколько панорамщиков выступало на Адмиралтейской площади и Царицыном лугу, так как они участвовали в народных праздниках без подачи прошений, т. е. не платили за место на площади. Именно поэтому среди обнаруженных архивных документов, связанных с организацией и проведением гуляний, сведения о владельцах «потешных панорам» отсутствуют.

Интересен также факт, что владельцы райков, в отличие от остальных устроителей зрелищ, не приглашались на официальные праздники в Петербурге, проводимые ежегодно городскими властями[431], вероятно, из‐за непредсказуемости и неподцензурности их прибауток.

В 1881 году Дмитрий Ровинский опубликовал подобные раешные выкрики:

«А вот извольте видеть, господа, андереманир штук – хороший вид, город Кострома горит; вон у забора мужик стоит – сцыт; квартальный его за ворот хватает, – говорит, что поджигает, а тот кричит, что заливает».

Еще картинка:

«А вот андереманир штук – другой вид, город Палерма стоит; царская фамилия по улицам чинно гуляет и нищих тальянских русскими деньгами щедро наделяет».

«А вот извольте посмотреть андереманир штук – другой вид, Успенский собор в Москве стоит; своих нищих в шею бьют, ничего не дают» и т. д.

В конце происходят показки ультраскоромного пошиба, – о том, например, как: «зять тещу завел в осиновую рощу», и о том, как: «она ему твердила…» и т. д., которые для печати уже совсем не пригодны»[432],[433].

В 1888 году Анатолий Бахтиаров писал в физиологическом очерке «Народное гулянье на Марсовом поле»:

Следует упомянуть и о раешниках, которые тоже с успехом подвизаются на гулянье.

Пожалуйте, господа, панораму смотреть!

Показываю, рассказываю:

Про города все столичные,

Потому преотличные!

А вот и я, развеселый грешник,

Великопостный потешник —

Петербургский раешник

Со своей потешной панорамою:

Верчу, поворачиваю,

Публику обморачиваю.

А себе пятачки заколачиваю!

Вот изволите видеть:

Город Лондон!

Живут там англичане,

Вечно в дыму и тумане.

Там на десять богачей —

Миллион стрекачей,

В дыму не имеют хлеба,

А так себе шляются,

Кой-чем побираются!

А это – город Константинополь,

По-прежнему Царьград.

А кто туда попадет,

Так и сам не рад.

Там живет турецкий султан,

Он имеет свой «диван»,

А на диван-то не садится,

Потому что сам его боится.

А это – город Париж!

Когда туда приедешь,

Так и угоришь.

Оттуда каждого года

Идет к нам мода.

Наша знать

Ездит туда денежки мотать:

Туда-то едут с полным золота мешком,

А оттуда возвращаются пешком.

А это – город Питер,

Которому еврей нос вытер.

Это город – русский,

Хохол у него – французский,

Рост – молодецкий,

Только дух – немецкий!

Да это ничего: проветрится!

Воды в нем – тьма-тьмущая:

Река течет пребольшущая,

А мелкие реки не меряны,

Все счеты им потеряны!

А вот и петербургская дама,

Только не из Амстердама;

Приехала из Риги,

Продавать фиги.

Купеческих сынков обставляет,

Да сети им расставляет.

Карьеру начала с прачки,

Да давали ей много потачки…

Около раешника – всегда толпа разной молодежи, преимущественно школьников и гимназистов[434].

Как и прежде, показывали в райке основателя города и панораму столицы.

«Картинка переменяется, выходит петербургский памятник Петра Первого:

А вот андереманир штук – другой вид,

Петр Первый стоит;

Государь был славный

Да притом же и православный;

На болоте выстроил столицу,

Из кухарки сделал императрицу»[435].

А вот извольте посмотреть:

С птичьего полета, а может и выше —

С золоченой адмиралтейской крыши,

Как на ладони – весь город Питер,

Что многим бока повытер[436],[437].

Выкрики острословов приводятся в сообщениях о народных увеселениях: «А раешник так и надсаживается грудью, орет во все горло: „И вот город Париж, приедешь туда – угоришь!.. Сам Наполеон бросил трон, за сороковкой бежит в кабак, вот как… Важно!.. А вот город Италия и так далее… А вот англицкая нация… Турок ее за нос водил-водил, денег не заплатил, потому у самого везде пусто, да и в кармане не густо: в одном кармане блоха на привязи кадрель танцует… Лихо!“»[438].

Петербургские газетчики все чаще прибегают к раешным прибауткам в своих обозрениях гуляний, написанных от лица панорамщика: «На Царицыном лугу стоят балаганы, бьют в них барабаны, из ружей стреляют, войну изображают, турок побивают! Там показывают „Кащея“, а там „Два злодея“, а Малафеев показал силу, закатил „Аскольдову могилу“![439] Публика кругом ходит чистая, суконная, форсистая, – а неважная, просто сермяжная, еле-еле пробьется к карусели, на качелях качается, балаганным делом утешается… А то заплатит пятачок и глядит к нам в раек!»[440]

Раек используется антрепренерами площадных театров для рекламы постановок. В 1897 году, когда в балагане Абрама Лейферта шло представление «Семь Симеонов»[441], содержателем этого театра была выпущена и сама пьеса, переложенная на раешный стих: «Рассказ раешника о представлении в театре Лейферта под названием „Развлечение и Польза“ на Царицыном лугу во время сырной недели 1897 года» (СПб., 1897). Издание открывается зазывом панорамщика:

Господа, пожалуйте, подходите,

Очи протрите

Да представление мое посмотрите!

Показывая и комментируя картинки, раешник излагает содержание «Семи Симеонов», а в заключение провозглашает:

Почтенная публика,

Места от гривенника до рублика!

Подходите, платите,

На «новую» посмотрите.

Пожалуйте!

Раек появляется и на сцене балагана, где его владелец выступает как персонаж представления. Сохранился сценарий феерии-арлекинады «Волшебные блины, или Проказы Арлекина на масленице», поставленной А. Я. Алексеевым у Лейферта в 1893 году[442]. В пятой картине арлекинады сцена являет собой праздничную площадь со всем комплексом увеселительных построек. «Слышна в разных местах музыка, раздаются крики торговцев, шутки карусельного деда, прибаутки раешника. Картина весьма оживленная. <…> Раешник (у панорамы): „А вот, извольте посмотреть: купецкая гостина, не то новомодна, не то старинна; разные висят по стенам картины[443], начинается с середины: посредине висит муж – сед и именит – хозяин добродетель чтит, а по сторонам его двое – наши знаменитые герои: один – батюшка Кутузов, что отморозил пятки у французов, другой – герой Кульнев[444], которому во славу и честь, даже у немцев крест железный есть; а вот, извольте смотреть, и хозяйский портрет в золотую раму вдет, хоть рожа и не схожа, да книжка похожа – значит, грамотный!“»[445]

Владельца райка на Марсовом поле вспоминают Александр Бенуа и Л. Иванов.

Раешник был таким же непременным и популярным элементом балаганного гулянья, как и дед, но его приемы были более деликатные, вкрадчивые. Всегда, кроме двух клиентов, которые приклеивались глазами к большим оконцам его пестро размалеванной коробки, вокруг толпились, ожидая очереди, с полдюжины ребят и взрослых. Картинки внутри райка «были самые незатейливые, кое-как раскрашенные, а то это были просто иллюстрации, вырезанные из журналов и наклеенные на картон. Зато чего только не «врал» раешник! Запомнились особенно классические пассажи: «Вот город Амстердам, в нем гуляет много дам». – «А вот город Париж, приедешь и угоришь, французы гуляют, в носу ковыряют». Про королеву Викторию гласило так: «А вот город Лондон, королева Виктория едет, да за угол завернула, не видать стало». Хороший раешник знал десятки всяких прибауток, причем он их варьировал, стараясь потрафить вкусу данного сборища публики или даже высказаться на злободневные темы[446].

Рядом примостился раешник. – «А вот извольте посмотреть, – вопит он, – город Париж, туда приедешь – угоришь!» Прильнув к запотевшему стеклышку, вы видите какую-то лубочную картинку, на которой ничего нельзя разобрать, а раешник продолжает: «А вот Папа Римский, что не пьет водки „Крымской“, а все очищенную!» – «Молодчина!» – искренно восхищается кто-то. Ведь тут все принимается за чистую монету. Меняя картинки, раешник неизменно почему-то прибавляет, но уже совершенно другим тоном: «Идут и едут!» Кто идет, кто едет и куда – покрыто мраком неизвестности. Показав несколько совершенно бессмысленных картинок, он восклицает: «А вот извольте посмотреть, два дурака дерутся, а третий смотрит!» Однако на картинке видны только двое. – «Дяденька, – любопытствует зритель, – а где же третий?» – «А ты-то! – хладнокровно отвечает раешник и заканчивает: Хороша, да последняя!» Сеанс окончен. Платим пятачок и двигаемся дальше[447].

На рубеже XX века народный балаган был подменен общедоступным театром; исчезли с площади и райки. Началу изучения петербургских гуляний предшествовал период их популяризации. Уже в 1910‐х периодика наполнилась воспоминаниями о былых увеселениях «на балаганах». Не забыли упомянуть в них и раешника-острослова.

«Еще забавлял раешник, – писал театральный деятель Николай Дризен в 1915 году. – Примостившись в досчатой будке, он собирал пятаки какими-то необыкновенными картинами. Чего только у него здесь не было: и „Извержение итальянской горы Везувия“, и „Пир Валтасаров“, и модный в то время сюжет „Знаменитый разбойник Чуркин, он же скопинский банкир Рыков“. Однако, картины представляли наименьший интерес у раешника. Интересен он был сам, неистощимый на всякие прибаутки, с такой удивительной рифмой, которой свободно позавидовал бы любой из наших футуристов»[448].

Таким образом, раек в процессе своего бытования вобрал в себя различные зрелищные формы праздничной площади: видовую панораму, выступления кукольников и зазывал, рекламу, балаганное представление, а также оказал воздействие на литературу для народа и лубочную продукцию. Если говорить о хронологической последовательности развития репертуара райка, то здесь прослеживается следующая тенденция: видовые сюжеты постепенно вытесняются бытовыми.

«Потешная панорама» играла роль устной народной газеты, и обозрения панорамщиков затрагивали в основном текущие события. В этом смысле представляют особый интерес редчайшие записи выкриков московских раешников из фондов Государственного центрального театрального музея им. А. А. Бахрушина, помещенные в Приложении. А так как владельцы райков нередко выступали попеременно в обеих столицах, эти прибаутки могли звучать и на площадях Петербурга.

За содействие в работе благодарю Катриону Келли (Оксфорд), Розанну Джакуинту (Венеция), а также Викторию Горбачеву, Веру Окунь, Аркадия Блюмбаума, Василия Коковкина.

1989, 2005

Приложение

Текст зазывалы райка на народных празднествах в Москве в дни коронации [449]

Покалякать здесь со мной подходи, народ честной, и парни, и девицы, и молодцы, и молодицы, и купцы, и купчихи, и дьяки, и дьячихи, и крысы приказные, и гуляки праздные, покажу вам всякие картинки, и господ, и мужиков в овчинке, а вы прибаутки да разные шутки со вниманьем слушайте, яблоки кушайте, орехи грызите, картины смотрите да карманы берегите.

Облапошат!

Вот, смотрите в оба, идет парень и его зазноба: надели платья модные да думают, что благородные. Парень сухопарый сюртук где-то старый купил за целковый и кричит, что он новый. А зазноба отменная – баба здоровенная, чудо красоты, толщина в три версты, нос в полпуда да глаза просто чудо: один глядит на вас, а другой в Арзамас.

Занятно!

А вот город Вена, где живет прекрасная Елена, мастерица хранцузские хлебы печь: затопила она печь, посадила хлебов пять, а вынула тридцать пять. Все хлебы хорошие, поджарые, сверху пригорели, снизу подопрели, по краям тесто, а в середине пресно.

Страсть как вкусно!

Перед вами город Краков. Продают торговки раков. Сидят торговки все красные и кричат: а раки прекрасные. Что ни рак – стоит четвертак, а мы за десяток дивный берем только две гривны да каждому для придачи даем гривну сдачи.

Торговля!

Друзья сердечные, тараканы запечные, карманы держите да дальше смотрите. Вот на Ходынском поле гуляет народ на воле, и девки-краснухи, и дети, и старухи. Вот гуляет франт, сапоги в рант, брови колесом, шишки под носом, подле носа папироса, кудеры завиты, глаза подбиты: так фонари и светятся до зари. А вот и еще три: один в шапке, другой в тряпке, третий на железной подкладке: нос в табаку, сам провалялся в кабаку.

Раздолье!

А вот в московском Яре бегают как на базаре. Кутит купец московский, нализамшись уж чертовски, а все выпить рад. Сам черт ему не брат: не препятствуй его ндраву, разнесет все на славу. А от него направо плывет, точно пава, мамзель из иностранок, из тамбовских мещанок, поцелуй ему подносит да ласково так просит: распотешь свою мамзелю, разуважь на целую неделю, поднеси англицкого элю. И купец потешает, мамзель угощает, а сам водку пьет, инда носом клюет, закусочку готовит да чертей по столам ловит!

Дай бог всякому!

А вот в городе Цареграде стоит султан на ограде. Он рукой махает, Омер-пашу призывает: Омер-паша, наш город не стоит ни гроша! Вот подъехал русский солдат, банником хвать его в лоб, тот и повалился как сноп, все равно что на грош табачку понюхал.

Ловко!

Гляди, нация женская, вот изба деревенская: на палатях мужик пьяный выворотил карманы, накрылся и спит да как дудка храпит. А женка кособокая, баба краснощекая, на пьяного дуется и в углу с парнем целуется.

Приятно!

Поворачиваю еще машину, а вы дайте по алтыну старику на водку, промочу свою глотку. Перед вами барин, не то жид, не то татарин, а то, может быть, и грек, очень богатый человек. Он по бульвару спокойно гуляет, вдруг кто-то из кармана платок таскает. Барин это слышит, да нарочно еле дышит. На то он и держит банкирскую контору, чтоб не мешать никакому вору: сам, видно, с маленького начинал.

Чисто!

Вот вам площадь городская, хорошая такая и убранная к тому же, что ни шаг, то лужи, и украшениям нет счета, где ни взглянь, там болото, а пахнет как будто роза, потому что везде кучи навоза.

Чисто!

А вот, братцы, баба пьяная, старая да рваная, пристает к кавалеру, чтоб взял ее на квартеру: а бери без опаски, жить будем в ласке. Кавалер на нее глядит да так и говорит: кому не понравится такая красавица: руки как щетки, волос короткий, уши длинные, на щеках морщины, рожа как луковица, вместо носа пуговица, да и та красней мака, а стара как попова собака, а не то и старее. Брысь поскорее.

Прощенья просим!

Раек [450] (конец XIX – начало XX века)

Здравствуйте, господа разные, и дельные, и праздные, и трезвые, и пьяные, и скромные, и рьяные, и молодые, и старые, и полные, и сухопарые!

От блинного угара едва дышу, а все же вам раек показать спешу! Картинки разные есть, всех не перечесть, сами посмотрите, да если есть досуг, перечтите! Райком вас на совесть угощу и похвал за это никаких не ищу, а если блинами меня не угостите, не взыщу. К райку скорее подходите, картинки смотрите да по гривеннику заплатите, если имеете, а затрат не пожалеете, и не будет вам обидно, потому что в райке много смешного видно!

Вот, братцы, картина: в ноябре месяце комета Бэла чуть-чуть нашу землю хвостом не задела. Об этом предсказали ученые мужи, у которых ум нашего с вами не уже. Газетчики-умники выпустили насчет конца мира книжки, на которые плевали даже и глупые мальчишки, а с больших дурачков они собрали много за это пятачков.

Занятно!

Вот тоже картинка чудесная, хотя давно всем известная: как железные дороги ломают нам руки и ноги! Вот, например, Архангельская железная дорога, много простора взяла она у бога. По этой дорожке мы ездим разгонять тоску, по ней же привозят нам рыбу-треску, от которой так воняет, что нашим ассенизационным обозам не уступает.

Зажимайте, братцы, нос!

А вот еще дорога, однова дохнуть – великий Сибирский путь. Прежде воров кассиров и банкиров доставляли в Сибирь через год, а теперь порядок не тот: в миг один доставят на Сахалин.

Штука важнецкая!

А вот московскую картинку покажу, об Екатерининском парке расскажу. В этом парке днем не гуляют даже и куфарки. А ночью и зимой и летом жуликов столько обретается, что всякий прохожий на них натыкается и остается не только без часов, но и без носовых платков. Приходит домой гол как сокол.

А вот вам здание, вроде как бы бандитное, это общество Кредитное, пребольшущая сума, денег в ней дают помногу под негодные дома. Словом, много наделала шума и гама эта московская Панама.

Молодцы ребята!

А вот резиновые шины, от которых стонут дамы и мужчины! Шины кладут на них особый отпечаток, окачивают грязью с головы до пяток. Дума наша этому тоже удивляется, к шинам приспособить щиты старается, сама на резинах катается, а дело на вершок вперед не продвигается.

Уперлось!

Это городская мостовая! Проезжайте по ней хотя пять сажень, хотя путь такой не велик, но вам так насует под микитки, что вымотает всю душу до нитки.

Штука важнецкая!

А вот еще штука, стоит жука. Глядите-ка сюда: это декаденты-господа! Писатели-любители, здравого смысла губители. Описывают, как поют миноги, как рыдают зеленые ноги. У них все не по-нашему: чувства у них красные, звуки ананасные, в сердце булавки, в затылке пиявки, в голове Гоморра и Содом – словом, кандидаты в желтый дом!

Туда им и дорога!

А теперь вам случай представится посмотреть, как Москва освещается. Кой-где горит электричество, кой-где газ, а на других улицах хоть выткни глаз, зги не видно, вот что обидно!

Московские капиталисты у нас очень речисты. Решили, чтобы хитровский притон имел великосветский тон, хотят деньги собрать и его преобразовать! А по-моему, на хитровских аристократах костюм всегда останется в дырах и заплатах!

Так-то!

Нет хуже в Москве беды, как недостаток воды. Дума дать городу водицы бы не прочь, но боится, что ей в ступе нечего будет толочь. Вот он городской водопровод, источник стольких забот, ситного пирога ему с горохом в рот!

А вот смотрите: городская ассенизация. Когда-то у нас будет, наконец, канализация?

Большая с ней проклемация!

А вот на оперной сцене поставили недавно «Троянцы в Карфагене». Слушающий их народ от скуки разодрал весь рот.

Вот еще сюжет: вводят у нас трезвость несколько лет, и многие обет не пить вина дали, но как в общество попали, так и пропали. Вот вам, например, джентльмен, этого общества член, смотрите! Но с него примера не берите!

Вот рекомендательные конторы, на них направлю ваши взоры. Конторы рекомендательные, они же карманообирательные. Хотите в них прислугу нанять, вам спешат такую дать, которая через день норовит удрать, а деньги вы за нее должны отдать, иначе они другой прислуги не рекомендуют, а рекомендуя, снова надуют отлично, что совсем не комично, а неприлично. Нанимаете вы кухарку Парашку, платите за нее пятирублевую бумажку. Парашка через день убегает, а бумажка ваша пропадает.

Скверно!

А вот, братцы, картинка-новинка про наши науки, какие она выкидывает штуки. Дошла до того, что у нас теперь и по воздуху летают, и разговоры за тысячу верст по проволоке понимают, и электричество к нам в жилье запущают, на разных органах неведомые певцы поют и играют – словом, ученые на все руки нам арапа заправляют! Какой-то мудрец электричеством слепых лечит и их сотнями калечит. Был сначала человек только слепой, а как полечился, так стал и хромой, и немой, и с безумной головой. Нельзя! На то и науки! А то один профессор изобрел способ никогда не умирать. Ну что ему на это сказать? Может, правда, а может, и врет, – кто его разберет!?

А то еще штука: без проволоки телефон. По-нашему, это вот что: сидят за столом «он» и «она», «она» глупая жена, а «он» ламиделамезон, вот, стало быть, под столом при муже наступил на ножку ей «он», и вышел без проволоки телефон! (Картина.) Ловко, задави их машиной, придумали! Чтобы выдумать такие штуки, не нужно и науки.

Не только мы русские да жители французские, но и всякая живущая в Москве нация знает, что у нас везде и всюду фальсификация. К примеру, московский дешевый трактирный чай вы возьмите да его хорошенько рассмотрите. Чего только там нет? Там и липовый цвет, и мякина, и навоз, и солома – словом, все, что есть в деревне у хорошего мужика, хозяина дома.

А попробуйте попить винца или пивца? Дадут вам французского портвейну с русским ярлыком, сразу сделается болесть не только с языком, но и с брюхом, можно умереть единым духом! А пиво? С глицерином, с кукельваном; как выпьешь, сразу сделаешься болваном!

Так-то-с!

А вот идет к нам, братцы, скоро винная монополия. Не видать больше водочным торговцам и кабатчикам своего раздолья. У иного денежки наживать есть большой аппетит, а изволь продавать водку, как казна велит. Впрочем, кабатчики не дураки, всегда обойти закон сумеют и мало и прежних порядков пожалеют. Захотите вы выпить «жулика» за пятачок, вам подадут его в трактире, и – молчок! А когда будете платить, вам не преминут заявить: за салфетку – пятачок, за закуску – четвертачок, тридцать копеек итого, отдадите и – больше ничего!

Так-то!

А вот теперь заграницей погоржусь, вот вам, господа, картинка: Дрейфус! Его дело шло не одну неделю, несмотря на то что он выбрал в защитники Золю-Емелю. Дела хоть и не проиграл, а на Чертовом острове побывал!

А вот господин Дерулед, который причинил Франции немало бед, за что его не приласкали и из Франции в шею погнали!

А вот картинка, как воевали американцы и испанцы и как первые последним насыпали в ранцы, после чего испанцы потеряли все шанцы!

А вот картинка новая с разными фигурами: война англичан с бурами.

А вот отрадная картина для русских взоров: наш родной герой Суворов переходит Чертов мост. Ура! Бери в штыки!

А вот и Ломоносов, первый наш ученый, в русской школе испеченный, прежде был архангельский мужик, а потом стал разумен и велик. О нем много нечего объяснять, каждый из вас должен о нем хорошо знать.

Для поклонников моего райка и этого довольно пока, а то надоесть боюсь!

Адью-с!

«ТРАКТИРНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ» КАК ФАКТ БЫТА И ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ СТАРОГО ПЕТЕРБУРГА[451]

Вере и Саше Окунь

К истории «трактирных заведений»

В очерке «Русская ресторация» (1843) Фаддей Булгарин писал:

Русский трактир есть место столкновения старинной Руси с Европой. Вы помните знаменитые слова Великого Князя Владимира, краснаго солнышка, когда он, будучи еще в язычестве, отвечал послам Хазарским, предлагавшим ему принять магометанскую веру: «Руси веселие есть пити!»[452] Образованная Европа решила, что порядочный человек должен есть хорошо – и вот из этих двух стихий, старинного русского пити и европейского есть, составилось одно целое, которое, впрочем, не примыкает плотно ни к старине, ни к новизне, ни к древней Руси, ни к Европе, а приняло уже свой собственный характер под именем русского трактира, герберга [453]и ресторации. Для новой вещи надобно было и новое слово!

В старинной Руси, при царях, не было трактиров, рестораций и гербергов. Простой народ пил зелено вино[454] в царских кабаках, а мед и пиво в кружалах[455]. <…> Простой народ, подобно всем древним народам, трапезничал под открытым небом, в обжорных рядах. <…> Горячее, т. е. щи, похлебку, жареного гуся под подливою едали в харчевнях, куда ходили только приезжие купцы. <…> Постоялые дворы и харчевни служили приютом только для иногородних. <…> В харчевни не ходили тогда угощать друг друга, а угощали дома, и купец лишился бы доброй славы, если подгулял в кабаке или кружале. Пили дома в кругу приятелей, приглашая их на попойку.

Трактирная жизнь в России начала развиваться со времен Петра Великого <…> особенно при построении Петербурга. <…> Иноземцы начали смешиваться с русскими, и все отношения содействовали к распространению и укоренению иноземных обычаев»[456].

Первый «питейный дом» был устроен Петром I для своих приближенных и знатных гостей. Историк города Андрей Богданов называет его «Австерией»[457]. «Австерия была на Санктпетербургской стороне на Троицкой пристани у Петровского мосту. Сия Австерия была торжественная, пред которою Государь Петр Великий отправлял почасту фейерверки и торжества»[458]. Вспоминают это заведение также иностранцы, посетившие Петербург в петровское время: «У самого моста в [Петропавловскую] крепость, слева от входа, расположен наилучший кабак, или пивная, где на счет его царского величества продают вино, карты, пиво, водку и табак, поскольку торговля этим по всей стране принадлежит ему одному»[459], «главный кабак, или большая императорская таверна, стоит по дороге к мосту, ведущему в крепость»[460]. Уже при Петре I в городе работали пивоварни[461], были открыты винные погреба, в которых иностранные и российские купцы торговали «заморскими виноградными напитками»[462].

Трактирные заведения в XVIII веке находились в центре городе, в районе слободы морских служителей. «Адмиралтейская площадь, Невский проспект до Полицейского моста, перекресток Морской и Невского являлись излюбленным местом для трактирщиков. Большинство содержателей трактиров были иностранцы, к этим последним принадлежали и посетители, русский человек, особенно среднего класса, вообще не привык к трактирной жизни, к трактирным обедам»[463].

Для простонародья («подлых людей», как именовался народ в правительственных актах в XVIII веке) предназначались «казенные питейные домы, прежде сего называемые кружалами, в которых продаются в мелкие чарки вино, водка, пиво и мед для простого народа»[464]. Питейные дома размещались в центре города (несмотря на многократные попытки перевести их на окраину), у городских застав при въезде в Петербург, около рынков, гостиных дворов и торговых площадей. В 1746 году было предписано у входа в заведение на специальной доске иметь вывеску «Питейный дом, именуемый казенным», однако многие владельцы предпочитали наименование «Кабак». И только в 1779 году в договор на аренду был включен пункт, обязывающий иметь вывеску «Питейный дом» вместо вывески «Кабак». В царствование Александра I, когда была введена казенная продажа вина, к словам «Питейный дом» присоединили изображение герба – двуглавого орла. У горожан кабак имел свою кличку по фамилии владельца («Чичерин») или места («Мало-Охтинский»); иногда такое прозвание официально закреплялось за заведением, хотя чаще давали прозвища: «Матрешкин питейный дом», «Костыль», «Дункин кабак» и пр.[465]

Следует заметить, что многие топонимы произошли от названий кабаков: Теряева улица – от «Теряева питейного дома»; Барочная улица – от кабака «Барка называемый»; Гулярная улица – от «Гулярного кабака»; Полозова и Шамшева улицы – от «питейных домов», носящих фамилии их владельцев; Поцелуев мост – от кабака «Поцелуй»; Глазов и Кокушкин мосты – от одноименных заведений[466] и т. д.

В Петербурге питейные дома чаще всего располагались в подвалах зданий, стоящих на перекрестке[467], и практически не меняли своего адреса (как и бани), переходя от одного владельца к другому[468].

«По указу Петра в 1724 году в Петербурге было открыто 15 трактиров или гербергов» – специальных заведений, которые должны были «удовлетворить иноземных гостей, нуждавшихся по приезде в Россию прежде всего в пристанище, в постели и в столе»[469].

Согласно указу 1750 года, «ради приезжающих из иностранных государств иноземцев и всякого звания персон и шкиперов и матросов, також и для довольства российских всякого звания людей, кроме подлых и солдатства, быть гербергам и трактирам – в Санкт-Петербурге 25 и в Кронштадте 5, в которых содержат, кто пожелает, квартиры с постелями, столы с кушаньями, кофе, чай, шеколад, бильярд, табак, виноградные вина и водку». В этом указе «мы впервые встречаемся с учреждением, кроме гербергов, трактиров, которые в сущности были полноправны с гербергами и отличались от последних лишь тем, что в них, за небольшим исключением, отсутствовали комнаты с постелями (номера современных гостиниц), тогда как герберги все имели комнаты для ночлега»[470].

Указ 1750 года разделил герберги, в зависимости от уплаты акциза в казну, на пять классов или номеров: «№ 1, в котором герберге содержаны будут квартиры с постелями, столы с кушаньями, кофей, чай, шеколад, бильярд, табак, виноградные вина, французская водка, заморский элбир и легкое полпиво; № 2, кроме стола с кушаньями, все вышеписанное; № 3, кроме квартиры с постелью, все вышеписанное; № 4, кроме квартиры с постелями и стола с кушаньями, все вышеписанное; № 5, одно кофе, чай, шеколад и табак»[471].

Здесь определены будущие формы «трактирных заведений»: гостиницы с рестораном, меблированные комнаты, трактиры, рестораны, кафе.

Первоначально содержателями гербергов были купцы, при Екатерине II трактиры стали сдавать в аренду и мещанам. Количество гербергов и трактиров в Петербурге быстро увеличивалось. Так, например, в 1783 году их было 94, а в 1785‐м – 129[472].

«Со второй половины царствования Екатерины II, – сообщает Булгарин, – когда везде и во всем развилась роскошь, русские трактиры принарядились, изукрасились и сделались, так сказать, лейкою, чрез которую переливалось в чужие руки достояние молодых купчиков и дворянчиков. Прежде, т. е. в старину, русский трактир вмещал в себе все, что только составляет порок от преувеличения, все, что ведет к разврату и разорению. Тут, в одной комнате, плясали с дикими воплями цыганские баядерки, в зале танцевали под звуки немецкой музыки, в боковых комнатах пили насмерть и играли в азартные игры – в горку, гальбе-цвельв, в квинтич, в штос и банк. <…> Но в Петербурге была только тень того, что делалось в Москве. <…> Там трактирная жизнь была в полном разгаре… <…> Император Павел Петрович оказал величайшую услугу общественной нравственности, положив предел этому трактирному беснованию»[473].

Нужно сказать, что безуспешная борьба с азартными карточными играми началась буквально с первых лет существования Петербурга. Уже в 1717 году появилось первое распоряжение о запрещении играть в карты на деньги. Затем подобный указ вышел в 1733 году. Позднее, в указе 1761 года, позволялось играть только «на самые малые суммы в знатных дворянских домах»[474].

Первый загородный трактир «Красный кабачок» появился на Петергофской дороге в 1713 году. Петр I пожаловал дом на тракте «толмачу Семену с правом в нем устроить вольный дом (трактир) по немецкому обычаю и торговать водкой и табаком». Трактир посещался светской публикой, которая проводила там время за картами. По дороге в Петергоф в нем останавливались Петр I, Екатерина II, Александр I и Николай I. Позже, с 1830‐х годов, трактир «славился своими вафлями, музыкой, ледяными горами», в нем устраивались танцевальные вечера; деревянное здание кабачка было разобрано после 1917 года[475].

В начале XIX века на Петергофской дороге владельцы именитых дач стали сдавать свободные помещения под трактиры. На даче «англоманки Дашковой» в 1805 году открылся «Великобританский трактир». А в 1810‐х на Петергофской дороге находились трактиры: «Берлин», «Золотой орел», «Надежда» и – в подражание «Красному кабачку» – «Желтый кабачок» и «Соломенный кабачок»[476].

В. Ф. Тимм. Русская ресторация. Литография. 1843

К этому времени относятся трактиры в Екатерингофе и на Крестовском острове, где наибольшей популярностью пользовались «Немецкий трактир» (хотя его содержал местный купец) и «Русский трактир». «Кроме катания с гор, в трактирах устраивались балы, давались представления фокусниками, играла роговая музыка, пели русские песенники», «кочующие примадонны» исполняли «арии из новейших немецких опер», выступали перед трактирами за скромный заработок труппы бродячих актеров[477]. Рядом с загородными трактирами обязательно сооружались зимние катальные горы, а на Крестовском острове возводились и летние горы.

«В загородных трактирах – в Красном кабачке, в Желтеньком [кабачке], в Екатерингофе, на Крестовском острову происходили настоящие оргии! – вспоминает Булгарин. – Зимою туда катят, бывало, сотни саней, запряженных тройками, лихими рысаками, иноходцами. Летом разъезжали по островам на катерах с музыкою и песенниками. Заехав в трактир, шампанского спрашивали не бутылками, как ныне, а целыми корзинами! Вместо чаю молодцы пили пунш! Музыка, песенники, плясуны и плясуньи, крик, шум и мертвая чаша! Тогда это почиталось молодецкою забавою!»[478].

Ресторанная жизнь цыган началась в загородных трактирах. В «Красном кабачке», который «первым стал культивировать в Петербурге цыганские хоры», в 1824 году был дан бал с участием московских цыган[479]. В 1840‐х цыгане пели в трактире «Марьина роща» на Петергофской дороге[480].

«Постоянное пребывание цыганских хоров в ресторанах существует с 1860‐х годов, – свидетельствует знаток цыган журналист Александр Плещеев. – Знаменитыми цыганскими хорами считались хоры братьев Ильи и Петра Соколовых, имевшие пребывание в Москве, но приезжавшие и в Петербург. <…> Цыганщина вошла в нашу кровь и плоть, в нашу психологию. Под струны гитары мечтали, влюблялись. В С. Петербурге на Черной речке в маленьком деревянном домике приютился и долго существовал ресторан „Самарканд“, который держали татары. Сюда столица ездила слушать цыган… <…> Существует старое мнение, что цыганщина процветала в России исключительно как спутница кутежей. Бывало, конечно, но цыгане с 1884 года перебрались из ресторанов на театральную эстраду, давали свои собственные концерты и нашли успех у многочисленных зрителей»[481].

Венгерский музыкант Леопольд Ауэр, побывавший в 1860‐х годах на Елагином острове и в Новой Деревне, вспоминает: «Главной приманкой служили ресторанчики в парижском стиле, чрезвычайно изысканные и известные лишь посвященным. Туда-то направлялись гастрономы и богатые купцы из провинции насладиться вкусным обедом в веселом обществе. Каждый кабачок имел собственный цыганский хор в главной зале, но и в отдельных кабинетах цыгане, мужчины и женщины, в их богатых национальных костюмах нередко пели хором»[482].

Разделение «гербергов» по номерам обезличивало заведения и упорно не приживалось. С 1770‐х годов наименование «Герберг № 1» (гостиница со столом) стало вытесняться вывеской «Трактирный дом».

В 1770 году на набережной Мойки, вблизи Полицейского (ныне Зеленого) моста, открывается знаменитый «Демутов трактир», владельцем которого был Филипп-Якоб Демут. Он сдавал комнаты внаем и торговал столовым вином. Удачное расположение гостиницы привлекало постояльцев, и в 1796 году Демут построил новое каменное здание на Большой Конюшенной улице. После смерти Демута в 1802 году заведение перешло к его дочери – Елизавете Тиран, жене адъютанта петербургского военного губернатора Палена; с 1822‐го гостиницей владела внучка Демута[483].

На углу Невского и Большой Морской в 1770‐х годах в четырехэтажном доме был открыт «Гейденрейхский трактир, город Лондон имянуемый», а чуть позже появился трактирный дом «Город Париж» на Миллионной улице[484],[485].

В 1805 году «Герберг № 1» (на Офицерской улице) именовался «Ресторасьон»[486]. «Первое время рестораны у нас звались „ресторасьон“ или ресторации, – пишет Петр Столпянский, – а на вывесках вплоть до конца 30‐х годов XIX столетия неизменно красовались ресторасьоны, и только с 1840 года было приказано изменить „ресторасьон“ на ресторан»[487].

В александровское время в начале Невского проспекта появляются первые кондитерские (кофейные дома), которые посещались светской и состоятельной публикой.

«С 1810‐х годов стали здесь (в Петербурге. – А. К.) разводиться кондитерские и „кондитореи“. В 1822 году уже блистали на Невском проспекте сладкою славою некоторые кондитерские; появились особые залы с фортепианами, с газетами»[488].

В начале XIX века на Невском, у Полицейского моста, открывается кондитерская Саломона Вольфа, а позже совладельцем кафе становится Тобиас Беранже.

Булгарин в очерке «Прогулка по тротуару Невского проспекта» (1824) упоминает любимую им кондитерскую «честного швейцарца Вольфа» (в доме Котомина под колоннадою), который «с лишком 15 лет занимается своим ремеслом». При этом Булгарин утверждает, «что в Петербурге нет обыкновения обедать и завтракать в кофейных домах и трактирах, как, например, в Париже, Лондоне и прочих столицах»[489].

Спустя десять лет, в 1834 году, Владимир Строев писал о знаменитой кофейне Вольфа: «Кто не помнит прежней лавки Вольфа? Бывало войдешь в нее – низко, тесно, душно… только амуры и нимфы, пляшущие на потолке, говорили, что рука живописца давно не касалась до заветных стен, в которых издавна собираются любители газетного и журнального чтения. Зато фланеры, не читающие газет, и дамы, привыкшие к роскоши, никогда не заглядывали к Вольфу. Это и принудило Вольфа преобразовать свой магазин в Café Chinois, в Китайскую кофейную. <…> Прежде было две комнаты, теперь четыре. Одна из них определена для курильщиков, которые не будут беспокоить почтенных покупателей нескромным дымом сигар. Комната, в которой будет сидеть Вольф, испещрена разными побрякушками, украшениями и арабесками в китайском роде; на прилавках из белого дерева красуются китайцы всех полов, возрастов и состояний. В других комнатах богатые канапе, обитые бархатом, на которых с удовольствием может покоиться самый причудливый данди; огромные зеркала, в которые не побрезгует посмотреться самая причудливая кокетка; на стенах красивые обои; на потолках живопись; на дверях бронза и позолота»[490].

На следующий год газета сообщала: «Нынешним летом произошла новая перемена в одной из отличнейших кондитерских, или, лучше, кофейных домов здешней столицы. Мы упоминали уже о том (в Прибавлении к „Северной пчеле“ 1834), что известные кондитеры наши, Вольф и Беранже, возобновили, переделали, разукрасили свой магазин (на Невском проспекте, у Полицейского моста, в доме Котомина) и назвали его, по главному характеру украшений, Китайскою кофейнею (Café Chinois). Теперь они придумали к нему очень умное прибавление, превратив небольшую галерею, под колоннами пред входом, в палатку, с зеркалами, цветами, диванами, столиками и пр., где можно, сидя на чистом воздухе, прохлаждаться мороженым, лимонадом, оржатом и т. п. Эта перемена имела те хорошие следствия, что теперь и дамы могут пользоваться этим удобством, не входя в самую кофейню. И в самом деле, там найдете каждый вечер множество посетителей и посетительниц из лучшего общества»[491].

В 1843 году Вольф «вошел в компанию с г-ном Домиником и они вместе превратили кондитерскую в доме Петропавловской церкви (на Невском. – А. К.) в кафе-ресторан, великолепно убранный и прекрасно устроенный. <…> Новая ресторация г. Беранже, на углу Вознесенского проспекта и Адмиралтейской площади, в доме Щербакова, переменила свое назначение. Вверху устроены комнаты для приезжих, а внизу ресторация, особенно славящаяся своими горячими пирожками»[492],[493].

Москвич, посетивший столицу в 1818 году, делится впечатлениями о кондитерской лавке Лареды на Невском проспекте (первый дом по левой стороне): «Комнаты в лавке хорошо убраны, есть фортепиано», газеты. «Пью шеколад. <…> Прекрасное изобретение кондитерские лавки! Сюда стекается множество людей разных состояний, чтоб отдохнуть, позавтракать, прохладиться, поговорить»; в лавке «подают рюмку мороженого»[494].

В 1824 году «Дюбуа, французский уроженец, завел на Невском проспекте в доме Л. Вебера (начало Невского, правая сторона. – А. К.) кофейный дом, совершенно вроде парижских. Комнаты убраны не только со вкусом, но даже с великолепием, освещены газом и представляют все удобства для подобного заведения. <…> Мраморные столики, шашки, домино, камины с пылающими угольями, всевозможные роды конфектов, ликеров и плодов в спиртах и ликерах, все прохладительные напитки и лакомства»[495],[496].

«Я тебе еще ничего не сказал о здешних кондитерских, – писал в провинцию из столицы 28 февраля 1831 года анонимный автор. – Там отлично готовят кофе. Известнейшие здесь кондитерские: Амбиела[497], Малинари, А-ла-реноме и О-берже-фидель; об одной из них упоминает Загоскин (в „Рославлеве“). Ты входишь, тебя приветствием встречает миленькая француженка, немка или италианка, требуешь стакан кофе, берешь журнал, без всякого принуждения рассядешься себе; иногда собирается человек тридцать и больше и если нету какого-нибудь чичероне, то всяк занят своим делом; хочешь, садись за фортепиано, если отлично играешь, тебя будут слушать; тебе приносят кофе, на особом блюдечке сахар, молочник крошечный со сливками и пенкою, бисквиты, и все это стоит 50 коп. Потребовавши стакан кофе, ты можешь просидеть целый день. Трубок здесь и заведения нету, а цыгары употребляются, но во второклассных кондитерских»[498].

«В каждой кондитерской куча сахарных, шоколадных и бумажных изделий. Целые флоты из сахара, целые армии из шоколада, всевозможные предметы жизни, прихоти и моды из марципана, – сообщала 2 апреля 1838 года „Северная пчела“ в заметке „Где весна?“. – Пойдем от Адмиралтейства по Невскому проспекту и заглянем, по дороге, во все кондитерские, где так усердно стараются угождать нашему вкусу, без особенного отягощения кармана. У Вольфа (на углу Полицейского моста) приемная комната так установлена разными разностями, что в три часа не рассмотришь всех диковинок. Все подарки заготовлены из опер Скриба, – что новое явление, то превращение. Из пастушки выходит Арлекин, из змей сыплются конфекты, из старушек выходят прелестные дамочки, из скромных хижин – великолепные дворцы. Чудо, да и только! Доминик перебрался в новое и великолепное помещение в доме Петропавловской церкви. Комнаты отделаны и убраны с неимоверной роскошью: везде золото, зеркала, мрамор. <…> Апорта (против Аничковского дворца) не отстает от других, и заготовил огромное количество марципанных штучек, но у него лучше всего – баварауз с сиропом из исландского моха. Стакан такого баварауза прогоняет простуду и кашель. <…> …За Аничковым мостом – Излер (против Троицкого переулка) вылил целый мир в миниатюре из шоколада, и изобрел сладкую азбуку… <…> Пфейфер (у Александринского театра. – А. К.) первый начал делать вещицы из шоколада, и был распространителем прелестных шоколадных игрушек».

В 1840 году газета рекомендовала приезжим: «Утром пейте кофе у Адмиралтейского угла Невского проспекта, завтракайте у Полицейского моста, обедайте подальше Казанского, кушайте мороженое за Аничковым мостом. Таким образом, желудок ваш совершит полную прогулку по Невскому»[499].

Открываются и «кухмистерские» – специальные заведения для дешевых обедов. Упомянутый выше москвич не обошел своим вниманием и кухмистерскую. Над входом в подвал «надпись „Кухмистерский стол“. <…> В кухмистерских столах запах самый неприятный, тяжелый, столы накрыты сальными скатертями; там нельзя достать ни одной бутылки хорошего вина»; из еды предлагают ветчину, поросенка, щи, ботвинью[500].

Писатель Евгений Гребенка описывает кухмистерскую 1840‐х годов на Петербургской стороне, где «берут обеды» недавно переехавшие сюда или приезжие. «Жилище кухмистера – деревянный бревенчатый домик в два этажа. Хозяин, т. е. кухмистер, встретит вас в приемной комнате в два окна на двор; над окнами висят клетки, в клетках чиликает чижик и поет датский жаворонок; между окнами стоит стол, накрытый скатертью не в первой чистоте; подле стола два стула, обтянутые кожей; против – кожаный диван, над ним – зеркало. <…> При конце месяца кухмистер дает кушанья лучше, порции больше; иногда изумляет неожиданно курицей или вычурным пирожным, или майонезом из дичи, который он называет галантиром. Сейчас видно, что кухмистеру хочется завербовать вас на другой месяц»[501].

К середине XIX века в городе было около 150 кухмистерских, предназначенных «удовлетворять потребности в столе класса низших чиновников и других недостаточных лиц»[502]. В кухмистерских устраивались семейные обеды и вечера, купеческие свадебные торжества, а гимназисты снимали в них зал для любительских спектаклей.

Самыми доступными заведениями были харчевни, которые «могли помещаться только в нижних подвальных этажах домов; в харчевне могли торговать съестными припасами, исключая индеек, каплунов, цыплят, дичи всякого рода, из числа живой рыбы в харчевнях нельзя было торговать стерлядями, осетриною и белугою, а из напитков для харчевен разрешалось: чай, полпиво, обыкновенный квас и кислые щи»[503],[504]. Право на содержание харчевен было «предоставлено исключительно мещанам и крестьянам»[505].

В 1821 году выходит высочайше утвержденное «Положение о гостиницах, ресторанах, кофейных домах, трактирах и харчевнях», где были узаконены новые «трактирные заведения». «В С.-Петербурге полагаются следующие заведения: 1) Гостиницы; 2) Ресторации; 3) Кофейные дома; 4) Трактиры; 5) Харчевни. Число гостиниц, рестораций, кофейных домов и харчевен не ограничивается. Трактиров же полагается 50»[506]. Таким образом, вместо прежнего деления заведений на пять «гербергов» вводятся новые наименования.

«С начала XIX века трактирная жизнь стала развиваться, – утверждает Петр Столпянский, – посетителями перестали бывать только иностранцы и в 1805 г. во вновь открытом „Полуденном“ трактире или герберге на Невском проспекте, идя от Адмиралтейства к Полицейскому мосту, можно получить кушанье постное и скоромное». Это заведение не пользовалось успехом и вскоре исчезло. «Года через три предприимчивый купец Палкин открыл на том же самом месте 1 февраля 1808 года свой русский трактир – трактир Палкина[507], но тоже должен был перевести его сначала на угол Невского проспекта и Садовой улицы, затем на угол Невского и Екатерининского канала и наконец на Вшивую биржу – угол Невского и Владимирской»[508].

Трактир «Палкин» (позже – один из известнейших ресторанов Петербурга; существовал до начала 1920‐х годов) предназначался для состоятельных посетителей, был первым в городе и единственным заведением до середины XIX века, где предлагали блюда только русской кухни[509].

Ресторан «Палкин». 1900-е годы

Светская публика предпочитала европейскую кухню. «В то время, – вспоминает чиновник Осип Пржецлавский 1820‐е годы, – ресторационная часть в Петербурге была еще в детстве. В лучших русских трактирах почти нельзя было обедать. Кроме дурного приготовления, постоянно дурного масла, там строго еще держались разделения кулинарных продуктов на допетровские категории. И так даже у пресловутого Палкина вы читали, например, следующую карту обедов: горячее – ботвинья и окрошка; холодное – бифштекс и бёв-ламод; соус – раки; жаркое – всегда нечто вареное; пирожное, компот. Единственное спасение холостякам, не имеющим, как я, своей кухни, были французский table d’hôte у Андрие, на углу Малой Морской и Гороховой, и так называемые pensions bourgeoises (хозяйские столы) у нескольких француженок и немок на главных улицах»[510].

Булгарин поясняет причины столь медленного внедрения ресторанных обедов в повседневную жизнь горожан:

Впрочем, как Петербург и все прочие города России уступали всегда иностранным столицам и городам первенство в гостиницах, так равно и наши ресторации и трактиры никогда даже не приближались не только к французским и английским, но даже к германским, и всегда были ниже их, даже без всякого сравнения. Причина сему находится в наших нравах. Гостеприимство есть наследие наших предков, а тщеславия мы позаняли у других народов, со времени скороспелой нашей образованности. У нас каждый хочет жить домом, принимать гостей, потчевать у себя, хвалиться своим столом, и если не винами, то по крайней мере наливками. Холостому человеку не нужно искать обеда – ему всюду рады, если он любезен, а особенно, если может составить партию в вист. К тому же, как наше общество состоит из дворянства, то большая часть из живущих в городе имеют своих родных или коротких знакомых, где могут всегда обедать запросто, и весьма многие холостяки имеют своего повара и хозяйство. Для кого же у нас заводить великолепные ресторации, как в Париже, где почти все ведут жизнь трактирную, где толпится множество иностранцев из всех концов Земного шара, и где даже дамы-путешественницы обедают в трактире!»[511]

В начале 1820‐х француз Андрие открыл для своих приезжих соотечественников ресторацию на Малой Морской, но, по словам Булгарина, русские быстро «завладели ею».

В это время поселился в Петербурге г. Андрие, бывший чиновник по части продовольствия (officier de bouche) в корпусе принца Понте-Корво (нынешнего шведского короля), и завел ресторацию в доме Клоссена, где начали собираться сперва одни французы, более капитаны купеческих кораблей, и комиссионеры купеческих домов (commis voyageurs); после того примкнули к ним путешественники других наций, а наконец, когда ресторация вошла в славу, русские завладели ею. Г. Андрие ввел в славу свою ресторацию не столько изяществом яств, сколько собственною особою. Это был человек добродушный, веселый, ласковый, простой, но приятный в обхождении. В четыре часа с половиною гости садились за стол, за которым председательствовал сам хозяин. Обед был не вычурный, но вкусный, изобильный, изготовленный из свежих припасов лучшего качества. За шесть рублей вы имели закуску перед обедом, шесть отличных блюд, бутылку столового вина и чашку кофе. За столом приятели и знакомые потчевали друг друга лучшими винами, и веселие, возрастая постепенно, одушевляло целое общество. Ресторация сия существовала более десяти лет, и в ней не случилось ни одного неприятного происшествия. Люди высшего общества и лучшего образования обедывали там часто, для развлечения, а летом, когда семейства жили на дачах, а служба призывала главу семейства в город, у г. Андрие обедывали высшие чиновники, русские и иностранные министры[512].

В 1829 году Андрие уехал во Францию и передал свое заведение Дюме. «Обед у Дюме. По качеству обеда, это самый дешевый и самый лучший из всех обедов в петербургских ресторациях, – сообщала 15 июня 1840 года „Северная пчела“ в заметке „Петербургские обеды“. – Дюме имеет исключительную привилегию – наполнять желудки петербургских львов и денди».

В начале 1820‐х годов состоятельная публика посещала также ресторан Дебиле (в начале Невского), где предлагался «прекрасный французский легкий и вкусный стол», а в ресторациии Талона (в доме Косиковского у Полицейского моста) можно было, как отметил Булгарин, «в полной мере удовлетворить ваши гастрономические потребности»[513]. В 1825 году Талон уехал за границу, и заведение закрылось.

«В Петербурге нет загородных трактиров, в которые бы мещане и народ ходили потанцевать или поплясать в праздничные дни, – писал Булгарин в 1839 году в очерке „Петербург летом“. – Летом семейные, богатые и даже значительные люди, проведя утро в городе за делами, не стыдятся обедать в трактирах. <…> У нас, в Петербурге, немного таких трактиров, где порядочный человек может пообедать. В 5½ часов можно иметь сытный и чистый обед за общим столом у Дюме, в хорошем обществе, за шесть рублей с персоны, с столовым вином, закускою и кофе. Это чрезвычайно дешево! <…> Многочисленное общество собирается в ресторации г-на Леграна, в доме Жако, в Большой Морской, от трех до пяти часов. Здесь вы можете обедать как угодно. Цена обеда (без вина) три рубля, пять, шесть, десять и двадцать пять рублей с персоны, если вы не желаете выбирать блюда по карте. Обед, по большей части, весьма хороший. <…> Прислуга у г-на Леграна вся из татар. До сих пор татары были у нас лучшими кучерами и форейторами. Фельет[514] (уступивший заведение Леграну) вздумал обзавестись непьющим народом, и набрал татар. <…> Обеды у Дюме и у Леграна весьма веселы. Встреча старых товарищей, приятелей или коротких знакомых, новые знакомства, доставляют приятные минуты. Можно сказать, что петербургский летний день разделяется на три важные эпохи: утром – дело, обед – веселье, вечер – тихое наслаждение в семейном кругу или на прогулке»[515]. В ресторации Леграна (угол Большой Морской и Кирпичного переулка) угощали черепашьим супом и омарами[516],[517].

Итальянские обеды – «макароны и стофато (говядина с чесноком)», а также свежая дичь и салат (ломтики апельсина, посыпанные сахаром и политые ликером и шампанским) – можно было отведать в ресторации Alessandro на Мойке, у Полицейского моста. Недалеко от Alessandro находилось заведение Дамианта, напоминающее маленький парижский трактир, в котором предлагались «страсбургские пироги, паштеты и ветчина»[518].

В 1841 году в Петербурге, как сообщает Иван Пушкарев, было «55 трактиров, 45 гостиниц, 19 кофейных домов, 37 кондитерских, 56 рестораций и 74 харчевни»[519].

«В Санкт-Петербурге ужасное множество трактиров всякого звания и рода, – писал анонимный автор в 1842 году. —

Русские трактиры по справедливости заслужили свой жребий, – и не только люди высшего круга, но и обыкновенная чиновность туда не ходит. Одни стремятся в ресторации без вывесок, исключительно французские, а другие в маленькие немецкие трактиры без претензий или гастгаузы[520]. <…> Французские ресторации Леграна, Дюме, С. Жоржа[521]… для роскошников, для сибаритов, иногда и для людей, которые раз в году любят объесться, а маленькие немецкие трактиры для среднего класса прекрасное заведение[522]. Немного, но хорошо. Три, четыре кушанья, да зато все свежее. В медицинском отношении эти трактиры заслуживают особенное одобрение. <…> Правда музыки нет, масляных картин также, жирандолей[523] с сальными свечами также, но зато все белье чистое, пол вымыт, три, четыре комнаты с простою мебелью, а кажется, что сидишь дома»[524].

В 1843 году Булгарин пишет:

В наше время русские трактиры уже совершенно изменились и хотя сохраняют еще свою оригинальность, но в существе своем благопристойнее даже парижских загородных трактиров… <…> …Теперь в трактирах не позволяют пить до заглушенья рассудка; теперь нет в трактирах карточной игры, нет песен, плясок и музыки… <…> …Трактиры запираются в одиннадцать часов ночи. Прекрасный пол не смеет теперь переступить чрез порог русского трактира. <…> В Москве еще прислуга в русском трактире называется половыми, и прислуживает в русских рубахах. <…> У нас в первостатейных заведениях уже не половые, а лакеи – не в русских рубахах, а во фраках, в сертуках и только для памяти есть еще лакеи, остриженные по-русски, в сибирках, с усами и с подстриженною бородкой. <…> Только буфетчик бодрствует за рядами перцовок, травничков и ерофеичей – в полном вооружении старинного русского подносчика, с бородой, в сибирке или русской ферязи[525]. Буфетчик… командует и слугами, и бутылками, и штофами, и стаканами и гостями! <…> Буфетчик в русском трактире для гостя и прислуги важнее самого хозяина и, обыкновенно, от буфетчика зависит успех заведения. <…> В Петербурге в голове трактиров: Палкин, Балабинский и Отель-дю-Норд[526]. <…> …В русских трактирах варят французские бульоны, немецкие супы и разные соусы! <…> Привычка в русском человеке так сильна к русскому трактиру, что он предпочитает его французской ресторации, зная даже, что он у Леграна или в кафе-ресторанах может пообедать и дешевле и лучше. Но в русском трактире русский человек – дома! Тут он командует, тут он имеет свой вес и почет, и может говорить по-русски… <…> Русский пьет чай при всяком случае, в каждую свободную минуту… <…> …Без сливок, вприкуску. Русские люди пьют по десяти чашек с одним куском сахару и, держа его во рту, разговаривают не картавя!

Булгарин отмечает русскую привычку пить вино «залпом» и вместе с водкой заказывать трубку с табаком[527].

Что касается «прекрасного пола», то он смог «переступить через порог трактира» только в 1860‐е годы. «Вход в гостиницы, ресторации, кофейные домы и трактиры дозволяется всем в пристойной одежде. Солдат, людей в ливрее и женщин в трактиры впускать запрещено. Кроме бильярдов запрещены всякие игры, музыка, пляска и пение»[528]. По действующему в середине XIX века Положению о трактирных заведениях женщинам был «дозволен вход только в гостиницы к общему столу»; в 1852 году им разрешили посещать «трактирные заведения, которые устроены для приюта приезжающих (гостиницы, постоялые дворы и подворья)»[529]. И только в новом положении, которое вышло в 1861 году, запрет на посещение заведений распространялся лишь на «нижних чинов» – солдат и матросов[530].

Если трактирное заведение имело право на торговлю табаком, то в нем разрешалось курить. И подобные заведения были единственным публичным пристанищем для курильщиков, так как курение на улицах и в общественных места строго преследовалось полицией до 1865 года[531].

В 1841 году в городе (и впервые в России) по инициативе итальянского кондитера Доминика Риц-а-Порта открываются заведения под названием «кафе-ресторан»[532] – «для удовольствия публики высшего класса», в которых «можно завтракать, обедать, ужинать. <…> Тут можно иметь кушанья порциями, иметь отменных доброт вина, ликеры и прочее по prix-fixe[533]. Тут к услугам любителей билиард, домино, шахматы, шашки. <…> В простых кондитерских и трактирных заведениях берут рубль, зато здесь возьмут пять, шесть и еще более»[534].

А вскоре появляется кафе-ресторан обрусевшего купца Ивана (Иоганна) Излера[535]. «Любимец публики г. Ислер открыл новый кафе-ресторан за Аничковым мостом, где была прежде его кондитерская – сообщала „Северная пчела“ 17 октября 1842 года в разделе „Смесь“. – Там замечательна одна небольшая комнатка, называемая Талионинскою, потому что установлена мебелями, принадлежащими г-же Талиони». На следующий год купец «устроил два кафе-ресторана: один в доме Армянской церкви, другой – за Аничковым мостом, противу Владимирской улицы (на Невском проспекте). Устройство этих кафе-ресторанов настоящее парижское, а именно – отдельные кабинеты»[536],[537].

Это новшество – отдельные кабинеты (cabinets particuliers) сразу «заслужили большое одобрение»[538]. Благодаря кафе-ресторанам бильярд и кабинеты стали обязательным атрибутом ресторанов и трактиров «для чистой публики».

Портерные (пивные) лавки появляются в середине 1840‐х. Первоначально они предназначались для иностранцев, а позже стали непременной принадлежностью окраинных улиц. «Пивные распивочные лавки заведены в Петербурге с недавнего времени, – сообщает Алексей Греч в 1851 году. – В них собираются обыкновенно немецкие ремесленники»[539].

К середине XIX века «трактирная жизнь» становится привычной для различных слоев горожан.

«При наступлении осени заметнее наполняются посетителями и разнообразные публичные места: кондитерские, кафе-рестораны, гостиницы, трактиры и проч. Но сколько общежитен, развязан и словоохотен столичный житель в домашнем кругу, столь же молчалив и неприступен в публичном месте. Так большею частию он молчаливо закусывает газетные известия бутербродами и пирожками у Вольфа; у Доминика по тому же способу завтракает; у Излера в молчании обедает; у Апорта под вечер втихомолку дремлет за газетой и сигарою; у Лерхе молчаливо оканчивает день за ужином и бильярдом. Впрочем, в этом поведении столичного жителя бывает не без исключений. Так, например, на классических обедах у Сен-Жоржа, у Дюме, у Луи, у Дюссо и еще кое-где замечается совершенно другой тон, так сказать высший тон, потому что там говорят не женируясь, громко и свысока. В некоторых местах, именно в так называемых съестных заведениях, господствует даже тон музыкально-машинальный, издающийся из более или менее беспокойных органов или машин, как их величают туземцы. Из этих съестных консерваторий более других посещаются: Мало-Ярославский, Палкин, Салтыковский, Балабин, Отель-де-Норд и проч.»[540].

Позже путеводитель Владимира Михневича «Петербург весь на ладони» (1874) отмечал: «Русские порядочные обеды дают в трактирах: „Малоярославец“, „Балабинский“, у Палкина»; «хорошие обеды французской кухни, но по высокой цене, можно иметь в заведениях: Дюссо, Бореля, Донона, Демут», отмечая при этом, что «Дюссо» и «Борель» – «любимые рестораны великосветских денди»[541].

Ресторан «Доминик» (в доме Лютеранской церкви на Невском) посещала публика среднего достатка. Поклонники ресторана даже выпустили в 1881 году специальное издание «Ресторан Доминика в полдень», где в очерке «Посетители ресторана» характеризуется «общая физиономия ресторана»:

Кто, господа, не знает ресторана Доминика? Кто, хотя раз в жизни, в так называемый адмиральский час, когда в желудке девятый вал ходит, не забегал туда – выпить рюмку популярной очищенной и съесть горячую кулебяку или пирожок-пышку на французском масле? Последнее обстоятельство нисколько, впрочем, не мешает посетителям уничтожать эти произведения доминиковской кухни с большою старательностию и поистине волчьим аппетитом.

Интересно смотреть, как толпа, человек в пятнадцать-двадцать, стоит у буфета и вперебой, с толчками, сопровождаемыми поминутными: «pardon», «виноват», «извините» – расхищает, в каких-нибудь полчаса, весь запас дымящихся кулебяк, груды бутербродов и прочих съедобностей, выставленных гостеприимным хозяином для заморения желудочного червячка публики.

Кого-кого только в это время не встретишь здесь? Встаньте в сторону и наблюдайте несколько минут. Вот перед вами: гвардейский офицер в чине не выше поручика (гвардейцы прочих рангов почти не посещают Доминика); скромненький армеец в потертом пальто и потемневших погонах; жид-гешефтмахер с глубокомысленной физиономиею финансиста; купец из Гостиного двора, преимущественно книгопродавец; гласный Думы либерального лагеря, большой говорун и абсурдист; солидный чиновник с портфелем подмышкой, должно быть, начальник отделения; юркий адвокат; дисконтер; закладчик; биржевой заяц; конторщик из банка или магазина; газетный репортер; литератор средней руки; доктор; фланер-хлыщ, гранящий мостовую Невского проспекта или Большой Морской; представитель мелкого шантажа, жаждущий закусить на даровщину; восточный человек с собственным запахом; господин с вздернутым кверху и как бы что-то нюхающим носом и отталкивающей физиономией, без которого нельзя представить себе ни одного общественного места – одним словом, люди всевозможных занятий, специальностей, профессий. Все это метется, суетится, снует туда-сюда, пьет, ест, эксплуатирует друг друга, просит, обещает, слушает, приглядывается, болтает из пустого в порожнее – словно дело делает.

Вот, в кратких словах, общая физиономия ресторана в полдень[542].

«За Казанским мостом, – указывал путеводитель в 1892 году, – идет не особенно видный снаружи и довольно скромно отделанный внутри, но очень любимый публикою средней руки и охотно ею посещаемый ресторан Доминика. Здесь, около полудня, всегда можно застать массу разнокалиберной публики. Тут и биржевые дельцы, и аферисты, и невские франты, и люди неопределенных профессий, и пр. и пр. Это своего рода сборный пункт или клуб, где один приходит повидаться с „нужным ему человеком“, другой выпить чашку кофе, третий сыграть на бильярде, или в шахматы, четвертый просто почитать газеты. Кухня не „французская“, но дешевая и сытная»[543].

Заведения, где проводила досуг состоятельная публика, предпочитали именоваться на иностранном языке. На Невском проспекте, свидетельствует очевидец в 1846 году, «…множество кондитерских, кафе-ресторанов, трактиров, гостиниц… <…> Не только на Невском проспекте, но и по всем главным улицам всего Петербурга, все вывески, все надписи на французском языке»[544].

Пивные лавки, трактиры и винные погреба для простонародья заманивали к себе живописными вывесками. «На Сенной [площади] была пивная лавка, на вывеске которой было изображение бутылки, из которой пиво переливалось шипучим фонтаном в стакан. Под этим рисунком была лаконичная надпись: „Эко пиво!“ <…> Над простыми трактирами рисовали мужиков, чинно сидящих вокруг стола, уставленного чайным прибором или закускою и штофиками; живописцы обращали особое внимание на фигуры людей: они заставляли их разливать и пить чай в самом грациозном положении, совсем непривычном для посетителей таких мест. На вывесках иногда людские фигуры были заменены предметами: чайный прибор, закуски и графин с водкой, – последнее изображение еще красноречивее говорило за себя. <…> На вывесках винных погребов изображали золотые грозди винограда, а также нагих правнучат и потомков Бахуса верхом на бочках, с плющевыми венками на голове, с чашами, с кистями винограда в руках. Также рисовали прыгающих козлов, полагая, что греки этому четвероногому приписывали открытие вина»[545].

«Веселей были вывески чайных и небольших трактиров, – вспоминает Сергей Горный. – Там из носика чайника шел лазурный пар, какими-то полукольцами, которые уменьшались, чем дальше от носика. Кольца были беловатые и голубоватые. Но еще веселей были чайники: они были совсем пузатыми, и на них были нарисованы праздничными мазками розаны, и меж них зеленые, узкие завитушки, похожие на вьюнов или на усики растений, тех, что взбегают по стенам. Эти вьюны извивались и корчились спиралью. Фон был ярко-красный, и вывеска была видна издалека: не надо было искать вдоль улицы. Такие вывески, яркие и заботливо нарисованные, появились лишь недавно; обычнее были старые, бурые, зеленоватые. Они висели криво на дверных створках; низ их был изъеден ржавчиной дырчато и ажурно. Наверху была надпись: „Горячие закуски“. Иногда надпись не вся помещалась, тогда было видно только „закус“, а конец слова нельзя было втиснуть. В новых вывесках этого не бывало; они были сделаны расчетливо и с блеском: иногда даже оставался вдоль букв тоненький карандашный след или линеечка мела: видно было, что буквы размерялись»[546].

В 1890‐х годах газеты предлагали «убрать прочь с глаз долой огромные красно-сизые вывески, которыми теперь обозначаются заведения, где торгуют крепкими напитками. Но всего ужаснее… кабачные вывески, до половины синие, а верх красный»[547]. В начале XX века вышло распоряжение, по которому у питейных заведений, продающих «навынос», вывески «должны быть зеленого цвета», у торгующих «распивочно» – «должны быть наполовину зеленые, наполовину желтые»[548].

Попытка урегулировать число «трактирных заведений» оказалась безуспешной. В Положении 1852 года предписывалось: «не ограничивается число кафе-ресторанов и гостиниц; прочим трактирным заведениям определен следующий комплект: трактиров – 40; рестораций – 56; кофейных домов – 46; харчевен – 72»[549]. Однако, к примеру, в 1872 году в городе насчитывалось: трактиров, ресторанов и кухмистерских – 590; питейных домов – 1475[550].

И наконец, Положение от 4 июля 1861 года окончательно сформулировало понятие «трактирное заведение». «Трактирное заведение есть открытое для публики помещение в котором либо отдаются внаем особые покои со столом, либо производится продажа кушанья и напитков. Считаются трактирными заведениями: а) гостиницы; б) подворья; в) меблированные квартиры (в столицах), отдаваемые со столом, если у одного хозяина отдается более шести комнат; г) собственно трактиры; д) ресторации; е) кофейные дома; ж) кафе-рестораны и кухмистерские столы для приходящих; з) харчевни; и) буфеты при театрах, клубах, станциях железных дорог и пр.».[551]

В этом положении содержатся и требования, предъявляемые к «трактирным заведениям». «Содержатели гостиниц, трактиров, кофеен, портерных лавок и винных погребов не должны допускать в означенных заведениях: игры в карты и кости, разврата и притона для людей подозрительных»[552], «портерные и пивные лавки воспрещается открывать ближе 20 саж. от христианских храмов, монастырей и часовен»[553]; «не дозволяется открывать питейные дома и ренсковые погреба с распивочною продажей» в центре города[554]. При этом разрешалось «содержателям трактирных заведений иметь бильярды и дозволенные законом игры, а равно музыку»[555], но с оговоркой, что «содержатели трактирных заведений, коим полиция разрешает иметь в заведениях своих музыку, песенников и др. увеселения, должны также иметь от Театральной Дирекции на эти увеселения свидетельства»[556]. «Увеселения, как-то: оркестры музыки, пение тирольцев, хоры цыган и т. п. будут разрешаемы только тем [заведениям], которые помещаются в парках и садах, покрытых зеленью и деревьями, не менее как на пространстве 250 саж. и в загородных местах; зимою же подобные увеселения на тех же основаниях будут разрешаемы в тех только садах при трактирных заведениях, в черте города находящихся, где будут устроены катки и ледяные горы»[557].

Существовал ряд законодательных распоряжений о питейных заведениях для простонародья. «В казенных винных лавках должны находиться икона, часы» и правила о торговле. «Воспрещается вывешивать на стенах лавок всякого рода картины и портреты. <…> Покупатели питий обязаны при входе в казенную винную лавку снимать шапку, вести себя благопристойно, не курить и оставаться в лавке не более того времени, сколько нужно для покупки питий. <…> Воспрещается закрывать окна трактирных заведений и чайных наглухо непроницаемыми занавесками. <…> Воспрещается в трактирных заведениях приспособлять при органах автоматические куклы, изображающие различные личности, дирижирующие и танцующие под такт музыки». Торговля крепкими напитками в заведениях разрешена с семи утра до десяти часов вечера[558].

Губительное наступление так называемого «квасного патриотизма» (выражение Петра Вяземского) в 1890‐е годы коснулось даже меню заведений и изменило внешний облик Петербурга. «В ресторанах и гостиницах меню должны быть напечатаны или написаны исключительно на русском языке, и в случае желания против названий кушаний, напечатанных на русском языке, дозволяется печатать или писать таковые же и на иностранном языке»[559]. В декабре 1897 года вышел циркуляр, обязывающий «утверждать на вывесках текст исключительно на русском языке, переводы же могут быть допущены только на языки иностранных государств: немецкий или французский, и отнюдь не должны быть допускаемы на инородческие языки, как-то: малороссийский, польский, финский, латышский, эстонский и проч.»[560].

Опубликованные в 1897 году сведения о санитарном состоянии города дают представление об устройстве трактиров, которые разделялись на три разряда: «для чистой публики», «простонародные с чистой половиной», «исключительно простонародные»[561]. «Чистые трактиры и даже второклассные рестораны – все занимают большие помещения, состоящие из 7, 8 и более, иногда до 15 комнат, высоких, просторных; общие комнаты и часть кабинетов имеют окна на улицу, так что света в них достаточно; меблированы они хорошо; мебель как в общих комнатах, так и в кабинетах, преимущественно мягкая; на окнах занавеси из такой же материи, какой крыта мебель. Полы большей частью паркетные; потолки хорошо выбелены, к ним привешены люстры; стены оклеены хорошими обоями и содержатся довольно чисто; на стенах зеркала, картины и бра. Освещаются они керосином или газом»[562]. «Всякий трактир состоит из двух отделений: чистой и черной половины. Первая помещается во втором этаже, вторая – чаще в первом. В первой комнате чистой половины устроен буфет. В этой комнате, как и во всех остальных, стоят столы, покрытые белыми скатертями и мягкая мебель. В одной комнате устроен орган. <…> Чистая половина состоит из 3–4 столовых общих и 2–4 отдельных кабинетов. <…> Черная половина состоит из 2–4 комнат и из отдельного угла для булочника; здесь мебель простая, столы покрыты цветными скатертями, обои проще»[563]. «Простонародные трактиры помещаются в подвалах, хотя встречаются и в первых этажах, и занимают 5, 6 комнат». Полы в них «деревянные, некрашеные, загрязненные. Стены оклеены дешевыми обоями, которые покрыты жирными пятнами». Освещаются помещения керосиновыми лампами[564].

Портерные «занимают помещение из двух-трех комнат, большей частью светлых, в подвальных, иногда и в первых этажах. <…> Обстановка состоит из столиков, чаще всего мраморных, и венских плетеных стульев». Питейные дома «находятся в первых этажах, реже в подвалах» и «размещаются в местностях, населенных чернорабочими. Помещение с двумя ходами на улицу, состоит из одной комнаты, окрашенной масляной краской или оклеенной обоями»[565].

Питейное заведение для народа в кругу семинаристов именовалось «капернаум». В рассказе «Спевка» (1862) Василий Слепцов описывает репетицию приходского хора на квартире регента, которая завершилась застольем. Когда не хватило водки, регент отправляет дисканта за новой бутылкой. «Петя! – шептал он [регент] в передней, расталкивая заснувшего дисканта. – Петя, стремись! Во мгновение ока. Понял? В капернаум. Действуй!»[566],[567] Возможно, что с легкой руки Слепцова «капернаум» в значении питейного заведения стал достоянием русской литературы. Дмитрий Ломачевский в книге «С квартиры на квартиру» (1868) приводит «Беседу в Капернауме» двух приятелей, которая происходила в «питейном доме» на углу Малого проспекта и Безымянной улицы на Петербургской стороне[568]. Владимир Михневич в очерке «Наш известный любимец публики» (1884) описывает похождения своего героя в ресторане «Капернаум», не называя адреса заведения[569]. Прозвище питейного заведения «капернаум» получило распространение и среди горожан. Л. И. Кинг вспоминает: «На том месте у Знаменья, где теперь громадный дом Знаменской гостиницы, как раз против вокзала Николаевской железной дороги, в [18]30‐х годах стоял двухэтажный домик берг-гешворена Гребенкина. Вверху была аптека с разноцветными (по обычаю) шарами, а низ занимался веселым и народному сердцу милым капернаумом, попросту кабаком»[570].

«Трактиры в столице имеют громадное значение в быте населения, – писала газета в 1892 году, – посетителями трактиров является 1/6 населения, т. е. 150–160 тысяч, состоящая из торговцев, ремесленников, различных служащих, рабочих. <…> Трактиров же, за исключением первоклассных ресторанов, насчитывается в Петербурге около 600». Газета напоминала владельцам заведений, которые увлечены прежде всего продажей крепких напитков, что, согласно Положению 1861 года, «назначение трактиров – именно кушанье и что они могут держать спиртные напитки как приватно к кушанью»[571].

Журналист Николай Животов, специально проработавший неделю официантом, в очерке «Среди шестерок» сообщал, что в 1895 году в городе было «644 трактирных заведений», из них «местных трактиров до двухсот и все они группируются около фабрик, заводов, рынков, присутственных мест, казенных учреждений и, вообще, в людных местах»[572]. Как отметил Животов, для ресторана «надо нанять дорогое помещение, чуть не целый этаж дома на бойком месте, непременно фасадом на улицу, с подъездами и приличными антре[573]; надо омеблировать все комнаты, поставить мягкую мебель, зеркала, портьеры. Наконец, надо купить права (по старому положению), которые одно время доходили в цене до пяти, десяти тысяч рублей»[574]. Что касается трактирной прислуги, то, по наблюдению Животова, «чаще всего официанты – татары, французы, немцы и реже – петербуржцы; ярославцы официантами почти не встречаются, многие из них имеют кругленькие состояния». Он отмечает, что ярославцы «умеют отлично служить», «обладают особым тактом и чутьем» в распознании посетителя и быстро становятся буфетчиками или владельцами трактиров[575].

В конце XIX – начале XX века «ресторанная жизнь» достигла своего апогея.

В ресторане «Кюба» (Большая Морская улица, угол Кирпичного переулка) «за завтраками и обедами можно было встретить весь именитый, родовитый и денежный Петербург, тогда пиры и оргии чередовались ежедневно и не было ни одного провинциала, попавшего в столицу, который не мечтал бы позавтракать „у Кюба“ и глазком взглянуть, что там делалось по вечерам»[576],[577]. У «Кюба» постоянно устраивались банкеты поклонников балета, который «к началу двадцатого века сделался любимейшим развлечением не только большого света, но и широкой публики всех слоев»[578]. Были любимые рестораны и у военных[579].

Вошли в моду и ночные рестораны. Рассказывая о «ресторанной жизни» Петербурга начала XX века, Владимир Крымов утверждал: «Серьезные люди уверяли, что дела можно делать в России только в ресторане. <…> И шли в самое занятое время в ресторан. <…> У Кюба, у „Медведя“, у Донона[580], – проводили полжизни»[581].

Однако мы коснемся лишь «литературных обедов» в ресторанах по воспоминаниям их участников.

«Литературные обеды» в трактирах и ресторанах

Историограф ресторана «Вена» Евгений Пяткин, писавший стихи и фельетоны под псевдонимом Венский (от названия ресторана), оставил запись: «Литератору с литератором встретиться, по душам поговорить, мыслями поделиться, никак невозможно, негде. <…> Еще и сейчас указывают на ресторанчик „Прадер“ на Вознесенском, куда любил ходить Достоевский. <…> Некрасов часами просиживал в первые годы своей деятельности в ресторане на Разъезжей. Но это посещение русскими литераторами трактирчиков средней и „повыше“ руки не объединяло писателей. Был у каждого свой любимый трактир, куда он и ходил»[582].

До середины XIX века литераторы проводили время в любимых заведениях, как правило, с русской кухней, в небольшой компании.

В 1860‐х годах «любимыми кабачками сотрудников „Искры“, где они собирались, да и вообще пишущей братии того времени, были маленький ресторанчик Зееста, помещавшийся в деревянном одноэтажном домике на Александринской площади… затем ресторан Ефремова на Невском проспекте, а за городом „Хуторок“, существовавший, впрочем, недолго. При ресторане Зееста был кегельбан и по воскресеньям устраивались завтраки по 60 копеек с персоны с водкой, которые назывались „Krebs und Wurstessen“, так как в числе закусок всегда были сосиски и раки, а в „Хуторке“ и ресторане Ефремова по вечерам бывали танцклассы, танцевальные вечера. В ресторан Зееста ходили и критики: Аполлон Григорьев – истолкователь Островского, Эдельсон, А. Головачев. Очень часто бывали Мей, Всеволод Крестовский, П. И. Якушкин, А. И. Левитов. После спектакля в Александринском театре ресторан переполнялся публикой, бывало много актеров. Вообще ресторан Зееста имел характер клуба, так как добрая половина посетителей была знакома друг с другом. <…> И пили в этом ресторане, много пили»[583].

Привлекал к себе «известный и много посещаемый трактир-ресторан „Палкин“, где в буфетной комнате с нижним ярусом оконных стекол в прозрачных красках, изображающих сцены из „Собора парижской богоматери“ Гюго, любят собираться одинокие писатели, к беседе которых прислушиваются любознательные посетители Палкина. Здесь бывали нередко поэт Мей и писатель Строев, и с начала шестидесятых годов заседает Н. Ф. Щербина»[584],[585].

Когда в 1870‐х годах на Владимирском проспекте открылся ресторан Давыдова[586], он сразу стал местом постоянных встреч литераторов и журналистов. «Пишущая братия» прозвала его «Капернаум» (иногда его называли «Давыдка»).

«На Владимирском проспекте существует старинный небольшой ресторан, – вспоминает в 1913 году один из посетителей „Капернаума“. – Вывеска на нем маленькая, подъезда никакого нет, на улицу всего три окна, завешанных белыми шторками, – в глаза совсем не бросается и никого своим видом не соблазнит.

Испокон веков, благодаря центральному своему положению, посещался он отдельными литераторами, прозвавшими его почему-то „Капернаум“. Захаживал туда Сергей Атава (Терпигорев), бывал частенько Аполлон Майков, весьма часто сиживал там за пивом Мамин-Сибиряк.

Писатели эти тогда считались уже не маленькими и потому „задавали тон“. Вслед за ними, конечно, устремились и dii minores[587], репортеры и вообще „любители литературы“, ресторанчик прослыл литературным и начал видеть в неказистых апартаментах своих довольно модное сборище»[588],[589].

Не потерял былой славы «Капернаум» и в начале XX века. Переводчик Федор Фидлер вел альбомы «В ресторане»[590], собирая записи, экспромты и рисунки посетителей разных заведений; многие записи родились в стенах «Капернаума».

«Своего собственного пристанища, собственного клуба у петербургских литераторов не было, – вспоминает Сигизмунд Либрович 1870‐е годы, – если не считать трактира „Капернаум“, в котором собирались преимущественно „газетные литераторы“ с Минаевым во главе, и ресторана „Малый Ярославец“, где в особом кабинете проводили часто вечера „генералы от литературы“ восьмидесятых годов, группировавшиеся вокруг Некрасова». Драматург Александр Островский жаловался, «что приезжая в Петербург, не встречает нигде своих сотоварищей по перу: „У нас в Москве знаешь, по крайней мере наверняка, в каком трактире бывает тот или другой из наших, а у вас в Петербурге и того нет: разбрелись вы все по разным «палестинам»: кто у Палкина засиживается, кто в «Малом Ярославце» проводит время, кто в «Капернауме» пробавляется. Изволь-ка всюду искать!“»[591]

С конца 1870‐х годов ресторан становится своеобразным творческим клубом. Александр Плещеев свидетельствует:

В семидесятых и восьмидесятых годах прошлого столетия в Петербурге в маленькой низкой комнате у буфета трактира «Малый Ярославец» собирались ежедневно с четырех часов дня литераторы, артисты, музыканты, журналисты и люди, близкие к этому кружку.

Тут пили, ели, спорили и сочиняли статьи. Заседания прерывались часов в восемь вечера, когда все спешили по театрам, а к 11–12-ти часам ночи комната снова наполнялась теми же самыми лицами. Иногда многие, увлекаясь беседой или вином, совсем не разъезжались, а оставались до поздней ночи. Удалялись наверх в отдельные кабинеты отдохнуть и опять спускались, совсем как у себя дома. В начале девяностых годов кружок поредел и наконец распался. <…>

Редко удавалось постороннему посетителю устроиться в литературно-театральной комнате. Весь Петербург знал об этих собраниях, и когда в городе происходило что-нибудь особенное, за новостями спешили в «Малый Ярославец»[592].

В эти же годы формируется традиция собираться редакциями газет и журналов на «литературные обеды» в разных ресторанах. Вот как вспоминает об этом критик Александр Скабичевский:

Наиболее в ходу были в течение [18]70‐х годов литературные обеды. У каждой редакции раз в месяц были свои обеды. Таковы были ежемесячные обеды «Отечественных записок», собиравшиеся в разных первоклассных ресторанах, то у Бореля, то у Дюссо[593], то у Донона и пр. В этих обедах принимали участие все члены редакции, не исключая Некрасова и Салтыкова, и сверх того приглашались посторонние более или менее близкие люди. Обеды эти отличались изысканностью яств и питий, шампанское на них лилось рекою. Устраивались даже состязания участников, кто сумеет заказать лучший обед. Так, П. Д. Боборыкин взялся устроить обед, какой практикуется в лучших парижских ресторанах. Обед действительно вышел на славу в гастрономическом отношении по изысканности и тонкости всего своего состава. В пику Боборыкину Гл. Успенский взялся устроить обед в русском духе, на манер, как угощают своих друзей московские купцы-миллионеры. Обед был заказан в «Малом Ярославце». <…> После обильной закуски и жирнейшей селянки с расстегаями подали поросенка под хреном, а затем вдруг бараний бок с кашей. Засим следовали рябчики, но до них никто уже и не дотрагивался. <…>

Обеды, устраивавшиеся раз в месяц «Молвою» Полетики[594], были в тысячу раз скромнее. Сотрудники «Молвы», в числе не более десяти, собирались раз в месяц в «Медведе» Эрнеста внизку, в подземельице. Обеды эти отличались не столько изысканностью блюд и вин, сколько особенного рода служением музам. Заправилой этих обедов был П. И. Вейнберг, который завел обычай, чтобы члены редакции извещали его о желании или нежелании участвовать на обеде не иначе, как стихами. Стихи эти потом прочитывались Вейнбергом на самом обеде. <…>

Особенно же памятны были обеды, устраиваемые кружком «Отечественных записок» в начале [18]80‐х годов в «Метрополе». Общество на этих обедах было не исключительно литературное, так как в основе их было положено, что членами их могли быть лица обоего пола, причем как мужчины, так и женщины допускались лишь занимающиеся какою-нибудь интеллигентною профессией. Закон этот служил к немалому оживлению обедов, потому что согласно ему на обедах присутствовало много всякого рода артистов, так что после обеда устраивались сверх танцев самые разнообразные дивертисменты»[595].

Вспоминает об этих обедах и поэт Петр Вейнберг: «В конце 1878 года у нескольких сотрудников (газеты „Биржевые ведомости“. – А. К.) возникла мысль собираться ежемесячно в каком-нибудь ресторане для редакционных дружеских обедов. Избран был для этой цели „Медведь“». Владелец ресторана Эрнест «специально для наших собраний приспособил и отделал подвальный этаж в своем ресторане и в этом изящном и просторном подземелье состоялся 1 октября 1878 г. первый редакционный обед. По моему предложению было постановлено, чтобы все приглашения, так сказать повестки на обед, писались стихами и чтобы приглашаемые, в свою очередь, отвечали не иначе как в стихотворной форме. <…> С 1 января 1879 г. „Биржевые Ведомости“ переименовались в „Молву“. Состав сотрудников и участников обедов остался тот же, и собрания наши продолжались регулярно до начала 1880 г.»[596]. В мемуарах Вейнберг опубликовал стихотворные приглашения (и свои тоже) и ответы участников обедов: Николая Курочкина, Павла Гайдебурова, Валентина Корша, Дмитрия Минаева, Александра Скабичевского, Константина Станюковича, Алексея Плещеева, Виктора Гаевского, князя Александра Урусова.

В 1880‐х годах стали модными небольшие «устричные ресторанчики» с кабинетами в районе Большой Конюшенной улицы, где поздними вечерами можно было застать поэта Алексея Апухтина и услышать его стихотворные импровизации[597].

«В последние десять лет XIX века среди беллетристов, живших в Петербурге, завелись „дононовские субботы“. В последнюю субботу каждого месяца решено было собираться в ресторане старого Донона у Певческого моста, – свидетельствует Петр Гнедич, – сходились, чтоб повидаться друг с другом, покалякать, вспомнить старину, поделиться последними новостями, помянуть непременно цензуру, и разойтись не позднее одиннадцатого часа. Организатора последующего обеда выбирали иногда баллотировкой», он занимался «рассылкою повесток, составлением меню и пр. Одно время эти обеды процветали. Собиралось от двадцати до сорока человек. Завелся „альбом обедающих“. В альбом этот заносили краткий протокол собрания, подписанный всеми участвующими, а затем вписывались экспромты, шутки, рисовались карикатуры и пр. Один из таких заполненных альбомов был передан его хранителем Д. Л. Мордовцевым[598] в Публичную библиотеку. <…> Обеды были очень скромны. <…> Шампанское появлялось очень редко. Дам на этих обедах никогда не было. Политика была совершенно чужда этих собраний. Даже было условие не касаться общественных вопросов, а отдыхать за живой беседой. <…> Памятником этих обедов остался „Пушкинский сборник“, изданный к столетнему юбилею великого поэта»[599].

Упомянутому выше Фидлеру принадлежат также три альбома под названием «Товарищеские обеды»[600], содержащие списки участников кружка «Товарищеские обеды» (1901–1908), их стихотворные экспромты, рисунки, различные записи, ноты, меню обедов, названия ресторанов, где собирались «обедающие беллетристы». Первый «товарищеский обед» состоялся в ресторане Палкина[601] 30 декабря 1901 года. «Какой кружок сейчас являет особенно прочные залоги жизненности и интересности, – это кружок „обедающих беллетристов“, т. е. литераторов, в определенные сроки собирающихся на общие обеды», – сообщала газета в 1905 году. Кружок объединял «все лучшие имена петербургской литературы»[602]. На юбилейном пятидесятом обеде в 1907 году присутствовало 60 членов кружка, среди них были и женщины-писательницы[603].

Повар и кулинар Иван Соколов открыл в 1903 году в центре города (Малая Морская улица, дом № 13/8; угол Гороховой улицы) ресторан «Вена» в память о трактире с одноименным названием, который располагался на этом месте в 1830‐х годах; позднее, в 1870‐х, там находился ресторан. Это заведение упоминает Семен Надсон в письме к Ивану Леонтьеву в 1885 году: «…помните, когда вы читали мне и Мережковскому отрывок из повести в излюбленной „Вене“»[604]; в ресторане обедал в компании Иван Бунин[605].

Литераторы, посетители «Вены», вспоминали:

До 1905 года о русской богеме совсем не было слышно. <…> То было время затишья. Потом пришла «весна» и прогремел на всю Россию Максим Горький, за ним Скиталец, потом Леонид Андреев. В литературе замелькали новые слова: неохристианизм, мистицизм, декаданс.

Грянула война, – и общество оживилось. Среди литераторов началось объединение. К тому времени «Вена» занимала уже весь бельэтаж большого дома, становясь мало-помалу литературным рестораном. Газеты и журналы занялись «литературой», заинтересовалось ею и общество. <…> Литераторы были все в «Вене», около литераторов «кормились» репортеры, а заинтригованная репортерами шла и публика. Слава «Вены» как литературного ресторана-кабаре была сделана. <…>

Хозяин «Вены», Иван Сергеевич Соколов, понял, что такой литературно-артистический ресторан давно нужен столице. Он понял, что литератор русский – не чиновник из пробирной палатки, которому ресторан нужен исключительно для обеда и чтения газеты и журнальчика, не купец, для которого в ресторанах требуется семь чайников чая, обязательно орган и стелящийся ласточкой половой. Русскому литератору нужно место, где бы он мог, помимо обеда, ужина и чтения газеты, повидаться со своими, потолковать, отдохнуть на своих людях и, не стесняясь присутствием геморроидального титулярного советника, посмеяться, прочесть свои стихи и устроить в зале из десятка столиков один[606].

Рижанин Георгий Феддерс, побывавший в «Вене» в 1910 году, вспоминает: Ивану Соколову «пришла в голову счастливая мысль – основать небольшой скромный ресторан, где люди, близкие к искусству и литературе, могли бы по вполне доступным ценам вкусно пообедать или поужинать в уютной обстановке. К тому же Иван Сергеевич придумал чрезвычайно остроумное условие для своих клиентов, принадлежащих к миру искусства: каждый обедающий или ужинающий – будь то писатель, художник, театральный декоратор, цирковой артист – должен был время от времени оставлять либо свой автограф, либо шарж, либо карикатуру, либо четверостишие, либо несколько тактов из новой песни или романса, причем все это богатство поступало не в „фонды“ ресторана, а с большим вкусом развешивалось на стенах всех его четырех зал, образуя таким образом настоящий литературный и художественный музей, ценный именно тем, что он рождался тут же, что это почти всегда была талантливая импровизация, что ничего подобного посетители „Вены“ не могли найти ни в каком другом ресторане. Неудивительно, что вскоре ресторан „Вена“ прогремел на весь Петербург, стал чрезвычайно популярен»[607].

«Вена» привлекала не только доступными обедами, «нововведением Соколова подавать кушанья не прямо на тарелке из кухни, а в общей миске» – и гость «мог выбрать себе тот кусок, который ему нравится», но и «семейной атмосферой»: в отличие от других ресторанов, тут не было бильярда, в нем могли комфортно проводить вечер одинокие дамы[608]. Здесь проходили редакционные собрания и обеды газет и журналов, чествовались юбиляры и почетные гости города. «Вена» была «рестораном интеллигентного и делового Петербурга. С момента открытия – двенадцать часов дня – и до закрытия ресторана – в три часа ночи – кого только ни встретите вы в нем. Представители делового промышленного и торгового мира, люди свободных профессий – писатели, журналисты, художники, адвокаты, артисты»[609].

По случаю юбилея «Вены» в 1913 году один из посетителей ресторана, А. И. Гиллерсон, сделал запись в книге приветствий: «В условиях нашей жизни потребность в общественном клубе заменяется приличным рестораном. В „Вену“ многие приходят как в клуб. <…> Старая русская свобода пышным цветом расцвела в ресторане „Вена“»[610].

Таким образом, если в пушкинское время местом публичных встреч и обедов литераторов были знаменитые книжные лавки, то со второй половины XIX века рестораны, наряду с появившимися в начале XX века артистическими кабаре («Бродячая собака» и «Привал комедиантов»), стали неотъемлемой частью литературного быта и средоточием культурной жизни столицы.

* * *

Цитируемые тексты публикуются с сохранением некоторых архаических форм слов и стилистических особенностей авторов. Поясняются только бытовые реалии. Фамилии посетителей трактиров, ресторанов и кафе не комментируются. В Приложении приведены адреса и владельцы «трактирных заведений», упоминаемые в статье.

Особая признательность знатоку кулинарного искусства Александру Окуню. За содействие в работе благодарю Викторию Горбачеву, Константина Азадовского, Дмитрия Азиатцева, Александра Лаврова, Николая Сулханянца и моих итальянских друзей и коллег, познакомивших меня с остерией (osteria), тратторией (trattoria) и другими заведениями.

Приложение

Адреса и владельцы «трактирных заведений», упоминаемые в статье «„Трактирные заведения“ как факт быта и литературной жизни Старого Петербурга» [611]

«А-ла-реноме» (Буржуа и Дюшон à la renommée) – кондитерская на Невском проспекте (вблизи Адмиралтейской площади) в 1820–1840‐х годах

«Австерия» (трактирный дом; герберг) – появилась в первые годы существования Санкт-Петербурга; как сообщает историк города Андрей Богданов, это был «знатный Питейный дом, в котором продавались разные казенные напитки разных вкусов, водки дорогие для продажи знатным людям». Мазанковая постройка находилась на Троицкой пристани, у моста, ведущего в Петропавловскую крепость

Александр – см. Alessandro

Амбиель (Амбиел) Х. – владелец кондитерской на Невском проспекте (в доме Армянской церкви) в 1820–1830‐х годах; в 1839‐м кондитерскую выкупил Излер (см. Излер), который ранее служил «первым гарсоном» у Амбиеля

Андрие – владелец (в 1820‐х годах) ресторана на углу Малой Морской и Гороховой улиц с французской кухней (table d’hôte); у Андрие «обедали все люди лучшего тону»; в 1829 году Андрие уехал в Париж и передал свое заведение Дюме (см. Дюме)

Апорт – владелец кондитерской на Невском проспекте (против Аничковского дворца) в 1830–1850‐х годах

Балабин (Балабинский) – владелец гостиницы и трактира с русской кухней, который размещался «в доме [П. П.] Балабина, в Большой Садовой, подле Императорской библиотеки»; заведение существовало с конца 1840‐х до 1880‐х годов

«Барка называемый» – кабак на Барочной улице

Беранже Тобиас – владелец ресторана с гостиницей в доме на углу Адмиралтейской площади и Вознесенского проспекта; заведение было открыто в 1842 году накануне ухода Беранже от Саломона Вольфа (см. «Вольф и Беранже»)

«Берлин» – трактир на Петергофской дороге в 1810‐х годах

«Благопристойность» – немецкий трактир на Гороховой улице (в бывшем доме Калмыкова, у Каменного моста); существовал в 1820–1830‐х годах

Борель – владелец ресторана с французской кухней (с 1840‐х до 1886 года); заведение (Борель назвал его «Restaurant de Paris») находилось на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка. В 1870‐х годах в ресторане устраивались ежемесячные обеды «Отечественных записок»; в 1887 году его владельцем стал Жан-Пьер Кюба (см. Кюба); любимый ресторан светской и состоятельной публики

Варварин – в доме купца Ивана Варварина (Большая Мещанская улица, «противу Коммерческого банка») в 1820–1870‐х годах находились гостиница и ресторан

«Великобританский трактир» – открыт в 1805 году на даче княгини Екатерины Дашковой по Петергофской дороге

«Вена» – по преданию, в 1830‐х годах на Малой Морской улице находился трактир «Вена»; в 1875 году купец Федор Ротин открыл ресторан «Вена» (вероятно, в память о его предшественнике) на углу Малой Морской (дом 13/8) и Гороховой улиц; в 1903 году владельцем ресторана стал повар и кулинар Иван Соколов, который долго работал официантом в ресторане О. Лейнера. «Вена» быстро обрела славу «ресторана интеллигентного и делового Петербурга», в ней собирались «представители делового промышленного и торгового мира, люди свободных профессий – писатели, журналисты, художники, адвокаты, артисты»; здесь проходили редакционные собрания и обеды газет и журналов, чествовались юбиляры и почетные гости города. С 1914-го – «Ресторан И. Соколова»; закрыт в октябре 1917 года

Вольф – см. «Вольф и Беранже»

«Вольф и Беранже» – около 1810 года швейцарец Саломон Вольф, фирма которого была основана в 1786‐м, открыл кондитерскую в доме К. Б. Котомина (современный адрес: Невский проспект, 18); в начале 1830‐х годов совладельцем заведения стал швейцарец Тобиас Беранже (см. Беранже). В 1834 году Вольф и Беранже расширили и заново оформили кондитерскую, назвав ее «Китайскою кофейней» (Café Chinois); в 1843 году компаньоны расстались, а Вольф вошел в дело с Излером (см. Излер). В 1876 году братья Вольф устроили ресторан на втором этаже дома

Гейде – владелец ресторана в собственном доме (Васильевский остров, Кадетская линия); заведение существовало в 1830–1850‐х годах

«Гейденрейхский трактир, город Лондон имянуемый» – открыт в 1770‐х годах на углу Невского и Большой Морской улицы; одна из первых и знаменитых (наряду с «Демутовым трактиром») городских гостиниц («заезжих домов»). С 1781‐го по 1820‐е годы «Лондон» и «Hôtel de l’Europe» находились в начале Невского проспекта (в первом доме по правой стороне), содержал оба заведения (до 1812 года) Тардиф, знакомый Пушкина. Позже (в 1830–1860‐х годах) ресторан находился на углу Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы (первый дом по правой стороне)

«Город Париж» – трактирный дом на Миллионной улице; открыт в конце 1780‐х годов (?)

«Гулярный кабак» – находился на Гулярной улице

«Давыдка» – см. «Давыдов».

«Давыдов» – ресторан купца И. Б. Давыдова (1846–?), был открыт в 1870‐х годах (?) в Кузнечном переулке (дом 1); с начала 1900‐х годов располагался на Владимирском проспекте (дом 7). Заведение стало местом постоянных встреч и возлияний литераторов и журналистов; здесь «собирались преимущественно „газетные литераторы“ с Минаевым во главе». Александр Куприн, один из постоянных завсегдатаев «Капернаума» (одно из прозвищ ресторана), описал его в рассказе «Штабс-капитан Рыбников». Заведение закрылось после 1914 года

Дамиант – владелец ресторана с французской кухней (в доме на набережной Мойки, у Полицейского моста) в 1830–1840‐х годах

Дебиле – владелец ресторана в начале Невского проспекта в 1820‐х годах

«Демута трактир» («Демутов трактир»), «Демут» – открыт французским виноторговцем Филипп-Якобом Демутом в 1770 году на набережной реки Мойки (дом 40), вблизи Полицейского моста; первый в городе «заезжий дом». В 1796 году владелец построил новое каменное здание на Большой Конюшенной улице. После смерти Демута в 1802 году заведение перешло к его дочери – Елизавете Тиран, жене адъютанта петербургского военного губернатора Палена, с 1822 года гостиницей владела внучка основателя. У Демута останавливались Пушкин, Чаадаев, Грибоедов, Александр Тургенев, Герцен и др. Гостиница и трактир с русской кухней существовали до 1870‐х годов; позже на этом месте открылся ресторан «Медведь» (см. «Медведь»)

«Доминик» – заведение швейцарского кондитера Доминика Риц-а-Порта, основавшего в 1841 году первый в Петербурге (и в России) кафе-ресторан («на парижский образец») в доме лютеранской церкви Святого Петра на Невском проспекте (дом 24); посещался разнообразной публикой среднего достатка; заведение закрыли в 1917 году

«Донон» – ресторан с французской кухней (основан Жан-Батистом Дононом в 1849 году), находился на набережной Мойки (дом 24), у Певческого моста; в 1870‐х годах в ресторане устраивались ежемесячные обеды «Отечественных записок». «В последние десять лет XIX века среди беллетристов, живших в Петербурге, завелись „дононовские субботы“. В последнюю субботу каждого месяца решено было собираться в ресторане старого Донона у Певческого моста». С 1910 по начало 1920‐х годов заведение располагалось на углу Английской набережной и Благовещенской площади (дом 36/2). Один из самых фешенебельных ресторанов города, славился своей кухней, вышколенными официантами-татарами и румынским оркестром.

«Дункин кабак» – прозвище питейного заведения

Дюбуа (Дебуа) – владелец кафе («совершенно в роде парижского» – «мраморные столы», «камины», «великолепное освещение газом»), открытого в 1824 году в начале Невского проспекта (второй дом по правой стороне). В 1830 году Ж. Дюбуа основал ресторан в доме К. Руча (на углу Невского и Малой Морской улицы)

Дюме – владелец ресторана с французской кухней (с 1829 года), который находился в доме на углу Малой Морской (дом 16) и Гороховой улиц; «Дюме имеет исключительную привилегию – наполнять желудки петербургских львов и денди». У Дюме обедал Пушкин с Керн, здесь он познакомился с Дантесом; заведение упоминается и в 1840‐х годах

«Дюссо» – ресторан с французской кухней (Большая Морская улица, дом 11; принадлежал Жако), открытый в 1830‐х годах. В 1850‐х его владельцем стал ресторатор Дюссо. Ресторан был любимым местом «великосветских денди». В 1870‐х годах здесь устраивались ежемесячные обеды «Отечественных записок»

Ефремов – владелец ресторана; в 1860‐х годах заведение находилось на Невском проспекте; «любимый кабачок сотрудников „Искры“, где они собирались, да и вообще пишущей братии того времени»

«Желтый кабачок» – трактир на Петергофской дороге в 1810‐х годах

Зеест А.-И. – владелец ресторана; в 1860‐х годах заведение размещалось в деревянном одноэтажном доме на Александринской площади; «любимый кабачок сотрудников „Искры“»

«Золотой орел» – трактир на Петергофской дороге в 1810‐х годах

«Золотой якорь» – ресторан с русской кухней; находился (с 1820‐х до 1910‐х) на 6‐й линии Васильевского острова (дом 7), вблизи Николаевского моста; любимое заведение студентов Академии художеств и местных офицеров; ресторан посещали художник Павел Федотов, Иван Крылов и др.

Излер (Ислер) Иван (Иоганн Люциус) (1810–1877), обрусевший купец, выходец из Швейцарии; владелец кафе-ресторана (за Аничковым мостом) в 1842 году. В 1843 году. открыл два кафе («на парижский манер»): в доме Армянской церкви на Невском проспекте и на углу Владимирской улицы и Невского. Излеру принадлежит идея устроить в кафе отдельные кабинеты, которые вскоре стали обязательной принадлежностью ресторанов и трактиров «для чистой публики»; расстегаи («русские пирожки») впервые появились в кафе Излера. В 1850‐х годах Излер содержал ресторан с русской кухней на Васильевском острове (13-я линия), а в 1840–1860‐х владел общедоступным увеселительным садом «Заведение искусственных минеральных вод» в Новой Деревне, при котором находился ресторан

«Капернаум», «Гинисарет», «Назарет» – прозвища ресторана Давыдова (см. «Давыдов») и шире – питейных заведений и трактиров

«Китайская кофейня» (Café Chinois) – см. «Вольф и Беранже»

Кондитерская (кофейня) Вольфа – см. «Вольф и Беранже»

«Контан» (Contant) – ресторан француза А. Контана на набережной Мойки (дом 58); существовал с 1885 по 1916 год. С 1912 года – самый фешенебельный ресторан столицы; здесь устраивались банкеты, проходили встречи деятелей литературы и искусства.

«Костыль» – прозвище кабака

«Красный кабачок» – первый загородный трактир, который появился на Петергофской дороге в 1713 году; по дороге в Петергоф в нем останавливались Петр I, Екатерина II, Александр I и Николай I; позже в нем бывали Пушкин, Лермонтов, художник Павел Федотов и др. Деревянное здание трактира, рядом с Красненьким кладбищем, неоднократно перестраивалось и было разобрано после 1917 года

Кулон Ж.-К. – владелец гостиницы (попеременно с Г.-К. Клее) и ресторана на Ново-Михайловской улице (на углу Михайловской площади) в 1820–1840‐х годах; позже гостиница перешла к Клее

«Кюба» («Restaurant de Paris») – ресторан «знаменитого французского повара» Жан-Пьера Кюба (с 1887 года). До 1886 года «Restaurant de Paris» принадлежал Борелю (см. Борель); в 1894 году его владельцем стал Альмир Жуэн; в 1890‐х ресторан сменил вывеску на «Café de Paris». Заведение Кюба с 1887 по 1910‐е годы находилось на углу Большой Морской улицы (дом 16) и Кирпичного переулка. У «Кюба» «можно было встретить весь именитый, родовитый и денежный Петербург; постоянно устраивались и банкеты поклонников балета»

Лареда К. – выходец из Швейцарии, владелец кондитерской, которая появилась в 1810‐х годах; находилась в начале Невского проспекта (первый дом по левой стороне). «Эта лавка одна из лучших кондитерских Петербурга! – вспоминает москвич, посетивший кондитерскую в 1818 году. – Хвала господам швейцарцам! Они лакомят всю Европу. Комнаты в лавке хорошо убраны, есть фортепиано»; по преданию, у Лареда играл на фортепиано А. С. Грибоедов

Легран – владелец ресторана (в 1830–1840‐х годах) с французской кухней на Большой Морской улице (угол Кирпичного переулка, дом Жако); ранее заведение принадлежало Фельету (см. Фельет); у Леграна «прислуживают исключительно татары во фраках». Булгарин писал: «Рара Легран в кухонном деле то же, что Вольтер и Ривароль во французском языке!»

Лерхе Г.-В. – владелец ресторана (Невский, 72) в 1840–1850‐х годах; захаживал сюда Николай Некрасов и др.

«Лондон» – см. «Гейденрейхский трактир, город Лондон имянуемый»

Луи А. – владелец ресторана при «Hôtel de Paris» в Малой Морской улице (дом 18, барона Е. Ф. Аша) в 1840‐х годах

Малинари – владелец кондитерской на Невском проспекте в 1820–1830‐х годах

«Малый Ярославец» («Мало-Ярославец», «Мало-Ярославский») – ресторан с русской кухней на Большой Морской улице (дом 8-10); заведение появилось в 1840‐х и просуществовало до 1917 года. Ярославцы, деловой и рачительный народ, часто становились владельцами трактиров и ресторанов. «В семидесятых и восьмидесятых годах прошлого столетия в маленькой низкой комнате у буфета трактира „Малый Ярославец“ собирались ежедневно с четырех часов дня литераторы, артисты, музыканты, журналисты и люди, близкие к этому кружку»; здесь «в особом кабинете проводили часто вечера „генералы от литературы“ восьмидесятых годов, группировавшиеся вокруг Некрасова». На рубеже веков здесь собирались писатели, артисты, художники, проводились, как и в «Дононе», «обеды беллетристов» и «товарищеские обеды»

«Мало-Охтинский» – название кабака

«Марьина роща» – трактир на Петергофской дороге в 1830–1880‐х годах

«Матрешкин питейный дом» – прозвище кабака

«Медведь» – ресторан бельгийца Эрнста Игеля на Большой Конюшенной улице (дом 27), открыт в 1878 году на месте «Демутова трактира»; здесь проходили ежемесячные обеды редакции газеты «Биржевые ведомости», с 1879 года – «Молвы». В 1906–1907 годах при ресторане находился кафешантан; в «Медведе» устраивались торжественные приемы в честь знаменитых юбиляров (актрисы Марии Савиной и др.); заведение закрыли в 1917 году

«Метрополь» – ресторан на Садовой улице (дом 14), против Гостиного двора; в 1880‐х годах здесь устраивались обеды кружка «Отечественных записок»; «общество на этих обедах было не исключительно литературное, так как в основе их было положено, что членами их могли быть лица обоего пола, причем как мужчины, так и женщины допускались лишь занимающиеся какою-нибудь интеллигентною профессией»

«Мыс доброй надежды» – ресторан на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка; в начале XIX века любимый ресторан великосветских денди. В 1850‐х годах деревянный особняк, в котором находилось заведение, был сломан, и на его месте построен каменный дом, в котором позже находился ресторан Кюба (см. Кюба)

«Надежда» – трактир на Петергофской дороге в 1810‐х годах

«Немецкий трактир» – появился на Крестовском острове, по свидетельству современников, в начале XIX века; основными посетителями заведения были петербургские немцы (торговцы и ремесленники); упоминается в конце XIX века

«О-берже-фидель» – кондитерская на Невском проспекте в 1820–1830‐х годах

«Отель де Франс» – гостиница с рестораном, открытая в 1863 году, находилась на Большой Морской улице (дом 6); существовала до 1917 года

«Отель дю Норд» («Отель дю Нор») – гостиница и трактир с русской кухней (Большая Офицерская улица, угол Мариинского переулка); заведение существовало в 1840–1860‐х годах

Отто – владелец ресторана над Милютиными лавками (они располагались между зданием Думы и Казанским мостом) в 1830–1840‐х годах

«Палкин» («К. П. Палкин», «Новый Палкин», «Новопалкин») – первоначально трактир с русской кухней был открыт купцом Палкиным в 1808 году на Невском проспекте вблизи Полицейского моста; потом он размещался на углу Невского и Екатерининского канала. В 1843 году «Палкин трактир» находился на углу Невского и Большой Садовой улицы; ресторан «Новый Палкин» основал купец К. П. Палкин (1820–1886) в 1847 году в собственном доме на углу Невского и Владимирского проспекта (дом 47/1). После смерти Палкина в 1889 году «Фирму „К. П. Палкин“» возглавил В. И. Соловьев; ресторан посещался литераторами и поэтами; в 1901 году здесь состоялся первый «товарищеский обед беллетристов»; заведение закрыто в 1920‐х годах

«Питейный дом Теряева» – кабак на Теряевой улице

«Полуденный» – трактир (герберг) с русской кухней, который был открыт в 1805 году на Невском проспекте, вблизи Полицейского моста

«Поцелуй» – кабак у Поцелуева моста

«Прадер» – кафе-ресторан, основанный в 1847 году на углу Вознесенского и Адмиралтейского проспектов (дом 2/10); по преданию, ресторан посещал Федор Достоевский, когда жил в 1847–1849 годах в доме Шиля на Малой Морской улице. Во время Первой мировой войны «Прадер» переименовали в «Надежду»

Пфейфер Генрих – владелец кондитерской на Невском проспекте (у Александринского театра) в 1830‐х годах

«Русский трактир» – появился на Крестовском острове, по свидетельству современников, в начале XIX века и просуществовал до 1890‐х годов (?)

Руч – см. Дюбуа

«Салтыковский» («Салтыков») – ресторан с русской кухней в 1840‐х годах, носящий фамилию его владельца

«Самарканд» – ресторан с цыганским хором на Черной речке, появился в первой половине XIX века; в 1903 году находился в Языковом переулке, вошел в застройку Белоостровской и Торжковской улиц

«Северный» (Trakteur du Nord) – см. «Отель дю Норд»

Сен-Жорж (С. Жорж) – владелец ресторана с французской кухней (набережная реки Мойки, 24) в 1830–1840‐х годах; позже ресторан перешел к Донону (см. Донон)

Соловьев В. И. – см. «Палкин»

«Соломенный кабачок» – трактир на Петергофской дороге в 1810‐х годах

Талон Пьер – владелец ресторана в доме Косиковского (современный адрес: Невский проспект, 15), у Полицейского моста, в 1820‐х годах; в 1825 году Талон уехал за границу, и заведение закрылось; ресторан упомянут в «Евгении Онегине»

Фельет – владелец ресторана (до 1830‐х годов) в доме на Большой Морской улице (угол Кирпичного переулка, дом Жако), в 1830‐х заведение перешло к Леграну (см. Легран), а Фельет открыл новый ресторан в доме Чаплина (угол Большой Морской улицы и Невского)

«Хуторок» – прозвище ресторана, который в 1860‐х годах находился на Аптекарском острове, на месте бывшего увеселительного заведения «Вилла Боргезе» (Каменноостровский проспект, 66); «любимый кабачок сотрудников „Искры“, где они собирались, да и вообще пишущей братии того времени»

Чичерин – владелец кабака

Эрнест (Э. Игель) – содержатель «Медведя» (см. «Медведь»); в 1909–1912 годах владелец ресторана на Каменноостровском проспекте (дом 60)

Alessandro (Александр) – владелец итальянского ресторана (в доме на набережной Мойки, у Полицейского моста) в 1830–1840‐х годах

Restaurant de Paris – см. Борель

Simon-Grand-Jean – владелец ресторана в доме на Большой Конюшенной улице в 1830–1840‐х годах

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ОБЩЕДОСТУПНЫЕ УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЕ САДЫ В XIX ВЕКЕ[612]

Увеселительные сады – огромный и практически не тронутый исследователями пласт зрелищной культуры Старого Петербурга.

До середины XIX века основным местом проведения досуга и развлечений для большинства жителей столицы были ежегодные народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях[613].

Гулянья в Екатерингофе (1 мая, в Троицын день)[614] и в Летнем саду[615] (в Духов день – «смотрины невест купеческого сословия») в дореформенные годы были практически недоступны простонародью («подлым людям»).

По случаю памятных дат императорской фамилии (тезоименитство, день коронации и т. п.) и знаменательных событий устраивались городские праздники со зрелищами и фейерверками на Царицыном лугу (Марсовом поле)[616], а для состоятельных горожан и гостей – на Елагином острове[617], в Павловске[618] и Петергофе[619]. Для отдыха и развлечений горожане выезжали на Острова[620], чаще всего на Крестовский остров[621], и в Екатерингоф.

Светская публика развлекалась на дачах[622] по Петергофской дороге[623] и на Островах. В первой трети XIX века на Каменном острове зимой возводились ледяные горы[624], а летом на Крестовском острове сооружались «швейцарские» горы и качели (их изображения можно увидеть на гравюре Бенжамена Патерсена, литографиях Александра Брюллова, Степана Галактионова, Андрея Мартынова). Состоятельные горожане и «порядочно одетые люди» посещали танцевальные и музыкальные вечера в садах при дачах и трактиры, где выступали цыгане и труппы бродячих актеров: «Красный кабачок», «Марьина роща»[625] (по Петергофской дороге), «Русский трактир» (на Крестовском острове), «Любек»[626] (на Петровском острове). Приезжали и в увеселительные заведения: «Королёва дача»[627] (на берегу Большой Невки, вблизи Сампсониевского моста), «Вилла Монплезир»[628] и «Вилла Боргезе» (на Аптекарском острове) и др.

В 1830‐х годах вошли в моду поездки знатных и обеспеченных горожан на балы, концерты и музыкальные вечера, которые давались в доме Энгельгардта[629] и Дворянском собрании[630], в «Заведениях искусственных минеральных вод» в Новой Деревне[631], а также в «воксалах»[632] Екатерингофа[633], Павловска[634], в здании станции железной дороги в Царском Селе[635], а позже – в Полюстрове[636] и «Заведении минеральных вод» в Александровском парке[637].

С 1860‐х годов постоянным местом летнего отдыха и развлечений петербуржцев становятся общедоступные увеселительные сады. Они устраивались чаще всего вблизи реки или в парках усадеб, которые арендовались у знатных владельцев.

Общедоступные сады находились на берегах Невы («Александрия»[638], Таврический, «Полюстрово»), Мойки («Русский семейный сад», «Фарс»[639], «Луна-парк»[640],[641] на Офицерской улице), Фонтанки (Юсупов, «Буфф»[642], Измайловский) и в городе («Америка»[643], Василеостровский[644], «Олимпия»), а также в пригородах (Полюстрово, Лесное, Озерки) и на Петергофской дороге («Марьина роща»). Больше всего садов было на Островах: Аптекарском («Вилла Боргезе», «Вилла Монплезир», «Хуторок»), Петербургском («Аквариум», «Зоологический сад»), Петровском («Бавария»), Крестовском (Крестовский сад). Кроме того, сады были разбиты в Новой Деревне на берегу Большой Невки («Заведение искусственных минеральных вод», «Королёва дача», «Ливадия»[645], «Кинь-грусть»[646], «Аркадия», «Помпей», «Казино-Электрик») и в Старой Деревне («Альгамбра»[647]).

Оформление пространства увеселительного сада, архитектурное решение деревянных построек[648] (театров, открытых сцен, эстрад, различных павильонов) с применением «экзотических» стилей (мавританского, китайского и др.) и с сохранением традиции временных сооружений на народных гуляньях (балаганных театров, гор, каруселей, качелей), фигурная иллюминация, рекламные вывески, аттракционы и зрелища для широкого зрителя – все это способствовало созданию праздничной атмосферы и притягивало публику.

Устроители зрелищ и развлечений в садах использовали огромный опыт народных гуляний, в проведении которых многие из них принимали непосредственное участие. Некоторые режиссеры садовых зрелищ были увлечены идеей просвещения «простого народа», и в их деятельности прослеживалось стремление сблизить профессиональную и народную культуры, трансформировать «высокое» искусство в массовое.

«Городской увеселительный сад, – вспоминает режиссер площадных и садовых театров Алексей Алексеев-Яковлев, – заинтересовал меня как особое сочетание зрелищ и развлечений, способных в занятной, затейливой форме знакомить с новейшими завоеваниями культуры и техники»[649]. И хотя увеселительные сады, в отличие от народных гуляний, посещались более «пестрой» (по социальному составу) публикой, их программа развлечений была ориентирована на широкого зрителя, а не на конкретного адресата.

Эта обращенность различных аудиовизуальных средств не к определенному посетителю сада, а ко всей публике, что, по мнению Алексея Левинсона[650], было характерно и для народных гуляний, типологически близка к возникшим позднее средствам массовой коммуникации, для которых характерно сочетание массовости и недифференцированности адресата.

Родоначальником увеселительных садов можно по праву считать «Заведение искусственных минеральных вод», открытое в Новой Деревне, на берегу реки Большая Невка, в 1834 году на участке усадьбы графини Екатерины Строгановой[651]. И хотя это заведение первоначально предназначалось для состоятельной публики, именно здесь и были заложены основы зрелищно-развлекательных форм общедоступных садов. У Излера[652], антрепренера сада в 1840–1860‐х годах, устраивались музыкальные вечера, давались балы[653] и «физико-магические представления», пели цыгане, малороссы и тирольцы, исполнялись венгерские танцы, ставились «живые картины» («Петр Великий в бурю на Ладожском озере» и др.), выступали акробаты, гимнасты, «Марионетный театр» с Полишинелем, совершал полеты на воздушном шаре Вейнарт. Кстати, первые исполнители французских шансонеток в России появились в «воксале» сада Излера в начале 1860‐х годов[654]. «Минеральные воды» размещались в обширном, хорошо устроенном парке, где находились «воксал», театр в мавританском стиле и множество других построек. Излер славился также искусным устройством фейерверков и китайских иллюминаций, которыми завершались вечера. С уходом Излера заведение перешло к Василию Егареву[655], а в 1875 году его уничтожил пожар[656].

Сад, открытая сцена и театр в «Заведении искусственных минеральных вод» И. И. Излера в Новой Деревне. Гравюра по рис. В. Ф. Тимма. 1852

В 1860‐х годах открылись для горожан Таврический (1862) и Юсупов (1863) сады. Юсупов сад посещался «публикой преимущественно среднего и ремесленного классов»[657] и известен первым в России общедоступным катком (открыт в 1865 году) и сенсационным аттракционом – полетами на воздушном шаре знаменитого «балаганного маэстро» Берга[658] (эти полеты послужили сюжетами для лубков). Здесь проходили и народные гулянья[659].

В Таврическом саду летом проводили время чиновники и купцы с семьями, а «зимой устраивался каток и горы. Сюда собиралась вся аристократическая молодежь, дипломаты, гвардейские офицеры»[660]. И только в 1898 году городским попечительством о народной трезвости в саду был открыт народный театр[661].

Предприимчивый Егарев в 1863 году основал «Русский семейный сад» на Офицерской улице (на месте Демидова сада). Как считает Пыляев, в конце XVIII века здесь находился «первый общественный увеселительный сад» в Петербурге под названием «Вокзал в Нарышкином саду», где устраивались балы и маскарады, «показывали свое искусство путешествующие актеры», «на открытом театре давали пантомимы и сожигали потешные огни»[662].

«Русский семейный сад» пользовался особенным успехом у любителей шансонетной эстрады. С Егаревым «связана история возникновения и процветания в Петербурге французской оперетки и кафешантана»[663]. Позже, в 1880–1890‐х годах, садом владела актриса Вера Неметти, которая «выстроила летний и зимний театры. При ней русская оперетка и дивертисмент собирали массу публики. Сад принял благообразный вид, и в нем стало светло и оживленно»[664]. В начале XX века в этом саду располагался «Луна-парк».

К началу 1870‐х в Петербурге, как сообщает Владимир Михневич, семь увеселительных садов «служили местом развлечения для неразборчивой публики невысоких слоев»: 1) «Русский семейный сад» (бывший Демидов сад[665]) Егарева на Офицерской улице – «самый модный, самый увеселительный вертоград в столице»; 2) «Концертный сад» Егарева (при доме Тарасова у Измайловского моста); 3) Крестовский сад[666] на Крестовском острове; 4) «Заведение искусственных минеральных вод» в Новой Деревне; 5) Беклешевский сад в Лесном; 6) «Семейный сад» купца Сосова (за Шлиссельбургской заставой на одиннадцатой версте); 7) Трактир с садом Шухардина[667] на Литейной улице, вблизи Спасо-Преображенского собора[668].

В 1860–1870‐х годах появляются увеселительные сады «Бавария»[669] на Петровском острове, «Озерки»[670], а также ряд подобных заведений на набережной реки Фонтанки[671].

С 1870‐х годов большинство петербуржцев предпочитает проводить лето на Островах и в Новой Деревне[672]. Это не прошло не замеченным устроителями садов (как правило, это были купцы), и в местах нового времяпрепровождения горожан появляются самые крупные увеселительные заведения.

Крестовский сад имел своего предшественника под названием «Русский трактир», где с 1830‐х годов находили себе приют и скромный заработок бродячие труппы актеров[673]. В 1860–1870‐х годах садом попеременно владели Егарев и Берг[674]. В репертуар Крестовского сада в эти годы входили (в расширенном виде) номера, исполняемые в площадных театрах во время народных гуляний. На открытой сцене сада выступала небольшая драматическая труппа, после чего давался дивертисмент.

В годы русско-турецкой войны на Крестовском острове шли батальные постановки под открытым небом[675]. Так, в инсценировке «Война с Турцией» (1877) участвовало около пятисот человек; в действие вводились орудия, лошади, почтовые голуби, собаки, воздухоплаватели на шарах. Эффекты этих постановок состояли в водных переправах, атаках крепостных стен, взрывах, морских сражениях, победном апофеозе. В конце XIX века в саду устраивались музыкально-увеселительные вечера[676].

Купец Эрнст Рост открыл в 1865 году при Зоологическом саде в Александровском парке увеселительное заведение под одноименным названием. В основном сад посещала публика малого и среднего достатка – обитатели Петербургской стороны и Васильевского острова. У главного входа располагался летний зал для симфонических оркестров. Программа театра Зоологического сада состояла из трех отделений и включала в себя одноактный водевиль, выступления эстрадных и цирковых артистов, исполнителей сатирических куплетов и заводских частушек. Завершалось представление грандиозной феерией с обилием постановочных эффектов и с участием драматической труппы и кордебалета.

Вот что сообщала «Нива» о феерии «Последние дни Помпей», поставленной в театре Зоологического сада в 1887 году:

«Пятнадцать картин, из коих каждая представляет торжество декоративного искусства, служат эффектным фоном для балета, поставленного лично г. Конпини, первым балетмейстером знаменитого театра della Scala. Более 400 действующих лиц, считая кордебалет и так называемую народную толпу, с изумительной точностью и красотою передвижений поминутно занимают сцену, оттеняя блестящий талант первой балерины г-жи Аделины Зоцо. Изо всех этих улиц, храмов, домов и площадей в Помпеях верхом совершенства явились, конечно, заключающие феерию декорации разрушения Помпеи, извержения Везувия с пепельным дождем и роскошный апофеоз»[677].

Алексеев-Яковлев, поставивший в Зоологическом саду около тридцати феерий, вспоминает: «В конце восьмидесятых годов феерия получила широкое распространение, вступив в сочетание, с одной стороны, с опереттой, с другой, с хореографией, но по-прежнему сохраняя чистую пантомиму как обязательную приправу к спектаклю. „На пантомиме“, как мы тогда выражались, шли картины, требовавшие сложного декоративного оформления или „шумные“ в силу какого-либо особого сценического эффекта, например, натурального „дождя“. Это было время быстрого обогащения театральной техники, в частности, впервые применяемой сценической электротехники, что и сказалось на успехе феерии как особо популярного, „модного“ жанра»[678].

Сад и театр «Аркадия». Гравюра по рис. Бролинга. 1884. Вверху: слева – общий вид «Аркадии», справа – здание «Аркадии». В центре – наружный вид театра «Аркадия». Внизу: слева – молочная ферма, справа – колония индейцев в саду «Аркадия»

В парке постоянно находился балаган с восковыми фигурами, построенный Шульцем в 1862 году, а на открытой площадке Зоологического сада устраивались зрелищные аттракционы: полеты аэростатов с гимнастами, подъемы и спуски эквилибристов на шарах по высокому винтообразному треку[679].

В 1875 году купцы Г. А. Александров, А. Ф. Картавов и Д. П. Поляков арендовали у княгини Волконской место на набережной Большой Невки (при доме № 8) в Новой Деревне и выстроили «Ливадию». В отличие от других садов, в «Ливадии» выступали исключительно русские артисты, а программа развлечений состояла из дивертисментов; исполнялись также арии из оперетт, устраивалась «фантастическая иллюминация». В начале 1880‐х сад оказался в руках Картавова, который упразднил дивертисмент и открыл театр русской оперетки. Затем «Ливадию» арендовал Михаил Лентовский, сменивший название сада на «Кинь-грусть». Новый антрепренер переоборудовал сад и собрал прекрасную труппу. Лентовский ставил «приключенческие обозрения», сочетая оперетту с феерией и классическим балетом[680].

Среди увеселительных садов, появившихся на Петербургской стороне («Монплезир», «Помпей»[681], «Аквариум»[682],[683] и др.), в 1880‐х главенствующее место принадлежало «Аркадии». В 1880 году Александров и Поляков, которых ранее связывали общие дела в саду «Ливадия», решили организовать грандиозное увеселительное заведение. Их выбор пал на пустопорожнее место бывших «Минеральных вод» в Новой Деревне, на берегу Большой Невки. Старинный тенистый парк, остановочный пункт конно-железной дороги, добрая память излеровского процветания – все настраивало на успешную реализацию затеи. Был заключен контракт с графом Строгановым на арендное пользование громадным участком его земли в течение 12 лет, и в мае 1881 года состоялось торжественное открытие «Аркадии»[684], построенной по проекту и под личным наблюдением архитектора Алексея Малова.

Кроме театра, в саду находилось главное здание «Аркадии» с зимним садом, открытая сцена, эстрада, летние катальные горы, качели, молочная ферма и разные павильоны. Арендаторы стремились придать саду «чисто семейный вид». Программа «Аркадии» была задумана очень широко. В театре шли отдельные акты из опер и оперетт с участием лучших актерских сил России и Европы; в репертуар входили также балет, драма, комедия, водевиль. На открытой сцене в парке давались эстрадные и цирковые дивертисменты, пели русские хоры и московский цыганский хор Николая Шишкина, выступали чтецы и исполнители городского фольклора. В саду играли военный и бальный оркестры, устраивались фейерверки и иллюминация, запускались воздушные шары и огромные фигуры (арабов, чертей, балерин), наполненные газом, выступали канатоходцы и укротители зверей, а в 1884 году в саду располагалась «Колония индейцев», привезенных из Северной Америки. Около большого пруда разыгрывались военные пантомимы («Взятие Плевны», «Наши герои-победители» и др.). В заключительной сцене пантомимы «Синопское сражение», проходившей на пруду сада в 1886 году, пять российских кораблей сражались против восьми судов противника, и все заканчивалось пожаром вражеского флота. «Аркадия» быстро обрела славу самого популярного городского сада[685].

Театральная реформа 1882 года, отменившая монополию императорских театров на все формы театрально-концертной деятельности, благоприятствовала появлению оперных и драматических постановок на сцене садовых театров и стимулировала бурное развитие концертно-эстрадного дела, которое шло по трем направлениям: концерты (с участием профессиональных артистов и оркестров), дивертисменты и кафешантанная эстрада.

Дивертисментная эстрада частично заимствует для расширения программы репертуар у оперно-балетной и драматической сцены, но при этом стремится к созданию собственных жанров, уделяя особое внимание юмору и сатире на злобу дня. Для этого широко привлекаются исполнители народных песен и плясок, рожечники, гармонисты, куплетисты-сатирики, чтецы, рассказчики, клоуны, акробаты, фокусники, эксцентрики. Городской зрелищный фольклор в самых разнообразных его проявлениях входил в состав репертуара большинства садов, перемежаясь с постановками русских классиков, пантомимами, детективными мелодрамами, фарсами, обстановочными феериями, сочетавшими всевозможные выразительные средства оперно-балетной и опереточной сцены с номерами европейской эстрады.

Кафешантанная эстрада, тесно связанная с «полусветом», не только обращалась к репертуару варьете со специфическими женскими номерами, но и притягивала на свои подмостки некоторые жанры дивертисментной эстрады открытых садовых сцен, включая в свою программу хоры русских песенников и плясунов, цыганские ансамбли, цирковые номера. «Кафешантан с его музыкой, гротесковой программой, очень крепко сидел в сознании русского общества, – вспоминает художник Владимир Козлинский. – Номера в шантанах были почти все первоклассные»[686]. И хотя кафешантанная эстрада прочно обосновалась в садах, по свидетельству знатока цыган Александра Плещеева, «в увеселительной программе всех садов занимали первое место цыгане. Цыганский романс и пляска были излюбленным развлечением. Старинный романс охранялся, и в программу не входили иностранные песенки или пошлятина из опереток»[687]. И наконец, в программу ведущих садов входили также «зрелищные аттракционы» (аэростаты, воздушные шары, треки) и батальные постановки под открытым небом.

Расцвет деятельности и популярности увеселительных садов пришелся на 1880‐е годы. Вспоминая это время, один из посетителей утверждал: «Все развлечения столицы в те времена были грандиознее, шире, в другом масштабе. Веселились больше и непринужденней, не было той скуки, которая свила себе гнездо в нынешних садах и летних театрах»[688].

С конца XIX века в репертуаре большинства садов (а их число значительно возросло) преобладают кафешантанные номера, и входит в моду один из самых любимых и популярных жанров – городской романс. При садах теперь обязательно имеется ресторан, в котором дается развлекательная программа (цыганский хор, румынский оркестр, «каскадные» номера, соединяющие в себе пение с танцами).

Следует заметить, что непонимание природы массового искусства, зародившегося в увеселительных садах во второй половине XIX века, неприятие его эстетики было присуще части образованного общества и особенно публицистам-народникам, которые считали, что репертуар садов должен быть не развлекательным, а культурно-просветительным. Так, по мнению Владимира Михневича, видного петербургского журналиста либерально-народнического толка, общедоступные сады «испорчены кафешантаном, а в атмосфере увеселительных вертоградов господствует тон с социально-зоологическим оттенком»[689]. Подвергались сады остракизму и в журналах («Будильник», «Сатирикон» и др.), и в прозе писателей-юмористов Николая Лейкина (фельетоны «Перед акробатами» – о «Ливадии», «На гулянье» – о Крестовском саде), Аркадия Аверченко («Чертово колесо» – о саде «Луна-парк») и других.

Но были и иные взгляды на зрелищную культуру садов. Например, Александр Блок выступил в защиту садовых театров, привлекающих публику для «отдыха и простого развлечения». По его мнению, «надо, чтобы в репертуаре было, как и есть, много просто развлекающего, без всяких культурно-просветительных оттенков». Посетив представление в театре Народного дома, поставленное в прежних традициях, Блок делает следующее наблюдение о причинах популярности подобных зрелищ:

«Между публикой и сценой существует неразрывная, крепкая связь – та связь, которая есть главный секрет всякого театра; та, которая придает новый смысл и значительность незначительному; то, что казалось бесцветным, делается разноцветным. Этим надо дорожить, этого не создать никакими искусственными приемами. <…> Это – целый мир, совершенно установившийся… тут есть настоящая жизнь»[690].

С середины 1880‐х годов общества фабрикантов и заводчиков, а с 1898 года Петербургское попечительство о народной трезвости стали устраивать народные гулянья со зрелищами и аттракционами и открывать общедоступные народные театры (с рекомендованным воспитательным репертуаром) на рабочих окраинах города и на островах. Эти официальные гулянья и общедоступные театры во многом послужили основой различных форм будущей советской массовой культуры: рабочих и красноармейских театров, художественной самодеятельности, городских домов и дворцов культуры, календарных красных дней и народных гуляний в парках и на площадях.

Устроители официальных народных развлечений стали серьезным конкурентом для арендаторов садов. Существенную роль сыграла и дешевизна официальных гуляний. Плата за посещение этих гуляний, как и общедоступного театра, составляла 10 копеек (для детей 5 копеек)[691], в то время как билет за вход в сад обходился в 30–50 копеек (за посещение закрытого театра платили отдельно)[692]. Однако, несмотря на относительную дороговизну билета в общедоступный сад (для сравнения укажем, что в 1890‐х годах проезд по конно-железной дороге в черте города стоил 3–6 копеек), судя по периодике, мемуарам и этнографической беллетристике, молодые рабочие (преимущественно холостые) были основными посетителями многих садов («Александрия», Екатерингофский сад, Зоологический сад, Крестовский сад, Юсупов сад, Петровский парк и др.). Значительную массу садовой публики представляли ремесленники, мелкие чиновники, торговцы, купцы, военные, учащиеся и т. д.

Петербургским увеселительным садам принадлежит заметная роль в организации общедоступных развлечений горожан, в пропаганде среди широких масс профессионального искусства и народного творчества, в становлении жанров зрелищной культуры (эстрады, городского романса). Садам был присущ характерный для того времени симбиоз искусства и техники. Известно, что ряд технических новинок, прежде чем попасть на промышленную выставку, прошел апробацию в садовых театрах и аттракционах. Был накоплен также огромный опыт по формированию пространственной среды парков и по архитектуре садовых деревянных сооружений (театров, открытых сцен, различных павильонов), по организации массовой рекламы и техническому оснащению зрелищ, аттракционов, иллюминаций и т. д.

Приложение

Названия общедоступных увеселительных садов

«Аквариум»

«Александрия»

«Альгамбра»

«Америка»

«Аркадия»

«Бавария»

«Буфф»

Василеостровский сад

«Вилла Боргезе»

«Вокзал в Нарышкином саду»

«Воксал» в Екатерингофе

«Воксал» в Павловске

«Воксал» в Полюстрово

«Воксал» в Царском Селе

Демидов сад

«Заведение искусственных минеральных вод» в Новой Деревне

«Заведение минеральных вод» в Александровском парке

Зоологический сад

Измайловский сад

«Казино-Электрик»

«Кинь-грусть»

Концертный сад

«Королёва дача»

Крестовский сад

«Ливадия»

«Луна-парк»

«Любек»

«Марьина роща»

«Монплезир» («Вилла Монплезир»)

«Озерки»

«Олимпия»

«Полюстрово»

«Помпей»

«Русский семейный сад»

Сад Васильева

Сад Шухардина

«Семейный сад Сосова»

Таврический сад

«Фарс»

Юсупов сад

БАТАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ

На сцене петербургских балаганов и под открытым небом в общедоступных увеселительных садах и парках [693]

В XIX веке в Петербурге ежегодно устраивались народные гулянья: вначале они проходили на разных площадях города, позже на Адмиралтейской площади (1827–1872), на Царицыном лугу (Марсовом поле) (1873–1897), наконец, на Преображенском и Семеновском плацах (1898–1902).

В 1830‐е годы на гуляньях формируется традиция откликаться на важнейшие события в жизни города и России. После разгрома турецкого флота в Синопской бухте (1853) знаменитое сражение можно было увидеть на гулянье 1854 года в «панораме» Сергеева, балагане Легат[694] и в райке[695].

Во время Крымской войны почти во всех балаганах давались патриотические военные пантомимы. Эти постановки отличались эффектным оформлением и состояли из массовых батальных сцен, вставных дивертисментов и аллегорического победного апофеоза.

«В продолжение Святой недели труппа г. Раппо давала пантомиму под названием „Слава России в 1854 году“, состоящую из четырех картин, – сообщала газета. – Пантомима не отличается содержанием, но обставлена очень прилично. Турецкий паша веселится на берегу Босфора с женами и многочисленной свитой, среди которой видны французские и английские мундиры: является труппа жонглеров и эквилибристов и дает представление. Следующая картина представляет бивак русских воинов, расположившихся в леску, на берегу Дуная; бьют тревогу и воины уходят навстречу неприятелю. В третьей картине видна турецкая крепость, перед которой паша делает смотр своему войску; является всадник, возвещающий о приближении русских, вслед за тем раздаются вдали выстрелы, а за выстрелами приходят русские. Загорается битва. Русские берут крепость, которая объята пламенем. Пантомима кончается общей картиной, представляющей торжество русских: турки повержены наземь, русские стоят над ними с подъятым оружием, над этой картиной парит двуглавый орел, а на облаках появляется Слава с лавровым венком в руке»[696].

В соседнем балагане подобная «битва шла очень естественно. Сражавшиеся так увлеклись своим положением, что тузили друг друга не в шутку, и некоторые из них остались, к удовольствию зрителей, за занавесью»[697].

В 1860‐х годах в репертуаре балаганов появляются «разговорные пьесы» (постановки с небольшими диалогами) из русской жизни с исторической и военной тематикой. Одним из инициаторов этого направления стал купец Василий Малафеев[698]. Как вспоминают очевидцы, в «Театре В. Малафеева» на Адмиралтейской площади в эти годы можно было увидеть постановки: «Ермак, покоритель Сибири», «Иван Сусанин», «Битва русских с кабардинцами»[699],[700], а на Марсовом поле – «Переход русских через Балканы» (1879)[701], «Русские за Балканами в 1878 году» (1879)[702], «Куликовская битва» (1882)[703].

У Малафеева основной упор делался на обстановку и быструю перемену декораций «на глазах у зрителя». «Костюмы и бутафории малафеевского балагана отличались изысканной роскошью, и обычно поставщиками малафеевского балагана являлись костюмеры и бутафоры казенных театров. Сцена обставлялась с показной сусальной роскошью»[704].

Огромный успех Малафееву принесли инсценировки батального характера («Куликовская битва», «Мамаево побоище» и др.).

«Поставленная Малафеевым „Куликовская битва“ заслуживает полного внимания и в декорационном отношении и в исторической верности костюмов может послужить образцом не только для провинциальных, но и для некоторых столичных сцен, – сообщала газета. – Мамаевское сражение происходит в балагане под прикрытием двойной тюлевой занавеси, изображающей туман»[705]. «У Малафеева я видел с няней „Куликовскую битву“, – вспоминает Мстислав Добужинский, – особенно восхитил меня сам бой, со звоном мечей, происходивший за тюлем, как бы в туманное утро, даже, может быть, в нескольких планах между несколькими тюлями – иллюзия была полная»[706].

«Вспоминая теперь эти представления, – свидетельствует современник, – только диву даешься, как это тогдашние режиссеры ухитрялись на сравнительно очень небольшой сцене ставить сражения, в которых участвовала и конница, и пехота, и артиллерия?»[707]

Особое место в постановке батальных представлений принадлежит Алексею Алексееву[708] (сценический псевдоним – Яковлев; 1850–1939), который работал как режиссер, художник-декоратор и сценарист в антрепризах Абрама Лейферта в балаганных театрах «Развлечение и Польза» (1880–1898) и «Скоморох» (1890–1891), а также на рождественских народных гуляньях в Михайловском манеже в 1880‐х годах.

На сцене «Развлечения и Пользы» – одного из ведущих площадных театров Марсова поля – он поставил сорок пять инсценировок и двадцать семь «живых картин». Эти «постановки были событиями сезона, – свидетельствует Александр Лейферт, – он [Алексеев] ввел много разных сценических эффектов и был выдающимся мастером в области зрелищ: феерий, шествий, живых картин и апофеозов»[709].

Пресса отмечала: «Алексеев большой изобретатель по части постановки феерий и процессий, не лишенный фантазии и даже художественного размаха, впрочем, не выходящего за пределы вкуса балаганных зрителей»[710]. Именно в ориентации на вкус широкого зрителя и заключался успех постановок Алексеева. По его убеждению, зрелище «должно быть кратким, концентрированным, радостным, таким же пестрым и ярким, как само гулянье, кипевшее вокруг и поминутно напоминавшее о себе… <…> Я оценил значение красивой, нарядной декорации, понял цену смены темпов, ритмов и красок и пошел по пути яркого праздничного представления»[711].

«В больших балаганах давали патриотические пьесы, – пишет Николай Дризен. – Излюбленным мотивом была русско-турецкая война (1878–1879 годов. – А. К.) и освобождение славян. Тогда в течение дня в балагане раздавались пушечные выстрелы, трескотня ружейных залпов, крики „ура“»[712].

Борьбе славян за освобождение от османского ига Алексеев посвятил инсценировку «Белый генерал» (1889).

«У Лейферта идет „Белый генерал“, – сообщала газета. – В пьесе имеются: балет, сражения и Скобелев. Танцы происходят в болгарской деревне, а сражение – на Балканских горах. Скобелев появляется как на коне, так и без коня. В пьесе имеется очень недурная живая картина, изображающая, по-видимому, довольно жестокую битву»[713].

Алексей Суворин в статье «В балагане и частном театре» выступил в защиту площадных театров и своеобразия их эстетики в период, когда начались гонения на народные гулянья. «Вчера я видел в балагане Лейферта „Белого генерала“. <…> Все семь картин идут не более часу. В пьесе много действия и движения, постановка весьма приличная, некоторые декорации эффектны; живая картина взятия Плевны достаточна красива; бой болгар с башибузуками, появление русских во главе со Скобелевым на белом коне, прекрасный хор песенников и отличные танцоры. <…> …Все это нравится, вызывает рукоплескание, умиление или смех. <…> Исполняется пьеса весьма толково. <…> Я говорю о балаганной пьесе, как о пьесе на заправской сцене, потому что так следует, потому что все должно быть судимо в своей обстановке, в своей среде… <…> Лубочные картины имеют в истории просвещения большее значение, чем тысячи картин настоящих художников… <…> Точно также в „Белом генерале“ больше смысла, чем в иных заправских пьесах»[714].

На Масленой неделе 1889 года Алексеев поставил у Лейферта в театре «Развлечение и Польза» пьесу «Москва и русские в 1812 году, или Не в силе Бог, а в правде». «Помимо роскошных декораций и панорам, – сообщал „Петербургский листок“, – как например, Бородинский бой и переход Наполеона через Березину, мы должны отдать справедливость г. Лейферту, что он ничего не пожалел, чтобы поставить пьесу исторически верно. <…> Обстановка и ансамбль настолько хороши, что они искупают частные недостатки»[715]. «Сюжет пьесы дал лишь возможность блеснуть „лошадиными эффектами“, – иронизировала другая газета. – Лошади принимают живое участие в ходе военных действий и появляются от двух до четырех в каждом действии»[716].

В 1890 году на Пасхальной неделе Алексеев показал в этом же театре военно-историческую пьесу «Русские орлы на Кавказе». «Вся обстановка изготовлена заново, – писала „Петербургская газета“. – В пьесе участвуют драматическая труппа, кордебалет, хор мужской и женский, песенники под управлением Гр. Соколова, статисты и статистики – всего до 300 человек»[717]. «Лейферт показывает „Русских орлов на Кавказе“, – сообщала та же газета. – Чего тут только не преподнесено: есть и пение, и балет, и сражение, и плен, и освобождение. <…> …Очень красива декорация, изображающая в лунную ночь горный поток. Пьеса заканчивается гимном и раскатным громовым „ура“. Последнее подхватывают даже представители „третьих мест“»[718],[719].

В постановке «Царь-богатырь» (1890) Алексеев предпринял попытку наглядно показать «всю эпоху Петра Великого» с помощью двадцати шести картин, «которые непрерывно сменяли друг друга», перебиваясь «разговорными сценами». «Все декорации и более трехсот новых костюмов изготовлены по лучшим картинам, изображающим события той эпохи». В постановке участвовало более трехсот человек[720]. «В пьесе есть и „потешные“ солдатики, и ботик Петра Великого, и основание Петербурга, и Полтавский бой и пр. Пьеса обставлена добросовестно и даже с роскошью. Особенно хороши живые картины во всю сцену»[721],[722].

К теме борьбы славянских народов за освобождение в 1875–1876 годы Алексеев возвращается в 1894 году в обстановочной пьесе «Сестра милосердия, или Всё в жертву Родине!». Пьеса «богата сценическими эффектами. В особенности эффектны картины взрыва и пожара в селении и боевая схватка герцоговинцев с турками. Пьеса обставлена очень прилично и пользуется большим успехом»[723].

А на следующий год он ставит пьесу «Суворов у Чертова моста». «Путешествиями у Чертова моста не томят публику: оно продолжается десять-пятнадцать минут. Выходит Суворов с войсками и говорит приблизительно так: „Братцы, не дадим посрамить себя!“ Братцы взбираются на утесы и начинают стрелять, а на утесах, надо сказать, устроен, согласно требованиям истории и автора пьесы, мостик, который и должен изображать, по-видимому, именно Чертов мост. Суворов после стрельбы снова говорит: „Братцы, разрушим мост!“ Разрушим, так разрушим, отчего же нет? Мост разрушается, а пьеса кончается. По крайней мере – коротко»[724].

В этом же 1895 году Алексеев показал «Славный подвиг русских моряков при Синопе». «Пьеса переполнена грохотом ружей и пушек, разрушениями, пожарами крепостей, морскими сражениями и пр.»[725].

Последняя батальная постановка Алексеева «Взятие Геок-Тепе русскими войсками», «изобилующая военными эволюциями»[726], прошла на сцене общедоступного театра на Семеновском плацу, куда в 1898 году перенесли народные гулянья.

Необходимо отметить и известную режиссерскую деятельность Алексеева в петербургских общедоступных увеселительных садах «Аркадия» (1877–1880) и «Крестовский сад» (1881–1882), и позже в парке на Петровском острове, где он поставил серию батальных постановок под открытым небом.

Вот как вспоминает режиссер свои батальные постановки:

На открытых сценах петербургских летних садов я начал работать еще в середине семидесятых годов, и со своей стороны прилагал возможные усилия, стараясь найти такую форму летних развлечений, которая оказалась бы интересной и доступной более широким слоям зрителя.

После ряда поручений по должности помощника режиссера и заведующего постановочной частью, выполнявшихся мною также и на открытых летних сценах Петербурга, мне доверили самостоятельную постановку больших, батального характера, инсценировок, посвященных нашей войне с Турцией в 1877–1878 годах. Такие постановки осуществлялись в то время в Крестовском саду.

Крестовский сад находился на Крестовском острове, на набережной Средней Невки, при окончании Константиновского проспекта… <…> В годы русско-турецкой войны, в связи с интересом к текущим военным событиям, в Крестовском саду были осуществлены батальные постановки под открытым небом «Война с Турцией», «Храбрость сербиянок», «Взятие Ардагана». Возникший в 1881 году летний увеселительный сад нового типа «Аркадия», расположенный на берегу Большой Невки, на рубеже Старой и Новой Деревни, продолжал эту традицию, и там мною были осуществлены такого же рода постановки «Наши герои-победители» и «Взятие Плевны», а затем «Синопский бой».

От военных пантомим, ставившихся на гуляньях «под горами»[727], эти постановки отличались прежде всего тем, что предметом изображения была почти исключительно военная современность, а не военная история. Отличались они также более развитой сюжетной стороной и неизмеримо более сложным и эффектным оформлением. Возможность использовать местность, окружающую открытую сцену, пользоваться двумя, а то и тремя временными сценами, наличие прудов и рек, на которые перебрасывалось действие, наконец, возможность обильно применять пиротехнику и даже взрывчатые вещества – все это давало огромные преимущества постановщику и очень увлекало меня по молодости лет и новизне самой задачи.

Так, например, в постановке «Война с Турцией», шедшей осенью 1877 года в Крестовском парке, войска в полной амуниции вплавь переправлялись через реку, а саперы наводили понтонный мост для переправы тяжелых орудий. В постановке «Синопского боя», осуществленной летом 1886 года в «Аркадии», было показано нападение турок на пограничный пост, геройская его защита нашим гарнизоном, пожар, взрыв и обвал казармы, подожженной неприятелем. В заключительной картине, происходившей на воде, три наших корабля и два фрегата сражались против восьми судов противника, причем все заканчивалось взрывом и пожаром вражеских военных судов.

В общем, это были инсценировки массовых батальных сцен, сделанных как бы для киносъемки. В них участвовало до пятисот человек, в действие вводились орудия, лошади, собаки, почтовые голуби, а в финале – воздухоплаватели на воздушных шарах. Основные эффекты заключались в переправах через реку, атаках крепостных стен, сражениях, взрывах, обвалах и торжественном, победном апофеозе. Иногда в сценарий был введен какой-нибудь праздник, прерывавшийся вестью о войне, о нападении неприятеля – празднество вводилось главным образом с целью дать место пляскам и пению.

Постановки такого рода собирали многочисленных зрителей, до десяти-двенадцати тысяч человек, и привлекали демократическую публику, особенно из числа молодежи[728]

Массовые батальные сцены задолго до изобретения кино ставились Алексеевым по кинематографическим законам («как бы для киносъемки»).

В 1896 году городское самоуправление поручило Алексееву устраивать летом по воскресным и праздничным дням народные гулянья в парке на Петровском острове.

В Петровском парке, рассказывает Алексеев,

…я надумал давать постановки под открытым небом, на пруду и на его берегах, хорошо доступных обозрению зрителей.

Наибольший успех имели осуществленные в последние годы функционирования парка «Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири» и «Взятие Азова Петром Великим»[729].

Действие «Взятия Азова» было мизансценировано следующим образом: первое действие – на противоположном от зрителей берегу продолговатого пруда (против мест для платной публики), второе – на протяжении всего пруда, и третье – на островке в центре пруда.

Берег и островок изображали требующиеся по сюжету местности, декоративная обстановка которых, сделанная на прочной подделке, в расчете на дневной свет и «натуральность» окружающей природы, сохранялась от одного воскресенья до другого. Более всего удался артиллерийский бой на кораблях петровского времени, восторженно принимавшийся зрителями, особенно в финальной сцене пожара неприятельской флотилии, весьма живописного на воде.

В постановке «Ермака Тимофеевича» мною было применено несколько удачных – или, точнее, удавшихся – выразительных приемов, новых для массовых постановок, даваемых на воде под открытым небом.

Упомяну об эпизоде прибытия гонцов в Москву дабы «бить челом» Ивану IV «сибирской землицей». С целью дать ощущение первопрестольной Москвы (при невозможности достигнуть этого в своеобразных условиях постановок под открытым небом), я скрыто разместил в зелени окружающих деревьев около полусотни разного звона колоколов, так что в необходимый момент перемены действия, перенесения его в Белокаменную, раздался, загудел, разнесся над водою виртуозно исполненный звонарями «малиновый перезвон», тогда как из-под земли поднялись глубоко закопанные внутрь, хорошо офактуренные очертания зубчатых стен Кремля.

Удался мне и заключительный эпизод гибели Ермака Тимофеевича в бурных водах Иртыша. На небольшом участке пруда, «локализированном» для глаз зрителя наподобие своего рода «выгороди», исполнитель роли Ермака выразительно падал в воду, которая при помощи особых мною изобретенных подводных приспособлений, «бурлила» и «закипала», скрывая Ермака, поглощая его своими «волнами». При исполнении этого эпизода зрители невольно ахали – единый вздох громадной толпы несся с берегов, отдаваясь гулким эхом…

При этих постановках число посетителей Петровского парка, по подсчету «турникетов», превысило восемьдесят тысяч человек[730].

«Удавшиеся выразительные приемы», о которых пишет Алексеев, теперь скорее напоминают кинематограф, чем театр. Трюк с гибелью Ермака, который «тонет», действительно погружаясь в «бурлящую» воду, в театре невозможен и противоречит самым фундаментальным канонам театрального искусства. Зато для кинематографа этот эпизод более чем органичен.

С 1898 года Алексеев работает в Петербургском попечительстве о народной трезвости: режиссером, главным режиссером, а с 1902‐го заведует всей театральной частью. Под его режиссурой проходили народные гулянья с театральными представлениями в Михайловском манеже, на Семеновском плацу, в Екатерингофском и Таврическом садах, Полюстрове, Петровском парке, на Васильевском острове, в саду при Народном доме в Александровском парке.

За свою деятельность в попечительстве Алексеев был удостоен звания почетного потомственного гражданина и большой золотой медали на Станиславской ленте[731].

К открытию Народного дома (1900) в Александровском парке, против Петропавловской крепости, Алексеев поставил историческую хронику Виктора Крылова «Петр Великий». «Обстановка „Петра Великого“ поражала богатством костюмов и роскошью декораций и аксессуаров. К участию в пьесе, кроме многочисленных статистов, была привлечена рота солдат одного из гвардейских полков»[732].

Алексеев руководил зрелищной частью Народного дома двадцать лет, ставя феерии, исторические и бытовые пьесы, драмы, комедии, оперы. «Народный дом вначале являлся своеобразным продолжением народных гуляний на площадях, – вспоминает режиссер. – Придя в него, я исходил из того, что наблюдал и чему научился на народных гуляньях Адмиралтейской площади, Марсова поля, Михайловского манежа»[733].

Один из посетителей Народного дома описывает свои впечатления от постановок Алексеева. «Мать решила, что для развития фантазии ребенка надо посещать волшебные феерии, которые показывал на сцене Народного дома маг и чародей театральных эффектов А. Я. Алексеев, – „80.000 верст под водой“ и „Дети капитана Гранта“ Жюля Верна, „Вий“ по Гоголю. Все эти спектакли представляли собой незабываемое зрелище благодаря неистощимой изобретательности постановщика, поражавшего зрителя быстрой сменой декораций. Огромное впечатление производило подводное царство с плавающими рыбами, акулами, спрутами. На сцену выползали гигантские удавы. Под колосниками реяли орлы – пикировали с неба и похищали кого-то из детей капитана Гранта. Все это сопровождалось звуковыми и световыми эффектами»[734].

Алексеев участвует в организации уличного политического карнавала 1 мая 1918 года. В 1919 году по его предложению у главного подъезда Народного дома силами Театральной мастерской Красной армии была представлена массовая постановка «Третий Интернационал»; в 1920‐м он был одним из устроителей революционной инсценировки «Блокада России» на Каменном острове[735].

«Что наиболее ценно было в режиссерской работе А. Я. Алексеева – это выдающееся и ныне почти забытое мастерство помпезного и „обстановочного“ спектакля, – говорится в статье, посвященной 85-летию со дня рождения мастера. – Но что представляет особый интерес – это разрабатываемая Алексеевым выдающаяся техника обстановочного спектакля. Алексеев поражает зрителя батальными сценами Полтавского боя, создающего полную иллюзию действительности. В его феериях гибнут в морских волнах корабли, низвергаются фонтаны, чудесными огнями светятся преображенные волшебством стены хижины, через вершины Альп по Чертову мосту переходят войска Суворова, и с грохотом взрывается мост. И когда он ставит, скажем, „80 дней вокруг света“ по Жюль Верну, то перед зрителем проходят торжественные религиозные шествия индусов, из туннелей вылетают поезда, от взрыва котла погибает океанский пароход»[736].

В 1908 году в Петербурге прошла демонстрация первого российского игрового фильма «Понизовая вольница», более известного под названием «Стенька Разин» (сценарий В. М. Гончарова, режиссер В. Ф. Ромашков). Съемка фильма проходила в окрестностях Петербурга (в Удельной?). И вполне вероятно, что эпизоды с лодками в фильме были поставлены Алексеевым.

Историк кино Анна Ковалова справедливо замечает, что до сих пор о непосредственной причастности Алексеева «к кинематографу писали применительно к одному лишь эпизоду: в 1913 г. фирма „Русское кинематографическое товарищество“, проводя съемки в Петровском парке, засняла инсценировку А. Я. Алексеева „Взятие Азова“».

Коваловой удалось установить, «что А. Я. Алексеев-Яковлев в середине 1910‐х гг. был не только театральным деятелем, но и весьма опытным кинорежиссером. К этому времени его фильмография насчитывала семнадцать картин: большинство фильмов, снятых в Петербурге в 1911 году, ставил именно А. Я. Алексеев. К сожалению, эти картины не сохранились, и о них нам известно очень немного: кинопресса о них почти не писала, а архивных документов, которые касались бы фильмов А. Я. Алексеева, тоже пока обнаружить не удалось»[737].

«Превращать театр в кино Алексееву помогал фотограф и кинооператор Александр Булла – брат Виктора Буллы и сын знаменитого Карла Карловича Буллы, – сообщает Ковалова. – К началу 1910‐х гг. он был уже достаточно опытен в кинематографическом деле: по всей видимости, он работал вместе с братом в сфере документального кино еще в 1900‐е гг.[738] Все фильмы, поставленные А. Я. Алексеевым, были сняты Александром Буллой, причем большая часть картин – это не адаптированные для экрана театральные сцены, а „чистый“ кинематограф. Тематика этих фильмов в целом отвечала установке на „новый репертуар, состоящий из русских пьес“[739], которую провозгласил „Продафильм“»[740].

Опыт постановки массовых батальных сцен под открытым небом закономерно привел Алексеева в кинематограф.

«ПУТЕШЕСТВИЯ» И «ПРОГУЛКИ» ПО НЕВСКОМУ ПРОСПЕКТУ[741]

Antonella d’Amelia

В 1713 году[742] (по другим источникам[743] – в 1712‐м) была прорублена в лесу Большая перспективная («першпективная») дорога, ведущая от Адмиралтейства к Александро-Невскому монастырю, которая в 1738‐м получила официальное название Невская Проспективная улица, а в 1781‐м была переименована в Невский проспект.

При Павле I в 1800 году вдоль проспекта (по обеим сторонам) устроили аллеи[744], и знаменитое первомайское Екатерингофское гулянье впервые было перенесено в город.

«С тех пор, как император Павел Петрович подарил Екатерингоф и Анненгоф князю Гагарину и графу Палену, майское гулянье и гулянье в Троицын день происходят уже не в Екатерингофе, а было 1‐го мая 1800 г. на Невском проспекте. Богатые экипажи тянулись в два ряда от Зеленого моста, через Большую и Малую Садовую улицы, вдоль Екатерининского канала, на Царицын луг. <…> Новое украшение этой улицы, т. е. Невского проспекта, аллеями обошлось в 60 тысяч рублей; от него особенно выиграли местные обыватели, потому что таким образом у них теперь под рукою приятное место для прогулок»[745].

Известные по литературе дневные прогулки (с двух до четырех часов) по левой солнечной стороне Невского от Полицейского до Аничкова моста вошли в моду в царствование Александра I, который любил гулять по Английской набережной, тогда же получило распространение слово «пешеходец»[746].

«Можно смело сказать, что только вокруг Зимнего дворца, на Невском проспекте до Аничкова моста, в двух Морских и в двух Миллионных была Европа, – вспоминает Булгарин город начала XIX века, – далее повсюду выглядывала Азия и старинная предпетровская Русь, с своею полудикостью и полуварварством»[747].

После того как в 1805 году посреди проспекта была проложена аллея от Полицейского до Аничкова моста[748], писатель-сатирик Николай Страхов с иронией отмечал:

Предки наши теряли жизнь сидючи, а ныне настал век потери оной стоючи, ходя и вне дома. Прогулка располагает всем образом жизни до такой степени, что всякому приезжему и давно здесь не бывавшему непременно нужно прежде всех мест идти на бульвар. Там он узнает, что ныне просыпаются в одиннадцать часов утра, начинают прогулки в два часа за полдень, продолжают до четырех, садятся за стол в пять, кончат обед в шесть часов; потом, кто чрез два, кто чрез три часа, но почти все бегут на бульвар, где остаются летом до одиннадцати, а зимою – до девяти часов. <…> Итак, бульвар для праздных людей есть средство никогда не быть с самим собою, женой, детьми, старыми приятелями, делами и совестию: верный способ вместо десяти добрых дел и десяти полезных мыслей во весь день ни одного не сделать и ни одной не иметь. Бульвар сделался сходбищем, куда идут торговать счастие, покупать веселие, прицениваться к найму друзей, нанимать и наниматься любить! <…> В мое время так называемая Англинская набережная почиталась лучшею прогулкою большого света, а люди малого мира смели только передвигать себя по набережной против Летнего сада. Сии богатые рамы зеркал, обтекающих и рисующих в себе прелестный Петербург, ныне променяны на бульвары, не имеющие округ себя ничего живого, кроме толпящихся людей[749].

В 1820 году Свиньин в заметке «Невский проспект в новом виде» отмечал перемены на парадной части улицы:

В прошедшем мае месяце Невский проспект, как некиим очарованием, принял новый, несравненно лучший вид, явился прекраснейшею в свете улицею, в коей единственно нуждалась великолепная столица для торжественных случаев и выездов. Как будто по мановению волшебного жезла исчез высокий булевар, разделявший его на две равные половины, и теперь уже на месте сем разъезжают экипажи по гладкой мостовой. Справедливость требует однако ж заметить, что если булевар сей стеснял лучшую в столице улицу, то заключал для пешеходцев и некоторые выгоды, коих не представляют тротуары, сделанные ныне по обеим сторонам улицы. Во-первых, пешеходец, идя по нем, не был обеспокоиваем встречею с экипажем, коих теперь должен он беречься при всяком переходе мимо ворот под домами; во-вторых, взор его любовался ровно обеими сторонами улицы, и наконец с булеваром исчезнет любопытная отличительность сей улицы, нередко случавшаяся весною, т. е., что на одной стороне катались еще в санях, а по другой неслась пыль столбом от карет и дрожек! Но главная цель, для коей, вероятно, был он устроен, чтобы пешеходец во всякое время мог найти здесь приятное и покойное гулянье – оставалась невыполненною: ни весною, ни осенью, когда всего более нужно удобство уклониться от грязи, – нельзя было почти ходить по булевару. В сем отношении нынешние тротуары несравненно превосходнее – быв вымощены плитами, они всегда сухи, даже после самого сильного дождя.

Л. Бонштедт. Невский проспект у Аничкова моста. Бумага, акварель. 1847

Невский проспект имеет в ширину двадцать четыре сажени. Длина его от Адмиралтейства до Аничкова мосту 1 верста 435 сажен, от Адмиралтейства до Знаменья 2 версты 405 сажен, до Невского монастыря 4 версты 185 сажен (4,6 км – А. К.). Следовательно, он превосходит длиною величайшие лондонские улицы – Оксфордскую и Портландскую, из коих первая около 2½ версты длиною, а другая с небольшим 2½ версты. Сверх того, Невский проспект не имеет единообразия сих улиц, утомительного для глаз при самой огромности и великолепии зданий, кои быв почти все одной высоты и одинакового кирпичного цвета, представляются бесконечными казармами. Напротив того, у нас, кроме разнообразия архитектуры и цвета домов, пред многими зданиями на сей улице находятся площадки и уступы, как-то: перед Казанским собором, католическую церковью, Гостиным двором и дворцом великого князя Николая Павловича[750]. Зелень дерев, коими усажено пространство между Полицейским и Аничковым мостами, по обеим сторонам улицы у тротуаров (числом около 500 лип), придает не мало красот сей единственной улице. Сверх того, они не будут допускать пыль проникать в домы. Пятьдесят фонарей с реверберами[751], привешенных на чугунных столбах изящной фигуры (вылитых на заводе г. Кларка, по рисункам инженер-майора Базец), будут разливать яркий свет на сем пространстве улицы. Каждый из сих столбов имеет три сажени в вышину и поставлен на гранитовом пьедестале вышиною около 1½ аршин.

Улица сия украсится еще более, когда на Казанской площади поставится предположенный монумент князю Кутузову-Смоленскому[752] и Аничков мост переделается во всю ширину улицы, подобно Полицейскому. Желательно также, чтобы господа хозяева домов взяли пример с г. Данилова, устроившего дождевые трубы у своего дома, что на Садовой и на Фонтанке, таким образом, что вода с крышек стекает под тротуары и не обеспокоит нимало гуляющих по ним[753].

А в 1830 году газета «Северная пчела» сообщала:

Невский проспект в С. Петербурге есть без сомнения лучшая улица в мире, как по правильности, длине и ширине своей, так и по красоте, великолепию зданий. Две оконечности Невского проспекта, Адмиралтейство и Невский монастырь, соединяются рядом величественных церквей и зданий, между коими Аничковский дворец и Гостиный двор занимают первое место. Присовокупте к этому новостроящийся театр[754], великолепные мосты, тротуар, множество богатых магазинов, и вы не найдете ни в одной столице ничего подобного. Иностранцы исстари называют Невский проспект улицею веротерпимости[755]. Здесь находятся Казанский собор, церковь Знамения, Александроневская лавра, церкви римско-католическая, лютеранская и армянская. Поэт мог бы смело назвать Невский проспект душою Петербурга. Здесь средоточие торговли и общее собрание жителей по делам и для прогулки в длинную нашу зиму. Кто был однажды в Петербурге, тот вспоминает о Невском проспекте, как посетитель Парижа о Пале-Рояле[756].

Далее в заметке говорится, что «г. Прево, надзиратель выставки произведений русских художников, вздумал издать рисунок Невского проспекта в виде панорамы. <…> Исполнение сего предприятия поручено русским художникам гг. Садовникову и Иванову».

В 1830–1835 годах художники Иван и Петр Ивановы по акварелям Василия Садовникова изготовили огромную панораму (более 15 метров в длину) Невского проспекта от Адмиралтейства до Фонтанки[757]. В первой половине XIX века зарисовки Невского проспекта оставили Николай Алферов, Вильгельм Барт, Карл Беггров, Людвиг Бонштедт, Тимофей Васильев, Карл Вольф, Матиас Габриэль Лори, Андрей Мартынов, Федор Неелов, Бенжамен Патерсен[758] и др. Заметим, что все эти художники зафиксировали проспект только на участке от Мойки до Фонтанки.

Иван Пушкарев приводит описание Невского конца 1830‐х годов:

Вот Невский проспект, предмет водевилей, эпиграмм, повестей и рассказов. Не бывавши даже в Петербурге, вы может быть слышали о Невском проспекте в какой-нибудь отдаленной деревеньке, в кругу семейств, посещавших нашу северную столицу. Добрые помещики любят развлекать однообразие сельской жизни, скуку семейных вечеров разговорами о Невском проспекте, о пышности и великолепии его магазинов, кондитерских, гостиниц, о красоте и ловкости магазинщиц и необыкновенной услужливости магазинщиков, о превосходной перспективе для прогулок, для приятных ощущений. По справедливости, Невский проспект заслуживает особенное внимание и посетителя-провинциала и наблюдателя-космополита; одни называют эту длинную улицу знаменитою областию мод, другие большим европейским рынком; но кажется проще и справедливее сказать, что это обитель русской мелкой промышленности, перешедшей сюда с Большой Садовой улицы и перерядившейся в иностранный костюм ради слепого подражания. От Адмиралтейского бульвара до Аничкова моста вся левая часть и часть правой стороны Невского проспекта унизаны магазинами под иностранными вывесками. Сквозь зеркальные стекла, как в калейдоскопе, пестрятся блонды, чепчики, английские гравюры, детские платья, конфеты, французские сюрпризы, хрустальные скляночки, искусственные цветы, парижские куклы, поддельные зубы, парики, механические и химические инструменты, и все это представляется глазам вашим в привлекательном виде, днем освещенное лучами солнца, ночью ослепительным блеском газа; манит воображение ваше, обольщает чувства и волею или неволею, а вы зайдете в модный магазин и присядете отдохнуть на вылакированный прилавок. Не угодно ли вам купить чего-нибудь? Пред вами все изделия вкуса, прихоти моды, изделия с волшебными прилагательными: аглицкое, голландское, италианское, французское. Не сгрустнулось ли вам, может стать, при мысли, что между всеми и безделками и товарами не видите ничего русского, своего, отечественного произведения; но посмотрите пристальнее – это фокус-покус мелкой промышленности. Чтоб услужить вам чем-нибудь не-русским, она переносит сюда из грязных русских мастерских сделанные руками русских или чухонцев по иностранным рисункам разные товары, которые после бережно кладет за зеркальное стекло шкафа или на столик красного дерева роскошно убранного магазина. В нескольких магазинах вы найдете только главных хозяев – французов, англичан, в других русских купцов и по большей части сидельцев[759] из иностранцев; почитая память прежних своих основателей, многие магазины сохраняют до сего времени с благодарностию их фамилию на своих вывесках, и теперь еще прочтете: магазин бывший Ленца и прочих содержателей, давным-давно расставшихся и с здешним миром, и с промышленностию. От Аничкова моста к Знаменской меньше уже иностранных магазинов; кое-где мелькают вывески с словами Handlung, Verkauf, Vente[760], зато целый ряд лавок наполнен конскою сбруею, рогожами, циновками и прочими необходимыми в хозяйственном быту материалами; самую же резкую противоположность с великолепным убранством Невского проспекта в начале представляет все почти пространство между Знаменским мостом и Невским монастырем, которое можно назвать изнанкою пышного Невского проспекта. В этой стороне едва слышен городской шум; нет здесь ни модных магазинов, ни купцов-иностранцев, ни мамзель, ни мадам продавщиц, ни покупателей аматёров[761]; нет даже торцевой мостовой: чем идете далее, тем становится уединеннее, встречаете лишь вонючие ряды с смолою, рыбою, некрасивые деревянные домики, длинные заборы, грязные пустыри, на которых весною бродят коровы, – и все это истребляет постепенно первое впечатление, какое произвели на вас начало и средина Невского проспекта[762].

Таким образом, Невский проспект исторически разделился на три части: светская публика предпочитала проводить время на участке от Мойки до Фонтанки, далее (до Лиговки) находились различные торговые и прочие заведения для состоятельной публики, а район от Знаменской площади до Александро-Невской лавры был заселен простонародьем.

Маркиз де Кюстин, посетивший Петербург в 1839 году, делится своими впечатлениями от Невского проспекта:

Главная улица Петербурга называется Невским проспектом и заслуживает несколько более подробного описания. Эта красивая улица служит местом прогулок и встреч всех бездельников города. Таких, правда, не слишком много, ибо здесь не ходят ради самого процесса гуляния. Каждый шаг имеет свою цель, независимую от удовольствия. Передать приказание, спешить к своему начальнику, засвидетельствовать нужному лицу почтение – вот что приводит в движение население Петербурга.

Этот именуемый проспектом бульвар вымощен ужасающими булыжниками неправильной формы. Но здесь, как и на некоторых других главных улицах, в булыжной мостовой проложены деревянные дороги – нечто вроде паркета из осьмиугольных или кубических сосновых брусков.

Две такие полосы торцов шириной от двух до трех футов, разделенные булыжной мостовой, по которой бежит коренник[763], проложены с каждой стороны улицы. От домов их отделяют широкие тротуары, выложенные плитняком, на отдаленных улицах сохранились еще жалкие деревянные панели. Этот величественный проспект доходит, постепенно становясь все безлюднее, некрасивее и печальнее, до самых границ города и мало-помалу теряется в волнах азиатского варварства, со всех сторон заливающих Петербург, ибо самые пышные его улицы сходят на нет в пустыне. <…>

После полудня на Невском проспекте, на обширной площади перед Зимним дворцом, на набережных и мостах появляется довольно большое количество экипажей разнообразного вида и причудливых очертаний. Это придает некоторое оживление унылому городу, самой монотонной из всех европейских столиц[764].

С 1830‐х годов светские прогулки проходят на Невском в зимнее время, весной переносятся на Английскую набережную, а затем – в Летний сад.

«На Невском проспекте гуляют только зимою и весной, – сообщал Александр Башуцкий в 1834 году, – с приближением лета толпы редеют и начинают переливаться отсюда на Адмиралтейский бульвар, Дворцовую и Английскую набережные, и в Летний сад»[765],[766].

«Весной, во время распутицы, когда на Невском появлялась грязь и начиналась уборка, гулянье переносилось на Английскую набережную, а потом в Летний сад, – говорилось в заметке „Английская набережная“. – Все гуляют по Английской набережной, одному из прелестнейших гульбищ петербургских, имеющему перед всеми другими еще то преимущество, что оно не составляет сообщения между многолюдными частями города, и на нем почти не видать простого народа, в особенности несносных мастеровых мальчишек, одним словом, на нем нет мешаной толпы, неизбежной на Невском проспекте, центре всей петербургской деятельности. Желающих погулять с истинным наслаждением приглашаем на Английскую набережную, тем более что мода на это гульбище продлится только до светлого праздника[767], а там поведет она всех в зеленеющий Летний сад»[768].

Русская литература, отдавая должное внешней привлекательности проспекта, воспринимала его как метафору человеческого бытия.

Еще в 1810 году Николай Страхов в очерке «Невская улица» писал:

Что быть может нравоучительнее, что быть может одно другому противуположнее, как не начало и конец Невской улицы? Большой бульвар с последующим малым, – суть шумные дороги сует и страстей, которые ведут в Невский монастырь, сие училище отвержения от мира. <…> Глубокая тишина Невского кладбища поглощает весь шум и все привидения сей великой улицы, которая оттуда представляется огромной мечтою, составленною из народа, долженствующего в свое время отдать долг природе… <…> На Невской улице премножество вывесок и надписей, которыми беспрерывно увешаны и наполнены снизу доверху все домы, в три жилья построенные. С одного конца до другого она заключает в себе энциклопедию в лицах и действии. На сей улице находятся все художества, со всех концов земли свезенные вещи ценою от одного рубля до миллиона, начиная с самой необходимости для скупого, до желания и роскоши сибарита, с самого тупого понятия камчадала до утонченного ума Ньютона. Всех людей мысли, желания, страсти и воображения в полной мере могут быть удовлетворены в сей улице. <…> Невская улица с освещенными своими окнами доставляет философу средство познать в один вечер все суеты, страсти и желания жизни человеческой. Сколько увидишь различных явлений в окнах магазинов, рестораций, кухонных столов, гостиниц, трактиров и конфектных лавок[769],[770].

А в 1834 году Александр Башуцкий отмечал:

Этот проспект, обширное поле для наблюдений нравописателя и умствований философа, открывает им быт, занятия, страсти и слабости жителей почти всех разрядов; он как будто главная артерия Петербурга, от которой стремятся другие меньшие, питающие различные члены столичного тела. <…> Когда вы вглядитесь, когда вы вслушаетесь в Невский проспект, начинающийся Экономическим обществом, проходящий чрез все обольщения и роскоши жизни и оканчивающийся монастырем и кладбищем; когда вы пробежите его с конца на конец, тогда вам покажется, что это огромный, живой калейдоскоп, в который всыпано все человечество, с своею жизненною деятельностию, с своими модами, слабостями, чувствами, замыслами, причудами, знаниями, страстями, расчетами, красотою и безобразием, умом и безумием; вам покажется, что все это вертится, мелькает, бежит, летит мимо вас, с изменчивостью, быстротою и блеском мысли или молнии![771].

Повесть Гоголя «Невский проспект» (1835) открывается панегириком: «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет всё. Чем не блестит эта улица – красавица нашей столицы! Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага Невского проспекта. <…> Невский проспект есть всеобщая коммуникация Петербурга», а завершается сетованием: «О, не верьте этому Невскому проспекту! <…> Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!»[772]

Как злословила «Северная пчела», «постоянные жители столицы живут и умирают, не заглядывая никуда, что выходит за пределы Невского проспекта и его ближайших окрестностей»[773].

Романтический культ природы и живописности способствовал появлению на Западе во второй половине XVIII века литературного жанра «прогулка» (promenade)[774]; переводы на русский язык этих «прогулок», содержащих изображения быта и нравов, стали появляться в конце XVIII века и пользовались большим спросом у читателей. Повышенный интерес проявлялся и к путешествиям. «Вы можете смело биться об заклад, что по крайней мере два раза в неделю везде говорят о путешествиях! Путешествия сделались ныне европейскою страстью: это мономания нашей эпохи»[775].

Т. А. Роболи в статье «Литература „путешествий“» пишет: «К моменту появления в России „Писем русского путешественника“ Н. М. Карамзина, с которых по настоящему следует вести русскую родословную литературных путешествий, на Западе в этом жанре дифференцировались два основных типа: один собственно – стерновский[776], где настоящего описания путешествия, в сущности, нет; и другой – типа Дюпати[777], представляющий гибридную форму, где этнографический, исторический и географический материал перемешан со сценками, рассуждениями, лирическими отступлениями и проч. Оба типа строятся как бы на двух параллелях: 1). реальное путешествие, с относящимся к нему вводным материалом повестушек и проч., и 2). путешествие воображения (воспоминания, рассуждения и т. д.)»[778],[779].

К первому типу можно отнести, например, «Прогулку по тротуару Невского проспекта» Булгарина, ко второму – «Чувствительное путешествие по Невскому проспекту» Яковлева (см. о них ниже).

Итальянская исследовательница Антонелла д’Амелия отмечает, «что тексты-прогулки с их точными описаниями внешней стороны города близки по своей структуре пейзажной живописи, диорамам и панорамам начала XIX в.: как панорамы и диорамы старались воспроизвести совершенное подобие природы… так тексты-прогулки и панорамная литература начала века пытаются воспроизвести виды и приметы города с фламандской точностью, стремятся создать изображение города»[780],[781].

По мнению Владимира Топорова, в 1830‐х годах «в русской литературе появляются тексты довольно близкие к „физиологическим“ очеркам, образующим состав „пред-физиологического“ периода в ее развитии… <…> необходимо отметить особую установку на „эмпирическое“, на „как оно есть на самом деле“ („дагерротипичность“)»[782].

Заметим также, что иногда «литературное путешествие» становилось своеобразным путеводителем. Так, например, в 1821 году, когда вошли в моду поездки в Ревель (ныне Таллинн), выходит книга Александра Бестужева «Поездка в Ревель». В это время достопримечательности города еще не были описаны (первый путеводитель появился в 1833 году), и сочинение Бестужева стало руководством, которому следовали последующие путешественники; заметное влияние этого текста прослеживается в «литературных путешествиях» («И моя поездка в Ревель 1827 года» Павла Свиньина и др.).

Героем «путешествия» и «прогулки» стал и Невский проспект.

Первым совершил свое «путешествие» по главной улице столицы москвич Павел Лукьянович Яковлев[783] (1789–1835), поместивший в журнале «Благонамеренный» (1820. № 11, 12, 15; 1821. № 16–18) «Чувствительное путешествие по Невскому проспекту» (отд. изд.: М., 1828). После прослушивания лекций в Московском университете (1804) Яковлев поступил на службу в Коллегию иностранных дел. В 1818–1820 годах он живет в Петербурге (состоя в той же Коллегии) и сотрудничает в «Благонамеренном», который издавал его дядя – Александр Ефимович Измайлов, а также в других журналах: «Вестнике Европы», «Невском зрителе», «Сыне отечества». Яковлев превосходил Измайлова «своей страстностью в борьбе с ненавистными ему сентиментальными и романтическими направлениями в нашей литературе», его фельетоны «затрагивали недостатки среды литераторов»[784].

Яковлев, как и его современники, был хорошо знаком с книгой английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768), которая была переведена на русский язык под разными заглавиями: «Стерново путешествие по Франции и Италии» (СПб., 1783) и «Чувственное путешествие во Францию» (М., 1803). Книга Стерна стала пародией на традиционный жанр путешествия, для его героя, «чувствительного путешественника», главная цель передвижения – «шаг к самопознанию»[785], а не описание реальной топографии.

Яковлев также определяет себя как «сантиментального путешественника», он указывает дату и год путешествия – май 1818 года (год приезда автора в Петербург) и маршрут: «от Адмиралтейского бульвара до Аничкова моста»[786], т. е. по левой, аристократической стороне проспекта. Чувствительный герой книги Яковлева отправляется по этому пути, чтобы описать «странствия, похождения, приключения, замечания, мечтания», потому «что надобно хорошенько осмотреть свет, прежде, нежели оставить его»[787].

Взглянув на Невский со стороны Адмиралтейства, автор начинает свое путешествие по левой стороне проспекта, последовательно продвигаясь к конечному пункту – Аничкову мосту. Вначале он заходит в одну из «лучших кондитерских в Петербурге» – лавку Лареды (первый дом по левой стороне Невского). Однако, помня, что он путешественник, снимает номер в гостинице «Лондон» (первый дом по правой стороне проспекта) и, воображая себя приезжим, наблюдает из окна за уличной жизнью. На следующий день, покинув гостиницу, он заходит в «модную лавку» (все лучшие магазины находились на левой стороне Невского), выйдя из которой встречает приятеля и вместе с ним отправляется в клуб – «Большое танцевальное собрание» у Полицейского моста. Далее он посещает книжную лавку, кухмистерскую, кондитерскую Амбиеля (в доме Армянской церкви), «торопясь дойти до Аничкова моста», он проходит мимо Гостиного двора, Императорской публичной библиотеки, Малого театра (между библиотекой и Аничковым дворцом) и почти доходит до моста («Аничков мост близехонько»). Сама улица не особенно интересует путешественника, он сообщает некоторые бытовые подробности лишь о заведениях, в которых он побывал и где наблюдал за приезжими и петербуржцами, слушал их разговоры, записывал наблюдения. Особое его внимание, как начинающего литератора, приковано к среде собратьев по перу. Завершив прогулку, автор не может все же удержаться от моральных сентенций и, следуя установкам нравоучительной литературы предшественников, объявляет «себя врагом всех путешественников», констатируя: «…Всего хуже путешествовать. <…> …Одно и то же везде! Те же люди, те же страсти, те же добродетели и пороки»[788].

Откликаясь на выход книги Яковлева, критик «Московского телеграфа» писал: «Со времен путешествия по моей комнате, явилось много путешественников, подражавших остроумному графу Местру[789]. Они отправлялись путешествовать по улицам, по комнатам, даже путешествовали в карманы[790],[791], и находили о чем писать. Нашему соотечественнику предлежал путь обширный: он мог пройти от Адмиралтейства до Александро-Невского монастыря; но прошел недалеко; мог заметить многое, очень многое, и заметил немного. Но в этом немногом есть острое, схваченное удачно и верно (напр. описание лиц в трактире Лондоне). Некоторые описания показались нам слишком уж карикатурными и неестественными»[792],[793].

В 1824 году появляется очерк «Прогулка по тротуару Невского проспекта», автором которого был Фаддей Булгарин (1789–1859) – журналист, издатель журнала «Северный архив» (1822–1829) и приложения к нему «Литературные листки» (1823–1824), где и был размещен очерк.

Булгарину был хорошо известен Петербург, здесь он окончил Сухопутный шляхетский кадетский корпус (1806), а с 1819 года постоянно жил в столице. В 1823–1824 годах он снимал квартиру в доме Котомина[794], где находилась знаменитая кондитерская, владельцем которой в те годы был Саломон Вольф.

Так же, как Яковлев, Булгарин отождествляет себя с путешественником и проделывает путь от Мойки до Фонтанки, по которому ежедневно прогуливалась светская публика. Цель его путешествия – не самопознание, а «наблюдение над толпою гуляющих», однако и ему не чужды моральные оценки: «физиогномии и приемы» гуляющих не только «развлекают» его, но «и открывают некоторые нравственные истины». При этом очерк Булгарина построен как две серьезные экскурсии: ретроспективная (история возникновения Невского проспекта и построек на нем) и современная (описание магазинов и товаров, кондитерской Вольфа, трактира «Лондон» и пр.). Фиксируя нравы и обычаи петербуржцев, Булгарин (в отличие не только от Яковлева, но и от Свиньина) подробно описывает мельчайшие детали быта, на которые его предшественники не обращали никакого внимания.

Этнографизм Булгарина, его подчеркнутый интерес к жизни города представляется уникальным. Возможно, острота взгляда писателя в какой-то мере была связана с его польским происхождением и умением взглянуть со стороны на русскую бытовую культуру[795].

Повесть Владимира Даля (1801–1872) «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту», вышедшая в журнале «Москвитянин» в 1843 году, начинается с описания Невского проспекта, его значения в жизни горожан:

Невский проспект, от Дворцовой площади и до Невского монастыря, – это не только целый город, целая столица, это целый мир; мир вещественный и мир духовный, мир событий, столкновений, случайностей, мир хитрой и сложной расчетливости, тонких происков, продувного пустозвона и грубых обманов; это палата ума и торная колея дурачества; бездна премудрости и шутовской подмост фиглярства; кладезь замысловатости и битая мостовая пошлости; картинная галерея скромной модности и позорище модной скромности; выставка щегольства, роскоши и вкуса – базар чванства и суетности, толкучий рынок многих, если не всех, слабостей и глупостей людских; опорная точка, основание действий и целой жизни одного человека – поворотный круг и солнцестояние другого; это ратное поприще и укромная келия – бег взапуски на беспредельное пространство и тесный круг коловращения вкруг наемного очага[796].

Однако Даля интересует не сам Невский, а судьба конкретной личности, чья жизнь прошла на проспекте: «Это не тот мир, о котором я хочу говорить; дайте мне рассказать вам, каким образом для одного частного человека весь мир ограничивался, собственно, стенами Невского проспекта… …Наш герой не сбивался во весь свой век со столбового пути Невского проспекта, и был, и жил тут весь свой век, тут он начал жизнь, тут и кончил»[797].

Герой повести – подкидыш Иосиф, воспитанный в семье петербургских немцев, живших в конце Невского, вблизи Александро-Невской лавры, откуда и «начинается прогулка этого человека по правой, плебейской стороне» Невского. Вместе с приемными родителями, по мере улучшения их состояния, меняя квартиры, продвигается Осип Иванович по проспекту, который стал для него «улицею родины, жительства и службы», и наконец достигает начала Невского, где снимает комнатку на чердаке. «Чем и заключил, – пишет Даль, – первую половину прогулки своей по Невскому проспекту, прошедши в тридцать лет всю правую сторону его, от монастыря до Дворцовой площади. <…> Житье-бытье Осипа Ивановича во вторую половину жизни его на пути от Дворцовой площади обратно до Невского монастыря, по левой, аристократической стороне проспекта»[798].

Невский для Осипа Ивановича – заколдованное место, он панически боится выйти за его пределы, отклониться от привычного пути на службу или обратно домой.

В 1846 году появляются «Прогулки по Невскому проспекту», изданные Егором Расторгуевым. В справочной литературе сведения об авторе отсутствуют, удалось только установить, что Егор Иванович Расторгуев – писатель 1810‐х годов (псевдоним – Е. Р.), выпустивший книги: «Радость России, или Возвращение в отчизну великого и свыше благословенного императора отца отечества Александра I» (СПб., 1815); «Посещение Сибири в 1837 году его императорским высочеством государем наследником цесаревичем» (СПб., 1841); «Мысли русского вслух на Новый год» (СПб., 1843).

Рецензенты упрекали Расторгуева в том, что его «мнения так сбиты, что очень часто встречаем страшные противоречия»[799], а книга «написана для собственного удовольствия» автора, хотя «из этих прогулок можно было сделать что-нибудь занимательное, особенно для приезжих, которые нуждаются в хорошем указателе Невского проспекта»[800], т. е. в конкретных адресах заведений. Претензии к писателю кроются в созревшей потребности иметь авторитетное справочное издание по Невскому проспекту.

В 1842–1844 годах «Северная пчела» вела специальную рубрику «Указатель Петербурга для иногородних», в котором особое место уделялось Невскому проспекту. Алексей Греч в 1846 году выпустил подобное издание: «Весь Петербург в кармане: Справочная книга для столичных жителей и приезжих, с новейшим планом Петербурга», где детально представлен и Невский проспект. Однако обстоятельная работа Греча была встречена критикой пренебрежительно: в «этой книжечке… неточностей много… <…> так что если кто-нибудь с этой книжечкой в руках вздумает отправиться отыскивать квартиры некоторых лиц, тот напрасно только потеряет время и утрудит себя»[801].

Егор Расторгуев не ставил перед собой задачу написать адресное руководство по Невскому проспекту.

«Невский проспект вмещает в себе тысячи разнообразных предметов, дающих неистощимую пищу для мыслителя и для наблюдателя, – говорит автор в предисловии. – При прогулках на Невском проспекте многое было замечено, а наиболее то, что так отличительно характеризует Невский проспект, – но нет возможности всего пересказать, что видел и замечал»[802].

Герой начинает свое путешествие издалека. Расставшись с «постоянным жилищем» в городе, он отправляется в Кронштадт, садится на пароход и плывет «в Петербург, чтобы подобно большей части приезжающих сюда насладиться» панорамой приближающегося города, при этом его «внимание обращено было более на пассажиров»[803] (гл. I «Пароход). С пристани он попадает сразу на главную улицу. «Известно, что путешественнику, намеревающемуся обозреть какой-нибудь город, по необходимости следует там и жить, – рассуждает герой, – и мне, как путешественнику и телом и душою, неоспоримо надобно поселиться на Невском же проспекте»[804]. После поисков гостиницы (приводится описание состояния «гостеприимных» домов) он наконец поселяется на Невском (гл. II «Дома для приезжающих»). Однако герой не спешит выйти на проспект. Позавтракав, он внимательно изучает свое жилище («Извините, все это я рассказываю потому, что путешественник нынешнего тона всегда должен объяснять, что он ел, пил и прочее»), затем любуется из окна «живою панорамою проспекта»[805], потом избавляется от назойливых просителей (гл. III «Квартира приезжего»). Прежде чем начать задуманное путешествие, герой, как и его предшественник у Булгарина, подробно погружается в исторический экскурс (гл. IV «История Невского проспекта»; гл. V «География и статистика Невского проспекта»; гл. VI «Климатология Невского проспекта»). Напомнив читателю, что «описывая какую-нибудь страну, путешественник должен описать нравы и обычаи ее жителей»[806] (гл. VII «Нравы на Невском»), он начинает «путешествие» по проспекту.

Выйдя на Невский, герой решил вначале «обнять взором, насладиться всею красотою Невского проспекта, взглянуть на его панораму» с башни Городской Думы, «не в уменьшенном, скраденном размере», как на картинных видах популярных в эти годы панорам различных городов Европы, «но в настоящем, истинном его великолепии»[807]. Спустившись с башни, он обращает внимание читателя на оформление уличных вывесок, сетуя, что «все надписи по Невскому проспекту решительно на французском языке и редко кой-где с переводами по-русски»[808] (гл. VIII «Невский проспект, прогулка 1»).

Следующие главы книги (все они имеют подзаголовок: «Прогулка») посвящены уличной жизни проспекта и его обитателей, транспорту, местам развлечений и увеселений, магазинам и лавкам, кондитерским и кафе-ресторанам, торговле сигарами и винами, коаферам (парикмахерам) и портным, Гостиному двору, Казанскому собору и Невскому за Лиговским каналом.

Таким образом, у Расторгуева Невский проспект представлен на всем его протяжении в виде подробнейшей бытовой панорамы («Рама широка, можно добавить портретов», – гласит эпиграф к книге).

Книга написана в традициях «пред-физиологического» (термин В. Н. Топорова) очерка и содержит ценнейшую информацию о повседневной жизни столицы в 1840‐х годах, достоверность которой подтверждают материалы, помещенные на страницах газеты «Северная пчела», и другие источники.

К середине XIX века исчезает жанр «путешествий» и «прогулок» по Невскому, больше не встречается его подробного описания, а сам проспект становится лишь фоном для бытовых очерков[809]; выходят также специальные издания, посвященные главной улице столицы[810]. А в связи с двухсотлетним юбилеем Петербурга появляется иллюстрированный увраж с фотопанорамой проспекта (Божерянов И. Н. Невский проспект. 1703–1903: Культурно-исторический очерк двухвековой жизни Санкт-Петербурга. СПб., 1901–1903. Т. 1–2).

На рубеже XX века светская публика предпочитает, как тогда выражались петербуржцы, «делать большие прогулки»[811] по Большой Морской улице.

«Обычная жизнь города была бедна и однообразна, – вспоминает Осип Мандельштам Петербург начала XX века. – Ежедневно к часам пяти происходило гулянье на Большой Морской – от Гороховой до арки Генерального штаба. Все, что было в городе праздного и вылощенного, медленно двигалось туда и обратно по тротуарам, раскланиваясь и пересмеиваясь: звяк шпор, французская и английская речь, живая выставка английского магазина и жокей-клуба. Сюда же бонны и гувернантки, моложавые француженки, приводили детей: вздохнуть и сравнить с Елисейскими полями»[812].

В цитируемых текстах сохранены архаические формы слов и авторские стилистические особенности. За содействие в работе благодарю: Викторию Горбачеву, Ксению Кумпан, Василия Коковкина и Олега Чеховича.

БЫТ ПЕТЕРБУРГСКОГО КУПЕЧЕСТВА В XIX ВЕКЕ[813]

Купеческое сословие, наряду с другими, было учреждено Петром I, который «начал по иностранным образцам придавать русскому торговому сословию самостоятельное устройство в виде особой общины». Главное отличие купечества от остальных сословий «состояло, кроме запрещения перехода торговым людям в другие звания, в их отдельной подсудности». Петр I разделил купечество на две гильдии, открыл купеческие биржи и настаивал, чтобы купечество «действовало торговыми компаниями, а не врозь, и чтобы один русский купец не вел торгов в подрыв своему собрату, но чтобы все купцы действовали единодушно»[814]. Купцов, которые в это время были податным сословием, принудительно переселяли в Петербург – главный центр торговли с заграницей.

Так как городское население росло преимущественно за счет крестьян, то им уже в 1723 году разрешили за определенный ценз (500 рублей) и при наличии отпускных свидетельств от помещиков записываться в купечество, и они быстро пополняли ряды торговых людей. (Крестьяне всегда были самым многочисленным сословием в Петербурге[815]: в 1869 году они составляли 31% от всего населения, а в 1897‐м – 59%.) Пробиться в купцы стоило крестьянину неимоверного труда. И далеко не у всех так успешно складывались дела, как у крестьянина Ярославского уезда А. П. Березина (род. в 1728 году), который оказался в Петербурге в 1747‐м. Первое время он был прислугой у чиновника (возил воду, топил печь, сторожил дом и т. д.), затем работал в мучной лавке, скопил деньги и вступил в купеческое сословие. К 1760‐м годам он уже имел собственный дом, состоял купцом 1‐й гильдии и даже был избран городским головой[816].

В 1775 году было образовано гильдейское купечество: в одну из трех гильдий можно было записаться в зависимости от объявленного капитала. Окончательное оформление купеческого сословия завершилось с изданием в 1785 году Городового положения. Купцы всех трех гильдий освобождались от рекрутской повинности (службы в регулярной армии), а 1‐й и 2‐й гильдий – от телесного наказания. Купцы 1‐й гильдии получили право иметь фабрики и заводы, загородные дома, морские суда и торговать за пределами империи. Вторая гильдия занималась промыслом внутри России, а купцы 3‐й гильдии ограничивались мелким торгом, содержанием трактиров, постоялых дворов, бань. При Екатерине II купцам 1‐й и 2‐й гильдий разрешили носить шпагу и посещать императорский Двор, они стали получать чины, а это открывало возможность перейти из купеческого сословия в потомственное дворянство. По мнению писателя и журналиста Евгения Карновича, этим переходом состоятельного купечества в дворянство и «объясняется недолговечность торговых домов»[817].

Неустойчивость купеческих династий связана с разными причинами (с экономической политикой государства и пр.), но это выходит за рамки настоящей статьи. Однако отметим, что продолжительность купеческого рода в Петербурге в XIX веке составляла, как правило, два (реже три) поколения, что было характерно и для Москвы[818]. Об этом говорит выходец из купеческой семьи Михаил Пыляев: «Имена старых купцов беспрестанно исчезают из списков купечества; насчитать много купцов, чей дед и отец были купцами 1‐й гильдии едва ли возможно; у нас купеческая фамилия почти всегда кончается со смертью основателя фирмы. Одно время богатые купцы тянулись в дворянство, хлопотали о получении чинов и спешили во что бы то ни стало родниться с знатными дворянскими фамилиями. <…> Получивших дворянство купцов и торговавших после весьма немного»[819].

В 1846 году был создан орган самостоятельного управления – Санкт-Петербургская купеческая управа, который занимался всеми делами сословия и обязательно благотворительной деятельностью[820]. В 1863 году купечество разделилось на две гильдии, при этом указывалось: «Купеческое звание по самому существу своему не наследовано. <…> Название купца получает только то лицо, на имя которого выдано свидетельство на право торговли». Купцы, помимо «свободы от телесного наказания», впервые получили право «на свободное проживание во всей Империи», а купцы 1‐й гильдии – на потомственное почетное гражданство, и, как прежде, могли «за оказанные отечеству особо важные заслуги удостаиваться награждения чинами и орденами»[821].

Когда в 1861 году в доме Руадзе (на Мойке) открылся клуб, официально именовавшийся Санкт-Петербургским русским купеческим собранием, купцы по-разному отнеслись к совместному проведению досуга. В уставе клуба говорилось:

«С.-Петербургское Русское купеческое Собрание имеет своею целию доставить членам своим и их семействам возможность проводить свободное от занятий время с приятностию и пользою. С этой целию Собрание дает для своих членов и их гостей балы, маскарады, семейные обеды, танцевальные, музыкальные и литературные вечера, выписывает газеты, журналы и вообще лучшие периодические издания и книги, а также приглашает лиц специальных по разным наукам для чтения лекций, которые служили бы к распространению между членами Собрания полезных сведений и знаний»[822].

В клубе разрешалось играть на деньги в карты и бильярд, причем не уплативших проигрыша за игру исключали из Собрания. Писатель Николай Лейкин, отец и дядя которого состояли в правлении клуба, воспоминает: «Купеческие семьи, сидевшие у себя дома взаперти и выезжавшие только на свадьбы и именины к своим же знакомым купцам, впервые начали выезжать в этот клуб. <…> Для купеческой публики все это было тогда новостью… <…> Среди купечества путем этого клуба совершался какой-то нравственный подъем. Сидевшие до этого времени в рутинной затхали и полупотемках, люди среднего торгового класса стали искать просветления. <…> Но были и противники этого клуба среди гостинодворского купечества. Десятки хозяев-гостинодворов, „людей старого леса“, как их тогда называли, открещивались и отплевывались от этого клуба, видели в нем яд и не только сами не записывались туда членами, но строжайше запретили своим сыновьям и своим приказчикам посещать его, грозя последним отказом от места. <…> И образовались две партии среди среднего купечества. Одни ожили, искали света, то и дело употребляли модное тогда слово „прогресс“… а другие, видя, что начала закипать жизнь и среди их сословия, еще больше сузили свободу своих сыновей и приказчиков»[823].

До середины XIX века упоминания о быте купцов встречаются в основном в работах по истории города и физиологических очерках. В XVIII веке, по наблюдению Иоганна Готтлиба Георги, петербургское «купечество, даже и богатейшее, придерживается более, как в одежде, так и в столе, умеренным отечественным обычаям. <…> Женщины не имеют предписания в одежде… и часто видно, что муж, да и сыновья носят Российское, а женщины в доме чужестранное и самое модное платье»[824].

Александр Башуцкий, выпускник Пажеского корпуса и адъютант при петербургском генерал-губернаторе, в историческом обзоре «Панорама Санктпетербурга» (СПб., 1834) впервые приводит пространную характеристику купеческого сословия, отмечая незыблемость его бытового строя:

Купечество русское по образу жизни, занятий, привычным сношениям с людьми своего состояния, частию же по старинным предрассудкам, мало смешивается с прочими сословиями. <…> …В лучших семействах купеческих поощряют сношения их с высшими сословиями. <…> Гостеприимство, радушие, щедрость на милостыню, почтение, ненарушимость родственных связей и набожность сохраняются в купеческом сословии свято. Национальность и старина, удержавшие свой добрый характер, но одетые, украшенные почти всем, что новейшая общежитность ввела во вкусы, проявляются здесь на каждом шагу. В пышно убранных домах блестят зеркала, золоченые карнизы, бронза и хрустали различных форм и веков, но тут же мебель самая богатая перемешана с самою простою. В главном углу комнаты всегда находятся огромные в драгоценных окладах иконы, перед которыми неугасимо теплятся лампады. Как убранство жилищ, так приемы и одежда различных лиц одного семейства представляют странные противоположности: нередко отец носит окладистую бороду и длинный русский кафтан; мать повязывает голову платком, но одевается в немецкое платье, которое для выездов закрывает салопом яркого цвета или сверх русской телогрейки носит дорогую шаль; дочь к нарядам, шитым по последней парижской моде, прибавляет обыкновенно любимые купеческим сословием украшения: цветы, жемчуг, бриллианты, перья; один из сыновей рядится как лондонский денди и старается перенимать все привычки светской молодежи, тогда как другой, сидя в лавке своей в Гостином дворе, встречает покупателя с калачом или стаканом сбитня, и если тот неосторожно промолвится по-французски или по-немецки, он отвечает ему на том же языке. Входя в дом, родители крестятся перед иконою и после кланяются обществу, дети между тем развязно приветствуют знакомых модным пожатием руки, поцелуями и лепетом на иностранных языках. <…> В купеческих фамилиях, принадлежащих к сословию старообрядцев, не только наружное, но и внутреннее воспитание приемлются не столь охотно: они вообще не любят иностранных языков, почитают ненужными некоторые знания, и с другими сословиями мешаются как будто более по необходимости, нежели по желанию[825].

Немецкое платье, которое упоминает Башуцкий, предписано было носить Петром I, а одеваться по моде женщина могла только с дозволения главы семейства. Башуцкий говорит о богатом убранстве домов (это могли себе позволить тогда только купцы 1‐й гильдии) и обращает внимание на знание купеческими сыновьями иностранных языков. Купцы, которые имели право вести торговлю с заграницей, поневоле вынуждены были прибегнуть к помощи сыновей, которых стали отправлять на учебу в Реформаторское училище изучать иностранные языки.

Под воздействием Запада и норм городского этикета, и, разумеется, для более успешного ведения дел часть купцов, особенно биржевых, отказалась от бороды и переоделась в европейские костюмы. На эти перемены обратил внимание Виссарион Белинский в очерке «Петербург и Москва» (1845): «Что же касается до петербургского купечества, – оно резко отличается от московского. Купцов с бородами, особенно богатых, в Петербурге очень мало, и они кажутся решительными колонистами в этом оевропеившемся городе; они даже выбрали особенные улицы своим исключительным местом жительства: это – Троицкий переулок, улицы, сопредельные Пяти углам, и около старообрядческой церкви. В Петербурге множество купцов из немцев, даже англичан, и потому большая часть даже русских купцов смотрят не купчинами, а негоциантами, и их не отличить от сплошной массы, составляющей петербургское среднее сословие»[826].

Однако напомним об ироническом и неприязненном отношении к купцам всех слоев общества. Павел Бурышкин, представитель второго поколения московского купечества, так объясняет подобный стереотип: «Обоснования недоброжелательного или пренебрежительного отношения к купеческому классу можно свести к трем моментам: во-первых, иностранцы создали легенду о том, что характерной особенностью торговых людей в России является их бесчестность и плутовство, во-вторых, русская литература, изображавшая лишь теневые стороны русского купечества, создавала ему характеристику „темного царства“, и, наконец, существовали пережитки настроений русских „аграрников“, продолжавших считать, что Россия должна оставаться страной земледельческой»[827].

Когда выросший в купеческом доме М. И. Пыляев говорит о своем далеком сословном предке в книге «Старый Петербург», он подпадет под устойчивое представление о «темном царстве»:

Образ жизни купца XVIII века был таков, что блаженство его состояло в том, чтобы иметь жирную лошадь, толстую жену, крепкое пиво, в доме своем особенную светелку, баню и сад. Утром сидел он в лавке, где с знакомыми и покупателями выпивал несколько так называемых «галёнков»[828] чаю. После обеда спал три часа, а остальное время проводил с приятелями, играя в шашки на пиво. <…> Купец всегда любил выпить, и помимо разных семейных празднеств: именин, родин, крестин искал случая напиться, особенно баня также еженедельно давала предлог к пьянству и созывам гостей.

Летом в праздники купцы с друзьями ездили за город с пирогами, самоварами и водкою. Смотрение кулачных боев, медвежьей травли, катанья с гор составляли любимейшие зимние удовольствия. <…>

Дед нынешнего купца носил русское платье, ходил «при бороде», летом был в чуйке[829], зимою в шубе. <…> Вид его был смирный, богобоязливый, почитал он после Бога власть, поставленную от Бога, стоял почтительно за прилавком, снявши шапку пред благородною полициею, боялся военных, чиновников, целый век обдергивался, суетился. Жену, детей держал в черном теле и в страхе Божьем. <…> В торговле в то время первое дело было зазвать к себе покупателя и отбить последнего у соседа. <…> Когда покупатель в лавку был зазван, торговец старался улестить его, отвести ему глаза, продать товар втридорога»[830].

В данном случае нас интересуют не мотивы распространенного взгляда на купечество, а его бытовой уклад, унаследовавший традиции крестьянского образа жизни и устои старообрядчества. В таких домах особо почитали веру, строго соблюдали обряды и сохраняли обычаи предков в семье, повседневной жизни, поведении, одежде, еде и пр.

Ценнейшими источниками по быту купечества являются свидетельства выходцев из этих семей – писателя и драматурга Георгия Полилова (псевдоним – Северцев; 1859–1915) и журналиста и прозаика Николая Лейкина (1841–1906).

Георгий Тихонович Полилов (Северцев) в очерках «Быт петербургского купечества в 1820‐х-1840‐х годах» дает панораму купеческой жизни в ту эпоху. «В этих далеко неполных очерках, – пишет он, – я старался поместить все, что более или менее могло иллюстрировать и осветить быт петербургского биржевого купечества, хотя должен сознаться, что материалов для этого описания существует очень мало, притом же русское купечество неохотно соглашается предавать их печати»[831]. Дед Полилова-Северцева, Егор Тихонович Полилов (1788–1845), родился в Орловской губернии в купеческой семье. В 1814 году по приглашению местного купца приехал в Петербург и служил у него до 1816 года, когда открылась Биржа на стрелке Васильевского острова, и с этого времени Е. Т. Полилов постоянно работал на Бирже, торгуя пенькой, состоял в 1‐й гильдии[832].

Николай Александрович Лейкин в воспоминаниях в мельчайших подробностях воссоздает быт небогатой купеческой семьи конца 1840‐х – начала 1860‐х годов, а такие и составляли основную массу сословия. «Род наш – один из стариннейших купеческих, – вспоминает он, – состоял в петербургском купечестве с 1784 г., записавшись из ораниенбаумских купцов»[833]. Лейкин окончил Реформаторское училище (1859), где учился и дружил с Михаилом Пыляевым, какое-то время работал у отца в Гостином дворе и знал «изнутри» купцов и торговцев, которых описал в книге «Апраксинцы: Сцены и очерки из быта и нравов петербургских рыночных торговцев и их приказчиков полвека назад» (впервые опубликованы в 1863 году), а также в других многочисленных набросках «с натуры».

Основываясь на свидетельствах Полилова и Лейкина, а также привлекая другие источники, приводим общую картину купеческого быта, куда включены:

1. Дом. Интерьер жилья. Прислуга.

2. Семья. Воспитание детей.

3. Домашние обеды.

4. Бытовое поведение: распорядок дня, обычаи, одежда, чудачества.

5. Свадьба. Календарные праздники.

6. Дача. Развлечения.

1. Дом. Интерьер жилья. Прислуга

Купцы селились, как правило, вблизи места работы (у Биржи, Гостиного двора и т. д.). Если была возможность, покупали или строили для себя дом, однако большинство снимало квартиры в доходных домах, владельцами которых в основном также были купцы[834].

Убранство квартиры определялось вкусом и состоянием владельцев. В домах купцов 1‐й гильдии обязательно находилась старинная мебель красного дерева (столы, стулья, буфеты, комоды, сундуки, платяные шкафы, конторки и пр.), все это перемежалось с мебелью другого стиля, картинами, зеркалами, настенными часами, музыкальными инструментами, непременными портретами хозяев в молодости и пр. Для подобных домов, как отмечали устроители музея купеческого быта в доме купцов Ковригиных, в меблировке прослеживалась следующая тенденция: к середине XIX века «выходят из моды массивные, отяжелено богатые вещи Николаевского времени и заменяются более легковесными и капризно-искусственными вещами времени Александра II и Луи-Филиппа»[835].

Лейкин приводит описание квартиры апраксинского купца 1850‐х годов:

Тяжелая старая мебель почернелого красного дерева, с медными украшениями в виде полосок и розеток; кресла с лирами вместо спинок, пузатый комод на львиных лапах и горка с старинным серебром и аппетитными чашками с изображением птиц, генералов и криворотых барышень. На стене портреты [хозяев] Ивана Михеевича и Аграфены Ивановны, снятые в молодых летах, да картины: Фауст играет в шахматы с Мефистофилем и неизбежный Петр Великий на Ладожском озере, – на темно-зеленых волнах лодка с переломленною мачтою, которую придерживают два гребца. <…> Немного подале висят часы, на циферблате которых фламандские крестьянин с крестьянкой[836].

Сам Лейкин в конце 1840‐х – 1860‐х годах жил в доходном доме на Владимирской улице, где его отец, торговавший в Гостином дворе, снимал квартиру из шести комнат:

Комнаты были маленькие, окрашенные клеевой краской, с панелью другого цвета, и по стенам были выведены фризы, а в углах белых потолков намалеваны по трафарету какие-то цветные вазы. Бумажные обои тогда (в конце 1840‐х годов. – А. К.) только еще входили в моду и были очень редки и дороги. Мебель была потемнелого красного дерева, мягкая, но не пружинная, потертая и в чехлах. На окнах висели кисейные занавески, перед простеночными зеркалами на ломберных столах с бронзовыми ободками стояли подсвечники с никогда не зажигавшимися восковыми свечами. Стеариновых свечей тогда не было и жгли только сальные свечи, снимая нагар с их светилен щипцами. Восковые свечи перед большими праздниками всегда мыли с мылом, так как они до того засиживались мухами и покрывались копотью, что делались пестрыми. В углах каждой комнаты было по нескольку старинных икон в серебряных окладах, с серебряными же лампадами. Иконы эти были родовые, от прапрадеда, прадеда и деда, и каждая имела свою историю, которые так любил рассказывать отец. Одна икона Тихвинской Божией Матери в натуральную величину называлась старообрядческой. <…> Прабабушка была старообрядка беспоповщинского толка. <…> Полы у нас в квартире были простые крашеные, и по субботам происходило генеральное мытье их, после чего расстилались половики, полотняные дорожки, а вечером во время всенощной зажигались у икон все лампады[837].

В большинстве купеческих семей по хозяйству помогали дети или приживалки из родственников, поэтому прислуга часто состояла лишь из няни и кухарки (особенно ценилась мастерица печь пироги), которые жили в доме и нередко садились за стол со всем семейством. Прислуга была наемной. По свидетельству Полилова, его дед «на имя нового зятя купил себе семь крепостных людей, так как купцы не имели на это права»[838].

2. Семья. Воспитание детей

Купцы, как и крестьяне, имели много детей (у биржевика Егора Полилова их было восемь, у торговца Лейкина – шесть).

Религиозным воспитанием детей занималась мать (иногда тетя или бабушка), заставляла их ежедневно читать молитву, знакомила с Библией. Мать также учила детей грамоте и наказывала, когда считала это необходимым. «Наказывала нас, детей, мать довольно часто, хотя и любила нас горячо. В спальне ее, за туалетным зеркалом, всегда торчала розга, и эта розга всегда ходила по нас, когда мы упрямились, дерзничали или портили какие-либо вещи, – вспоминает Лейкин. – Мать была горяча, но отходчива. Когда гнев ее проходил, она выманивала меня из-под кровати уже гостинцами. Отец был мягче матери, и когда мать наказывала, отнимал меня от нее, но и он раза два отхлестал меня подтяжками. Секли обыкновенно, повалив на четвереньки и ущемив голову между колен. Тогда это было в обычае и составляло непременную суть воспитания детей. <…> В большом ходу были ременные плетки, продававшиеся в игрушечных и щепяных магазинах, и эти плетки даже дарили детям на елку. <…> Розга и плетка ходили и по девочкам. <…> Мать моя тоже не делала исключения для моих маленьких сестер. Плетка имела гражданственность, была какой-то непременной принадлежностью воспитания и учения. Когда меня дома посадили за азбуку… прежде всего положили на стол плетку. Делалось это добродушно, без злобы, но делалось. Была даже поговорка о плетке при учении: „аз, буки – бери указку в руки, фита, ижица – плетка ближится“. Были случаи, когда нас, детей, стегали ласково, ради обычая, например, в Вербную субботу, возвратясь от всенощной с освященной в церкви вербой. Делали вербой три удара и приговаривали: „Верба – хлест, бей до слез, третье – на здоровье“. <…> Так было заведено у нас, у нашей родни и знакомых наших из купечества»[839].

Купцы владели грамотой, это шло от староверов, собирали книги, иногда переписывали их и устраивали домашние чтения вслух: «В зимние вечера у нас иногда происходило и литературное чтение. Дядя Василий, любитель стихов, читал по рукописным экземплярам „Евгения Онегина“ Пушкина и „Горе от ума“ Грибоедова. Печатные экземпляры были тогда очень редки. Читались и „Мертвые души“ Гоголя. А все домашние сидели и слушали. Чтение происходило в маленькой гостиной при двух сальных свечах, – пишет Лейкин, – читали и „Ивана Выжигина“ Булгарина, который тогда имел большой успех. Читали „Тысячу одну ночь“ – арабские сказки Шехерезады. Мать крестная… рассказывала эпизоды из романов Купера и Вальтер Скотта. <…> Отец и дядя знали наизусть много цитат из „Евгения Онегина“ и „Горе от ума“ и очень часто употребляли их в разговорах. Переписаны экземпляры этих сочинений были самим дядей Василием»[840]. В семьях староверов «чтение каждой светской книги и газеты считалось грехом и отпадением от религии»[841].

Девочкам, особенно в дореформенные годы, даже в богатых семьях не разрешали поступать в учебные заведения. «Дочерям, согласно условиям и взглядам того времени, дед дал очень скромное образование. Татьяна Егоровна училась в небольшом пансионе там же на Петербургской стороне; приходила учительница на клавикордах, но все это продолжалось недолго, – свидетельствует Полилов-Северцев. – Егор Тихонович, заметив учебник французского языка у дочери, рассердился, говоря: „Не пригоже, чтобы дочь знала язык, которого не понимает ее отец“»[842].

Сыновей отправляли учиться, если они продолжали дело отцов. Лейкин говорит, что его отдали в Реформаторское училище, потому что «отец и дядя, служа у иностранных купцов, где обращение со служащими было неизмеримо лучше, чем у русских купцов, и проча и меня на службу в подобную же контору, – они видели, какой недостаток представляло им по службе незнание иностранных языков, а потому и хотели, чтобы я научился немецкому и французскому языкам»[843]. А биржевые купцы могли позволить себе взять гувернера для обучения детей иностранным языкам[844].

Бывали случаи, когда дети, несмотря на запреты отца, шли учиться по своему выбору. Так, сын Егора Полилова в 1820‐х годах ходил слушать публичные лекции, выучил английский, французский, шведский и финский языки[845], а сын биржевика Ковригина окончил Академию художеств[846]. На таких детях и обрывалась купеческая династия.

3. Домашние обеды

«Русская петербургская кухня, сформированная иностранными поварами, приятна, сытна… в ней однако же заметно более простоты и вкуса», она «сохранила национальные и усвоила славные блюда всех земель», – писал Александр Башуцкий в 1834 году, утверждая при этом, что «непомерное множество блюд и различных вин есть первое условие богатого купеческого дома»[847].

Однако даже в состоятельных купеческих домах повседневные обеды, когда за столом не было гостей, не отличались изыском. У Полилова «обед был незатейливый, но сытный, вина за столом не полагалось, пили один квас»; на ужин «подавался суп, щи или другое какое-либо горячее варево»[848]. Знаменитый и богатейший петербургский лесоторговец Василий Громов предпочитал «русские щи, студень, солонину, пельмени и проч. в этом роде»[849]. А в доме крупного подрядчика в начале XX века «стол был самый простой, без всяких деликатесов»[850].

В больших семьях, как у Лейкина (одиннадцать человек), главной едой была мучная пища:

Воскресенье ощущалось и по пирожной опаре, которая ставилась в субботу в кухне в большом горшке. Без пирога в воскресенье или в какой-либо праздник за стол не садились. А пирог всегда был громадный, так как накормить нужно было много ртов. Дабы угодить на разные вкусы, его пекли с двумя, а иногда и с тремя разными начинками по концам. Пирог был всегда гордостью кухарки и хозяйки. <…> В особенности ценились постные пироги. А постное мы ели не только по постам, но даже в среду и в пятницу. Впоследствии как-то среды и пятницы отпали, но посты остались, и я помню, что на первой и на последней неделях Великого поста не ели даже рыбы. Вот в эти-то недели пироги уже царили ежедневно, и я теперь удивляюсь тому разнообразию постных начинок, которые тогда нам предлагались. Пеклись пироги с капустой, с лапшей, с грибами, с зеленым луком, с гречневой кашей, с рисом, с манной крупой, с солеными груздями и т. д., а сладкие пироги, помимо ягодного варенья, с моченой брусникой, с сушеной малиной, с миндалем и коринкой, с изюмом и т. д. Каждый день к столу подавалась какая-нибудь каша. <…> Вообще мучного и в скоромные дни ели больше, чем мяса. Помню масленую. На масленой неделе мясо совсем исчезало со стола и заменялось а рыбой, блины пекли, начиная с сборного воскресенья, каждый день по два раза. <…> Не говоря уже о масленой и Пасхе, когда в изобилии пеклись куличи на всю неделю, усиленной мучной едой отмечались и другие праздники. Так, например, на Крестовоздвижение пеклись из теста кресты, на 40 мучеников – жаворонки, а во все родительские субботы – блины и приготовлялся кисель. Кисели ели, помимо ягодных, миндальные, гороховые, овсяные. Думаю, что такой перевес мучной пищи надо приписать относительной дороговизне мяса, потому что помню жалобы матери, что к говядине «приступа нет, сделалась 10 коп. фунт». Это было в конце сороковых и в начале пятидесятых годов»[851].

Но когда наступал праздник, стол оформлялся особо торжественно, и здесь проявлялась вся фантазия хозяина. «Новый год. Утро. Еще и десяти не било, а уж в зале у купца Обрубаева в углу был поставлен стол, покрытый белой скатертью, и на столе стояла закуска: пирог с сигом и визигой, селедки, икра, сыр, сардинки и целая шеренга бутылок с самыми пестрыми ярлыками и графинов с серебряными ожерельями, в которые были вставлены бумажки с надписями вроде следующих: „на косточках, желудочная, для живота“. На двух же графинах с простой водкой надписи гласили: „купеческая“, на другом – „монашеская“». Хозяин – «полный мужчина в новом сюртуке и с напомаженною полуседою бородою, из-под которой виднелись две золотые медали, скрипя ярко вычищенными сапогами, важно ходил по комнате и ожидал гостей, долженствующих явиться с визитами»[852].

Как отметил Башуцкий, «нет несколько известного купеческого дома, где бы в назначенные дни года не давались балы или обеды, на которые нарочно приглашаются люди чиновные и знатные. Эти празднества поддерживают некоторым образом знакомства купеческого сословия с высшими, они чрезвычайно роскошны и блистательны»[853].

4. Бытовое поведение: распорядок дня, обычаи, одежда, чудачества

Городская торговля шла круглый год, кроме трех праздничных дней: первого дня Пасхи, Троицы и Рождества. Также работали до полудня в Прощеное воскресенье на Масленой неделе и в Фомино воскресенье (после Пасхи), когда хозяева производили расчет с приказчиками, «молодцами», как их называли. До 1860‐х годов существовал «обычай, что лавочный приказчик должен быть непременно холостой и жить в квартире хозяев. Как только приказчик задумывал жениться и бракосочетание совершалось, он терял место»[854].

Купцы вставали с рассветом, а обедали, как правило, дома, но в разное время: гостинодворы, апраксинцы и прочие – в 12 часов, а торговавшие на Бирже – после ее закрытия, в 4–5 часов; ужинали вечером в 8–9 часов.

За продуктами на рынок ходили купеческие жены, а не прислуга, «посылать покупки на дом не было в обычае тогдашних купцов»[855].

В застолье соблюдали ритуал. «Во время еды все должны были молчать, произнесенное кем-либо из обедающих слово сердило главу семьи, и в наказание он ударял виновника по лбу ложкою. Прислуга молча переменяла кушанье, дед ее приучил понимать, что он указывал знаками. <…> Окончив обед и помолившись Богу, разрешалось говорить, но и тут не громко. После обеда, по русскому обыкновению, дед ложился часа на полтора отдохнуть»[856]. «Купцы из лавок ходили обедать домой и после обеда ложились отдыхать. Это был повсеместный обычай, – свидетельствует Михаил Пыляев. – Не отдыхать после обеда считалось в некотором смысле ересью, как всякое отступление от прадедовских обычаев»[857].

Жизнь в купеческом доме протекала в кругу семьи. Гостей приглашали в основном по праздникам (в первый день Рождества и Пасхи; на Святки в дом впускались ряженые; в Новый год принимали визитеров с поздравлениями, но встречали его с родственниками) и в дни особых семейных торжеств. «Знакомства особенного большого дед не любил водить. Кроме… браковщика Андрея Чернова, доктора Кадетского корпуса Андрея Егоровича Шестакова, соседей по дому семейства Мошниных, да дальних родственников Бакалягиных, гостей не бывало»[858]. Лейкин отмечает, что «ходить накануне воскресенья и праздников в гости и принимать у себя гостей считалось у нас грехом. Впоследствии это стало изменяться»[859]. А когда гости все же собирались, то после обеда мужчины усаживались играть на небольшие деньги в карты (горку, три листа, трынку, ламуш, бостон и др.), а женщины в соседней комнате вели за чаем со сладостями свои разговоры.

В праздничные дни купцы наносили визиты друг другу, оставались у кого-нибудь на обед или принимали у себя. А приказчики, завив волосы в парикмахерской и поздравив хозяев, отправлялись погулять в трактир (где иногда играли в бильярд, «пыряло», как называли его апраксинцы). Особенно широко гуляли приказчики, получив расчет в Фомино воскресенье. «В этот день молодцы (приказчики. – А. К.) заговеются надолго, вплоть до Рождества, и потому гулянка эта прощается и от самих хозяев, – вспоминает Лейкин, – ведь этим днем заканчивается торговый год, как же не отпраздновать его?»[860].

Сложившееся мнение, что ресторанный гуляка – прежде всего купец, не соответствует действительности. Если говорить о купечестве как о сословии, то, во-первых, купцы дорожили своей репутацией, а дело было смыслом их жизни; во-вторых, они представляли самую малочисленную часть от всего населения Петербурга (об этом см. ниже); и, наконец, приказчики и дети купцов, посещавшие питейные заведения, не имели никакого отношения к купеческому сословию, если не состояли в нем (оно не передавалось по наследству). Разумеется, среди постоянных ресторанных гуляк и дебоширов были и купцы, которые по разным личным причинам (или завороженные цыганским пением)[861] оставляли в заведении все состояние.

До середины XIX века, как утверждает Лейкин, «драка в Петербурге считалась даже спортом. На эти драки являлись зрителями купцы, часто и сами, не утерпев, вступали в бой и награждали победивших деньгами, делая складчину»[862].

Посещали купцы бани (традиционный торговый промысел купечества), где «всегда были цирюльники, занимавшиеся кровопусканием всех родов и вообще лечением, а иногда проделывали это и простые мужики-парильщики, а в женских банях – бабки-сторожихи»[863]; для жен торговцев «баня была некоторого рода клубом», куда они ходили по субботам «набираться новостей на целую неделю»[864].

Бытовали среди купцов и суеверия. «Против грыжи многие мужчины носили в ухе серебряную серьгу, а против какой-либо заразы – непременно медный крест на шее, который часто вешался рядом с золотым, а также и ладанку с головкой чеснока. Также от заразы у входных дверей квартиры вешали открытую банку с дегтем и пучок чесноку. Это была тогдашняя дезинфекция. Такие медные кресты и ладанки с чесноком носили на шее и мы, дети. Висели у нас и деготь и чеснок у дверей в квартире»[865].

Существовало поверье, что «кормление птиц связано с благочестием. Почти каждый лавочник занимался этим, вынося по утру из лавки зерна и хлеб для голубей и воробьев, высыпал корм и при этом крестился. <…> В Радуницу, при поминовении усопших, кормили птиц на кладбищах. Члены нашей семьи возили на кладбище грачам, галкам и воронам даже говядину»[866]. На могилах родственников «располагались с самоваром и с едой. <…> Служили литии по покойникам. У мужчин не обходилось и без возлияний»[867].

Перед наступлением Великого поста, «когда масленица кончалась, выжигались сковороды от скороми. Для этой же цели выпаривали горшки, вываривались кастрюли в щелоке, а остатки скоромной еды отдавали кучеру, татарину, служившему у кого-то на нашем дворе»[868]. По окончанию Великого поста было принято заключать новые торговые сделки.

В Вербную субботу приносили из церкви освященную вербу, которая «ставилась к образам, за киот, а один ее прут отделялся и помещался в бутылку с водой на окне; весной же, когда он давал корни, его в день Радуницы, во вторник на Фоминой неделе, отвозили на кладбище и сажали в землю на могилках, христосуясь с покойниками»[869].

Купечество в своем костюме сохраняло специфические черты, выделялось среди других сословий, отдавая предпочтение уже вышедшим из моды у горожан нарядам – длиннополым сюртукам у мужчин, салопам, плотным тканям и шалям у женщин. Однако к середине XIX века в Петербурге (а затем и в других городах) часть купечества начинает ориентироваться на рекомендации модных журналов. Биржевые купцы, ведущие заграничную торговлю, первыми последовали веяниям времени. Полилов вспоминает, как выглядел его дед в начале 1840‐х годов: «С совершенно бритым лицом, одетый всегда в сюртук с шелковыми отворотами, белую манишку, высокие воротнички которой подпирали подбородок, в то время как белая батистовая косынка с вышитыми концами, носимая тогда согласно моде вместо галстуха, обтягивала шею, он совсем не походил на русских купцов, продолжавших в те времена носить длинные, чуть не до пят сюртуки, сибирки[870] и сапоги с высокими голенищами. Точно также и цилиндр, носимый дедом неизменно летом и зимою, отличал его от русских торговцев, в большинстве случаев ходивших в высоких картузах»[871].

Да и часть других торговцев не отставала от биржевиков. «Дед мой не одевался по-русски, как большинство тогдашних купцов, и не носил бороды, – пишет Лейкин. – Вообще он был то, что называлось купцом полированным, был прилично грамотный, носил фрак»[872], а «дядя сам брился и по-тогдашнему считался франтом, носил плащ-альмавиву[873] и серую шляпу»[874].

Р. К. Жуковский. Купец с купчихой на прогулке. Литография. 1843

Жены купцов искали случая, чтобы выставить напоказ свои наряды. На самых значительных гуляньях, собиравших весь город и все сословия, – Масленице и Первомайском в Екатерингофе – они появлялись с дочерьми «в тяжелых шелковых платках, в богатых платьях и канаусовых кацавейках»[875],[876]. У незамужних девиц в моде были «соломенные шляпки, кибиточкой, желтым канаусом подбитые, а сверху бледная чайная роза приколота»[877]. «Купеческие жены наряду с драгоценными камнями имели большое пристрастие к жемчугу, не говоря уже о головной прическе, где жемчуг находил себе применение во всевозможных ее украшениях. Чисто национальный русский костюм тоже не избегнул жемчужных украшений»[878].

Чудачества проявлялись в нарушении норм одежды и этикета. Егор Полилов, «садясь пить чай, надевал женский ситцевый капот с всевозможными бахромками, фалборками и с пелеринкою, и в таком костюме проводил вечер»[879]; в этом одеянии он принимал гостей и гонял на крыше дома любимых голубей. «Купцы, – утверждает Пыляев, – не стеснялись своими костюмами, и не только в баню ходили в халатах, но и в ложе Александринского театра можно было видеть в дни спектаклей почтенного отца семейства, заседающего по-домашнему в халате в кругу своих чад и домочадцев»[880].

Своеобразная оригинальность выражалась в представлениях купечества об обычаях «благородного» сословия. Купец, получив орден Станислава на шее «за благочестие и позлащение иконостаса» и построив новый дом, решил дать обед для почетных гостей. «Обед стряпал „француз“, сервировка была отличная, меню на атласной ленте, с вензелевым изображением имени хозяина дома и под короной. Французу вменено было в обязанность, чтобы в числе кушаний была непременно подана коза с позолоченными рогами и чтобы на стерляди стояли раки на шпагах и чтобы „корякой“. – „Как в графских домах“, – прибавил хозяин. Гостей звали на обед ровно в пять часов. <…> Приютский генерал приехал первым»[881].

Иногда чудачество становилось образом жизни, стилем повседневного поведения. Особенно прославился купец 1‐й гильдии Егор Ганин (умер в 1830 году), который сочинял драмы, сам ставил их и исполнял главные роли. Ганин жил в собственном доме, вблизи Смольного монастыря, при котором он оборудовал сад в подражание загородным императорским резиденциям, где проводил экскурсии для посетителей и устраивал «лукулловские праздники».

Сад Ганина был невелик, но вмещал в себе громадное количество всяческих редкостей, в большинстве представляющих плод очень бойкой фантазии чудака. <…> Весь сад вдоль и поперек был испещрен дорожками, канавками; обставлен затейливыми скамеечками, гротами, пещерами, беседками, киосками, павильонами и т. п. постройками, теснившимися друг подле друга. Между ними красовались фонтаны, водопады, пруды, горы, искусственные обрывы, мостики, переходы и, наконец, корабли с пушками, из которых к удовольствию хозяина в торжественные дни и приемы производилась стрельба.

Кроме этого, в разных местах сада возвышались памятники, возникновение которых мотивировалось весьма заурядными событиями из жизни Ганина. Наибольший интерес представляли крепости, снабженные хорошими боевыми орудиями и механическими часовыми.

Но забавнее всего был ганинский зверинец. Львы, тигры, медведи, волки, кабаны, верблюды, слоны, носороги, жирафы, страусы и проч. паслись на «розовых полянах» и на «огуречных куртинах» без присмотра, на свободе, конечно, потому что они были деревянные, производства какой-то заграничной игрушечной фабрики. Некоторые из них, снабженные механизмом, делали движения, что иных посетителей приводило в ужас[882].

5. Свадьба. Календарные праздники

Браки совершались только с одобрения родителей, чаще всего отца, «из воли родительской выходить не осмеливались, спрашивать у самой девушки, хочет ли она замуж, и не думали»[883]. «Для сватовства, в особенности у купцов, необходимо было иметь сваху»[884], многие торговцы считали, что «брак есть дело коммерческое и потому-то оно делается как биржевые дела чрез маклеров, то есть свах, которые имеют невест на все руки»[885].

Важным событием для купеческих дочерей был Духов день, когда в Летнем саду ежегодно устраивалось гулянье с военными оркестрами, которое «в просторечии звалось смотром купеческих невест. И в самом деле, низшее и среднее купечество вывозило и выводило на гулянье в Летний сад невест-дочерей, племянниц в летних модных обновках. Расфранченные женихи из купечества стояли шпалерами по бокам главной аллеи сада и смотрели на целый поток двигавшихся по аллее купеческих невест. <…> Свахи, которых тогда в Петербурге было множество, шныряли от женихов к невестам и обратно и сообщали о приданом невест и о положении женихов»[886].

Сохранился дневник купеческой девушки Юлии Полиловой, в котором она, в частности, описывает поездку в Духов день 1 июня 1831 года в Летний сад, где должны были пройти ее смотрины будущим женихом, которого подыскала ей сваха.

Когда оделась, я снова посмотрела на себя в зеркало и понравилась сама себе. <…> Платье сидело отлично, а ажурная шаль бледно-розового цвета согласовалось с платьем. Маменька тоже осталась довольна мною и сама помогла завязать мои башмаки. <…> Когда мы приехали на линейке с маменькой к Летнему саду, у решетки и на набережной стояло очень много народу. Я скромно опустила глаза и прошла через ворота, где больше всего толпилось мужчин. Медленною лентою двигались вдоль главной аллеи молодые барышни с матерями. Вдоль всей аллеи, по обеим ее сторонам, плотными рядами стояли женихи со свахами. Кого тут не было! И военных, и партикулярных, молодых и старых. В то время как мы, невесты, подвигались одна за одной по аллее, стоящие по сторонам ее мужчины осматривали нас с ног до головы, громко толковали между собою и даже называли нередко ту или другую девицу по имени. Хотя я опустила глаза книзу, но все-таки исподтишка смотрела на женихов. Не доходя до конца аллеи, маменька меня дернула за платье и глазами указала направо. В первом ряду я заметила Захарьевну (сваху Юлии. – А. К.) и рядом с нею небольшого роста тучного мужчину лет тридцати. Белесоватый цвет его волос, а равно и все его лицо такого же цвета, с еле заметными усиками и бровями мне не понравилось. Он уставился пристально на меня по указанию свахи, но я прошла мимо, как будто не замечая его. Пройдя несколько шагов дальше, я взглянула опять направо и обомлела. Передо мною стоял молодой красавец офицер. Наши взгляды встретились; я сразу почувствовала особое к нему влечение…[887]

Больше всего свадеб справлялось до наступления Масленицы, во время большого Мясоеда. Лейкин вспоминает:

Вот как обыкновенно устраиваются браки. Лишь только жених найдет себе подходящую невесту и сойдется в приданом по росписи, принесенной ему свахой, тотчас же просит у отца невесты назначить день последних смотрин. День назначается, и жених в сопровождении родственников является в дом будущего тестя, который и встречает их. <…> Все садятся, начинается разговор о погоде, о церквах и незаметно сворачивается на торговлю. Здесь жених крепись: он должен выказать все свое знание дела. Вскоре является невеста, робко потупляет взор, раскланивается и садится, за нею следом идут мать и сваха. Минут с десять все еще длится разговор, наконец, жених встает с места и шепчет отцу невесты: «Мне нужно с вами кой о чем переговорить». – «Пожалуйте, пожалуйте!» – отвечает тот, и они уходят в другую комнату. Здесь жених объявляет, с каким намерением он пришел в дом и спрашивает, все ли то есть за невестой, что означено в росписи. Тесть согласен, ударяет по руке будущего зятя, лобызает его, выводит его перед лицо невесты и объявляет женихом. Все молятся Богу, причем мать невесты и вся женская родня считают за нужное прослезиться. Является бутылка хересу, присутствующие пьют и поздравляют с начатием дела. Жениха тоже принуждают выпить; он берет рюмку, прикасается к ней губами и снова ставит на поднос. Великий искус для пьющего человека! Но было бы верхом невежества, ежели бы он выпил всю рюмку, тогда он проиграл бы во мнении родни по крайней мере процентов на двадцать пять. Подают чай. Жених садится рядом с невестой… <…> всеми силами старается быть любезным, хочет сказать что-нибудь дельное, но, как ни осматривает потолок и печку в комнате, ища в них вдохновения, все-таки остается нем как рыба, а невесте самой начать разговор неприлично, – сочтется выскочкой, ей еще с малолетства натолковали, что она должна быть скромною и больше молчать. Наконец жених откашливается и спрашивает: «Я вам нравлюсь?» – «Да…» – отвечает невеста. – «И вы мне тоже нравитесь. Погодите, мы с вами лихо заживем!» Снова следует молчание и будущие супруги снова начинают созерцать – один потолок и печку, а другая – свое платье. Присутствующие выводят их из замешательства и продолжают прерванный разговор о торговле. На другой день отец невесты выходит в лавку, потирает, стоя на пороге, свое брюшко, и объявляет соседям, что выдает дочь замуж, выражаясь следующим образом: «А ведь мы вчера дочку-то, Богу помолились, по рукам ударили, пропили!» – «За кого?» – «За Семена Брюхина». – «Ну, поздравляю! Славный парень!» И через час весь Апраксин [двор] знает о вчерашнем происшествии. С этих пор жених начинает ходить к невесте каждый день вплоть до самой свадьбы[888].

В доме невесты часто проходили вечеринки: «Жених является с приятелями и начинаются танцы. У невесты гостят ее подруги и помогают дошивать приданое». Перед свадьбой жених устраивал для приятелей «прощальный кутеж» (иногда в гостинице), «провожая свою холостую жизнь»[889], а невеста собирала подружек на «девичник».

«У апраксинцев, да и вообще у купечества средней руки, существует дикий обычай, – за день или за два дня до свадьбы ездить огромной компанией в баню, – указывает Лейкин, – мытье это происходит среди страшного пьянства. <…> То же почти было и у женщин. Невеста в сопровождении своих подруг, свах, замужних родственниц и женской прислуги» также посещала баню. «Обычай требует, чтоб в этот день пили вино и поддавали им на каменку»[890],[891].

Накануне свадьбы жениху отсылали приданое, затем отправлялись в церковь венчаться, все завершалось обильным застольем. «День свадьбы обыкновенно празднуется у кухмистера, где бывает обеденный стол и после танцы, нередко часов до шести утра»[892],[893].

Главными праздниками были Пасха и Рождество. В первый день Рождества «утром все ходили к ранней обедне в церковь Владимирской Божией Матери, а вернувшись домой, разговлялись ветчиной и пили кофе со сливками. Зажигалась елка. Приходили мальчики-славильщики со звездами из бумаги и славили Христа перед образом. Это были дети дворников, водовозов, ремесленников с нашего и соседних дворов. Их приходило партий пять-шесть. Принимали их всех и давали им копейки по три, по пятачку. Также являлись христославы-будочники и тоже пели перед иконами. <…> Их угощали водкой и давали им деньги. Затем приходили поздравлять дворники, водовозы, трубочисты, сторожа из церкви, парильщики из бани, сторожа из Гостиного двора, сторожихи и бабки из бани, просвирни[894], богаделенки, звонари с колокольни, мусорщики и проч. Хорошо, что тогда рубль имел цену большую и отец давал всем не более как по 20–30 копеек. Впрочем, всем поющим кроме того подносили водки и этого добра тогда к праздникам покупалось много. <…> Христославие заканчивалось священниками из прихода, которые приходили уже часов около трех дня и непременно оставались выпить и закусить. Христа славили они уже навеселе. Затем отец надевал фрак и ехал делать необходимые визиты и в этот день обедать домой уже не приезжал. <…> Дома у нас в этот день обеда с супом не было, но мы ели с утра до вечера с праздничного стола, который так и не убирался»[895].

На Рождестве нам устраивали елку, и елка эта зажигалась по-немецки непременно накануне Рождества, в сочельник. Отец и дядья мои служили приказчиками у немцев и с немцев брали пример. Сначала взрослые сходят ко всенощной, вернутся и зажгут для нас елку. Помню, что мать тщательно оберегала нас от скороми и не давала нам накануне Рождества есть с елки пряников, которые ей казались скоромными. И мы слушались, оставляя эти лакомства до Рождественского утра. В Рождественский сочельник у нас в доме был пост строгий, и женская половина до звезды, т. е. до вечера, ничего не ела, а мы, дети, питались только булками с постным чаем и не имели даже супу… <…> …В этот день до вечера и постное масло изгонялось. Да и сахар считался скоромным, так как он, как об нем тогда у нас говорили, бычьей кровью и костями очищается, а потому к чаю вместо сахара давали желтый изюм или красный мед.

Игрушек на елку нам дарили много, так как тут были дары отца и матери, двух дядей, матери крестной, но игрушки эти были дешевые: куклы с головами из черного хлеба, выкрашенными краской, а то из тряпок с нарисованными физиономиями и с пришитой куделью вместо волос, но мать и мать крестная как портнихи одевали этих кукол по-своему, в более роскошные наряды и шили им костюмы. Затем неизбежными игрушками были барабан, бубен, дудка, труба из жести. Гостинцы, украшавшие елку, были самые дешевые. <…> Конфекты, завернутые в бумажки с картинками, были из смеси сахара с картофельной мукой и до того сухи, что их трудно было раскусить. Картинки изображали нечто вроде следующего: кавалер в желтых брюках и синем фраке и дама в красном платье и зеленой шали танцуют галоп и внизу подпись: «Юлий и Амалия»; пастушка в коротком платье и барашек, похожий на собаку, и подпись: «Пастораль». Картинки эти раскрашивались от руки и очень плохо. Пряники были несколько лучше конфект. Они были из ржаной и белой муки и изображали гусаров, барынь, уперших руки в бока, рыб, лошадок, петухов. Ржаные были покрыты сахарной глазурью и расписаны, белые – тисненые и отдавали мятой или розовым маслом. Золоченые грецкие орехи, украшавшие елку, всегда были сгнившие[896].

Далее следовали Святки и Новый год.

Елка, зажженная в первый раз накануне Рождества, продолжала у нас стоять в украшениях вплоть до Нового года и зажигалась несколько раз. Устраивалась на святках всегда вечеринка, и большей частью в Новый год, когда дядя Василий бывал именинник, на которую приглашались родственники, приезжавшие с ребятами, и маленьких двоюродных братьев моих и сестер у нас собиралось на елке человек до двадцати. Взрослые садились играть в лото, а, мы, дети, рядились во что попало и бегали по комнатам в «уродских» и «арапских» масках. На святках обыкновенно нам дарили карикатурные маски с длинными уродливыми носами, вывернутыми острыми подбородками, с нарисованными волдырями на лбу и на щеках. Были и черные маски негра с красными губами. Девочки рядились всегда цыганками в пестрые платки, а мальчики, большей частью, выворачивали шубы мехом вверх и, надев их, ползали на четвереньках, рыча и изображая медведей и волков. Угощением для детей были пряники, мармелад, пастила и орехи. Орехи давили дверьми. Трескотня шла по всей квартире. Играющим в лото взрослым подавались пунш, мадера, варенье. Помню, что блюдцев не полагалось к варенью. Варенье подносилось в вазочке, в ней была положена одна десертная ложка и все гости ели варенье по очереди с одной ложки. Варенье подавалось разных сортов. Подавались яблоки, нарезанные на четвертинки, синий изюм и миндаль. Вечеринка заканчивалась ужином, в котором играла главную роль ветчина с горошком и клетчатый пирог с вареньем и желе из белого вина с вареньем и восковым зажженным огарком внутри. Иногда во время этих вечеринок приходили неизвестные нам ряженые «на огонек», как тогда говорилось. Эти ряженые в большинстве случаев были также в самодельных костюмах, пищали и ревели басом, называли хозяев и гостей по именам, и хозяева и гости старались угадать, кто бы это были под масками. Таких ряженых впускали в дом после некоторых колебаний и расспросов и тщательно следили за ними, чтобы они чего-нибудь не украли. Ряженые эти всегда являлись со своим музыкантом-гитаристом или скрипачом, тоже ряженым. Они плясали, напивались и уходили. <…> Сестра моей матери, тетка моя Ольга, тогда молодая девушка, а вместе с ней и наша прислуга, гадали на святках про суженого, спрашивали на улице имена, смотрели в зеркало, подслушивали у дверей чужих квартир»[897].

Лейкин описывает и развлечения купеческих детей во время Святок:

Хозяйские же сынки проводят святки весело. Бывают в театре, ходят в гости с родителями, маскируются и ездят на вечера.

Обыкновенно это устраивается следующим образом: сговариваются несколько человек ехать ряжеными, нанимают карету и берут в костюмерных напрокат костюмы. Самые употребительнейшие костюмы это шпанка – испанский или тирольский костюм, полька – польский, гамлетка – черный бархатный со стеклярусом, лемана – пьеро, гусарский и еще костюм почему-то называемый несчастным немцем: фрак и брюки в заплатах, рваные сапоги, мятая шляпа, высокий галстух с полисонами[898] до половины ушей и огромного размера лорнетка. Ряженые не разбирают, насколько костюмы их национальны. Иногда бывает так, что в них смешаны две национальности: какой-нибудь испанец – с головы испанец, а с ног поляк, гамлет расхаживает в ботфортах со шпорами и на гусарах бархатная шапка со страусовыми перьями, разумеется, не настоящими». Приехав в гости, ряженые танцевали кадриль и польку; их приглашали «покурить и прохладиться», то есть выпить хереску или модерки[899].

К Крещенью, в крещенский сочельник, маски [ряженых] от нас отбирались и сжигались. Считалось, что после Крещенья грешно было держать их в доме. Являлись приходские священники с крещенской водой, пели, кропили квартиру, а по уходе их мы, дети, ставили мелом кресты на всех дверях и окнах «от нечистой силы». Святки с их «бесовскими» играми считались законченным»[900].

А вскоре «подкатывала широкая масленица» с балаганными театрами, катальными горами, каруселями, с обилием разнообразных зрелищ и развлечений. Эти празднества в начале XIX века проходили на различных площадях города и на льду Невы, позже – на Адмиралтейской площади (1827–1872) и Царицыном лугу (1873–1898). На это гулянье, которое продолжалось неделю, приезжали не только весело провести время, но и продемонстрировать достаток (одежду, лошадей, экипажи), завести приятное и полезное знакомство.

«В один из дней масленицы нанимались извозчичьи четырехместные, так называемые поповские сани, куда сажали нас, детей, и возили вокруг балаганов и гор, где в то время бывало народное гулянье. Катанье это было в большой моде у купечества. Богатые купеческие семьи показывали дорогие меха, рысаков, парадную упряжь. Да и не одни купеческие семьи. Этими катаньями не брезговал и высший свет. <…> Сделав три-четыре круга, сани останавливались около какого-нибудь балагана, и нас вели в места смотреть представление»[901]. «У гор на Адмиралтейской площади началась выставка физиономий и нарядов. Апраксинцы [торговцы], в особенности новоженившиеся, также понесли туда выказывать свои наряды»[902].

Во время Великого поста в гости и на развлечения не ходили. «Разве в воскресенье после обеда хозяйские сынки пройдутся часок по Невскому. О концертах с живыми картинками и помышлять не смей, – родители прочтут такую рацею о суете мирской, что и охота пройдет»[903].

«Такой же порядок (как в первый день Рождества. – А. К.) был и в первый день Пасхи, с тою только разницею, что всем приходилось христосоваться раз по сту, какой бы мужик не приходил. Отказываться считалось не по-христиански, не в обычае. <…> Со всеми непременно обменивались яйцами. Яйца брали с собой, отправляясь с визитами. Некоторые приспосабливали у себя особые мешочки у пальто для яиц. Заутреню в Пасху вся семья отстаивала в дни моего детства в церкви Владимирской Божией Матери – мужчины в алтаре, женская половина на клиросе за решеткой»[904]. А затем отправлялись на пасхальное гулянье, которое проходило на том же месте, что и масленичное. «Впереди обыкновенно идет мать с дочерьми, а сзади в почтительном отдалении шествует сожитель с огромным синим или красным коленкоровым зонтиком на медной палке для того, чтобы в случае дождя прикрыть парадные наряды своих жен и дщерей», которые выступали «как павы»[905].

Весной «ходили справлять семик в Ямскую на Лиговку. Ямская того времени жила деревенскою, подгородною жизнью. Девушки в семик ходили по улицам с березками в руках, пели песни, водили хороводы, заплетали венки и опускали их на воду в Лиговку»[906].

6. Дача. Развлечения

В 1837 году Булгарин в фельетоне «Дача» писал: «Не ищите летом купца в лавке. <…> Все они на даче!»[907],[908] Это утверждение Булгарина относится в основном к купеческим семействам, которых отправляли на лето за город. Сами же купцы приезжали на дачу по воскресным и праздничным дням и, если позволяли дела, в другое время, хотя какая-то часть торговцев, подобно мелким чиновникам, по будням кочевала из города на дачу, а по утрам – обратно.

Однако Лейкин свидетельствует, что «в сороковых годах дача была достоянием людей со средствами, а в купеческом быту ею очень мало пользовались и люди состоятельные»[909].

Зажиточные купцы предпочитали не покидать город, особенно те, которые имели свой дом с садом на Петербургской стороне (например, Егор Полилов) или на Аптекарском острове, а дачу арендовали чаще всего многодетные семьи, жившие в доходных домах, при этом, в отличие от остальных горожан, они «оставляли за собой городские квартиры»[910].

Пока не появился удобный транспорт (конно-железные дороги, пароходные и дилижансные линии), местом летнего времяпрепровождения купцов и торговцев часто был Аптекарский остров и берега речки Карповки, отделявшей его от Петербургской стороны. Да и впоследствии, как отмечает Пыляев, тут «большая часть дач принадлежала купцам»[911]. Аптекарский остров привлекал близостью к городу (в южной части) и к невским Островам (Каменному, Крестовскому, Елагину), зеленью и пустынностью, речным пространством, окружавшим его.

В серии очерков «Наше дачное прозябание» Лейкин приводит топографию дачных мест, где отдыхало купечество, и создает образ торговца, оказавшегося не у дел на лоне природы.

Карповка – это первая ступень дачной жизни. Серый купец, познавший прелесть цивилизации в виде дачной жизни и решаясь впервые выехать на лето из какой-нибудь Ямской или с Калашниковской пристани, едет на Карповку и потом, постепенно переходя к Черной речке, Новой Деревне, Лесному, дойдет до Парголово и Павловска. На Карповке он отвыкает от опорок, заменяя их туфлями, ситцевую рубаху с косым воротом и ластовицами[912], прикрытую миткалевой манишкой, меняет на полотняную сорочку, начинает выпускать воротнички из‐за галстуха, перестает есть постное по средам и пятницам, сознает, что можно обойтись и без домашних кваса и хлебов, начинает подсмеиваться над кладбищенскими стариками, наставниками древнего благочестия, сознает, что и «приказчики – тоже люди», укорачивает полы сюртука, отвыкает от сапогов со скрипом и впервые закуривает на легком воздухе «цигарку», – одним словом, приобретает лоск и быстро идет по пути к прогрессу[913].

Биржевое купечество предпочитало Старую Деревню, в которой было «много англичан купцов, из года в год арендующих дачи, много немцев купцов, много русских купцов, оперирующих на бирже, утративших свой первоначальный тип и отдавшихся подражанию англичанам и немцам. Обитатели Старой Деревни наполовину рыболовы и охотники до экскурсий на лодках. Они щеголяют друг перед другом гичками[914], рыболовными принадлежностями, купленными в английском магазине, эксцентричными костюмами. Многие держат здесь как верховых, так и упряжных лошадей, коляски и выезжают по вечерам на елагинский пуант»[915],[916].

Павловск был «аристократическим дачным местом», как и Каменный остров, где «все подстрижено, все прилизано, жизнь в корсете, прозябание на вытяжку»[917]. И только очень богатые торговцы могли позволить себе купить дом на Каменном острове, а купец из Перинной линии – жить в Павловске на даче рядом с генералом и «ежедневно дразнить генеральшу своими тысячными рысаками»[918].

И наконец, своеобразным дачным «дном» была Волынкина деревня, находящаяся на взморье вблизи Екатерингофа: там проводили лето «купцы, хороводящиеся с актерами и идущие по пути к разорению»[919].

По воскресным и праздничным дням купеческие семьи, которые отказались от дачи или не имели на нее средств, отправлялись на загородные прогулки в Екатерингоф или на Крестовский остров.

Иногда в воскресенье семья наша ездила и за город на Крестовский [остров] или в Екатерингоф. Делалось это так: пекли дома пирог, забирали с собой закусок, самовар, чай, сахар, посуду, садились в ялбот на Фонтанке на углу Графского переулка и всей семьей, с двумя перевозчиками, отправлялись пить чай «под елки». По приезде на место ставили самовар, согревая его еловыми шишками, собиравшимися нами, детьми, там же располагались на ковре, пили, ели и возвращались домой в сумерки»[920].

На Крестовский ездили преимущественно купцы, мелкие чиновники и вообще средний петербургский люд. <…> По праздникам сюда приезжало тоже немало публики. Здесь можно было встретить самые разнообразные типы: купцов в высоких шелковых глянцевых шляпах, в длинных черных сюртуках со сборками сзади, в сапогах с высокими голенищами; грузных раскрасневшихся купчих в цветных повойниках, в пестрых платьях с неизбежными ковровыми шалями на плечах, молоденьких чухонок[921] в их национальных костюмах, с распущенными волосами, скорее похожими на лен, приезжавших сюда с исключительной целью поплясать с русскими; мелких чиновников, забиравшихся сюда спозаранку. Вся эта толпа шумно разговаривала, невнимательно слушая скрипача или гитариста, беспрерывно наигрывающих на своих инструментах различные песни. Под эту же музыку здесь танцевали и плясали. Все перемешивалось, чухонские слова слышались среди русского разговора и наоборот. Было весело, никто не претендовал на скудность развлечений, и все веселились до упаду. В палатке торговали чаем, медом и квасом. Ни водки, ни незнаемого в то время в Петербурге пива и не было в помине[922].

Некоторые купцы страстно увлекались голубями (имели при доме голубятни) и рысистыми бегами (держали рысаков, участвовали в бегах), существовал даже кружок любителей гусиных боев[923], на даче проводили время за рыбной ловлей, иногда ходили в свой клуб играть в карты, изредка посещали театр (предпочитали Александринский) и увеселительные сады, выезжали на ежегодное первомайское гулянье в Екатерингоф, присутствовали на официальных городских торжествах. А именитых купцов 1‐й гильдии приглашали в Зимний дворец на ежегодный новогодний бал-маскарад[924].

Уместно отметить и огромную роль купечества в организации городских праздников и развлечений. Купцы возводили площадные театры и аттракционы (катальные горы и карусели) во время самых популярных ежегодных народных гуляний на Масленой и Пасхальной неделях. Именно они открыли в городе общедоступные увеселительные сады для широкой публики и во многом способствовали формированию массовой зрелищной культуры.

«Судя по временам года, места петербургских прогулок можно разделить на три отделения. Для зимней прогулки избирается петербургскою публикою та сторона Невского проспекта, которая обращена к юго-западу; весною – тротуар Адмиралтейский и Летний сад; в летнее же время прогулки бывают на островах: Каменном, Крестовском и прекраснейшем из них Елагином и в Екатерингофе»[925]. Среди праздной толпы мелькали купцы, но чаще их дети[926] и приказчики[927], а биржевики появлялись и на стрелке Елагина острова.

В. Ф. Тимм. Купцы в Гостином дворе. Литография. 1843

Отношения «аристократии капитала» и «аристократов крови» всегда отличались взаимной неприязнью. Выезжая на модную светскую прогулку, купечество тем самым проникало в чужое социальное пространство, но лишь наблюдало его, пребывая отстраненно. У Лейкина есть зарисовка сцены: во время вечернего светского променада на стрелке Елагина острова «среди аристократических экипажей виднеется и купеческий шарабан, в который запряжена шведка[928]. В шарабане – купец с подстриженной бородой и в циммермане и купчиха в белой шляпке с целым огородом цветов. Они остановились и смотрят на закат»[929].

* * *

Лейкин пишет, что «мелкое чиновничество жило почти той же жизнью, что и купцы»[930], это замечание справедливо как для многочисленного крестьянского сословия, о чем говорилось выше, так и для части военных. При этом купечество всегда было самой незначительной группой населения Петербурга, хотя его численность постоянно менялась. Статистические очерки переписи населения (они стали выходить с 1869 года) свидетельствуют о том, что в последней трети XIX века количество купцов в Петербурге уменьшалось не только относительно, но и абсолютно[931]: в 1869 году купцов было 22 300 (3,3% населения города), а в 1897‐м – 17 400 (1,4%).

Отчасти это связано с тем, что купеческое сословие перестает быть замкнутым и обособленным: его покидают потомственные почетные граждане, другие купцы уходят в крупную промышленность. Уже не редкость образованные купцы, окончившие коммерческие училища, и браки с дворянами. В конце XIX века проявляется сословная «диффузия»: часть дворянства, занимаясь промышленным и финансовым предпринимательством, обуржуазилась, а купечество стремится к открытости, впитывая культурные традиции привилегированной части общества, хотя в семье сохраняет приверженность к укоренившемуся быту.

* * *

Цитируемые тексты публикуются с сохранением некоторых архаических форм слов (галстух, конфекты и др.) и стилистических особенностей. Комментируются только реалии, функционально связанные с купеческим и городским бытом.

За помощь в работе благодарю Викторию Горбачеву, Ингу Ландер, Юлию Престенскую, Чилиссию Дачнидзе, Элеонору Цветкову, Василия Коковкина.

ПЕТЕРБУРГСКАЯ МЕЛОЧНАЯ ЛАВКА[932]

Первые торговые ряды с лавками появились в Петербурге на Троицкой площади еще до постройки на ней в 1713 году мазанкового Гостиного двора. В этих лавках «продавались товары всякия смешенныя, а не посортно, так что в одной лавке сукно и сапоги, холст и камки[933] и прочия сему подобные товары продавалися»[934]. До 1782 года «чужестранные товары» продавались только в лавках Гостиного двора на Невском проспекте, «но указом, последовавшим в сем году, позволено таким купцам, кои притом и российские граждане, иметь лавки у себя дома и в оных продавать врозницу»[935].

Важнейшую роль в повседневной жизни широкого круга горожан играли мелочные лавки.

«Наши мелочные лавки изобретены во время построения Петербурга, – сообщал „Указатель Петербурга для приезжих и иногородних“. – Лавки или магазины с различными товарами, часто противоположного свойства, долгое время были только принадлежностью английских и голландских факторий, учрежденных в чужих, не мануфактурных землях»[936].

«Где есть мелочные лавки? В одном только Петербурге. Они не подражание чему-либо иностранному, но настоящая петербургская оригинальность. Напротив того, все магазины иностранные и на иностранный манер суть подражание мелочным лавкам, – писал Фаддей Булгарин в 1835 году в очерке „Мелочная лавка“. – Сколько порядочных людей начали молодость свою тем, что не только лакомились из мелочной лавки, но и составляли трапезу в черные дни из съестных припасов мелочной лавки. В ней есть все, что только нужно человеку… <…> Мне невозможно исчислить все товары мелочной лавки. Одним словом, здесь продается все, что только нужно для потребления в хозяйстве, все, исключая дров и сена. <…> А как это все уложено и расставлено в лавке! Не стыдитесь и загляните. Пряности, бакалии, москательный товар в баночках; образчики разной муки и крупы в ящиках; кули с зеленью и овсом на полу; съестное точно как на выставке. Чай, табак и постное масло стоят дружно вместе, не боясь заразить друг друга. Глиняные трубки лежат в фарфоровых чашках, а виноград и апельсины прикрывают лук и репу. Не думайте, чтобы это был беспорядок! Напротив, это только лубочное изображение великой картины всемирной торговли. <…> Лавочник в модных частях города есть нечто вроде Фигаро, и лавочка его есть почти то же, что испанская цирюльня. Сюда сбираются премиленькие служаночки, накинув небрежно свой шугай[937] на плечи, и длинные ливрейные лакеи[938], поболтать и, как говорится, отвести душу… <…> Какие драгоценные материялы для биографий расточаются в мелочной лавке! Вы провинциял, вы приехали за делами и никого не знаете в городе. <…> Зайдите в мелочною лавку раз, другой, третий, десятый, поразговоритесь с лавочником добродушно, истинно по-русски, – вы узнаете от него характер нужных вам лиц, их образ жизни, их связи, а иногда даже средства, какими надобно действовать, чтоб успеть в деле»[939].

Первые торговые уличные вывески появились на мелочных лавках. Изображение вывесок «Мелочная лавка», «Мелочная и фруктовая», которые находились на домах в начале Петергофского проспекта, можно увидеть на гравюре К. Гампельна «Екатерингофское гулянье 1‐го мая» (начало 1820‐х годов)[940].

Михаил Пыляев приводит описание нелепых рисунков и надписей на вывесках лавок в николаевское время: «Над мелочною лавкою вывеска изображала три картинки: на первой представлен был пьяный мужик, которого вяжет будочник, и тут же большой башмак с надписью: „Le sou – lié“[941]. На другой картинке старик с большим носом и надпись: „Quel beau nez“[942], и тут же висит чепчик („bonnet“[943]). На третьей – мальчик снимает щипцами с сальной свечи нагар и тут же носовой платок; надпись гласит: „Mou – choir“[944]»[945].

В начале 1840‐х годов, как сообщал путеводитель, «в Петербурге нет улицы, переулка, закоулка, где не увидали бы мелочной лавки, или фруктовой, или овощной, с размалеванными на вывеске арбузом, дынею, ягодами, головою сахара; или табачной с ящиком сигар Domingo, галстуками, манишками и гитарою; или колбасной, с сосисками и фрикаделью, из множества торговых заведений эти мелочные лавочки едва ли не самые благодетельные для некоторого класса здешних обывателей. <…> Всех вообще лавок на рынках и в домах считается в Петербурге 2605»[946].

В 1892 году чиновник Сергей Светлов подробно описал и зарисовал вывески торговых заведений, и в частности мелочных лавок: «Мелочные лавки. В них можно достать все: хлеб и пироги; соленые огурцы и яблоки; деревянное масло и лимонад; папиросы, нитки, иголки, чай, сахар, сливки, пряники, колбасы, ветчину, соленую рыбу и пр. и пр. – все тут найдется, причем вам продадут и полпуда сахара, и два кусочка, фунт чая и два золотника… На вывеске пишется: „овощеная и мелочная лавка“. На боковых вывесках рисуют: хлебы разных сортов, банки с вареньем, яблоки, виноград, сахарные головы и пр. Торгуют эти лавочки с шести часов утра до двенадцати часов ночи»[947].

Сергей Горный вспоминает вывески в 1900‐х годах: «У мелочных лавок на вывесках бывали нарисованы нежданные вещи: например, три почтовых марки, неоторванные друг от друга. Две сверху, и одна, точно под углом, внизу. Это показывало, что в мелочной, мол, можно получить и марки. Стояла острая коническая голова, плотно завернутая в синюю бумагу, только сахарный глетчер высовывался остренько»[948].

«Мелочные же лавочки были неизменно украшены вывеской с симметрично расставленными сахарными головками в синей обертке, – свидетельствует художник Мстислав Добужинский, – пачками свечей и кусками „жуковского мыла“, с синими жилками, в центре же красовалась стеклянная ваза с горкой кофейных зерен, а на фоне витали почтовые марки, почему-то всегда по три вместе»[949].

Мелочную лавку начала XX века вспоминают петербургские старожилы. Художник Михаил Григорьев свидетельствует:

Наиболее распространенными были магазины, торгующие съестным, чаще всего встречались лавочки с вывеской «Мелочная торговля». В этих маленьких универмагах был большой выбор товаров: хлеб, ситный с изюмом и без, ситный витой, баранки, пряники, пироги с мясом, с капустой, с рисом, с грибами, с рыбой; винегрет, студень, рубец; крупа, вермишель, макароны; масло русское, сливочное, подсолнечное; овощи, лук, картофель, квашеная капуста, соленые огурцы и грибы, вобла и селедка, иногда треска; соль, перец, уксус, горчица, лавровый лист; чай, сахар, кофе, цикорий, леденцы, варенье, иногда даже шоколад; свечи, табак, гильзы, папиросы всех сортов; лимонад, квас, иногда пиво или даже вино; закуски – колбасы, ветчина, сыр, шпроты, кильки, сардины; яйца сырые и вареные.

Помещение было тесным. Входящий открывал дверь, которая приводила в движение колокольчик, возвещавший хозяину о приходе покупателя; хозяин немедленно показывался из внутренней двери. Обычно прилавок и шкафы с товарами шли покоем[950], с трех сторон, оставляя свободной стену с одним, двумя окнами. В случае если помещение было слишком тесным, прилавок шел только по двум стенкам. Хозяин торговал всегда сам, с помощью жены, «самой». Иногда держали еще мальчишку разносить покупки. Торговля шла действительно мелочная – на копейку уксусу, на две копейки капусты, фунт хлеба, на пятачок студню. Жители окрестных домов, особенно на окраине, предпочитали покупать в мелочной лавке все сразу, чем идти за ситным – в булочную, за картошкой – в овощную, за колбасой – в колбасную. Товары у хозяина, правда, не высшего качества, но зато любезное обращение, а главное – кредит. Хозяин охотно отпускает в долг, на «запиши», и после таких покупок ставит у себя в конторке на бумажках – «си 8 ко», что должно означать – «ситный 8 копеек», и прочие обозначения.

Лавочка – нечто вроде местного клуба. Встретившиеся соседки заводят разговор о соседях и сплетничают в полное удовольствие сколько угодно времени. Хозяин отнюдь не прерывает их, а даже поддерживает разговор, не без выгоды для себя. Во-первых, таким образом, он узнает нужные ему сведения и может сообразить размер кредита, допускаемого тому или иному лицу. Во-вторых, операцию взвешивания он норовит произвести в минуту крайнего увлечения разговором, чтобы сбалансировать весы не без пользы для себя. В-третьих, он привлекает покупательниц, знающих, что в мелочной лавочке они всегда узнают самую свежую сплетню. Для обвеса пользовались еще таким приемом: около весов укреплялось зеркало. Покупательница обязательно заглянет в зеркало проверить свою внешность; в этот момент товар бросается на весы, снимается и с профессиональной быстротой производится подсчет – «фунт три четверти, с вас семь копеек». Прозевавшая момент взвешивания покупательница машинально платит деньги. По мелочам набегают порядочные деньги.

Хозяин знает всех жителей своей округи, кто чем занимается, сколько зарабатывает, как живет: это нужно ему для того, чтобы оказывать кредит с расчетом. Он в дружбе со старшим дворником и постовым городовым, для которых у него во внутренней комнате всегда найдется рюмка водки и закуска. Если полиции нужно негласно собрать о ком-либо справки, она обращается к хозяину; он-то уж знает, кто пьет, кто кутит и кто с кем живет. Обычно хозяин из ярославцев: борода, волосы под скобку, расчесанные на пробор, смазанные лампадным маслом, хитрые глаза, любезная улыбка и разговор с прибауточкой. Но работает хозяин, как каторжник, – торгует с утра до ночи, и в праздники, не покидая своей лавочки, как цепной пес – конуры[951].

Другой петербургский старожил, Петр Пискарев, пишет:

В мелочной лавочке, как ее уменьшительно называли обыватели, предлагались не только продовольственные товары, но кое-что из товаров промышленных. Тут продавались: хлеб ржаной, полубелый, ситный, пироги, дешевая колбаса, карамель, развесное варенье, патока (карамель, варенье, патока находились в больших стеклянных банках), мука разная, дрожжи, разные крупы, растительное масло, соленые огурцы, соленые грибы, квашенная капуста, квас разливной. На Пасху принимались заказы – запекать окорока. Из промышленных товаров продавались: керосин, свечи, мыло, деревянное масло (для лампадок перед иконами), вакса, катушки ниток, иголки ходовых номеров, папиросы, спички. Я привел здесь примерный список ассортимента продовольственных и промышленных товаров. В некоторых лавках ассортимент был больше, в других – меньше. Все зависело от двух причин: от размера оборотного капитала владельца лавки и от размера помещения. Но и из приведенного перечня видно, каким разнообразным товаром снабжали эти лавки местное население.

Товар в лавке располагался таким образом, чтобы один вид товара не оказывал вредного влияния на другой. Однако даже при большой аккуратности и осторожности, продажа хлеба и керосина в одном помещении вызывала сомнение в возможности соблюдения санитарно-гигиенических условий торговли.

Конечно, не обходилось и без того, что купленный хлеб попахивал керосином. Но с этим все мирились: и покупатели, и полицейский врачебно-санитарный надзор. Поддерживать удовлетворительное санитарное состояние лавки было тяжело еще из‐за тесноты помещения. Торговые помещения стоили дорого. Владелец лавки старался побольше площади использовать под товар, поменьше – для покупателя. Поэтому для покупателя оставался лишь небольшой «пятачок», на котором развернуться было трудно. В мелочных лавках приказчиков не было, торговал сам хозяин. Ему помогали члены семьи. Однако в каждой лавке был мальчик на побегушках. У такого мальчика было очень много обязанностей: он отвешивал товар, он носил товар из кладовой в лавку, он подметал пол, он топил печь, он заправлял керосиновую лампу, он разносил в корзинах на голове товар покупателям и выполнял все поручения хозяина. Такие мальчики жалованья не получали. Жили они на готовых харчах. Весь денежный доход заключался в «чаевых», которые иногда перепадали мальчику от сердобольных хозяек. Такие мальчики жили у хозяина года три (с 13-летнего возраста до 16 лет). Так как в такой лавке никакого передвижения по работе ожидать было нельзя, то мальчик увольнялся и искал себе новое место в торговой сети, а хозяин подыскивал себе нового мальчика.

Торговля в таких лавках производилась с раннего утра до позднего вечера. Если для специализированных магазинов, для рынков были установлены какие-то твердые часы торговли, то для мелочных лавок, казалось, таких часов установлено не было, а если и были, то продолжительность торговли здесь была самая большая. Это объяснялось, очевидно, тем, что в мелочных лавках не было наемного труда, ну а мальчик – не в счет, его можно было эксплуатировать круглые сутки.

В мелочной торговле широко практиковался отпуск товара в кредит. В центре города таким кредитом пользовались мало – тут больше жила публика состоятельная. На окраинах же города, наоборот, кредитом пользовались широко, главным образом рабочие и мелкие чиновники. В то время жалованье чиновники получали один раз в месяц (20‐го числа), никаких авансов в счет зарплаты, как теперь, не существовало, тянуть целый месяц было тяжело. Вот тут и шли на поклон к хозяину лавки. Запись выданного товара производилась в «заборной книжке». Такой кредит был взаимовыгодным. Хозяин закреплял за собой постоянную клиентуру покупателей, а покупатель в минуту жизни трудной получал поддержку хозяина лавки в виде кредита. Наиболее постоянных и аккуратных покупателей хозяин даже поощрял. Это поощрение касалось главным образом прислуги покупателя[952].

Мелочная лавка. Ксилография. 1858

Таким образом, на протяжении двух веков петербургская мелочная лавка, сохраняя свои индивидуальные особенности (вывески, убранство помещения, ассортимент товаров, отношение хозяина к покупателям и пр.), оставалась самым универсальным и востребованным торговым заведением. Лавочник чаще всего арендовал подвальное помещение в доходном доме, где он проживал с семьей, а это определяло и цены на товары. У каждой лавки был свой постоянный круг покупателей – обитатели близлежащих домов. Лавочка привлекала горожан близостью от жилья, разнообразием и дешевизной товаров, которые можно было купить порционно (по малым частям) и даже в кредит. С другой стороны, там можно было пообщаться со знакомыми, узнать новости, посплетничать и навести нужные справки.

Неслучайно мелочную лавку с благодарностью упоминает в своих мемуарах Александр Бенуа: «Запах русской мелочной [лавки] нечто нигде больше не встречающееся, и получался он от комбинации массы только что выпеченных черных и ситных хлебов с запахами простонародных солений – плававших в рассоле огурцов, груздей, рыжиков, а также кое-какой сушеной и вяленой рыбы. Замечательный, ни с чем не сравнимый это был дух, да и какая же это была вообще полезная в разных смыслах лавочка; чего только нельзя было в ней найти, и как дешево, как аппетитно в своей простоте сервировано»[953].

ПЕТЕРБУРГСКИЕ УЛИЧНЫЕ ВЫВЕСКИ XVIII – НАЧАЛА XX ВЕКА[954]

Вывески, как и архитектурные стили, формировали внешний облик города и его бытовой строй.

Живописная вывеска появляется в России в XVIII веке. Создавали ее бродячие маляры, лубочники, бывшие или настоящие иконописцы. Доморощенная вывеска много взяла от лубка: яркие краски, контрастные цветовые сочетания, примитивизм изображений, несоразмерность фигур.

Во времена императрицы Анны Иоанновны было запрещено «вывешивать на главных улицах вывески мастерства, что подтверждено было строго указом и Елизаветы Петровны» в 1752 году. Екатерина II в 1770 году разрешила «мастеровым людям вешать вывески» в центре города на Луговой (ныне Большая и Малая Морские) и Миллионной улицах. При этом предписывалось, чтобы навесные вывески на стенах домов «написаны бы были на досках или на полотне по пристойности» и чтобы не было вывесок «нижнего мужского белья и гробовых, да на заборах и ставнях – набитых, из кожи и бумаги»[955]. Это правило распространялось и на Москву.

Булгарин в очерке «Прогулка по тротуару Невского» сообщал: «Глаза мои разбегаются по множеству разноцветных вывесок, коими испещрены стены всех домов», отмечая при этом, что надписи исполнены на исковерканном иностранном языке[956].

Позже, в 1838‐м, Владимир Бурьянов отмечал: на Невском проспекте «множество разнообразных вывесок над входами, над окнами, под окнами и в самих окнах. Все так живо, так пестро. У самого Полицейского моста, на углу, убранный с тонким вкусом и богатой рукой „Китайский кафе Вольфа и Беранже“, столь известный в Петербурге и отделанный в виде китайского киоска»[957].

А в 1844 году анонимный автор писал: «На многих вывесках вы читаете: такой-то из Парижа. Из любопытства стал я навещать этих парижан и удостоверился, что из пятидесяти человек едва ли двое настоящие парижане, а прочие добрые германцы, финляндцы, эстляндцы, курляндцы, лифляндцы и даже петербургские уроженцы… У нас Париж синоним изящного вкуса»[958].

«Вообще петербургские вывески находятся в периоде совершенствования и иллюстрируются атрибутами, соответствующими каждой из них, – сообщала газета „Северная пчела“ 7 июля 1845 года, – портной составляет буквы из фигур, взятых с модных картинок; чайный магазин рисует китайцев; свечная лавка украшает буквы связками стеариновых свечей».

Егор Расторгуев в книге «Прогулки по Невскому проспекту», изданной в 1846 году, приводит описание вывесок:

Какая пестрота вывесок! все частные дома обвешаны, обставлены, так сказать, усеяны вывесками, надписями, картинами, фигурами, рамами и вверху и внизу, и на стенах и на дверях, и над окнами и под окнами и за окнами; золотые, серебряные, разноцветные и даже составленные из нарисованных людей! – Теперь в тоне украшать двери и вывески магазинов живописными картинами; этот обычай не только разлился по всему Невскому проспекту, но распространился и по всему Петербургу; года за три, за четыре на Невском проспекте был один только Султан с русскими газетами и Султанша с чашкою немецкого кофе; они хотя скоро исчезли с Невского проспекта, но породили большое потомство; теперь куда не обернись, везде картины и картинки, одна другой замысловатее, – вот, например: Русский олень с рогами и французская мамзель с немецким книксеном шьет перчатки; здесь два «мусьи», стоя у дверей и зиму и лето в одних фраках, держат под фонтаном свои шляпы; перед дверьми многих магазинов «мод и новостей» расположены в разных ситуациях разряженные мамзели, которые веером или платком с лукавою улыбкою приглашают завернуть в их магазины; тут группы детей у толстой мадамы тащут крендели и караваи; вот негры с крыльями и англичане в шляпах пускают из сигар дым прямо в нос проходящим; здесь у парикмахера купидоны подбирают падающие с облаков парики, косы и локоны; – тут грация, стоя на одной ножке курит пахитоску, а возле ее болонка треплет ящики с сигарами; – здесь блестящая вывеска портного de Paris, все буквы ее составлены из парижских щеголей в модных костюмах et cetera.

Пусть так, это и смешно и замысловато, но вот что и странно и обидно: все надписи по Невскому проспекту решительно на французском языке и редко кой-где с переводами по-русски… <…> …Не только на Невском проспекте, но и по всем главным улицам всего Петербурга все вывески, все надписи на французском языке[959].

В разгар полемики за первенство между москвичами и петербуржцами анонимный автор-москвич в 1842 году в очерке «Заметки о Петербурге» говорит:

По части вывесок, надо признаться, Петербург далеко уступает Москве. Тут ходишь, ходишь, конечно, многому научишься, но не улыбнешься, а в Москве какое раздолье. Два золотые сапога друг к другу торчат носками, а на черном поле между голенищ прописано: «Сын Скварцев». И улыбнешься и догадкам простор. Там (в Москве. – А. К.), например, и рюмки и штофы нарисованы и подписано: «Стеклянный художник», клавиши с надписью: «Фортопьянист и Роялист»; а тут (в Петербурге. – А. К.) из бутылки пена бьет фонтаном, да так само по себе ее в стакан и бросает, написано: «Эко пиво!» <…> В Москве все прописано обстоятельно: «Трактир для приезжающих и приходящих с обеденным и ужинным расположением»… в Петербурге лаконизм и сухость: портной, сапожник из Парижа, Лондона, Вены, и кончено; а в Москве прописывают, чей даже выучник. И сверх того и на мораль обращается внимание; помню я на одной вывеске так было изображено: «Мы, Федот и Сидор, обучаем юношество сапожному мастерству и доброй нравственности». Нет! Куда! Петербург от Москвы далеко отстал, да и не только в этом отношении. Например, вы вероятно во всех этих вывесках замечаете что-то необыкновенное, непривычное в слоге. Это потому, что и в слоге Петербург от Москвы отстал на необъятное пространство… В Петербурге все так прилично, пристойно, все дело сурьезное[960].

В этих двух текстах, написанных в жанре физиологического очерка, для которого была характерна установка на воспроизведение действительности, сформулирован основной принцип оформления петербургских вывесок: иконический знак и иногда лаконичный текст (фамилия хозяина заведения и род торговли)[961].

Знаменитый юрист Анатолий Кони вспоминает Невский проспект 1860‐х годов: «Уличные вывески очень пестры, разнообразны и занимают без соблюдения симметрии большие пространства на домах. У парикмахерских, или „цирулен“, почти неизбежны изображения банки с пиявками и нарядной дамы, опирающейся рукой на отлете на длинную трость, причем молодой человек, франтовато одетый, пускает ей из локтевой ямки идущую фонтаном кровь. У табачных магазинов непременно два больших изображения: на одном богато одетый турок курит кальян, на другом негр или индеец, в поясе из цветных перьев и таком же обруче на голове, курит сигару»[962].

Французский писатель Теофиль Готье, посетивший Петербург в 1858 году, делится своими впечатлениями от увиденного: на Невском, «на этой фешенебельной торговой улице, чередуются дворцы и магазины. Нигде, может быть только в Берне, вывеска не выглядит так восхитительно, как здесь. И до такой степени, что этот вид декоративного украшения улиц и домов нужно было бы отнести к разряду ордеров современной архитектуры, прибавить его к пяти ордерам Виньолы. Золотые буквы выводят свой рисунок на голубом фоне[963], выписываются на стеклах витрин, повторяются на каждой двери, не пропускают углов улиц, круглятся по аркам, тянутся вдоль карнизов, используют выступы подъездов, спускаются по лестницам подвалов, изыскивают все способы привлечь внимание прохожих. Возможно, вы не знаете русского языка и форма этих букв, кроме орнаментального своего выражения, не имеет для вас никакого смысла? Но вот рядом вы видите перевод этих надписей на французский или немецкий языки. Вы еще не поняли? Тогда услужливая вывеска, прощая вам незнание этих трех языков, даже предполагая и тот случай, что вы вообще неграмотны, очень наглядно изображает те предметы, которые продаются в магазине. Вылепленные или нарисованные виноградные гроздья указывают винный магазин, далее ветчина, колбасы, говяжьи языки, банки с икрой вас извещают о том, что здесь помещается продуктовая лавка. Самые примитивные рисунки, башмаки, галоши, сообщают не умеющим говорить ногам: „Войдите сюда, и вас обуют“. Нарисованные крест-накрест перчатки говорят на языке, понятном для всех. Встречаются также изображения женских накидок, платьев, над которыми нарисованы шляпы или чепчики. Художник посчитал излишним пририсовывать к ним лица. Пианино приглашает вас испробовать их клавиши. Все это интересно фланирующему путешественнику и обладает особым колоритом»[964].

По мнению Готье, Невский проспект по своему оформлению не уступал лучшим улицам Европы.

Петр Петрович Каратыгин в 1867 году в очерке «Два часа пополудни в разных концах Петербурга» обращает внимание на один из доходных домов: «Дом купца Борисова на Гороховой, близи Каменного моста, битком набитый жильцами, сверху донизу облепленный вывесками. Жильцов хватило бы на заселение целого уездного городка, а от вывесок просто в глазах рябит: овощная лавка, „распивочно и навынос“, гробных дел мастер, еще „распивочно и навынос“, ювелир, модный магазин, опять „распивочно и навынос“, слесарь, медник… и не перечесть»[965].

Чиновник Сергей Светлов в документальном реестре «Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году)» пишет:

Если пойти по Невскому проспекту или по Большой Морской, то дай бог увидеть одну вывеску с русским именем на двадцать вывесок с иностранными именами. Все лучшие, наиболее роскошные магазины принадлежат иноземцам. <…> Магазины, торгующие однородным товаром, имеют вывески одинакового характера и если разнятся между собой, то лишь деталями. Пишутся вывески на железных листах и изредка сопровождаются отдельными символическими изображениями промысла. <…> Все другие магазины и ремесленные заведения на своих вывесках также изображают главнейшие предметы их торговли или промысла. При этом нужно заметить, что на продольных вывесках, над входными дверями, обыкновенно делается только надпись о характере лавки, магазина или заведения и фамилия владельца; рисунки же делаются на них редко и помещаются главным образом на более мелких вывесках: на половинках дверей, между окнами, под окнами. На подоконниках расстанавливают свои товары, стараясь сгруппировать их по возможности красивее и симметричнее. По вечерам окна магазинов освещают не только внутри, но и снаружи, посредством ламп с рефлекторами, обращенными к окну. На вывесках пишут также: нумер дома, в котором находится магазин или заведение; медали, полученные на выставках; государственные гербы (поставщики императора) или великокняжеские гербы (поставщики великих князей). Придворные поставщики, кроме гербов, всегда еще прописывают крупными литерами: «поставщик Двора Его Величества» или «поставщик Е. И. В. Великого Князя N. N.»[966].

Заметим также, что в обязанность городового полиции входило «сличить вывеску с утвержденным рисунком ее и разрешить прибивку вывески лишь при соответствии ее рисунку»[967].

Светлов в упомянутых выше заметках приводит описание уличных вывесок 1890‐х годов, сопровождая их зарисовками на полях рукописи:

Для некоторых же учреждений (питейных) установлена обязательная для вывесок форма. Вот описание наиболее употребительных вывесок:

Трактиры – красная, с надписью: «трактир или ресторан такой-то»;

Ренсковые погреба – синяя, с надписью: «ренсковый погреб». Над вывеской вывешивается виноградная кисть, золоченая;

Портерные и питейные дома. Верхняя половина вывески красная, нижняя – синяя, с надписью: «портерная лавка» или «питейный дом». В окнах портерных и питейных домов иногда на стеклах изображается кружка с пенящимся пивом и прописывается стоимость бутылки или кружки пива.

Булочные. Вывески бывают разные, с надписями: «булочная», «булочная и кондитерская», «Московская пекарня». Некоторые булочники, преимущественно немцы, привешивают еще большой золоченый крендель, с короной над ним. <…>

Перчаточные. На вывесках изображают перчатки; кроме того, над вывеской прикрепляют большую золоченую или красную перчатку. Большинство перчаточников – французы.

Мясные, зеленные и курятные. На этих вывесках обязательно изображается золотой свирепый бык. На боковых вывесках (на дверях и близ окон) изображают стадо пасущихся коров, петуха с курицами, индюков и разные овощи: кочны капусты, огурцы, морковь. В последнее время вывески некоторых мясных и зеленных лавок пишутся положительно художественно.

Мелочные лавки. <…> На вывеске пишется: «овощеная и мелочная лавка». На боковых вывесках рисуют: хлебы разных сортов, банки с вареньем, яблоки, виноград, сахарные головы и пр. Торгуют эти лавочки с шести часов утра до двенадцати часов ночи.

Красильни. По большей части на вывеске пишут: «французская красильня». На боковых вывесках рисуют куски материй, кружева и страусовые перья.

Портные – рисуют на вывесках фраки и военные мундиры. (Портные делились на статских и военных).

Модные магазины. На вывесках пишут: «modes et robes» и рисуют молодых дам в нарядных костюмах. В окнах выставляют модные картинки.

Съестные лавки. На вывеске рисуют окорок ветчины, блюдо с рыбой и воткнутой в нее вилкой, жареный картофель на тарелке, суповые чаши с подымающимся из них паром.

Цирюльни. На вывеске надпись: «парикмахер Сидоров» – «Coiffeur Sidorow» и пр. На некоторых вывесках встречаются банки с пиявками. В окнах выставляют парики на болванках, галстухи и восковой бюст дамы с какой-нибудь мудреной прической, а на Святках – маски[968].

Часовщики – к вывеске прикрепляют большие круглые двусторонние часы, или настоящие или модельные[969].

Аптекари – над вывеской укрепляют государственный герб (орел), а в окнах ставят большие стеклянные разноцветные (синие, зеленые, красные, желтые) шары или банки с водою[970].

Если дорогие трактиры и рестораны помещали на вывеске только название заведения или фамилию владельца, то пивные лавки, трактиры, винные погреба и другие заведения для простонародья заманивали к себе живописными вывесками.

«На Сенной [площади] была пивная лавка, на вывеске которой было изображение бутылки, из которой пиво переливалось шипучим фонтаном в стакан. Под этим рисунком была лаконичная надпись: „Эко пиво!“, – пишет Пыляев. – Над простыми трактирами рисовали мужиков, чинно сидящих вокруг стола, уставленного чайным прибором или закускою и штофиками; живописцы обращали особое внимание на фигуры людей: они заставляли их разливать и пить чай в самом грациозном положении, совсем непривычном для посетителей таких мест. На вывесках иногда людские фигуры были заменены предметами: чайный прибор, закуски и графин с водкой, – последнее изображение еще красноречивее говорило за себя. <…> На вывесках винных погребов изображали золотые грозди винограда, а также нагих правнучат и потомков Бахуса верхом на бочках, с плюшевыми венками на голове, с чашами, с кистями винограда в руках. Также рисовали прыгающих козлов, полагая, что греки этому четвероногому приписывали открытие вина. <…> Замечательная иллюстрированная вывеска красовалась у Аничкина моста: на ней бы изображен огнедышащий Везувий, дымом которого коптятся окорока и колбасы»[971].

Следует отметить, что в России в создании вывесок принимали участие профессиональные художники: Ефим Иванов, Василий Степанов, Константин Филиппов – они считались признанными мастерами своего дела. Однако особенно прославился своими работами грузин Пиросмани. В жанре уличной выставки выступали также именитые художники: Мстислав Добужинский, Илья Машков, Кузьма Петров-Водкин и другие[972].

Постепенно на центральных улицах именно шрифтовая вывеска занимает центральное место, располагаясь ярусами по нескольким этажам и нередко забираясь на крышу. В межоконных пространствах, однако, по-прежнему располагались пейзажи, например, связанные с выпасом скота, или этюды, повествующие о кондитерской продукции, однако исполненные уже не в лубочной, а в спокойной реалистической или новомодной экспрессивной модернистской манере. В кругах же художественной интеллигенции вывеску стали рассматривать как часть народного искусства.

В 1892 году «Петербургская газета» возмущенно призывала: пора «убрать прочь с глаз долой огромные красно-сизые вывески, которыми теперь обозначаются заведения, где торгуют крепкими напитками. Но всего ужаснее это кабачные вывески, до половины синие, а верх красный»[973].

Губительное наступление «квасного патриотизма» (выражение Петра Вяземского) в 1890‐х годах изменило и внешний облик города. В декабре 1897 года вышел циркуляр, обязывающий «утверждать на вывесках текст исключительно на русском языке, переводы же могут быть допущены только на языки иностранных государств: немецкий или французский, и отнюдь не должны быть допускаемы на инородческие языки, как-то: малороссийский, польский, финский, латышский, эстонский и проч.»[974].

А в начале XX века издали предписание, по которому у питейных заведений, продающих «навынос», вывески «должны быть зеленого цвета», у торгующих «распивочно» – «должны быть наполовину зеленые, наполовину желтые»[975].

О том, как выглядели вывески в 1910‐х годах, вспоминают петербургские старожилы Петр Писарев и Людвиг Урлаб:

«Характерной чертой для облика центральных и других улиц были вывески и рекламы. Надо прямо сказать, что в этом деле не было ни порядка, ни системы – царил полный произвол: кто что хотел, тот то и вешал. О художественном вкусе и речи не было. Вот почему вывески и рекламы очень обезобразили город, особенно в центре. Взять хотя бы Невский проспект… <…> …Все было завешано вывесками разных размеров, разных цветов, разной формы, на разном уровне. На Невском были такие многоэтажные дома, у которых все этажи были заняты вывесками. Все это производило такое впечатление, что торговые фирмы, занимавшие помещение в доме, как бы вступали в соревнование: кто больше места займет на фасаде дома, у кого будут больше буквы на щите вывески и т. д., одним словом, кто больше и удачнее изуродует фасад дома. Чем дальше от центра к окраинам, тем меньше было торговли, тем меньше было и вывесок, да и вывески были скромнее по своему размеру».

При этом Пискарев и Урлаб отмечали, что «особой яркостью отличались вывески» мелочной лавки, в которой можно было купить все необходимые продукты и товары. «Здесь живописец получал широкий простор для своего творчества. Тут уж можно сказать пахло натюрмортом. <…> При однородной торговле на вывеске можно было поместить весь ассортимент продаваемого товара. А вот поместить на вывеске или даже вывесках, сколько бы места они не занимали, ассортимент торговли мелочной лавки было мудрено. Уж слишком был велик ассортимент этой торговли. Но живописцы старались поместить как можно больше. Вот почему эти вывески были особенно пестры – просто глаза разбегались от этой пестроты»[976].

Важным источником по вывескам являются воспоминания петербуржцев, эмигрантов «первого призыва», как выразился Сергей Маковский. Для них было дорого все, что связывало с традициями прошлого, с покинутым городом. Коллективная память этих авторов стремилась запечатлеть все мелочи жизни Старого Петербурга, отсюда насыщенность мемуаров бытовыми деталями и их эстетизация.

Описание вывесок мелочной, мясной, зеленной и курятной лавок встречается, например, в известных мемуарах художников Бенуа и Добужинского. Последний описывает также вывески красильни, булочной, гробовой и сапожной мастерских, лавки колониальных товаров. Так, вспоминая вывеску гробовщика, Добужинский говорит: «Меня занимали и окна „гробового мастера“ Шумилова – там были выставлены гербы на овальных щитах, настоящие белые и черные страусовые перья и другие траурные украшения и длинные картинки, изображающие похоронную процессию с лошадьми в попонах и с факельщиками около колесниц[977]. Все это, как и все те живописные петербургские вывески, были традициями далекого прошлого»[978].

В очерках и воспоминаниях Сергея Горного содержатся подробнейшие описания уличных вывесок и витрин. Оказавшись в Берлине в 1922 году, он публикует в местном журнале очерк «Вывески: (По русской улице)», посвятив его Добужинскому. По словам Сергея Горного, «вывески были странные – порой полукруглой, выпуклой формы, словно щиты древних римлян. И доходили они до земли, до тротуара. <…> Вывески – это театр, это музей улицы. Теперь пришли большие золотые буквы и скупые, но дорогие, узкие строки металла: „Концерны, тресты, банки“. А раньше улица была уютней, наивней, добрее и проще. <…> И, гуляя по квадратам панелей, по каменистым, щербатым тротуарам с отбитыми углышками плит – вы ходили по музею, средь видений и радости, средь творимой мечты». Живописец уличных вывесок «показывал, что шуток на улице нет, что все полно сгущенными, отяжелевшими, осевшими по вывескам символами жизни. Символ бороды. Символ бритья. Задолго до символистов и броских споров эстетов и снобов сделал он, Зотов с Гулярной (живописец уличных вывесок. – А. К.), всю Боровую, Ямскую и Разъезжую сплошным музеем непризнанных, поруганных символов. <…> Живописцы вывесок любили жизнь. <…> Только мы, зачарованные путники, ходим меж символов, ходим по русской, простой улице, по Боровой и Казачьей, и думаем, что это простые будни, трактиры и булочные, молочные и курятные. И не знаем, что это затихший, завороженный город. Две стены с Ван Гогами и Сезаннами с Гулярной и Ямской»[979].

Если Бенуа и Добужинского в вывесках привлекает своеобразие их эстетики, то для Горного они «символы жизни», «театр», «музей улицы». Причем музей не в привычном понимании, как некое изолированное пространство, попадая в которое оказываешься в другом мире.

Для него «музей улицы» – это часть настоящей и вечной жизни, своеобразный «альбом бытия» (термин Горного). В 1925 году в Мюнхене выходит книга Горного «Санкт-Петербург: (Видения)», в которой предстает панорама повседневной жизни города конца XIX – начала XX веков. Значительное место в книге уделено уличной вывеске.

Если на центральных улицах преобладали текстовые вывески с именем владельца и названием заведения, то на окраинах по-прежнему оставались рисованные (лубочные) вывески.

Самые лучшие вывески были не в центре, на Песках или по Петербургской стороне – были булочные с рогом изобилия на вывесках. Рог был нарисован опрокинутым; вдоль по его открытому устью шел бордюр вроде бумажного кружева. Бордюр был аккуратным, немецким. Да и булочные были немецкие. <…> Из рога изобилия на вывеске падали густою грудой пирожные. Тут были и плоские с какой-то черной нашлепкою сверху, – и пухлые, в виде конической горки, – и белые со спиральными завитками наверху. <…>

Веселей были вывески чайных и небольших трактиров. Там из носика чайника шел лазурный пар какими-то полукольцами, которые уменьшались чем дальше от носика. Кольца были беловатые и голубоватые. Но еще веселее были чайники: они были совсем пузатыми, и на них были нарисованы праздничными мазками розаны и меж них зеленые узкие завитушки, похожие на вьюнов или на усики растений, тех, что взбегают по стенам. Эти вьюны извивались и корчились меж розанов или закручивались в спираль. Фон был ярко-красный и вывеска была видна издалека: не надо было искать вдоль улицы. <…>

Еще дальше на глухих уличках, к Невской заставе или близ Балтийского и Варшавского вокзалов – были парикмахерские вывески не только со словами: «стрижка, брижка, завивка волос», но и с нарисованным господином в кресле, неестественно до хруста повернувшим шею и с немым криком смотревшим с вывески. Должно быть, его очень больно брили. Мастер стоял сзади кресла и неестественно твердыми руками, точно их схватила внезапная конвульсия, держал господина за шею и голову, – брил его. Оба висели в воздухе, но не падали. Должно быть, было все же трудно держаться, потому они и были такие испуганные и напряженные. Лицо у мастера было выпученным, но усы были сладко и кольчиком закручены. Видно, он сам удивлялся, как они оба не падали. Иногда господин в белом балахоне, похожем на саван, сидел боком, не смотря на зрителя и опустив голову; тогда казалось, что деревянный мастер сзади его прирезал. (Уже потом только, позже и на улицах в центре, появились в окнах сухие, деловые вывески с перечислением всяких шампунирований и даже ондулирований и с сообщением, что «мастера участники в деле – на чай не берут»; такие вывески были похожими на зеркальные или стеклянные, были ненужными и чужими.) Роднее и теплее были фигуры с повернутою до хруста шеей и с деревянными расставленными руками. Здесь в окнах были часто выставлены парики и усы, и даже маски. <…>

Но самыми победными и неизгладимыми были вывески мясных. Может быть, потому, что они были золотыми. На лазоревом или светлом, чуть зеленоватом фоне был виден бык, круто с разбегу остановившийся на пригорке. Он был весь золотой. Мускулы и желваки, напряженные бока и уверенные ноги, все это было золотым. Он чуть поворачивал тяжелую голову с короткими, упрямыми рогами и смотрел с вывески, словно раздувая золотые ноздри. Пригорок был в еле видной травке, зеленый. Внизу у подножья расхаживали беззаботно петух, – пестрый, черный и красно-желтый с каскадом перьев и послушные, клевавшие куры. Иногда тут же лежал, подогнув под себя ноги, белый ягненок. Вывески были приделаны меж окон и были почему-то выпуклыми, как древние щиты или латы. Наверху, под входом и окнами, шла спокойная, уверенная надпись, большими правильными, квадратными буквами: «Мясная, зеленная и курятная». <…>

У мелочных лавок, на вывесках бывали нарисованы нежданные вещи: например, три почтовых марки, не оторванные друг от друга. Две сверху и одна, точно под углом, внизу. Это показывало, что в мелочной, мол, можно получить и марки. Стояла острая, коническая сахарная голова, плотно завернутая в синюю бумагу, только сахарный глетчер высовывался остренько. На цибиках чаю прыгали умелые китайцы. Иногда они извивались и вползали друг на друга так, что из их фигур получалось слово «чай». В зеленных, внизу, был обыкновенно нарисован круглый, точно скатившийся к краю вывески, кочан капусты. Тут же часто валялась и морковь, словно ее забыли. Сама морковь была толстой и крепкой и зеленый хвост ее развесистым.

В центре города, на холодных, безразличных к людскому теплу и к уюту старины, улицах – вывески умирали. Над конторами и вдоль окон стали вешать стеклянные и полузеркальные доски с четким и сухим перечислением имен[980].

«Странно, мы как-то недооцениваем власти вывесок, повторных слов – гипноза объявлений над нами, – говорит Горный. – Повторяясь и застревая в каких-то мельчайших извилинах памяти, оставляя свой штамп в радужной пленке нашего глаза, – буквы вывесок и объявлений живут в нас – подсознательным напевом своим, пятнами, красками, своею выпуклостью и шероховатостью»[981].

МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА В СТАРОМ ПЕТЕРБУРГЕ[982]

Асе Лукиной

А. П. Мюллер в исследовании о быте иностранных художников приводит топографию их расселения в Петербурге:

«Художники, приезжавшие в Петербург при Петре, селились главным образом на правом берегу Невы, на Петербургской стороне и на левом берегу у истоков Фонтанки». После открытия Академии наук «рисовальщики и граверы жили в казенных академических домах на Васильевском острове во второй, пятой, седьмой и десятой линиях». Далее Мюллер отмечает, что и в середине XIX века «Васильевский остров и Мещанские служили, как и в XVIII веке, главным местопребыванием художников-иностранцев»[983].

Район Коломны и близ нее, где в 1830‐х годах появились первые в городе доходные дома (доступное по ценам жилье), а также Васильевский остров облюбовали для мастерских не только художники, приезжавшие в столицу работать или учиться, но и коренные петербуржцы. На Васильевском острове часть художников имела мастерские при казенных квартирах в здании Академии художеств.

Так, например, мастерская Тараса Шевченко в Академии «состояла из одной очень узкой комнаты с одним окном, перед которым Шевченко-художник обыкновенно работал за мольбертом. Кроме стола с книгами и эстампами, мольберта и небольшого диванчика, обитого простою пестрой клеенкой, двух очень простых стульев и бедной ширмы, отгораживающей входную дверь от мастерской художника, в этой комнате не было никакого убранства»[984]. По свидетельству другого современника, на столе в мастерской Т. Шевченко «обыкновенно находился целый ворох невообразимо разнообразных предметов: банок и пузырьков со всякими едкими кислотами для аква-форты… каких-то коробок, малороссийских монист, свиного сала в развернутой бумаге и т. п.»[985].

Алексей Венецианов снимал квартиру в «доме канатного фабриканта Гильмора в Четвертой линии у Большого проспекта», позже – «в доме Шрейберга по 11-ой линии, на Среднем проспекте»[986].

В 21‐й линии Васильевского острова находилась последняя мастерская Павла Федотова. «Комната Павла Андреевича была вся загромождена гипсовыми вещами, книгами и начатыми рисунками. В одном углу стоял манекен, с первого взгляда совершенно напоминавший живого человека; прямо против него помещался слепок с Венеры Медицейской. Квартира стоила пять рублей в месяц; выбирая ее, Федотов гнался не за дешевизной (ему несколько раз предлагали помещения недорогие и удобные), а за тем, чтоб главная комната сходствовала с комнатой, задуманной им для одной из своих картин. Сверх того, оказывалось нужным, чтоб эта комната была не на солнце, имела б три окна, да еще какие-то другие особенности»[987]. «Моего труда в мастерской только десятая доля, – говорил Федотов, – главная моя работа на улицах и в чужих домах»[988].

Николай Ге «жил на Васильевском острове, в Седьмой линии, во дворе, в невысоком флигеле русского монастырского стиля, с оригинальной лестницей, украшенной толстыми колоннами. Просторная, продолговатая, но невысокая зала в его квартире напоминала обстановку литератора: на больших столах были разложены новые нумера гремевших тогда журналов: „Вестник Европы“, „Отечественные записки“, „Современник“, „Дело“, „Русское слово“ и другие. В его мастерской, почти совсем пустой небольшой комнате, на мольберте стоял холст с первоначальным наброском углем сцены Петра I с царевичем Алексеем»[989].

В Коломне затворничал Михаил Врубель. «Окна его квартиры выходили в узкий и темный переулок около консерватории. <…> Его маленький рабочий столик возле окна, куда доходил скудный петербургский свет, был весь завален кусочками пастели, тюбиками акварели и окурками папирос, которые он курил, не переставая. На уголке этого стола он и работал, кропотливо, как ювелир, мешал и пастель, и акварель и вклеивал еще кусочки бумаги, чтобы добиться нужного эффекта яркой краски. Жена его, Забела-Врубель (она была прекрасной певицей), очень женственная, – модель его многих картин»[990].

«Помню квартиру нашу около Калинкина моста на Мясной улице, 19 (квартира 29), – вспоминает дочь художника Бориса Кустодиева. – Дом старый; мы жили в третьем, верхнем этаже. Высота комнат необычайная, квартира холодная. Комнат пять, все они располагались анфиладой. <…> За гостиной – мастерская в два окна. <…> Дом наш всегда был полон собак и кошек. Папа внимательно следил за их „личной жизнью“»[991].

Последняя мастерская тяжело больного Кустодиева была на Петроградской стороне (Введенская улица, 7, кв. 29). «Четвертый этаж большого „модернистого“ дома, – свидетельствует очевидец. – Нас провели в кабинет Кустодиева. Да, пожалуй, именно кабинет, рабочая комната, но никак не обычная мастерская художника. Большая комната в нескольких окон на улицу. Полутемно. Под потолком лампа с большим круглым абажуром. <…> А под лампой кресло на колесах. Перед ним прикрепленный к креслу рабочий столик»[992].

Для Бориса Кустодиева окно в мастерской было единственной связью с окружающим миром. «Сидя в своем кресле у окна с видом на синий купол церкви, он мог наблюдать свою улицу и все, что сменялось на ней, день за днем, год за годом… <…> …Он совершенно был лишен непосредственных внешних впечатлений жизни»[993].

«Рабочим кабинетом» называл свою мастерскую Александр Бенуа в первой «собственной квартире», которую он снимал на улице Глинки (дом 6) – прямо наискось от «дома Бенуа»[994]. «Наша новая квартира, находившаяся в нижнем этаже, выходила не на улицу, а на очень обширный двор, и благодаря этому в ней было довольно свету. Да и вообще она была приветлива и вполне удобна, если не считать то, что комната, избранная мною под мой рабочий кабинет, глядела прямо на запад, вследствие чего в хорошую погоду ее заливали солнечные лучи, и это являлось мне большой помехой. <…> Еще хорошо, что солнце являлось лишь после часу дня, и поэтому я имел в полном распоряжении утро, во время которого я предавался живописи и рисованию»[995].

Для Мстислава Добужинского «вид из окна» порой определял выбор квартиры. По признанию художника, еще в юности, живя у отца на Арсенальной набережной, он довольно много рисовал, делая виды из окна – первые петербургские наброски. Вглядывание в „уколы“ Петербурга[996] иногда становилось для него мучительным наваждением.

Когда мы нанимали нашу квартиру в 7‐й роте (Измайловского полка. – А. К.), меня поразил вид из окон, выходивших на сторону, противоположную улице. Там был огромный пустырь с какими-то длинными непонятными погребами, обросшими высокой травой, а позади стояла глухая, дикого цвета стена, тоже черная, печальная и трагическая, какую можно себе представить, с пятнами сырости, облупленная и с одним лишь маленьким, подслеповатым оконцем. Пустынная стена притягивала меня к себе неудержимо. Я гадал – что притаилось за этой стеной, где лишь изредка теплился тусклый огонек в единственном окошке?..

Невольно я все время думал о Достоевском – он снова стал теперь в Петербурге занимать мои мысли, и эта стена мне начинала казаться жилищем какого-то безвестного Макара Девушкина, в реальность которого я стал даже верить. Это становилось почти кошмаром.

Но во мне победил художник. Я почувствовал неодолимую потребность эту страшную стену изобразить, и с величайшим волнением и пристально, с напряженным вниманием, со всеми ее трещинами и лишаями ее и запечатлел, уже любуясь ею… и она перестала меня угнетать. Я что-то преодолел, и эта пастель была первым моим настоящим творческим произведением[997].

Позже иллюстрации Добужинского к эссе Николая Анциферова «Петербург Достоевского» (Пб., 1923) во многом способствовали канонизации романного адреса «дома Раскольникова» в Столярном переулке (на одном из рисунков изображен брандмауэр жилища знаменитого героя). Окно стало своеобразным приемом, «рамой», для ряда работ художника: «Кукла» (1905), «Окно парикмахерской» (1906), «Человек в очках» (К. А. Сюннерберг; 1905–1906).

«Вернувшись в Петербург из Мюнхена, – вспоминает Добужинский 1901 год, – я был полон желания прежде всего и тут продолжать учиться на натуре, но сразу же понял, что заниматься с такими же удобствами и свободой, как в Мюнхене, нечего было и думать. В Мюнхене, как и в Париже, было сколько угодно дешевых ателье, в Петербурге же такие студии были наперечет, а брать на дом модель было совсем недоступно. <…> Настоящие ателье в Петербурге было только у него (К. Сомова. – А. К.), у Бакста, Браза и у Рериха»[998].

Что касается Николая Рериха, то, по утверждению Добужинского, он «держался вообще в стороне от всех… <…> …К себе не „подпускал“ и, по-видимому, очень был занят своей довольно блестящей карьерой»[999].

«К. А. [Сомов] вместе с родителями жил в доме № 97 по Екатерингофскому проспекту. Квартира Сомовых находилась на втором этаже, занимая весь этаж целиком.

За кабинетом Андрея Николаевича (отца К. Сомова. – А. К.) находилась комната К. А., метров двадцати, с двумя окнами, выходившими во двор <…> Эта комната, сначала скромно обставленная, постепенно заполнялась отдельными первоклассными вещами. Появился наборный столик бобиком[1000], небольшой уютный диван красного дерева с голубой шелковой обивкой и подушками, красивые портьеры, восьмиугольный столик восемнадцатого века. Страсть к собирательству уже тогда владела К. А. – началось увлечение фарфором. <…> Кроме этой комнаты, в том же доме над четвертым этажом была мастерская, построенная дедушкой специально для дяди (К. Сомова. – А. К.). Она имела, как полагается, большое окно с полуверхним светом, который можно было регулировать, и окна во двор, на север. <…> Из-за отсутствия воды и почти полной невозможности отопить мастерскую в холодное время, Константин Андреевич вскоре перестал ею пользоваться и стал работать в своей комнате»[1001].

Мастерская Константина Маковского (Адмиралтейская набережная, 12; дом маркиза Паулуччи) была известна всему Петербургу.

«Отец любил пользоваться мною как моделью, – вспоминает сын художника Сергей Маковский, – и это позволяло мне обозревать его мастерскую в том же доме, на Адмиралтейской набережной, где мы жили с 1883 года, но двумя этажами выше, – к ней надо было подниматься по черной лестнице через кухню. <…> Посреди мастерской на мольберте – холст аршин трех в высоту; рядом передвижная лесенка с площадкой для работы над верхом картины; на холсте, протертом кое-где жидким тоном, лишь намечены контуры фигур. <…> Как восхищала меня эта очень высокая и просторная мастерская с огромным окном налево от входной двери, пахнувшая скипидаром, вся заставленная старинной мебелью: шкапы, витрины, столики с плоскими ящиками для красок; баулы, ларцы из слоновой кости, кованые рундуки, букеты кистей в китайских вазах, набитые паклей манекены, и на стенах, до самого потолка, картины, гипсовые слепки, оружие. В глубине – арка в соседнюю темноватую комнату, тоже занятую всякими редкостями; оттуда несся многоголосый канареечный щебет… <…> Сколько я не знал художников, никто не работал непринужденнее, с такой непосредственностью, словно и задумываться не о чем, словно сами собой смешиваются на палитре краски, и кисти по холсту порхают, оставляя мазки как раз там, где надо»[1002].

Однако большинство художников (как и литераторов) ютилось по квартирам, чердакам и углам доходных домов.

Герой повести Гоголя «Портрет», молодой художник Чартков, снимает угол на последнем этаже доходного дома на 15‐й линии Васильевского острова. «С трудом и с отдышкой взобрался он по лестнице… <…> …Вошел… в свою студию, квадратную комнату, большую, но низенькую, с мерзнувшими окнами, уставленную всяким художеским хламом: кусками гипсовых рук, рамками, обтянутыми холстом, эскизами, начатыми и брошенными, драпировкой, развешанной по стульям»[1003].

Далее Гоголь описывает сцену, когда домовладелец приводит квартального в мастерскую Чарткова, чтобы потребовать с художника плату за проживание, и заодно жалуется ему, как «запакостил комнату» жилец:

Вот посмотрите, какие предметы: вот комнату рисует. Добро бы уж взял комнату прибранную, опрятную, а он вон как нарисовал ее со всем сором и дрязгом, какой ни валялся. <…> Нет, я вам скажу: нет хуже жильца, как живописец: свинья свиньей живет, просто не приведи бог.

И все это должен был выслушать терпеливо бедный живописец. Квартальный надзиратель между тем занялся рассматриванием картин и этюдов и тут же показал, что у него душа живее хозяйской и даже была не чужда художественным впечатлениям.

– Хе, – сказал он, тыкнув пальцем на один холст, где была изображена нагая женщина, – предмет, того… игривый. А у этого зачем так под носом черно, табаком что ли он себе засыпал?

– Тень, – отвечал на это сурово и не обращая на него глаз Чартков.

– Ну, ее бы можно куда-нибудь в другое место отнести, а под носом слишком видное место, – сказал квартальный[1004].

Особая атмосфера царила в мастерских художников «Мира искусства». Добужинский свидетельствует:

Замечательно, что вся наша жизнь в те годы была овеяна семейственностью. Не было и в помине какой-либо «богемы», которая почему-то считается непременным свойством художника. Сам собой устанавливался обычай собираться то у Бенуа, то у Лансере, то у Остроумовой, то у меня на маленькие, а иногда и довольно многолюдные вечерние чаепития. К нашим дружным между собой семейным очагам тянулись и те, кто были одиноки, – Яремич, Аргутинский, Сомов, Нувель, даже мизантроп Нурок. В подобной исключительной атмосфере интимной жизни и все наше искусство было сосредоточенным и дружным общим делом. Не возникало никогда и признака какой-либо зависти или обид самолюбия. Успех одного самым искренним образом радовал другого, и все время то в том, то в ином случае проявлялась моральная товарищеская помощь. «Нет, этот заказ не по мне, лучше пусть сделаешь ты», – так очень часто мы друг другу говорили. В этой идиллической картине нет ни капли преувеличения.

Наше товарищество было в высшей степени независимым и не только свободным от всяких тенденций и навязанных теорий, но и бескорыстным: не было и в помине предрешенных меркантильных целей или целей рекламы и карьеры, об этом даже смешно говорить. Мы презирали газетную критику и признание официального мира. (Серов и Бенуа, когда началось это признание, отказались от звания академиков.) Единственно ценным и дорогим в наших глазах было признание тех, кто был одной с нами культуры, – тех же наших друзей. <…>

Теперь, оглядываясь назад и вспоминая небывалую тогдашнюю творческую продуктивность и все то, что начинало создаваться вокруг, – мы вправе назвать это время действительно нашим «Возрождением»[1005].

Замкнутое, обыденное пространство мастерской – место обитания и работы художника, общения с друзьями или забвения от «прозы будней». Здесь художник предается «поэзии мечты» или вершит суд над собой, как Пискарев – в «Невском проспекте» или Чартков в «Портрете» Гоголя.

Когда художник переходит на службу к власти, он становится «работником палитры», ее рабом, являясь одновременно жертвой и палачом.

«ЖИВЫЕ КАРТИНЫ» В СТАРОМ ПЕТЕРБУРГЕ[1006]

«Живая картина», как определяет этот жанр «Словарь театра», это «мизансцена, в которой заняты один или несколько актеров, застывших в экспрессивной позе, напоминающей статую или живописное полотно. <…> Живая картина положила начало драматургии, описывающей среду с подлинно бытовой реальностью и предлагающей совокупность полных патетики человеческих образов (благодаря жанровым картинам). Предполагается, что неподвижность содержит в зародыше движение и экспрессию внутренней жизни. Живая картина скорее напоминает ситуации и положения, чем действия и характеры»[1007].

Мода на живые картины восходит к XVIII веку.

«Уподобление сцены картине рождало специфический жанр живых картин, – писал Юрий Лотман в статье „Сцена и живопись как кодирующие устройства культурного поведения человека начала XIX столетия“. – Однако эти крайние проявления отождествления театра с картиной интересны, в первую очередь, потому, что наглядно раскрывают норму восприятия театра в системе культуры начала XIX в. Спектакль распадался на последовательность относительно неподвижных „картин“. Дискретность и статичность были законами моделирования непрерывной и динамической действительности»[1008].

Живые картины сопровождали придворные торжества. «Некоторые залы Зимнего дворца обратились в галереи живых картин. В Белой зале (ныне Золотой), между колоннами, поставлены были золотые рамы, в которых первые великосветские красавицы изображали произведения великих живописцев, – вспоминает Владимир Соллогуб праздник, устроенный в 1822 году в честь приезда великой княгини Марии Павловны. – Все это заимствовано из сокровищ Эрмитажа, так что живые копии могли соперничать с бессмертными оригиналами»[1009].

Барон Николай Врангель в очерке «Художественная забава императрицы Марии Федоровны» подробно описывает «редкий и любопытный альбом, изданный Плюшаром, посвященный живым картинам, устроенным в 1822 г. в Эрмитаже императрицей Марией Федоровной». Автор отмечает, что «здесь любопытен сам замысел этого праздника, не раз применяемая в подобных зрелищах идея построить бутафорскую стену музея и раскрывать ряд картин, будто бы висящих на стенах, а в сущности представляющих живые группы, видимые в отверстиях рам».

«Первая картина представляла очень популярную в свое время картину Гвидо Рени „Les couseuses“, состоящую из девяти лиц. <…> Вслед за первой картиной следовал романс „Анакреон и Амур“, с ныне уже не находящейся в Эрмитаже картины неизвестного автора. <…> Следующая картина представляла ряд портретов. Тут был „Воин“ Рембрандта, в изображении графа Воронцова-Дашкова и две „Сибиллы“ – Гверчино и Доменикано (имеется в виду Доменикино. – А. К.). <…> Третья картина была заимствована с портрета Ван Дейка „Дочери лорда Ф. Уортона“».

Анализируя живописные полотна из собрания Эрмитажа, которые послужили сюжетами для живых картин, Врангель говорит: «По-видимому, устроители стремились менять эффекты и не давать подряд нескольких однообразных композиций»[1010].

С 1830‐х годов живые картины вошли в репертуар петербургских площадных и Императорских театров.

В 1835 году, во время масленичного гулянья на Адмиралтейской площади, Леман поставил в своем балагане (площадном театре) живую картину «Последний день Помпеи» на сюжет знаменитой работы Карла Брюллова. «Вы видите все группы подлинной картины, – сообщала „Северная пчела“ 14 февраля 1835 года в заметке „Взгляд на балаганы“, – видите зарево и извержение Везувия, слышите ужасный грохот. Сделано все, что можно было сделать в сквозном балагане: при пяти и шести градусов мороза фигуры, одетые легко, как под небом Неаполя, дрожат невольно».

Постоянно шла на народных гуляньях живая картина «Петр Великий в бурю в лодке на Ладожском озере»[1011]. Возможно, что основой для нее послужила гравюра Миньере «Петр I на Ладожском озере во время бури в 1724 г.» (издана в 1824 году)[1012].

Иногда живая картина давалась в крытой карусели, в центре которой находилась небольшая сцена. В карусели «мы увидели живую картину: какой-то рыцарь с крайне свирепым лицом и поднятою шпагою стоял над склонившейся пред ним чрезвычайно румяной дамой в фантастическом костюме; рыцарь и дама слегка покачивались, вероятно, от усталости. Занавес опустился и когда, через несколько секунд, поднялся снова, мы опять увидели рыцаря и даму по-прежнему покачивавшихся, но уже в другом положении: рыцарь стоял, опершись на шпагу, и глядел вверх, а дама, нежно опираясь на плечо рыцаря, глядела ему в глаза»[1013].

Регулярная постановка живых картин на сцене Императорских театров началась в 1834 году, когда был заключен контракт с Андреем Роллером[1014] – первым машинистом и декоратором Дирекции Императорских театров.

Живые картины сопровождали концерты, которые устраивала Дирекция Императорских театров во время Великого поста; другие представления в это время были запрещены. Живые картины ставились на сценах театров: Александринского, Большого, Михайловского (позже и других), и пользовались особым успехом у посетителей концертов, особенно в 1830–1840‐х годах, завоевав свое место в составе многожанрового театрального искусства[1015].

7 апреля 1837 года в заметке «Живые картины» «Северная пчела» сообщала:

Уже четвертую зиму концерты Театральной Дирекции, во время Великого поста, сопровождаются живыми картинами, и, если не ошибаемся, о них еще не было говорено ни в одном из петербургских журналов. Это продолжительное молчание произошло от того, что петербургская публика, увлеченная новизною, едва не забыла, что живые картины даются для концерта, а не концерт для живых картин. Она уже начинала хладеть к нашим артистам, слушая Бема, Маурера с сыновьями[1016]; она аплодировала своим любимцам, и, вместе с тем, считала на афишке нумера пиес до живых картин, и нетерпеливо следила за стрелкою часов над сценою Михайловского театра. Несчастные артисты были в отчаянии. Наконец прошло тяжкое для них время, и петербургская публика собирается в частные концерты с такою же поспешностью, с какою стремится в концерты с живыми картинами. Эти два рода концертов приняли в нынешнюю зиму совершенно различный характер. В частных – мы всегда видим хозяина, на приглашение которого стекается многочисленная публика; она его принимает радушно, занимается во весь вечер им одним, и с признательностью слушает посторонних артистов, участвующих в том концерте. В концертах с живыми картинами вы не скажете, что находитесь в гостях в частном доме, вы не обязаны благодарить хозяина или хозяйку за угощение: кажется, обедаешь за table d’hôte лучшего тона, или проводишь время на бале в Дворянском собрании; видишься с знакомыми, у которых недавно был в гостях, в концертах беседуешь с ними не женируясь, нравится – хорошо, не нравится – поехал домой, и никто тем не обидится. Это различие между концертами резко выказалось в нынешнюю зиму, потому что к нам приехало большое число отличных виртуозов. Нечасто приходится слушать Гауманов, Леопольдов Мейеров, Бореров и пр. Аплодируя им, публика вспомнила, что у нас есть кого послушать и кроме залетных артистов, и единодушно приветствовала Бема, Мауреров, Сусмана, Гилью, Бендера, Аднера, Бера. Однако, при всем изобилии в артистах, нынешняя зима скупо наделила нас пением. Г-жа Мес-Мази, предвещавшая своими концертами, данными в начале зимы, столько наслаждения во время нашего музыкального года – заболела гриппом и не могла ни разу петь в публике. Мы были ограничены певицами и певцами оперных трупп русской и немецкой. Г-жи Боте и Нейрейтер сменялись с г-ми Воробьевой и Степановой, г. Гофман – с г. Петровым. Не имея досуга выучивать новые пьесы, наши певицы ограничились повторением дуэтов и арий из Нормы, Капулетт, Семирамиды, нескольких нумеров Пачини, хоров из опер, представленных на здешних театрах и т. п. Но мы заговорились о музыке, выпустив из виду живые картины. Итак, наложив на палитру свежие краски, приступим к картинам.

В нынешнем году живые картины представлялись на двух театрах: на Михайловском, по старой методе, по которой обвешан картинами весь грунт (fond[1017]) сцены; на Большом – по новой, представляя публике в обширной рамке, расположенной посреди сцены, восемь картин одну за другою. В Михайловском театре поражает общий эффект, производимый открытием всех восьми картин в одно время; в Большом – пленяет тщательное исполнение и совершенство их освещения. Грунты картин Большого театра производят более эффекта, нежели грунты Михайловского: они там более оттенены и поставлены далее, нежели на Михайловском. Желательно было бы также, чтобы г. Роллер, которому принадлежит вся хвала, драпировки не писал, но, где нужно, употреблял сукно или шелковую материю. Яркий свет ламп бросает на расписанную клеевыми красками холстину какую-то сероватую пыль, от которой исчезают все планы. Недостаток этот отчасти уже устранен в Большом театре, и можно надеяться, что к будущему году живые картины будут доведены до возможной степени совершенства. В том ручаемся перед публикою мы, следящие за произведениями г. Роллера: кто написал декорацию последнего действия Капулетт, от того можно ожидать многого».

31 марта 1838 года та же газета писала в заметке «Концерты Дирекции и живые картины»:

Концерты Дирекции в нынешнем году были немногочисленны количеством, зато богаты талантами, которые в них участвовали, а, следственно, и числом посетителей. Кроме Оле Буля, Маурера, Бема, Герке, мисс Робины Ледло, Гензельта и других артистов, лучшим украшением этих концертов служили живые картины, – принимая это слово в обширном его значении. Прекрасными картинами Петербург богат. Говоря о живых картинах, которые мы видели на сцене, не можем не поблагодарить г. Андрея Роллера за постановку некоторых картин К. П. Брюллова: «Семейство Корреджия», «Эдип и Антигона», «Пуферани», «Доменикино и Пуссен», «Девушка перед зеркалом». Картины эти, превосходно поставленные и мастерски освещенные, были осыпаемы единодушными рукоплесканиями, и г. Роллер удостоился вызова. Легкие, воздушные, грациозные вальсы [И.] Штрауса сопровождали на этот раз представления картин, в замену прежних поседелых симфоний. При звуке этих упоительных, волшебных вальсов, разыгрываемых отличным оркестром нашим, под предводительством магического смычка г. Лядова, молодые люди едва могли усидеть в креслах: им ужасно хотелось отправиться в ложи и ангажировать сидевших там живых картин. Мы также заметили, что печальная Антигона, забыв о Фивах и Полинике, и резвая Ундина, не смотря на неверность своего рыцаря, страх как хотели повальсировать и с трудом могли удержаться в своих рамках.

В 1844 году театральный критик и драматург Владимир Зотов поместил пространный отзыв на концерты с живыми картинами:

Теперь хотим мы обратить внимание на концерты, данные в посту Театральною Дирекциею, о которых до сих пор не сказали мы еще ни слова, хотя они довольно замечательны. Правда, что в нынешнем году число их очень невелико. Но кто же в этом виноват? Приезжих артистов ныне мало, а своих мы знаем наизусть. Притом же и публика еще живо помнит пение итальянских соловьев, и нельзя же ее заставить слушать с удовольствием напевы наших доморощенных соловушек. Поэтому-то, крайние ложи и первые ряды кресел наполнены, большею частию, охотниками до живых картин, а не до мертвой музыки. И в нынешний год мы видели прежние, прекрасные живые картины, рамою которых служат всегда два-три вокальных или инструментальных нумера. Этот род зрелищ принадлежит совершенно одним нам, и мы в праве гордиться, если не изобретением, то всегдашним и постоянным употреблением его. Когда впервые он появился на нашей сцене, успех был необычайный, не по одной новости зрелища, но по своему изяществу. В самом деле, не приятно ли видеть прекрасное и выразительное лицо (или в должности такового), оживляющее перед вашими глазами какую-нибудь известную картину знаменитого художника, или исторический персонаж, особенно, когда вместе с этим картина хорошо освещена и аксессуарные подробности ее хорошо отделаны. Разумеется, что при этом самые костюмы должны быть верны и богаты, самые позы должны дышать поэзией и грациозностью, одним словом, это должна быть чистая пластика. Все эти условия строго выполняются на нашей сцене; художественное очарование всегда превосходно, всегда верно, чему служат ясным доказательством громкие аплодисменты, всегда встречающие и провожающие появление каждой картины. Представления эти даются обыкновенно по воскресеньям, и только два раза даны были в четверги, 24‐го февраля и ныне, 16‐го марта. Обыкновенно такой концерт состоит из двух половин по четыре (иногда по три) нумера в каждой, включая сюда увертюру и шестнадцать живых картин, показываемых по восьми, после каждой части. Из певцов, до сих пор в них участвующих, пели: Артемовский, Михайлов и Петров, из певиц – г-жи Шоберлехнер и Деранкур. В них же слышали мы вновь, после долгого пребывания в Москве, удивительный голос Ферзинга, и восхищались им, как и прежде. Кроме того, в каждый концерт русская оперная труппа исполняла два хора. Семь скрипачей: гг. * *, Латышев, Вагнер, Альбрехт, Бем (сын) и Рамазанов (воспитанник) играли лучшие музыкальные пьесы. В особенности понравился Рамазанов, мальчик лет восьми, с удивительною отчетливостью исполнявший вариации Маурера на тирольскую песню. Сверх того, мы слышали еще фагот, валторну, и виолончель Маурера, и в последнем (вчерашнем) концерте превосходную игру г. Молика на скрипке.

Но главное украшение всех этих концертов, как мы уже сказали, составляли живые картины. Нынешний год они были не так роскошны, как в прежние. Публика присмотрелась, – нового ничего нет, а были и нынче многие из них, которые публика встречала с большим удовольствием и одобрением. В них участвовали большею частью воспитанники и воспитанницы Театральной школы. Сюжеты картин были немногосложные, групп мало. Больше всего понравились картины из маленьких: Молитва и Романс (воспитанница Рюхина), Беспокойствие, Флоренца, Испанка и Абидосская невеста (воспитанница Колосова), Индианка, Маргарита и Сильвия (воспитанница Никитина), Одалиска, Каприз и Зюлейка (воспитанница Левкеева), Тайна и Письмо (воспитанник Магнус), Гречанка и Порция (воспитанница Читау). Из больших картин, в которых соединялось в группу несколько лиц, лучше других были: Умирающий разбойник, Людмила, Похищение Ревекки, Гульнара и Конрад и Ужин после маскарада. Многие из этих картин, конечно, нравились не по сюжету, а более по лицам, которые в них участвовали, что, впрочем, весьма естественно. Если можно в чем-нибудь попенять декоратору, поставлявшему нынешний год живые картины, то это в однообразии их, бедности сюжетов и неизвестности оригиналов. Почему бы не представить картин Рубенса, Кореджио, Тициана, или наших художников? Это бы верно принесло зрителям больше удовольствия. Некоторые картины также не совсем соответствуют названию их, выставленному на афише. Под одной, например, можно было бы вместо Любовь поставить смело Ненависть и даже просто – Красное платье и публика не заметила бы в этом ни какой разницы. Впрочем, это небольшие придирки, которые ничего не значат. Мы сами от всей души восхищались и концертами и живыми картинами, особенно в оба последние раза, когда сюжеты были заимствованы из сочинений Пушкина, и картины были поставлены известным нашим художником, графом Ф. П. Толстым[1018].

Однако были и критические упреки Роллеру за его чрезмерное увлечение живыми картинами[1019] при оформлении концертов. Фаддей Булгарин в заметке «Журнальная всякая всячина» писал:

Любя и уважая г-на Роллера, мы должны сказать ему правду, что в концерте его не доставало такта, не музыкального, а распорядительного. Г. Роллер хорошо знал, что публика, любящая его и высоко ценящая его талант, собирается в его концерт не для того, чтоб слушать пение г. Михайлова и присутствовать при повторении урока даровитого юноши г. Рамазанова, но чтоб смотреть живые картины, следовательно, г-ну Роллеру надлежало быть чрезвычайно скупым на музыку. Мы убеждены, что в целом мире никто лучше не устроит живых картин, как г. Роллер, артист в душе, но ему следовало бы вспомнить, что избыток даже хорошего – утомителен. Большая часть посетителей концерта собралась главнейше для того, чтоб видеть картину Штейбена «Наполеон при Ватерлоо», и эта картина представлена была в половине двенадцатого часа, а публика съехалась в 7 часов! Искусный артист никогда не должен угощать свою публику до пресыщения, потому что оно заглушает все приятные впечатления. Для наслаждения живыми картинами довольно часа времени, а не пяти часов сряду! И от того слышны были повсеместно жалобы»[1020].

Выступали на сцене Императорских театров и зарубежные труппы. Так, в 1873 году в Мариинском театре гастролировала «ангажированная в Париже дамская гимнастическая труппа под управлением академика и скульптора г-на Пауло Бахера из Турина». В репертуар входили «большие академические и мифологические живые картины», которые исполнялись «на вертящемся пьедестале, при электрическом разноцветном освещении, при аккомпанировании оркестра, с соединением оптического физикального представления»[1021].

Помимо придворных и Императорских театров, живые картины можно было увидеть во дворцах Великих княгинь, Дворянском собрании, в Академии художеств, в Обществе поощрения художников, в Детском театре, в любительских кружках, мастерских художников и даже в домах духовных лиц.

Отец Николай – епископ православной миссии в Японии, во время посещения Петербурга в 1880 году, в своем дневнике делает запись: 6 января (день Водосвятия) «в шесть часов отправился смотреть живые картины у отца Федора Николаевича Быстрова. Показывали: „Фортуну и нищий“, „Демьянову уху“ из Крылова; „Саул и Самуил“, „Купидон“, „Ангела-Хранителя“, „Девушку у колодца“ – при бенгальском огне; распорядительницею и сочинительницею была Анна Ивановна Парвова. Не понравилось. В Японии у нас семинаристы, пожалуй, лучше устроят»[1022].

Только на сцене балаганного театра «Развлечение и Польза» (1880–1898), во время масленичных и пасхальных гуляний на Марсовом поле, выдающий режиссер народных зрелищ Алексей Алексеев-Яковлев поставил двадцать семь живых картин: «Русалка» (по Пушкину), «Ночь под Рождество» (по Гоголю), «Переход Суворова через Чертов мост», «Мазепа после Полтавского боя», «Владимир и Рогнеда», «Демон», «Демьянова уха», «Киевская ведьма», «Мученики в Риме при Нероне», «Иллюминованный Кремль московский во время коронационных празднеств»[1023] и др.

Живая картина «Белый генерал» (М. Д. Скобелев). Программа представления. 1883

Не обошел своим вниманием Алексеев основателя города и Северную Пальмиру. В 1890 году он поставил «большое историческое представление» «Царь-богатырь», в котором предпринял попытку наглядно показать «всю эпоху Петра Великого» с помощью двадцати шести картин, «которые непрерывно сменяли друг друга», перебиваясь «разговорными сценами». «Все декорации и более трехсот новых костюмов изготовлены по лучшим картинам, изображающим события той эпохи». В постановке участвовало более трехсот человек[1024]. «В пьесе есть и „потешные“ солдатики, и ботик Петра Великого, и основание Петербурга, и Полтавский бой и пр. Пьеса обставлена добросовестно и даже с роскошью. Особенно хороши живые картины во всю сцену»[1025].

Среди живых картин, которыми Алексеев часто завершал представление в театре, две связаны с Петром I: «Петр Великий, застигнутый бурею»[1026] и «большая движущаяся картина» – «Наводнение в Санктпетербурге 7 ноября 1824 года, или Медный всадник»[1027].

Борьбе славян за освобождение от османского ига в 1870‐х Алексеев посвятил живые картины: «Освобождение славян, или Русь-заступница»[1028] и «Белый генерал – русский богатырь»[1029]. «У Лейферта идет „Белый генерал“. В пьесе имеются: балет, сражения и Скобелев. Танцы происходят в болгарской деревне, а сражение – на Балканских горах. Скобелев появляется как на коне, так и без коня. В пьесе имеется очень недурная живая картина, изображающая, по-видимому, довольно жестокую битву»[1030].

Алексеев ставил также живые картины (в оформлении художников Николая Каразина и Михаила Микешина) в Михайловском манеже во время рождественских гуляний в 1880‐х годах. «При исполнении бурлацкой песни „Эй, ухнем!“ была представлена живая картина „Бурлаки на Волге“ по Репину»[1031].

Живые картины входили в репертуар и общедоступных увеселительных садов.

Александр Бенуа приводит свидетельство о том, что на сцене Александринского театра давались «движущиеся картины, которыми в те времена (с незапамятных времен) кончались русские драматические спектакли. Занавес после заключительного акта еще раз подымался, и в свете бенгальских огней на сцене с полдюжины балерин в сверкающих мишурой платьев – медленно проплывали кругом, сидя в лодочках, изгибая стан и сводя калачиком руки над головой. Это был обычай, специально учрежденный для простолюдинов и не имевший никакого отношения к предшествующий пьесе. Такой „апофеоз“ в обиходе носил название „Волшебной карусели“. Публика этим зрелищем пренебрегала и до него покидала театр»[1032].

Сергей Маковский вспоминает постановку живых картин в мастерской его отца (Английская набережная, 12; дом маркиза Паулуччи) – Констанина Егоровича Маковского:

В период больших композиций отца из древнерусского быта в большой моде были его «живые картины», т. е. воспроизведение на эстраде или на театральных подмостках в «натуральном виде» того или другого холста, хотя бы только им задуманного. <…> Для «живых картин» позировали подгримированные петербуржцы из общества… <…> В кружках любителей художеств он слыл постановщиком блестящим и искал случая увидеть воочию то, что мерещилось его фантазии и казалось «живописной правдой». Так вспоминается ненаписанная им «живая картина» – завершившая один из спектаклей у нас в доме Пауличи (правильно – Паулуччи. – А. К.). Раздвинут занавес – перед зрителями мастерская Рубенса; окруженный дамами избранного общества в костюмах эпохи – Рубенс (сам Константин Егорович) пишет портрет жены; позирует моя мать, стоя в стильной раме; на ней красный берет с белым пером, она такая, какой изображена на упомянутом мною первом ее портрете 1883 года. «Живая картина» называлась – «Портрет жены художника». <…> Константин Егорович действительно представлял себе историческую картину как застывшую сцену, разыгранную подходящими по внешности актерами в одеяниях эпохи. К театральному эффекту сводил он, в значительной степени, изобразительное внушение, и весь замысел – к соединению более или менее гармоническому более или менее портретных подобий. Эти подобия зачастую позируют, но не живут, не возникают, как призрачные реальности, а принимают позы».

По мнению Сергея Маковского, «театральное, „оперное“ понимание истории, с подменой ее „живыми картинами“ – грех существенный»[1033],[1034].

Однако на сцене добиться картинности труднее, чем в живописи и кино (раннее немое кино часто называли «ожившей живописью»), где изображение не зависит от позиции наблюдателя; кинематографисты хорошо понимали преимущество плоского экрана.

ОБЩЕСТВЕННЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ И ГОРОДСКИЕ ЗРЕЛИЩА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ (XVIII – НАЧАЛО XX ВЕКА)[1035]

Царское Село навсегда вошло в культурное сознание как «город муз». Так озаглавил Эрих Голлербах свою книгу, где он писал: «Начиная с предшественников Пушкина и кончая плеядой Анненского, Царское Село имело характерное „лицо“, составляло определенный литературно-бытовой комплекс. В этом его отличие от Петергофа, Гатчины и прочих „царских резиденций“»[1036]. Если архитектурно-художественное наследие Царского Села получило освещение в специальной литературе, то его «бытовой строй», как выразился Голлербах, почти не привлекал внимания исследователей. Наша задача – выявить, как были представлены в Царском Селе различные формы городской зрелищной культуры, а именно: площадной фольклор (народные календарные праздники и выступления уличных актеров), такие формы субкультуры, как увеселительные сады, цирк, театры миниатюр, народные театры и дома, ранний кинематограф и, наконец, профессиональное искусство (театры, концертные и музыкальные залы).

В XVIII веке все развлечения и зрелища в Царском Селе предназначались исключительно для Двора. При Елизавете Петровне в 1750 году архитектором Валериани в «новой оранжерейной зале» был устроен театр «для играния комедий», а при Екатерине II в Царском Селе имелось два театра: «маленький комнатный» во дворце и второй в оранжерее[1037]. Эти театры прекратили существование после того, как в 1778–1779 годах Иван Неелов построил императорский «Китайский театр» (Оперный дом). «„Китайский театр“ представляет в своем роде уникум, – писал театральный деятель Николай Дризен. – В нем особенно характерно, как европейские люди XVIII в. представляли себе Восток. Все эти колокольчики, драконы, пестрый рисунок тканей и обоев, интересные по существу, вовсе не типичны для китайцев. Впрочем, есть там кое-что и от настоящего Китая, например, несколько лакированных досок (картин. – А. К.) в великокняжеских ложах, подарок Екатерине II богдыхана»[1038]. На сцене придворного театра до 1790‐х годов ставились итальянская, французская, немецкая и русская опера, комедия и балет. По указу Екатерины II в 1783 году рядом с дворцом на островке воздвигли концертный зал, где пели певчие, «играла духовая и роговая музыка»[1039]. Изредка устраивались «огромные иллюминации», летом забавлялись прогулками на судах по большому пруду, охотились в зверинце[1040].

«Одной из главных диковинок царскосельского сада в XVIII в., – отмечал Александр Бенуа в своей монографии, – была „Катальная гора“, приводившая в изумление иностранцев и доставившая не мало утех придворной молодежи в царствование Елисаветы и Екатерины»[1041]. Первое упоминание Катальной горы относится к 1745 году, когда Елизавета Петровна повелела механику Андрею Нартову изготовить для горы специальные колясочки. На следующий год у самого дворца строится новая гора, при которой состоял «специалист по катанию канонир Иван Сафонов». В 1747 году ее разобрали, и Нартову приказали построить каменную гору. Триста вольных ярославских каменщиков приступили к работам в 1753 году (в строительстве принимал участие Растрелли), и через четыре года гора была возведена. В центре горы находился павильон (с подъемником), от которого шли в разные стороны, к парадному крыльцу дворца и к Виттелевскому каналу, два ската (форса) – зимний и летний. Длина горы с форсами составляла 135 сажен, а высота и ширина – 6 сажен. Каждый форс обслуживала катальная машина, приводимая в движение лошадьми. При горе имелось восемь колясок, обитых сукном и позолоченных[1042]. С горы «спускались в небольших одноколках, подобных триумфальным коляскам, гондолам и пр., по волнистому скату, с врезанными колеями, и катались силою начального спуска на 200 сажень пространства»[1043].

Позже, в 1763‐м, Неелов построил еще одну деревянную гору, идущую от павильона каменной горы через большой пруд до зала на острове. Эта гора имела форму трезубца: в центре находился прямой скат, а по бокам – два овальных. В начале трехфорсной горы, т. е. в основании трезубца, соорудили карусель, состоявшую, как сообщает историк Царского Села И. Яковкин, «из разных увеселительных игр, как-то: 1) Игра шаром на шнуре, прикрепленном к перекладине между двумя столбами. 2) Такая же, но вместо шару привешана птичка. 3) Размашистая качель. 4) Качель круглая горизонтальная. 5) Качель вертикальная круглая, 6) Карусельный круг с площадкою, двумя одноколками и 4 верховыми лошадками со всем верховым прибором; одноколки с сумками, в коих положены были по 50 мячиков кожаных, по два колчана с луками и стрелочками; также готовы всегда были 8 рапир и 24 тупоконечных копий. 7) Четыре столба, два с кругами, а два с кольцами и крюками. <…> Карусель расположена была на косогоре к пруду уступами… Катальные горы и карусель обнесены были деревянным дощатым с разными украшениями, выкрашенным зеленою краскою забором, длиною на 400 сажень, вышиною 3¾ аршина, дабы простой народ не мог туда ходить на время увеселений»[1044]. По приказанию Екатерины II в 1776 году деревянные горы с каруселью разобрали (как раз к этому времени Ринальди возводит катальную гору в Ораниенбауме), а к 1791‐му от всего сооружения не осталось никаких следов.

Эти придворные забавы – горы и карусельный комплекс с играми – оказали определенное воздействие на формирование развлекательных форм петербургских площадных праздников. Александр Бенуа приводит документ, из которого видно, что в 1795 году по высочайшему повелению были «отданы от бывшей в Царском Селе катальной горы охтинскому жителю Семену Егорову колясочка и санки для образца к деланию на даче (?) летней катальной горы с роспискою»[1045]. Вероятно, неслучайно охтинские горы в конце XVIII века пользовались особой популярностью у жителей столицы[1046]. Их украшали скульптурой, «першпективными картинами» на спуске с горы, иллюминировали, а колясочки с изображением разных зверей порою обивали сукном[1047]. Народные горы, в отличие от царскосельских, всегда строились скатами навстречу друг другу подобно ораниенбаумским.

Напомним, что в XVIII – начале XIX века пространство площади во время народных праздников также было организовано вокруг гор, каруселей и качелей: «круглых», «маховых» и «подвесных» (так называет их Павел Свиньин[1048]). Таким образом, все типы царскосельских качелей и карусель с игрой в колечко, которое на ходу поддевали палкой или выхватывали рукой, стали достоянием народных гуляний[1049].

Забегая вперед, укажем на еще одно царскосельское театрализованное зрелище – «великосветскую карусель», которая устраивалась в XIX веке. Программа карусели (верховой езды) тщательно готовилась в придворном манеже, после чего ее участники – разодетые всадники (в том числе и дамы) – выступали под звуки музыки перед Александровским дворцом[1050]. Рецепцию этой карусели можно было наблюдать в церемониальном кружении в несколько рядов столичных экипажей и всадников вокруг увеселительного городка, который возводился в Петербурге ежегодно во время Масленой и Пасхальной недель. Судя по периодике, к 1820‐м на гуляньи появляется карусель «в виде колясочек с лошадьми»[1051]. Площадная карусель вобрала в себя различные формы придворных забав: «карусельный круг» с играми, «великосветскую карусель» с костюмированными всадниками, кружение экипажей знати, иллюминацию. Разумеется, все эти придворные развлечения были переработаны и приспособлены устроителями народных праздников к вкусу и запросам участников увеселенья, «упростились до степени размалеванного лубка», как выразился Евгений Иванов в книге «Карусели и прочие монстры»[1052].

Павел I обошел вниманием Царское Село. В 1805 году под наблюдением архитектора Неелова отремонтировали «Китайский театр», и в 1821‐м он возобновил свою деятельность после двадцатипятилетнего перерыва. До середины XIX века в городе[1053] так и не появилось ни одного места проведения общественного досуга. Мария Паткуль так вспоминает это время: «В Царском положительно никаких развлечений и увеселений не было. С переездом (осенью. – А. К.) царской фамилии в Петербург наш уездный город впадал в полную апатию и засыпал окончательно»[1054].

В 1850‐х учреждается Царскосельское общественное собрание (вначале оно находилось на Средней, а позже на Оранжерейной улице), где раз в две недели устраивались семейные танцевальные вечера, а в конце века давались драматические представления, проходили музыкальные и литературные вечера.

Обнаруженные в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга документы характеризуют общественные развлечения царскоселов в последней четверти XIX в. Так, в 1885 году городской полицмейстер доносил петербургскому губернатору: «В Царском Селе особых театральных зданий не существует и настоящей труппы актеров не имеется, давались же в воксале Царскосельской железной дороги[1055] и в Царскосельском общественном собрании спектакли любителями драматического искусства, приезжавшими из С.-Петербурга, которые играли под псевдонимом»[1056]. Заслуживает внимания второй подобный документ от 1871 года: «В Царском Селе имеется только один домашний (театр), содержимый царскосельским мещанином Иваном Жеребцовым в деревянном флигеле его дома с разрешения господина министра Императорского Двора, последовавшего в 1862 году; постоянного состава труппы не имеется, а роли исполняются любителями, достоинство исполнения которыми пьес – посредственно»[1057].

После упразднения должности Главноуправляющего Царским Селом в 1865 году хозяйственное управление городом возложили на Ратушу, которая вместе с тем стала клубом, доступным для более широкой публики, чем Общественное собрание. В 1882 году в городе проживало 14 тысяч жителей (летом до 16 тысяч); из них крестьяне составляли 18,5%, мещане и ремесленники – 11,4%.[1058]

С 1905 года Царское Село даже зимой становится постоянным местом пребывания высочайшего Двора, а его население к 1910‐му вырастает до 31 тысячи (эта цифра практически не меняется до 1917 года). При этом удельный вес крестьян среди горожан достигает 47,8%, а число мещан – всего лишь 9,3%[1059].

Какова же картина народных развлечений в Царском Селе? Как свидетельствуют периодика, мемуары и донесения уездных полицмейстеров, Царское Село оказалось единственным городом в губернии, где никогда не устраивались традиционные календарные праздники, не было увеселительного сада и народного театра. Даже во время Александровской ярмарки у Гостиного двора не разрешалось строительство качелей и каруселей. Насколько удалось установить, только в 1910 году (по случаю 200-летнего юбилея Царского Села) город впервые организовал гулянье для народа в Отдельном (Софийском) парке[1060]. Все развлечения официального праздника состояли из карусели, двух райков и трех эстрад, на которых выступали песенники, фокусники, акробаты, жонглеры и дрессировщик собак[1061]. А в 1915 и 1916 годах Царскосельское Попечительство о народной трезвости устроило в придворном манеже гулянье с лотереей[1062]. Заметим, однако, что царскосельские жители принимали участие в петербургских гуляньях. Так, в 1850‐х царскосельский мещанин Д. Сергеев содержал на Адмиралтейской площади балаган под названием «Косморама и панорама»[1063]. Изредка появлялись в городе уличные актеры. У Анны Ахматовой имеется запись о Царском Селе: «90‐е годы. Уконинские рабочие (фабрика обоев) на святках приходили к нам и разыгрывали „Царь Максимилиан и непокорный сын Адольф“»[1064]. Ольга Федотова вспоминает, как Иннокентий Анненский пригласил в сад Николаевской гимназии театр «Петрушки»[1065].

С 1890‐х годов оживляется деятельность «Китайского театра», временами он открывает свои двери и для горожан. Здесь в 1892 году была впервые представлена не разрешенная к постановке на общих театральных сценах комедия Льва Толстого «Плоды просвещения» (режиссер В. Н. Давыдов)[1066]. В 1893 году прошла трагедия Софокла «Царь Эдип», исполненная на греческом языке учениками Николаевской гимназии, в постановке ее директора Степана Цыбульского[1067]. Однако для широкой публики, как и прежде, местами проведения досуга остаются Ратуша и Общественное собрание.

Обратим внимание на другую существенную сторону быта Царского Села: здесь, как ни в одном другом городе империи, были широко представлены и чрезвычайно развиты различные виды спорта. Прежде всего, это знаменитые скачки – «единственные в России по своим размерам и организации» (как рекламировали их газеты и путеводители). Здесь впервые в России в 1884 году организуются Общество любителей бега и кружок велосипедистов, открываются циклодром (1894), два скэтинг-ринга для катания на роликовых коньках (1910 и 1911) и стадион (1913). Проводятся соревнования по различным видам спорта (от тенниса до футбола), устраиваются вело– и автопробеги (например, Царское Село – Рим в 1910 году), демонстрационные полеты на дирижаблях и аэропланах и т. д.

Говоря о культурной атмосфере города на рубеже XIX – XX веков, Николай Анциферов отмечал: «Царское Село со двором, с гвардейскими полками, со знатью, обитавшей в малых дворцах и особняках, с шумом и блеском балов, маскарадов, благотворительных лотерей и спектаклей, казалось, окончательно заглушило то другое Царское Село, которое стяжало право называться „городом муз“»[1068]. Полемизируя с оценкой Царского Села начала века как «города муз», Ахматова писала в своих заметках: «Ц[арское] С[ело] – не город Муз (даже не было библиотеки), и они не знали, что там умер Тютчев»[1069]. «О таком огромном, сложном и важном явлении конца 19 и начала 20 в., как символизм, царскоселы знали только „О закрой свои бледные ноги“ и „Будем как солнце“. При мне почтенные царскоселы издевались над стихами Блока… Их рупором был нововременный Буренин»[1070],[1071].

Первые газеты начали выходить в городе в 1906 году, потом стал выпускаться единственный журнал «Царскосельская мысль» (1912–1913). На страницах периодики мелькают сообщения о городских зрелищах и развлечениях.

Заметным событием в театральной жизни России стали представления в «Китайском театре», прошедшие в сентябре – октябре 1911 года в дни юбилея города. Под руководством Юрия Озаровского на сцене придворного театра для широкой публики показали серию постановок (от трагедии до балета) по произведениям Сумарокова, Екатерины II, Княжнина, Шаховского, Хмельницкого, Загоскина, Озерова, Пушкина и других авторов. Эти спектакли, сообщала газета, имеют «целью дать ретроспективный обзор нашего Придворного театра, сыгравшего такую роль в истории русского сценического искусства»[1072].

В начале XX века в зданиях Общественного собрания и Ратуши (на Набережной улице) устраивались танцевальные, музыкальные и литературные вечера, давали спектакли столичные труппы[1073]. Там же выступали учрежденные в эти годы местные просветительные организации: «Луч» (1907–1912), Музыкально-просветительное общество (1907–1911), Немецкое музыкально-литературное общество «Гармония» (1909–1914), Общество любителей музыки (1914–1917). И только в 1909 году в городе открываются цирк А. А. Маршана (владельца скаковых конюшен)[1074],[1075] и кинематограф «Тиволи»[1076],[1077], за которым последовали «Мулен-Руж» (1912), «Казино» (1913, вместо «Тиволи») и «Теремок» (1916). Единственный в городе театр миниатюр открылся в ноябре 1915 году в помещении Ратуши[1078].

В одном из последних номеров «Царскосельского дела» (1917, 17 февраля) в заметке «Царскосельская жизнь» автор (за подписью Де-Руа) сетовал: «До чего скучна и однообразна жизнь в Царском Селе – это знают только царскоселы, и никто бы не поверил, если хорошо не знаком с нашим городом. В городе существуют лишь кинематографы… <…> Неужели хорошо поставленный театр не оправдал бы себя?»

Такова в общих чертах история царскосельских зрелищ и развлечений.

Предопределенное назначение Царского Села как резиденции Двора во многом сказалось на формировании специфического быта города. А такие формы зрелищной культуры, как цирк, официальные гулянья в парке и манеже, кинематограф, театр миниатюр, появляются в Царском Селе значительно позже, чем в обеих столицах и крупных городах России.

Однако царскосельская зрелищная культура в контексте петербургской выявляет новые связи между великосветскими забавами и развлекательными формами народных гуляний.

МЕЛОДИЯ ПИТЕРА

Борису Кацу

Пестрая и шумная, кричащая толпа торговцев и разносчиков, бродячих артистов, наводнявшая улицы и дворы города, для многих мемуаристов осталась ярким впечатлением детства и неотъемлемой частью жизни Старого Петербурга.

Князь Владимир Оболенский вспоминает:

Если бы я был композитором, я бы создал музыкальное произведение из разнообразных напевов разносчиков, ходивших по дворам старого Петербурга. С раннего детства я знал все их певучие скороговорки, врывавшиеся весной со двора в открытые окна вместе с запахом распускающихся тополей.

Вот мальчик тоненьким голоском выводит:

Вот спички хоро-о-о-о-ши,

Бумаги, конверта-а-а-а…

Его сменяет баба со связкой швабр на плече. Она останавливается среди двора и, тихо вращаясь вокруг своей оси, грудным голосом поет:

Швабры по-оловыя-а-а-а-ааа.

Потом, покачиваясь и поддерживая равновесие, появляется рыбак с большой зеленой кадкой на голове. На дне кадки в воде полощется живая рыба, а сверху, на полочке, разложена сонная:

Окуни, ерши, сиги,

Есть лососина-а-а-а.

За ним толстая торговка селедками с синевато-красным лицом звонко и мелодично тянет:

Селллледки голлански, селлледки-и-и-и.

А то въезжает во двор зеленщик с тележкой и поет свою заунывную песню:

Огурчики зелены,

Салат кочанный,

Шпинат зеленый,

Молодки, куры биты.

В это разнообразие напевов и ритмов то и дело врывается угрюмое бурчание татар-старьевщиков:

Халат, халат.

Халат, халат.

Иногда поющих торговцев сменяли шарманщики-итальянцы с мотивами из Травиаты и Риголетто, или какая-нибудь еврейская девица пела гнусавым голосом:

Я хочу вам рассказать,

рассказать, рассказать…

А из форточек высовывались руки и бросали медные монеты, завернутые в бумажку.

Шарманщики, певцы и торговцы пленяли нас своими мотивами только во дворах. На улицах эта музыка была запрещена. Но среди торговцев были привилегированные. Так, торговцы мороженым ходили по улицам с кадушками на головах и бодро голосили:

Морожина харо-шее[1079].

«А сколько еще всевозможных продавцов и уличных ремесленников заполняло улицу – разносчики, сбитенщики, точильщики, стекольщики, продавцы воздушных шаров, татары-халатники, полотеры – всего не перечесть,– и их белые передники, картузы, зипуны, валенки (иногда так красиво расписанные красным узором) и разные атрибуты и инструменты простонародья, как все это оживляло и красило картину петербургской жизни, – говорит художник Мстислав Добужинский. – На черный двор, куда выходили окна всех кухонь, забредали разносчики и торговки и с раннего утра распевали на разные голоса, поглядывая на эти окна:„клюква-ягода-клюква“, „цветы-цветики“, “вот спички хорош – бумаги, конвертов – хорош спички“, “селедки голландские – селедки“, „кильки ревельские – кильки“! И среди этих звонких и веселых или охрипших голосов гудел глухой бас татарина: „халат-халат“ или „шурум-бурум“. Сквозь утренний сладкий сон я уже слышал эти звуки, и от них становилось как-то особенно мирно, только шарманка, изредка забредавшая на наш двор, всегда наводила на меня ужасную грусть»[1080].

Матрена Ключева вспоминает дворовых торговцев в рабочих уголках Коломны:

Наш двор с утра оживлялся торговцами. Марфуша их узнавала по голосу. Вот услышит хриплый голос: «Костей-тряпок-бутылок, банок» – это, она говорит, Сашка с Лоцманской улицы. <…> После утильщика во дворе раздавался протяжный голос селедочницы: «Селедки голландские, шотландские, селедочки для водочки». <…> После селедочницы на сцену появлялась торговка клюквой. Та кричала высокой нотой: «Клюква-ягода-клюква!» За плечами у ней была большая корзина из лыка, полнешенька набита клюквой. Затем являлась продавщица швабр, она отрывисто выкрикивала: «Швабры половые, швабры!»

Очередным номером был паяльщик и лудильщик, он не стеснялся кричать и кричал громче всех: «Паять-лудить кастрюли, ведра, лоханки и – глазки для приманки». <…> Не пропускали ни одного дня, чтобы не посетить нашего двора, казанские татары, они занимались скупкою старых вещей от населения. Они ходили в длинных халатах, на голове носили тюбетейки. Придя на двор, они отрывисто кричали: «Халат, халат». <…>

Красивее всех голосила молодая бабешка – торговка зеленью, она очень складно распевала: «А вот огурчики зеленые, редиска мо-ло-дая, травка зеленая, корешочки в суп, кто не любит круп».

Затем появлялся усатый булочник, говорил он в нос: «Хлебцы шведские, кисло-сладкие, сладко-кислые, захватывают дух, на вкус, что жареный петух». Он носил эти хлебцы на голове, а на голову у него был положен кожаный кружочек, на который ставился лоток. <…> Всяк кричал на свой лад, и каждый имел свой мотив и свои ноты, и своих покупателей. Больше всех мы любили шарманщика с мальчиком-акробатом[1081].

Звуки города вспоминает Мстислав Добужинский:

Зимой я с завистью смотрел, как дворники особыми зубчатыми лопатками скалывали ледок на тротуарах, и он отскакивал аппетитными пластинками. Иногда панель загораживалась рогатками – дворники сбрасывали с крыши снег… и какой это был особенный, петербургский звук – гулко бухавшие снеговые глыбы! <…>

Весной целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц (любили острить, что дворники делают весну в городе). Тогда же появлялись и другие уличные звуки, когда растаявший лед вдруг катастрофически и неожиданно рушился внутри водосточных труб в зеленые кадки на тротуарах с пугающим прохожего грохотом. И сколько вообще разнообразных звуков неумолчно раздавались на петербургских улицах! Звенел на конках звонок кондуктора, заливались колокольчики – дар Валдая – и бубенчики на проезжавшей тройке (я долго думал, что «дарвалдая» значит «звеня»), гудели по праздникам церковные колокола, нередко проходила с трубами и барабанами военная музыка, а по дворам распевали на разные лады разносчики – и все было мелодичным. Лишь било в самую душу, когда страшные ломовики везли по булыжной мостовой адски грохочущие рельсы.

Летом петербургская улица громыхала, и только на улицах, замощенных торцами (Невский, Большая Морская, набережные и некоторые другие места), было тише, лишь раздавались крики «ванек» и кучеров: «Берегись!» Резиновых шин еще не было, и стук колес по камням мостовой, цоконье копыт и конское ржание были самыми привычными звуками. Чтобы ослабить уличный шум, часто возле дома, где был больной, стлали солому, и тогда стук колес вдруг становился мягким и шуршащим. <…>

Петербург в летнее время пустел, «господа» разъезжались на дачи и по «заграницам», и хозяевами города делались кухарки, дворники и горничные. На лавочках у ворот лущили семечки, слышалась гармоника, веселые маляры, которыми был полон летний Петербург, горланили свои песни. Это был «Питер». <…>

А иногда, нарушая все благообразие Невского и перегоняя чинный поток экипажей, дико мчалась от Почтамта к Николаевскому вокзалу почта, громыхая постромками и пугая извозчиков – целый поезд страшных старомодных рыдванов или, зимой, чудовищных саней («макшаны»), запряженный четверкой с форейтором и с почтарями в башлыках, опоясанных саблями. <…>

Самым веселым временем в Петербурге была Масленица и балаганы. …Из окрестных чухонских деревень наезжали в необыкновенном количестве «вейки» со своими лохматыми бойкими лошадками и низенькими саночками, а дуги и упряжь были увешаны бубенцами и развевающимися разноцветными лентами. Весь город тогда наполнялся веселым и праздничным звоном бубенчиков… <…> Приближаясь к Марсову полю, где стояли балаганы… я слышал, как в звонком морозном воздухе стоял над площадью веселый человеческий гул и целое море звуков – и гудки, и писк свистулек, и заунывная тягучка шарманки, и гармонь, и удар каких-то бубен, и отдельные выкрики – все это так тянуло к себе[1082].

«Слышимыми признаками конкретной бытовой обстановки выступают у Ахматовой и звуки двух музыкальных инструментов – шарманки и колокола, – пишут исследователи Борис Кац и Роман Тименчик. – Шарманка для нее – звучание сугубо городское, более того – петербургское. <…> Петербург колокольного звона как будто и не знает; церковный звон заменен в нем боем крепостных часов… <…> При этом ни шарманка, ни колокол в поэзии Ахматовой никогда не выступают представителями музыки. В большинстве случаев (но, конечно, не везде) они оказываются не столько музыкальными инструментами, сколько звучащими предметами житейского обихода, подобно, скажем, часам или поезду; их звуки принадлежат не столько музыке, сколько самой жизни»[1083].

Ахматова вспоминает: «Звуки в петербургских дворах. Это, во-первых, звук бросаемых в подвал дров», выкрики торговцев и разносчиков. «Колокольный звон, заглушаемый звуками города. Барабанный бой, мне всегда напоминающий казнь. Санки с размаху о тумбу на горбатых мостах»[1084].

Обратим еще внимание на звуки, которые были своеобразным камертоном ритма повседневной жизни Старого Петербурга, уровня звукового фона его улиц, – фабричные гудки.

Чиновник Сергей Светлов в документальном реестре «Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году)» делает запись:

Сигналом к пробуждению спящего Петербурга служат гудки бесчисленных заводов и фабрик, начинающих свою музыку в шесть часов утра. Поэтому первыми прохожими, в фабричных местностях, появляются фабричные, бегущие в своих невзрачных одежонках на работу. Около этого же времени открываются мелочные лавочки. Но на других улицах еще тихо. <…> В двенадцать часов в крепости палит пушка и по городу раздаются гудки, возвещающие рабочим фабрик и заводов время обеда. Все прохожие в это время вынимают свои карманные часы и проверяют их. Через час опять гудки, зовущие фабричных на работу. Невский проспект и Б. Морская к этому времени уже запружены народом и экипажами. <…> В семь часов раздаются фабричные гудки на шабаш… <…> На Невском образуется гулянье[1085].

Однако возникает вопрос (и шире – проблема): все ли слышали звуки города и как их воспринимали?

Сергей Горный (1882–1948) – журналист-эмигрант, своеобразный идеолог петербургского эмпирического бытописания, выпустил две книги, посвященные Петербургу рубежа XX века: «Санкт-Петербург (Видения)» (Мюнхен, 1925) и «Только о вещах» (Берлин, 1937). Они вошли в состав сборника Сергея Горного «Альбом памяти» (СПб.: Гиперион, 2011). В дальнейшем при цитировании страницы приводятся по этому изданию.

В первой книге, «Санкт-Петербург (Видения)», автор обходит вниманием городской шум и лишь вскользь упоминает микрозвуки города: «Скрипят полозья (саней. – А. К.) о торцы и визжат, въезжая на обнажившиеся камни мостовой. <…> Прежде чем остановиться, кукушка (городская карета. – А. К.) скрипела, зудел ее тормоз». Пароходик «задорно свистел, тонким, чуть хриплым гудком. <…> Всю ночь били железные ободья извозчиков о крутые камни мостовой, – всю ночь по Морской и вдоль Зимнего по набережной били глухие, цокавшие копыта по гулким, упругим торцам». Ломовые «ехали медленно, грузно и твердо ударяя по лбатым, неправильным камням мостовой – и длинные полосы железа, свисая сзади телеги, почти касаясь мостовой, дребезжали неистово. Внезапно всю улицу наполнял этот лязгающий стук железных полос, немилосердный и громыхающий: тогда двое прохожих, говоривших на тротуаре, сперва старались перекричать его, потом умолкали, смотря друг на друга – или говорили немыми движениями губ: слов не было слышно, пока железный лязг не угасал. Иногда длинные полосы просто свисали сзади телеги, подпрыгивая по мостовой. Ободья колес стучали и били по неправильным, лбатым камням. Некоторые куски мостовой были выложены торцами, – выезжая туда лошадь отдыхала, копыта цокали гулко, как в деревянную бочку, ободья катились гладко, – железо не лязгало больше неистово, – наоборот, полосы били друг о друга даже весело, без злобы… извозчик, не разъехавшись и зацепившись, раскричится внезапно бранью. Полоснет тогда крик этот улицу с двух сторон, задрожит гортанно и хрипло, – протянется двумя бичами и затихнет, угасая»[1086].

Только шарманке Горный уделил особое внимание:

Когда в угрюмом колодце петербургского двора раздавались первые хриплые звуки шарманки – становилось как-то еще грустней и безотрадней. Может быть, это только казалось, но слышалась шарманка чаще всего в серые дни, когда шел нескончаемый, еле видный дождь. Первые звуки были хриплые, приседающие; потом внезапно раздавались глухие, низкие басы, жившие совсем отдельной жизнью от мелодии. Ее выводили писклявые флейты и какие-то неведомые шарманочные голоса. Всегда они на что-то жаловались. И даже веселые шарманки и пляс были какими-то горестными, точно воспоминание о прежней радости, которая теперь, в этот серый дождь никогда не вернется. <…> Внезапно в шарманке (вы это помните) раздавались какие-то добавочные звуки, похожие на фагот. Они прорывались неожиданно, были какими-то свежими, – и было в них что-то человеческое, похожее на голос. Всего два или три колена. Может быть, это были остатки прежней чистой мелодии, когда шарманка была еще новой, только что купленной. Потом она охрипла, простудилась, состарилась. Но эти две-три случайные трубочки, похожие на камышовые дудки, остались, и от их голоса, неожиданного полного звука, – вроде густой струи фагота, – делалось еще сиротливей[1087].

В книге «Только о вещах» Горный детально, даже маниакально, воспроизводит предметно-вещевой мир его детства (от книг до инструментов). Вещи и предметы Горного обладают всеми свойствами: формой, цветом, запахом и т. д., но они немые. Горный не слышит окружающий его мир, его Петербург глухонемой. Иван Лукаш в рецензии писал: «тема книги „Только о вещах“ становится темой о потерянном нами понимании вещей. <…> …Не сегодняшняя вещь его [Горного] восхищает, а та, какую унесла его память о детстве. <…> Не о живых вещах рассказывает Горный, а о вещах, ушедших в небытие, – в Вечную Память»[1088].

В памяти Лукаша, младшего современника Горного, Петербург ассоциируется не с предметно-вещевым миром, а со звуками, вот как он сформулировал свое ощущение города в очерке «Питерская мелодия», о котором речь пойдет ниже: «Но все живое движение Питера, смутно-светлое, и самое малое и самое большое, стало для меня звуками какой-то одной необыкновенно светлой мелодии»[1089].

Иван Созонтович Лукаш (1892–1940) – сын сторожа петербургской Академии художеств (в здании которой он появился на свет), прозаик, журналист, окончил юридический факультет Петербургского университета; в 1918–1920 годах служил в Добровольческой армии, с которой эвакуировался на Запад. Жил в Праге, Берлине, Риге, с 1928 года постоянно находился в Париже. С Сергеем Горным он познакомился в Берлине в начале 1920‐х годов.

Автор восторженного предисловия к эссе Горного «Санкт-Петербург», в котором он отмечал, что на страницах книги «встает в светлой дали призрачная зыбь петербургских улиц, шум шагов, голоса. <…> Питер недавний, обиходный, смутный и оттепельный, с живым роением улиц»[1090].

Лукаш сотрудничал в разных эмигрантских периодических изданиях, в том числе в парижской газете «Возрождение», где поместил «петербургские очерки» «Петропавловская крепость» (1933. 22 окт.), «Петербургские крыши» (1935. 9 нояб.), «Питерская мелодия» (1936. 21 и 22 нояб.); а в «Харбинском времени» – «На Николаевском мосту» (1938. 12 апр.). Мой покойный друг и соавтор Рашит Янгиров (1954–2008) републиковал эти очерки в «Memento vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой» (в дальнейшем при цитировании страницы приводятся по этому изданию).

В очерке «Петербургские крыши» автор вспоминает детство на крышах Академии: «Мозаический двор, и дребезжание извозчичьей пролетки на затихавшей к вечеру Васильевской линии, и грустные гудки буксиров на Неве»[1091].

Почти беззвучной была только территория Петропавловской крепости, о чем говорит Иван Лукаш в очерке «Петропавловская крепость»: «В Петропавловской крепости умолкал шум города, шум жизни, в ней само время умолкало. <…> В городе, за магическим кругом бой курантов казался очень ломким и нежным. Здесь же, на крепостном дворе я каждый раз вздрагивал от их боя. Со страшной силой проливался внезапно в вышине холодный звон и только в дрожащем и длительном умолкании его был звук нежный и умиротворенный, какой он слышался и там, в белом городе, за белой Невой, в зимнем сизом дыму»[1092].

Уместно здесь вспомнить знаменитого анархиста, князя Петра Кропоткина, который провел в крепости два года (1874–1876). По его свидетельству, Петропавловская крепость, по сравнению со знакомыми ему европейскими тюрьмами, была «настоящая могила, до вас не долетает ни единый звук, за исключением шагов часового»[1093]. «Абсолютная тишина нарушается лишь перезвоном крепостных часов, которые каждую четверть часа вызванивают „Господи помилуй“, каждый час – „Коль славен наш Господь в Сионе“, и, в довершение, каждые двенадцать часов – „Боже, царя храни“. Какофония, производимая колоколами, постоянном меняющими тон при резких переменах температуры, поистине – ужасна, и неудивительно, что нервные люди считают этот перезвон одной из мучительнейших сторон заключения в крепости»[1094].

Александр Бенуа вспоминает бой курантов Петропавловской крепости во время катания на лодке по Неве в белые ночи:

Весла равномерно и глухо хлопают по воде, едва журчит струя за кормой… <…> Насторожившаяся тишина стоит вокруг, всякий разговор давно замолк. И вдруг в этом торжественном безмолвии, в прозрачных сонных сумерках, между едва потемневшим небом и странно светящейся водой, откуда-то сверху, мягко ложась на воду, начинают литься точно полые, «стеклянные», «загробные звуки». Это заиграли куранты на шпиле крепости, это они возвещают в двух молитвенных напевах, что наступила полночь… Играли куранты «Коль славе наш господь» и сейчас же затем «Боже, царя храни». Музыки этой хватало почти на весь переезд, так темп был крайне замедленный, но различить, что именно слышишь, было трудно… Обе столь знакомые мелодии превращались в нечто новое, и это тем более, что и тона колоколов не обладали вполне отчетливой верностью, а благодаря эху звуки на своем пути догоняли друг друга, а то и сливались, образуя до слез печальные диссонансы.

Говорят, узников, заключенных в крепости, ежечасные эти переливы, длительное это капанье звуков в ночной тиши доводило до отчаяния, до безумия. Возможно, что и так. Куранты звучали, как плач, а то и как медленно читаемый и тем более неумолимый приговор. Этот приговор носил сверхъестественный и прямо-таки потусторонний характер. <…>

Вообще во всем Петербурге царит изумительно глубокая и чудесная музыкальность. Пожалуй, это идет от воды (по количеству рек и каналов Петербург может соперничать с Венецией и Амстердамом), и музыкальность эта как бы заключается в самой влажности атмосферы. Однако что там доискиваться и выяснять. У Петербурга, у этого города, охаянного его обитателями и всей Россией, у этого «казарменного», «безличного», «ничего в себе национального не имеющего города», есть своя душа, а ведь душа по-настоящему только и может проявляться и общаться с другими душами посредством музыки[1095].

Праздничным концертом для мальчишек и василеостровцев было прохождение Финляндского полка, который возвращался в свои казармы у Горного института с Благовещенской площади через Николаевский мост:

Гудок проворковал на Неве. <…> Прекрасная, светлая, тонкая задумчивость разлита в воздухе, какое–то прозрачное прислушивание. Великий покой кругом: Нева, Исаакий, Зимний дворец.

Извозчичья пролетка продребезжала по булыжникам набережной.

И вот в воздухе, издалека послышалось бархатистое буханье. Проскрежетал красно-желтый трамвай на Петербургскую сторону, буханья больше не слышно. Нет, вот снова. И какой-то звенящий, плавающий звук. Исчезнет, донесет, уже стройнее.

Это очень далеко, но уже догадываешься, что это музыка. Большая музыка. Она несет радостную тревогу, светлое беспокойство. Музыка, музыка где-то. <…>

Идет полк. Прохожие на набережной оборачиваются к Николаевскому мосту.

Музыка еще за Невой. От Конногвардейского бульвара, у Благовещенья идет с оркестром полк на Васильевский остров… наша василеостровская гвардия.

Музыка ближе. Полк уже на Николаевском мосту, и музыка движется перед ним, как звенящая прозрачная стена… все слушают бодрый и немного щемящий, сильный и светлый русский марш. <…> Все стало светлее, краше под такты музыки[1096].

Далее Лукаш детально описывает прохождение музыкантов по мосту.

Очерк «Питерская мелодия» – калейдоскоп звуковых ассоциаций, связанных с различными уголками Петербурга, которые, по ощущению автора, и составляют мелодию города:

Но все живое движение Питера, смутно-светлое, и самое малое и самое большое стало для меня звуками какой-то одной необыкновенно светлой мелодии. И теперь наш исчезнувший Питер слышен мне, как один светло-печальный стих, прозрачная мелодия… <…> В тишине прольется ломкое звененье, нежный перебой Петропавловских курантов, всегда тончайший, внезапный, точно выбирающий самое чуткое мгновение тишины для гармонического звука «Коль Славен».

Васильевский Остров – мелодия.

Галерная Гавань. <…> О таком затаенном, о таком скромном, пела наша Галерная Гавань, с ее немощенными мостовыми, травою у заборов, ставнями, вырезанными сердцем. Нечаянный мир тишины.

Таких нечаянных миров было в Питере много. <…> Галерная Гавань была иным миром, чем Васильевский Остров, а Остров не походил на Пески и Коломну.

Огромное серое небо, огромный серый залив были за низкой Гаванью. От самого ее имени затаилась у меня детская тревога: наводнение.

Ночью пушка гремела на Петропавловских верках, на Адмиралтействе подымали красный фонарь, и у нас говорили: «Галерная Гавань затоплена, вода подымается». <…>

Как-то, гимназистом, я попал в Коломну.

Тоже отдельный мир, дремлющий тихо. <…> И Коломна тоже мелодия… <…>

Я слышу звуки ее: ночную пушку наводнения, черный звук зловещей тревоги, и ее верхний, светлый звук «Коль Славен», всегда нечаянный, обещающий нам, мертвым и живым, навеки гармоническое и прекрасное.

В дребезжании и позванивании конок, в уличном роении, утомляющем и куда–то влекущем, был слышен еще один звук той мелодии: плавный военный марш, с глухим стуком турецкого барабана, чаще всего марш Гвардейского экипажа «Белый Орел». <…>

И гудок буксирного парохода на Неве, был звуком мелодии. Легкое, печальное воркованье. <…> Звук той мелодии был и в сиплом придыхании шарманки, в сумерках, на дворе, и в торопливом шепоте осеннего дождя, и в легком скрежете кленовых желто–красных листьев о питерскую панель.

На Смоленском кладбище «в голых березах в вышине дышит кладбищенский ветер, как струны огромной Эоловой арфы. <…> Звук ветра, шелест сквозящий, прохладное дуновение, проносимое мимо, – вечный звук мелодии Питера[1097].

«Наш Питер – мелодия»[1098], – так завершает этот очерк Иван Лукаш.

2017

Часть II. Петербурговедение

БУЛГАРИН-БЫТОПИСАТЕЛЬ И ПЕТЕРБУРГ В ЕГО ОЧЕРКАХ[1099]

Фаддей Венедиктович Булгарин (1789–1859) – один из самых популярных и плодовитых литераторов пушкинской эпохи. По подсчетам исследователя, он «оставил около 50 томов сочинений»[1100] (без учета писем и доносов[1101]). Сам Булгарин, склонный к самохвальству, указал, что им было «написано и издано… 173 тома»[1102].

В советское время сочинения Булгарина не переиздавались. Его творчество также не привлекало внимание исследователей, если не считать нескольких статей социологического направления, появившихся в конце 1920‐х – начале 1930‐х годов[1103], и кратких, но принципиально важных соображений Вадима Вацуро, высказанных позже в общих работах о прозе 1820–1830‐х[1104]. В то же время имя Фаддея Булгарина (и прозвище Видок Фиглярин), ставшее нарицательным – синонимом «доносчика», «агента III Отделения», «продажного журналиста», «дельца от литературы», – на протяжении многих десятилетий было на слуху у читателя, во многом благодаря популярной пушкинистике (или по ее вине).

Эта ситуация породила интерес к его биографии и произведениям, о чем свидетельствует начавшееся (после цензурного послабления) переиздание сочинений.

Что же касается изучения Булгарина, то, естественно, внимание исследователей привлекла в первую очередь реальная биография этой одиозной личности, то, как складывалась его репутация в литературной среде, и тактика популярного журналиста[1105].

Освобождение отечественной науки от советских идеологических установок (где непререкаемым авторитетом пользовались оценки демократической критики XIX века) позволило приступить к непредвзятому изучению деятельности писателя, в свое время претендовавшего на первенство в литературном мире, и к уяснению его места в литературном процессе[1106].

Из сопоставления большого количества появившихся в последнее время научных работ[1107] можно сделать парадоксальный вывод. С одной стороны, Булгарин объявлен зачинателем новых литературных жанров (современного и исторического романов, фельетона, очерка, утопии, батального рассказа, фантастики)[1108]; с его именем справедливо связывается появление первого научно-популярного журнала[1109] и – что наиболее существенно – издание (совместно с Н. И. Гречем) первой частной ежедневной газеты «Северная пчела» (1825–1864). С другой стороны, обращаясь к его художественным произведениям (романам и военным мемуарам, анализу которых были посвящены специальные работы), исследователи по-прежнему утверждали, что творчество Булгарина не является «художественным открытием» и что автор не был «новатором» и оригинальным сочинителем[1110].

Бытописательные (нравоописательные) статьи и очерки Булгарина до сих пор не стали предметом подробного изучения в отечественной науке[1111]. Между тем именно они сделали имя писателя широко известным русскому читателю. Эти произведения в основном помещались автором в специальном отделе «Нравы» «Северной пчелы»[1112] и под той же рубрикой включались в собрания сочинений. Следует оговориться, что жанр очерка сложился и, главное, был отрефлексирован русской критикой только к 1840‐м; в 1820–1830‐е годы эти тексты определялись размытым понятием «статьи о нравах». Сам Булгарин назвал свои «статьи» «очерками» только в 1840‐х годах: публикуя «Чиновника» в 1842 году, он определяет его как «очерк», а отдельный сборник, изданный в 1843 году, выходит под заглавием «Очерки русских нравов».

Нравоописательными заметками Булгарин, вероятно, дебютировал как польский писатель. Если верить его словам, он уже «в 1815 году был известен в Польше сатирическими статьями о нравах, помещенными им в разных польских журналах»[1113]. С большой долей вероятности можно говорить о его участии в 1816–1819 годах в виленских периодических изданиях, среди которых исследователи особо выделяют газету «Wiadomości Brukowe» («Уличные известия»). Безусловно же можно утверждать, что сатирические статьи «Уличных известий» с их «старомодным стилем» – в духе «всевозможных „зрителей“ XVIII века»[1114] – оказали влияние на тематику и стилистику русских очерков Булгарина[1115] и на его нравоописательный роман[1116]. Для нашей темы особо следует отметить ориентацию польской газеты на городскую тематику, о чем свидетельствует ее заглавие[1117].

Однако русские критики и рецензенты 1820‐х годов, мало знакомые с польской литературой, сопоставляли сатирико-бытовые очерки Булгарина с другими образцами европейской литературы, в частности с серией сатирических очерков-фельетонов французского журналиста Виктора Жозефа Этьена Жуи, которые еженедельно помещались в «Gazette de France». В начале 1810‐х годов они были собраны в книги, в заглавии которых фигурировало слово «пустынник», причем парижские очерки составили первый сборник «Пустынник с Шоссе д’Антен». Булгарин сам дал повод к такому сопоставлению, указав в анонсе к «Литературным листкам», что в них «будут помещаться… забавные и поучительные статьи о нравах, вроде Аддисонова[1118] „Зрителя“… и „Пустынника“ известного Жуи»[1119]. Бестужев (Марлинский) с энтузиазмом подхватил это сравнение и в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года» писал: «Прибавления к „Северному архиву“ г. Булгарина (т. е. „Литературные листки“. – А. К.) оживляют на брегах Невы Парижского пустынника. Живой забавный слог и новость мыслей готовят в них для публики занимательное чтение, а оригиналы столицы и нравы здешнего света – неисчерпаемые источники для его сатирического пера»[1120].

Пустынник (отшельник) сентиментальных произведений под пером Жуи превратился в бойкого репортера, описывающего жизнь современной столицы, «наружные нравы и обычаи» горожан, «из которых составляется общее понятие о характере различных сословий общества»[1121]. Такая пародийная метаморфоза, переключившая внимание читателей от элегических описаний чувств и сельских пейзажей к картинам современной городской жизни – жизни парижских кварталов, набережных, улиц, кофейных домов, больниц, рынков, магазинов, кладбищ, почтовых дворов, цветочных лавочек, модных магазинов, маскарадов и т. д., – сделала имя Жуи популярным во Франции и России. Вот как определил эту новую манеру сам Булгарин в рецензии на перевод «Антенского пустынника»: «Жуи списывал картины общества с натуры; он не углублялся в размышления для обнаружения сокровенных пружин сердца, но, представляя людей в действии, характеры в разных чертах и жизнь общественную во всех ее изменениях, он заставляет мыслить и замечать самого читателя, забавляя его смешными сценами и наставляя нравоучительными примерами»[1122].

«Пустынники» в 1810‐х появились и в польской литературе. Одного из них, «Пустынника Краковского предместья» (Витовского), Булгарин упоминает в обозрении польской словесности[1123].

Требование правдивого воспроизведения «картин общества с натуры» становится актуальным в следующем десятилетии. Формируется читательское сознание, ориентированное на новую эстетику, на то, что впоследствии получит определение «жизни действительной»[1124]. Выбирая Жуи в качестве образца, Булгарин оказывается одним из первых бытописателей и наблюдателей нравов современной русской жизни[1125]. Напомним, что Николай Полевой в «Обозрении русской литературы в 1824 году», отмечая моду подражать Жуи, предлагал в этом случае «приготовить русских красок» и «взять русские кисти», т. е. описывать в духе французского журналиста русские нравы, обычаи и особенности («странности»), которые «ждут еще живописцев». В качестве лучших русских образцов в этом роде он называет Булгарина и Бестужева: «первый описывал нравы и причуды горожан, второй рисовал бивуачную жизнь русских воинов»[1126]. Урбанистический характер произведений Жуи в определенной мере сопоставим с урбанизмом петербургских очерков Булгарина. Как справедливо отмечает Рональд Лебланк, отголоски «променадов» французского журналиста «по известным парижским улицам особенно ощутимы в таких произведениях Булгарина, как „Прогулка за город“ (1823)[1127], „Прогулка по тротуару Невского проспекта“ (1824), „Прогулка в Екатерингоф“ (1824)»[1128]. В «Прогулке по тротуару Невского проспекта» писатель, вслед за Жуи, противопоставляет свою «полезную» прогулку «путешествиям» сентиментальных предшественников, «в которых авторы наполняют листы излиянием своих чувствований при виде горы, реки, кусточков, ручейков»[1129].

Интересно, что в ряде очерков Булгарин, как бы руководствуясь советами Полевого, использовал не только темы и манеру, но и структуру («рисунок») очерков Жуи. Так, например, по модели текста Жуи «Париж в разные часы» написан очерк «Характер Петербурга» (1838)[1130], который также построен на описании жизни различных слоев горожан, появляющихся на улицах столицы в разные утренние часы[1131]. В очерке «Извозчик-ночник» (1843) Булгарин заимствует структуру очерка Жуи «День извозчика»[1132], который построен как рассказ возницы, спровоцированный расспросами автора. Однако темы и мотивы очерка он использует полемически, что просматривается уже в названии: описывается не день, а ночь извозчика. Есть и более значимые расхождения. У Жуи жизнь героя, предшествующая извозчичьей службе, дана в двух словах и без этической акцентировки. Булгарин, со свойственным ему морализмом, повествует о том, как, потворствуя порокам, его герой разорился и оказался в самом низу извозчичьей иерархии. Противопоставлены и характеры извозчиков. Парижский ловкач-возница доволен жизнью, так как получает, с помощью некоторых ухищрений, большую выгоду от работы. Его русский собрат тоже не ропщет на судьбу, но всячески подчеркивает не выгоду, а полезность своей работы, рассказывая, как развозит ночью подвыпивших небогатых горожан. Булгарин рисует тип благородного (правда, не без добродушного лукавства) русского мужика, который способен на бескорыстный поступок. Кульминация очерка – мелодраматический рассказ о возврате бедному чиновнику забытых им в дрожках казенных денег – также корреспондирует с развязкой очерка Жуи. Напомним, что французский возница без всяких нравственных угрызений присваивает оставленные у него в экипаже вещи, радуясь, что никто их не искал. Подобные примеры использования Булгариным чужих композиций, нарративных конструкций, тем и микросюжетов можно было бы умножить[1133].

Следует иметь в виду, что смена стилей и пристрастий в 1820‐х годах была настолько динамична, что уже через два года тот же Полевой «большую начитанность Жуи», «приметную» в статьях Булгарина о нравах, отмечает с уничижительным оттенком[1134]. Да и сам писатель в отклике на эту рецензию божился и клялся «честью и всем святым», что «не имел духу прочесть» Жуи[1135], предусмотрительно забыв, что не только написал рецензию на «Антенского пустынника», но и поместил несколько отрывков из «пустынников» Жуи (в переводе С. де Шаплета) в «Северном архиве»[1136].

Несмотря на различные оценки французского источника, очерки Булгарина в момент их появления вызвали сочувственные отклики не только невзыскательной публики[1137], но и серьезной критики. Так, Кюхельбекер, в принципе отрицавший «легкие, но приятные, занимательные безделки», благодаря которым «во Франции, а еще более в России Жуи приобрел известность», отвечая на критику Булгарина, отмечал: «Вашу эфемериду „Фасон, или Модная лавка“[1138] читал я в „Полярной звезде“ с непритворным удовольствием»[1139]. Обратил внимание на этот очерк в рецензии на «Полярную звезду на 1824 год» и Орест Сомов: «Остроумные намеки мужьям-угодникам, забавные доводы и важно-шутливый слог, хорошо выдержанный, делают пьесу сию одною из лучших на русском языке в роде светской философии»[1140]. Еще раньше тот же критик находил «много истинно веселого и забавного» в «повести» Булгарина «Военная шутка» (1823) и подчеркивал «занимательность» трех его «повестей» в «Полярной звезде на 1823 год»[1141]. Полевой в известной рецензии на первое собрание сочинений (СПб., 1827–1828), где в адрес Булгарина высказано много нелицеприятных истин, в ряду нравственно-обличительных «статей» выделяет «Модную лавку» (1823)[1142] и «Хладнокровное путешествие по гостиным» (1825)[1143] и патетически восклицает: «Честь и слава г-ну Булгарину, что он первый решился испытать сил своих у нас в наблюдении нравов. Успех увенчал его за сей подвиг… <…> лучше Булгарина у нас никто не описывал русских нравов»[1144].

Итак, Булгарин оказался одним из первых авторов нравоописательных очерков («статей») на русской почве. Но он не был создателем жанра. Оказавшись в силу своего языкового положения на средостении польской, французской и русской культур, он начал успешно вводить указанные жанровые образцы в русскую литературу. «Нов» был для русского читателя в первую очередь материал[1145], но не только. Непривычной была и манера повествования. Ради занимательности то очерк строился как бойкая и непринужденная беседа автора и собеседника, то в авторские рассуждения вставлялись якобы услышанные диалоги, то сам рассказчик включался в описываемое действие. Авторская речь строилась на свободном скольжении от темы к теме, от исторического анекдота к ироническому описанию бытовой сценки, от словоохотливых рассуждений, подчас фамильярных, не без самохвальства и игривости, к моральным сентенциям, которыми часто завершался очерк. В России этот стиль «забавной легкой болтовни, не лишенной остроумия»[1146], был новостью. Стиль Булгарина похвалил тот же Бестужев, указавший, что автор этот «пишет на языке нашем с особенною занимательностью… глядит на предметы с совершенно новой стороны… поражая незаимствованными формами слога»[1147],[1148]. О том, что Булгарин «облекает» «живые, верные, выразительные» картины нравов «прекрасным слогом», писал Полевой[1149]. «Чистый, приятный и увлекательный» язык его произведений отмечал Павел Свиньин[1150]. «Удачную отделку» находит в булгаринских «портретах нравов» Михаил Орлов[1151]. «Правильность, чистоту и гладкость» слога, который «иногда жив, изредка блещет остроумием», не мог не отметить даже один из наиболее серьезных оппонентов писателя Степан Шевырев[1152]. Правда, критики отмечали также излишнюю торопливость и даже неряшливость стиля[1153]. Однако вначале «быстрота изображения» поощрялась ими как придающая очерку особую живость и занимательность.

Модель нравоописательной журнальной статьи в духе «пустынника» Жуи подразумевала включение определенной модификации быта, так называемых жанровых картин. Их появление в русской литературе начала XIX в. было новостью и породило, как отмечали исследователи, дискуссию о пределах допустимого при изображении быта. «Одной из наиболее заметных дискуссий такого рода в первой четверти XIX века, – отмечает Вадим Вацуро, – была дискуссия о „русском теньеризме“»[1154].

Вкратце, проблема эта сводилась к смене эстетических ориентаций. Симптомом эстетического сдвига в русской литературе второй четверти XIX века явилось изменение отношения к работам фламандского художника XVII века Давида Тенирса Младшего (или, как его называли тогда, Теньера), автора картин из простонародной жизни. Сравнение с ним русских писателей на рубеже XVIII и XIX веков (Нарежного и А. Е. Измайлова) носило негативный оттенок, поскольку изображение «низких» бытовых предметов воспринималось вне границ художественности. С начала 1820‐х живописные сюжеты Теньера и художников его времени (по выражению Пушкина – «фламандской школы пестрый сор») входят в моду и признаются эстетически ценными. Как отметил первый исследователь темы, «влияние на русскую литературу, в смысле развития в ней бытового содержания, Теньера и вообще фламандской школы… не подлежит сомнению»[1155].

Сказанное непосредственно относится к Булгарину, для которого отсылка к модной фламандской живописи оправдывает появление в прозе «низких» жанровых сцен[1156]. Так, описывая жизнь дворни в первой главе «Ивана Выжигина» (1827) «Сиротка», Булгарин дает ей второе заглавие: «Картина человечества во вкусе Фламандской школы»[1157]. Влияние фламандской живописи бросается в глаза при описании передней скупого знатного вельможи в очерке «Чувствительное путешествие по передним» (1825): «На лоснящихся скамьях лежат кенкеты (комнатные лампы. – А. К.) в ручьях лампового масла; на большом столе двое портных починивают ливрею и обшивают ее вывороченными галунами, а мальчик, недавно вышедший из ученья, шьет для барина жилет. На одном окне голодная дворня завтракает из черной кастрюли, в которой перемешано несколько соусов, оставшихся от вчерашнего пиршества. <…> На другом окне мальчик в утреннем наряде (т. е. в засаленной куртке и шароварах из серого сукна домашней фабрики) чистит сапоги барина и взорами пожирает лакомый завтрак взрослых лакеев. Входит служанка с обстриженною головою, в платье из полосатой набойки, в шемизетке парусинной». Чтобы у читателя не оставалось сомнения «в источнике», Булгарин завершает пассаж следующим риторическим вопросом: «Передняя, принадлежащая к самым мрачным картинам фламандской школы, не есть ли самое верное изображение его (вельможи. – А. К.) жизни и характера?»[1158]

Очерки Булгарина, ориентированные на «картины фламандской школы», насыщены бытовыми деталями. В них подробным образом описан интерьер приемных и гостиных, мелочной лавки и Гостиного двора, магазинов, кафе и ресторанов, сервировка стола, туалеты щеголя и прислуги. Этот интерес к конкретике и мелочам быта заметен, если, например, сравнить процитированный фрагмент с лаконичным описанием передней знатного вельможи в очерке Жуи «Лакейские нравы» (1824), который Булгарин несомненно знал[1159]: «Я вошел по главной лестнице в переднюю, где пять или шесть лакеев занимались каждый своим делом: один чистил платье, другой завивался, третий поправлял лампы, а двое играли на камине в пикет»[1160].

Следует напомнить, что в 1830‐е годы интерес к бытописанию как таковому идет на убыль. Перед писателем стоит теперь задача не только воспроизведения жанровой картины с верными аксессуарами быта, но выявления и осмысления тех бытовых реалий, которые характеризуют определенную историческую и социальную сферу жизни. Во французских физиологических очерках бытописание осмысляется как фиксация современного исторического среза частной жизни народа. Так, писатель-очеркист Жюль Жанен в предисловии к изданию очерков «Французы, нарисованные ими самими» (1841) писал: «Призадумаемся над тем, что придет день, когда наши внуки захотят узнать, кем мы были и что мы делали в свое время, как мы были одеты, какие платья носили наши жены, какими были наши дома, наши привычки, наши развлечения… как сервировались наши столы, какие вина мы предпочитали… пудрили ли мы свои волосы и носили ли башмаки с отворотами?» Здесь же он противопоставляет такого рода «историю нравов» научным трудам, где повествуется только «об осадах, битвах, захвате и разрушении городов, мирных договорах и войнах»[1161].

Булгарин чутко уловил новые тенденции. В очерке «Петербургские записки» (1833) он дает своей приверженности к бытописанию не только нравственное обоснование, как в приведенном выше описании передней вельможи, но и историческое и психологическое, и, предвосхищая Жанена, противопоставляет бытописание научным «историям и хроникам». «В мелочах, в устройстве жилья своего и выборе вещей, служащих для его употребления (поверите ли?), – отпечатлевается характер человека гораздо явственнее, нежели в делах важных. <…> Основываясь на сих законах приличий и моды (т. е. по платью и мебелям), вы можете судить не только о характере человека, но и характере целого века, целой эпохи гораздо лучше, нежели по историям и хроникам»[1162].

Обилие бытовых деталей, присущих нравоописательным очеркам Булгарина, было сразу отмечено критикой. Однако если Николай Полевой с похвалой отозвался об этой манере («Автор обработал все подробности с большой верностию»[1163]), то оппонент этого своего рода «натурального протоколизма»[1164] Владимир Одоевский не без иронии указывал, что Булгарин «лучше описывает мужские жилеты, нежели издатель „Дамского журнала“»[1165].

Со временем быт в ряде очерков Булгарина становится самоценен. По всей видимости, здесь сказывается влияние его газетных корреспонденций. Фельетон вторгается в очерк, вытесняя и без того ослабленную фабульность. Перечисление предметов быта неотъемлемо входит в поэтику писателя, независимо от художественного задания. «Когда я пишу фельетон, то всегда считаю, о скольких предметах сказано. Хоть мелочи да свои, и их-то надобно побольше», – писал Булгарин Рафаилу Зотову[1166].

Таким образом, принцип исторической или психологической функциональности вещи не всегда выдерживался. Кроме того, излишний бытовой эмпиризм не способствовал созданию рельефных и правдивых художественных образов. И эта установка стала все более вызывать нарекания критики. Так, рецензент «Москвитянина» отмечает, что в очерке «Лев и шакал» (1843) нет образов, а лишь одни детали, которые даны так, «как обозначаются приметы на паспортах»[1167]. О том, что нынешняя беллетристика «кинулась на мелочи и совершенно погрязла в них», писал Некрасов в рецензии на «Очерки русских нравов» (1843) Булгарина[1168]. Этот ряд можно завершить критикой Белинского, который во «Вступлении к „Физиологии Петербурга“» (1845), явно имея в виду Булгарина, писал, что в современных нравоописательных произведениях «нет идеи… а есть только мелочный сатиризм, школьное критиканство, устремленное… на прически à la moujik, на очки, на лорнеты, на усы, эспаньолки, бороды и тому подобные невинные принадлежности моды»[1169]. В оправдание Булгарина отметим, что «бытовой перегрузкой» страдали на раннем этапе и некоторые произведения французских очеркистов, на которые он ориентировался[1170].

Жанр физиологического очерка, занявший ведущее место в русской прозе с начала 1840‐х годов, также непосредственно ориентировался на французские «физиологии». Во вступлении к сборнику «Физиология Петербурга» Белинский призывал к созданию очерковой беллетристики, как у французов, и в качестве разных образцов упоминал тот самый подготовленный Жаненом сборник «Французы, нарисованные ими самими». Физиологический очерк являл собой одну из разновидностей бытописательного жанра, где бытовая деталь также оказывалась выдвинутой на первый план. Как отмечал исследователь, «натуральная школа внимательна к подробностям, даже мелочна и микроскопична», однако «предмет у нее существовал как предмет для – для изображения сословия, профессии, уклада, типа, картины»[1171]. Быт детерминируется, подробность оказывается не случайной, а обусловленной конкретным заданием. Идея социальной типизации приходит на смену «сырого» описания быта и нравов, т. е. очерк начинает строиться «на характеристике основного персонажа – типа, показанного в его общественной, социальной функции»[1172].

Необходимость социальной дифференциации нравов Булгарин декларировал не однажды. Уже в 1824 году в рецензии на повесть Василия Нарежного «Бурсак» критик подчеркивает: «Искусное начертание картины света зависит от удачного изображения разных сословий общества. Каждое звание должно иметь свой язык, свои нравы, свой образ жизни»[1173]. А в очерке «Хладнокровное путешествие по гостиным» он отмечает, что светские «нравы… страсти и привычки отсвечиваются в сношениях с людьми низшими, которые, перенимая их у нас, передают далее, пока, наконец, это подражание не исчезнет у порога поселянина. Дело философа и наблюдателя, – пишет он далее, – состоит в том, чтобы приискивать отличительные черты всех состояний»[1174].

Но декларируемые идеи не всегда находят адекватное выражение и оригинальное решение в художественной практике Булгарина. Прежде всего, это касается образов представителей «высшего состояния», которым автор посвящает ряд сатирических очерков 1830–1840‐х годов. Они лишены не только какого-либо национального своеобразия (что может быть объяснимо подчеркнутым отсутствием какой-либо самобытности), но и исторической, и психологической достоверности. Это невежественные, праздные, чванливые аристократические щеголи, зараженные галломанией, занятые погоней за модой и волокитством. Плоские и ходульные светские персонажи у Булгарина тиражируются: образ «фашонебля» в очерке «Великий муж на малые дела» (1833) мало чем отличается от портрета «денди» в одном из последних очерков «Лев и шакал» (1843)[1175]. При этом как в этих, так и в других очерках, Булгарин докучливо вторичен, активно эксплуатируя из очерка в очерк сатирические детали из первой главы «Евгения Онегина», «Горя от ума» и более поздней литературы, например, светских повестей Панаева и Соллогуба.

В. Ф. Тимм. Лев и шакал. Литография. 1843

Несколько удачнее дело обстоит с описанием других городских слоев. И если на раннем этапе обращение к их быту еще не привносит в очерки четкую национальную окраску, что можно видеть в приведенной выше жанровой картине (описание прихожей знатного вельможи), то позже в «статьях» «Мелочная лавка» (1835) и «Характер Петербурга» (1838)[1176] Булгарину удается подчеркнуть национальное своеобразие быта отдельных групп городских низов.

Важно отметить, что он одним из первых обращается к описанию не только национального быта горожан, но и петербургских социальных типов. Мы имеем в виду очерки «Салопница» (1832), «Чиновник» (1832) и «Петербургская чухонская кухарка» (1834)[1177]. Чтобы восстановить историческую справедливость, следует отметить, что в очерке «Чиновник» задолго до «Петербургских повестей» Гоголя (и тем более очерков писателей, причислявших себя к его школе), Булгарин с иронией и сочувствием рисует тип чиновника и «мир чиновничий – мир совершенно отдельный, не имеющий никакого сходства ни с житьем помещичьим, ни с купеческим и мещанским бытом»[1178]. То же следует сказать об очерках, героями которых становятся чухонская кухарка и нищенка[1179]. В них Булгарин достигает уровня художественной, объемной типизации.

Однако, в отличие от классических образцов петербургских физиологических очерков, типические характеры представлены здесь как сумма устойчивых черт, характерных для данной профессии. Отмечая многообразные вариации данной социальной группы, Булгарин конструирует из этих черт, по меткому выражению исследователя, некий «генерический тип»[1180]. Сам он описал этот метод во вводной части к очерку «Гражданственный гриб, или Жизнь, то есть прозябание и подвиги приятеля моего Фомы Фомича Опенкова» (1836), где сатирически выведены тип чиновника, его нравы, быт и привычки. Писатель-моралист «по самородным свойствам… частных лиц изображает характер целых сословий», – отмечает он, – и в этом случае «истина есть то же, что приблизительные числа в статистике, ибо физические и нравственные миры исполнены исключений»[1181]. В таком «среднестатистическом»[1182], абстрагированном понимании «типического», которое филолог Владимир Маркович уподобил «классификационному методу естественных наук»[1183], заключается принципиальное отличие Булгарина от Гоголя и от наиболее талантливых его последователей – авторов русской «физиологии». Булгарина не интересует конкретный человек, его судьба, его специфические черты. Более того, полемизируя с подходом к описанию типов в очерках антагонистов, он утверждал, что «между чиновниками у нас нет ни малейшей разницы» и что «русские купцы все на один покрой»[1184]. Однако художественная практика писателя, как мы уже говорили, не всегда совпадала с его запальчивыми критическими утверждениями.

Таким образом, даже в лучших очерках 1830‐х годов Булгарин не оригинален[1185] и следует за массовой французской «физиологией» с ее обобщенным описанием сословия или профессии[1186]. Сам он в предисловии ко второму изданию очерка «Салопница» (1842), опубликованному в серии «Картинки русских нравов», с присущим ему бахвальством проводит такую параллель: «Сравните это издание с Парижскими книжечками в этом роде, выходящими в свет под заглавием физиологий (т. е. очерков нравов) разных лиц, и вы убедитесь, что Петербургское издание не только не уступает Парижским, но во многом их превосходит»[1187]. В духе французской физиологии он дает нейтрально-ироническую классификацию определенного социального «вида» и вводит исторический экскурс в его генеалогию и историю.

Несмотря на указанные отличия, уже в ранних очерках можно отметить ряд приемов типизации, которые становятся релевантными и для русских физиологических очерков, имеющих тот же источник. Так, для каждого сословия или профессии (для чиновников, прислуги, извозчиков, нищих) Булгарин в этих очерках выстраивает свою иерархию типов, описывает нужды, нравы, особенности воспитания и досуга, манеры одеваться, привычки социальной группы или ее представителя. Кроме того, при создании фабульной динамики используется, например, изложение профессиональной биографии того или иного типичного представителя профессии. Что касается очерка «Салопница», где рисуется судьба конкретного представителя данного профессионального слоя, то здесь Булгарин предвосхищает «петербургских физиологов»[1188]. Неслучайно именно эти очерки о маленьком человеке («Извозчик-ночник» и «Салопница») отметили современники, в частности Дмитрий Григорович[1189] – один из участников сборника «Физиология Петербурга». Высоко оценил «Петербургскую чухонскую кухарку» Кюхельбекер: «очень и очень забавна. Булгарин наделен истинным дарованием»[1190]. Неслучайно также, что в число представителей ненавистной Булгарину натуральной школы непредвзятые критики включали его самого. Например, Каратыгин, вспоминая о полемике Булгарина с писателями натуральной школы, писал: «Никому из современных писателей, противников Булгарина, не пришло в голову заметить ему, что он, ярый противник „натуральной школы“, сам того не зная, был ее последователем в наиболее удачных своих произведениях»[1191]. На это обратил внимание и критик из булгаринского окружения – Егор Розен, который, проницательно заметив, что «по свойству своего таланта» Булгарин «обретается» «в пределах предметности» и «переносит в словесность все стихии и всю микрологию обыкновенного быта», подчеркнул не без полемического запала: «Если это значительное расширение нашей словесности (в сторону быта. – А. К.) хотят назвать школою и пожалуй натуральною, то основатель и глава ее – не Гоголь, как баснословят иные, а Булгарин»[1192]. Напомним, что сам термин «натуральная школа» принадлежит Булгарину[1193].

Говоря о теме «Булгарин и натуральная школа», нельзя не коснуться вопроса о декларируемом им неприятии воспроизведения «низкой действительности», поскольку проблема эта акцентировалась исследователями и использовалась для противопоставления поэтики Булгарина и поэтики представителей «раннего русского реализма». Сфера «низкой действительности» определяется писателем как «грязная», «грубая», «физиологическая», «неприличная», как описание «голой натуры». Ей он подчеркнуто противопоставлял ту же жанровую живопись: «На картинах фламандской школы изображаются увеселения и занятия простого народа: это приятно для взоров. Но если б кто захотел представить соблазнительные сцены неприличия, то картина, при всем искусстве художника, была бы отвратительною. Самое верное изображение нравов должно подчиняться правилам эстетики…»[1194] Декларируемый здесь подход налагает запрет на воспроизведение неочищенной действительности («природы без покрова»). «Природа тогда только хороша, когда ее вымоют и причешут», пишет он в рецензии на сборник «Физиология Петербурга»[1195]. Иначе говоря, низкая действительность должна быть эстетически закодирована, причем культурным кодом для изображения низких нравов является все та же живопись Теньера и его школы[1196].

Однако в принципиальности этих критических эскапад Булгарина можно усомниться в той же мере, как и в утверждении об отсутствии различий внутри социального слоя. Сам он в ряде очерков и романов вовсе не чуждался подобных описаний[1197]. Например, в очерке «Ворожея» (1843)[1198] жилище героини описано вполне в стилистике «петербургских углов»[1199]. Кроме того, странно было слышать обвинения в «неприличностях», «непристойностях», «соблазнительных сценах» в произведениях, публиковавшихся под неусыпным оком николаевской цензуры. Мы уж не говорим о том, что жанровая фламандская живопись, в частности полотна самого Тенирса, вовсе не отличалась пуризмом.

Понятие «низкая действительность» в публицистике Булгарина – жупел, используемый в полемических целях[1200]. Напомним, что в начале 1830‐х годов «Северная пчела» в следовании «голой натуре» обвиняла Жюля Жанена и представителей французской «неистовой» школы[1201]. Но наиболее активно понятием «низкая действительность» Булгарин оперирует в полемике с Гоголем и «Отечественными записками». «Грубый язык, грязные картины униженного человечества, анатомия чувствований развращенного сердца, выходки бессильной зависти и вообще нравственный и литературный цинисм, перед которым надобно жмурить глаза и затыкать уши! И это называется литература! <…> Это так называемая новая, натуральная школа!»[1202] Следует заметить, что его оппоненты пользовались тем же оружием, называя прозу писателя «лубочными отвратительными картинами черной стороны человеческого быта, списанными грязью с грязи»[1203]. Рецензент сборника «Картины русских нравов» называет очерк «Салопница» «пленительной галереей нищих всякого рода» и не без сарказма отмечает, что «все эти образы, облеченные лохмотьями, давно ждали кисти мастера»[1204].

Куда более принципиальной и справедливой была ирония критики в адрес устаревшей поэтики произведений Булгарина. Его прозу она сравнивала с сатирической литературой прошлого века. Напомним, что первое остроумное сопоставление эстетических воззрений Булгарина с идеями «времен „Живописца“ и „Собеседника“» принадлежало Вяземскому, который еще в 1823 году назвал их «анахронизмом»[1205]. Позже это сравнение развил Белинский, сопоставивший статьи из сборника Булгарина «Комары» (1842) с заметками Страхова из «Сатирического вестника»[1206],[1207].

Действительно, образы корыстолюбивых подьячих, картежников и щеголей («денди» и «львы») высшего общества, часто встречающиеся у Булгарина, вполне укладываются в парадигму подновленных масок ябед, картежников, невежд, петиметров, галломанов, фанфаронов и щепетильников русских сатир и комедий XVIII века. Речь идет не о генезисе, а о вторичности прозы Булгарине, художественной беспомощности. В большинстве его очерков нарисованы не типы, а искусственные и ходульные типажи провинциального помещика, мелкого канцелярского чиновника (писца, титулярного советника), сутяги, купца, сидельца в лавке, лакея и т. д. Описание их построено на педалировании одной или нескольких отрицательных черт, присущих, по мнению писателя, тому или иному социальному слою. Сам автор, опережая обвинения в карикатурности, называл такие образы «нравственными портретами» и писал: «Указывая на эти резкие черты нравов, я старался извлечь из них благие последствия, т. е. несколько мудрых правил и нравоучений для утешения человечества»[1208]. Однако именно подобное морализаторство, без социальных обобщений бытового материала и психологической фактуры образа, воспринималось как архаика.

В парадигму поэтики комедии XVIII века входил и образ резонера, роль которого в очерках Булгарина исполнял его alter ego – Архип Фаддеевич Зеров, старый воин, преданный царю и отечеству. Этой традиции следовали и говорящие фамилии, персонифицирующие тот или иной порок: волокита – Бабослужкин, фанфарон – Балбесов, сутяга – Цапхапкин и т. д. Впрочем, представление о том, что литература должна не только развлекать, но и наставлять («поучать забавляя»), свойственно было и указанной польской журналистике, и очеркам Жуи. Следуя за предшественниками, Булгарин в предисловии «Истина и сочинитель» к первому собранию сочинений писал: «Цель трудов моих – польза и удовольствие моих сограждан»[1209].

Эволюция стиля и топики, наблюдаемая в русской литературе с 1820‐х по 1840‐е годы, мало коснулась очерков Булгарина. В них сохраняется тот же аллегоризм, который уже в конце 1820‐х годов Шевыревым оценивался как «смешной анахронизм» в духе Федора Глинки[1210], те же ставшие банальными сравнения («большой свет – сцена», «мир – книга», «жизнь – театр»), та же манера повествования, те же претенциозные шутки, которые начинают восприниматься как «пошлое балагурство»[1211]. Старомодной игривостью веет, например, от следующего описания любовных шашней и сплетней прислуги в «Мелочной лавке» (1835): «Здесь иногда и Амур бросает свои стрелы, но чаще всего появляется здесь важная муза истории, Клио, в маскарадном наряде из сплетней».

Повторяются расстановка и оценки персонажей. Однозначно негативно нарисованы в очерках Булгарина не только представители аристократии, но и петербургские нищие («Салопница»). Они представлены вовсе не как жертвы окружающей среды и условий, а как существа порочные, вроде воров и шулеров, не приносящие пользы обществу, обманывающие и обирающие честных горожан. Этим двум слоям (высшему и низшему) противопоставлены представители «среднего состояния», та самая читающая публика, для которой Булгарин пишет книги, издает журналы и газету, – «т. е. образованное сословие, не принадлежащее ни к так называемой знати, ни к купечеству»[1212], – провинциальные помещики, радеющие о своем хозяйстве и крестьянах, средние и бедные дворяне, служащие в гражданских или военных чинах. Образы военных (в том числе отставных) в очерках нарисованы с наибольшей симпатией и явной идеализацией: это мужественные вояки, преданные царю и отечеству. Такое пристрастное отношение к побывавшим в военных кампаниях офицерам имеет явно биографический подтекст. Кроме того, положительных героев Булгарин видит среди мещанства (особенно среди трудолюбивых петербургских немцев), и в среде купечества, а именно в той его части, которая радеет о развитии отечественной промышленности, и в чиновнике, которого описывает вполне идиллически (он читает прессу, интересуется беллетристикой, честен и не замешан во взяточничестве и мздоимстве[1213]). Правда, и представители этих слоев петербургского общества (так же, как типы торговцев, прислуги, городских низов) описаны с иронией и свысока, но именно они, по мысли Булгарина, служат процветанию России. Такая расстановка приоритетов в какой-то мере отражает идеологию официальной народности, точнее – «мещанской народности» (выражение Марка Азадовского) или «демократического консерватизма» (по определению Вадима Вацуро).

Итак, ни критика Булгариным «низкой действительности», ни ирония адептов натуральной школы над устаревшей поэтикой его нравоописательной прозы не отражали сути полемики, которая камуфлировала коренные идеологические расхождения писателя и его оппонентов, различную их «тенденциозность». Действительно, Булгарин редко описывал в деталях петербургские трущобы и язвы большого города. Но главное было не в этом, а в отсутствии в его очерках социально-обличительного пафоса, который критики демократического лагеря находили в произведениях Гоголя и справедливо отмечали в очерках писателей натуральной школы. Он проявлялся в сочувственном отношении к тяжелой судьбе героя, в акцентировке безысходной жизни «маленького человека».

Напротив того, в морализировании Булгарина нельзя было не уловить верноподданнического восхваления справедливости миропорядка, зиждущегося на нерушимых устоях самодержавного общества и на его иерархичности. «В каждом звании честный человек может быть счастливым» – этой сентенцией завершается очерк «Извозчик-ночник». А очерк «Нищий, или История богатства» заканчивается наставлением: каждый должен «любить и уважать свое звание и жить по старинной русской пословице: знай сверчок свой шесток!»[1214] Необходимость соблюдения сословной замкнутости основывалась на идее социальной дифференциации: «всякое состояние» имеет свое представление о счастье, свою еду и одежду[1215]. Поэтому Булгарин не поощряет переход из сословия в сословие, особенно стремление купцов получить дворянство[1216]. Соответственно, несчастья его персонажей коренятся не в социальных проблемах, а восходят к их личным качествам и, как правило, являются результатом морального падения или изначальной порочности. Часто падение героя начинается с того, что он хочет играть не предназначенную ему роль (например, в «Нищем» купеческий сынок «разыгрывает роль аристократа»[1217]). При этом последовательный подъем мелкого чиновника по иерархической лестнице с помощью случая, личных заслуг или удачно сложившихся обстоятельств всячески приветствуется («Путешествие из райка в ложу первого яруса» (1824)[1218].

Более того, положительные герои из разных слоев общества в очерках Булгарина никогда не жалуются на свое положение, а оказываются вполне им довольны. Причем иногда это вытекает из содержания текста («Петербургская чухонская кухарка»), а иногда нет. Так, в очерке «Чиновник» автор сначала подчеркивает неравенство и несправедливость в положении и продвижении чиновника, вышедшего из низов, и чиновника из родовой знати, но в конце очерка сам же снимает этот конфликт, благословляя судьбу честного труженика и подсказывая нужные выводы.

Можно согласиться с исследователями, что в какой-то мере благонамеренный оптимизм Булгарина базировался на тривиальной идее равновесия добра и зла в физическом и нравственном мире[1219], которую он не уставал декларировать и иллюстрировать. «Я люблю род человеческий со всеми его пороками и добродетелями, – заявлял он в „Прогулке по тротуару Невского проспекта“, – и даже уверен, что в природе человеческой находятся оные в совершенном равновесии между собою»[1220]. Добро и зло равномерно распределено во всем «роде человеческом» в виде «лицевой» его стороны и «изнанки». «Невозможно, чтоб на свете все люди были богаты, умны, здоровы, веселы, трудолюбивы и беспорочны. Для испытания нашего и для выказания блистательной стороны человечества – существует изнанка, т. е. бедность, глупость, болезнь, грусть, леность и порок»[1221]. Поэтому всякий отрицательный случай должен «уравновеситься» положительным примером, а отрицательный персонаж – положительным (или соответствующим нравоучением). В «Записках Чухина» (1835) имеется даже рассуждение о том, что «для общей гармонии» необходимы «революции», дабы уравновесить «благодетельную тишину под сенью мудрых законов»[1222]. По этой модели выстроена композиция очерка «Чувствительное путешествие по передним»: описанию передних двух безнравственных «высокопревосходительств» противопоставляется передняя благородного вельможи, а потом и самого автора повествования, который, вернувшись из «путешествия» и застав в передней просителей, тут же любезно их принял, чтобы не уподобиться отрицательным образцам.

По цензурным причинам критики в 1840‐х годах могли высказать только эстетические претензии. Они часто пользовались пушкинским полемическим приемом, скрывая под формой апологетических восхвалений сарказм и иронию. Примечательно, что иногда точно повторялись те самые приведенные нами ранее похвальные высказывания критиков о ранних нравоописательных статьях, которые через пятнадцать лет звучали подчеркнуто пародийно. Так, рецензируя «Картинки русских нравов» Булгарина, «Литературная газета» дает следующую характеристику писателя: «Он [Булгарин] с давних лет в нашей литературе заслуживший почетное имя живописца нравов, столь же остроумного, сколько верного и глубокомысленного. Читателям „Лит[ературной] газеты“, вероятно, памятны прекрасные нравоописательные статьи, когда-то весьма часто появлявшиеся в „Северной пчеле“, иногда переделанные с французского, но всегда ловко и верно приноровленные к русским нравам. <…> Сколько в этих знаменитых сочинениях рассыпано драгоценных заметок и наблюдений над нравами современного русского общества. Какое сословие, какой характер чудными типами не выразились в этих созданиях русского Жуи-Теньера, как торжествует добродетель, как карается порок»[1223]. В том же ключе выступал в «Отечественных записках» и Белинский, иронизируя над устаревшей «пиитикой» Булгарина, нравоучительностью, повторением азбучных истин, избитостью сюжетов, в которых «добродетель награждается, а порок наказывается»[1224].

Хотелось бы отметить еще два характерных для очерков Булгарина момента. В них находит отражение журнальная полемика того времени и откровенная реклама. Критическая позиция писателя удачно корреспондировала с его официозной ориентацией. Правительство подозрительно относилось к независимой культурной элите, и Булгарин, как известно, на протяжении десятилетия вел войну с так называемыми литературными аристократами. Таким образом, памфлетное изображение высшего общества, эксплуатирующее привычные читателю приемы XVIII века, отчасти было спровоцировано тактическими соображениями, что не могли не заметить оппоненты.

Однако, помимо этой общей установки, в очерках встречаются и сиюминутные полемические выпады, часто прикрытые общими сентенциями. Примером подобной тактики может служить рассуждение в конце романа «Иван Выжигин» о «скользком и опасном поприще словесности», где процветают только писатели, имеющие «самостоятельность и голос в обществе» благодаря «родству или по связям»[1225]. Очевидно, что здесь Булгарин имеет в виду не только своего злейшего врага Воейкова, афишировавшего родство с Жуковским, но и круг друзей-поэтов, близких к Пушкину (Баратынского, Дельвига, Плетнева, Вяземского). Намек на полемику с ними встречается также в очерке «Качели» (1825), когда Булгарин упоминает о «ревностных друзьях, прославляющих один другого»[1226]. Другой эпизод этой же полемики находит отражение в очерке «Хладнокровное путешествие по гостиным», где в облике светского «говоруна», рассуждающего о Байроне и европейской литературе в литературном салоне, сатирически выведен Вяземский, а в образе «жирного ленивца» – Дельвиг. Здесь же в шаржированной форме представлено выспреннее восхваление друзьями-поэтами друг друга, что корреспондирует с соответствующим диалогом друзей в фельетоне «Литературные призраки». Выпады в том же очерке против увлечения шеллингианством («философской метафизикой») и «отвлеченностями» явно направлены против любомудров и «Мнемозины» – в частности, включаются в полемику Булгарина с Одоевским. Более поздняя борьба с Гоголем и демократической журналистикой отразилась в очерке «Русская ресторация» (1843). Главным объектом нападок здесь становится Белинский, который в клеветнически-памфлетной форме представлен в образе некоего спившегося «борзописца». Полемические шпильки встречаются также в очерках: «Письма провинциялки из столицы» (1830), «Характер Петербурга» (1838), «Обед» (1840), «Извозчик-ночник» (1843)[1227]. Обильное цитирование комедии Грибоедова и басен Крылова тоже в определенной мере включалось в полемику с оценкой творчества этих писателей литературными врагами.

Диффамация недругов сопровождалась рекламой своих периодических изданий и литературных произведений. Примером может служить рассуждение о «Северной пчеле» в очерке «Обед», где декларация ее безупречных качеств строится «от противного», на упреках в адрес журнальных антагонистов, политически неблагонадежных и пропагандирующих на страницах своих изданий произведения «Юной Франции» и немецкой классической философии: «Если „Северная пчела“ не умеет выдумывать любопытных и страшных событий в мире политическом, не пугает вас ужасами неистовой литературы, не усыпляет вас приятно высоко-трансцендентальною философиею, то по крайней мере говорит с вами чисто и правильно по-русски и судит по совести о друге и недруге»[1228]. Подобным же образом в «Письмах провинциялки из столицы» обсуждаются статьи Булгарина из «Северной пчелы», а в «Хладнокровном путешествии по гостиным» – его очерк «Чувствительное путешествие по передним».

Но помимо этого, в очерках, фельетонах и городских заметках «Северной пчелы» встречается реклама в современном значении слова – рекомендация различных городских заведений, за которую автор получал определенную мзду. Его горячие похвалы часто расточались в благодарность за подношения «восхваляемого товара или дружеский обед в превознесенной новой гостинице»[1229].

Не всегда добросовестная реклама заведений довольно искусно вводились в ткань очерка. Заметим, что в этой части очерк Булгарина близок к фельетону. Однако в последнем акцент делается на информации и рекламе, сюжетная же конструкция, как правило, отсутствует, тогда как в очерках рекламы меньше, и она вводится как бы походя и факультативно. Очень точно эту манеру описал П. П. Каратыгин: «Особенно удавались Фаддею Венедиктовичу рекомендации разных магазинов и промышленных заведений, также рекламы в пользу заезжих фокусников, штукарей, даже второстепенных певцов и виртуозов. Начинает он, например, свой фельетон сетованиями на осеннее ненастье» и рекомендует выходить на улицу «не иначе, как запасшись резиновыми калошами, которые так мастерски выделываются на фабрике Кирштена и так сходно продаются в магазине (там-то). <…> Но всего лучше в нынешнее ненастье засесть дома в мягких креслах Гамбса или Тура (адресы), закурить благовонную сигару моего доброго друга Неслинда (адрес), зажечь лампу Гризара (адрес) и слушать игру милой жены или дочери на фортепиано фабрики Шредера (адрес)»[1230].

Этот род журналистской коммерции вызывал справедливые насмешки и порицания критиков, мемуаристов и гневные филиппики исследователей[1231]. Как рекламист мелочных лавок Булгарин сохранился в памяти следующего поколения писателей[1232]. Однако не только коммерческий интерес заставлял издателя «Северной пчелы» подробно говорить «о хороших магазинах и превосходных изделиях русских фабрик». Споря с оппонентами, «подтрунивающими» над этим, он подчеркивал, что считает необходимым писать не только о политике, но и отображать простую жизнь города, «жизнь общественную, гражданственность», и ссылался на примеры польских газет, в частности на варшавский «Вестничек» («Kuryerek»), «где извещают о кушанье в трактирах»[1233].

Между тем упоминания или подробное описание петербургских лавок и товаров, кондитерских и мебельных мастерских, складов, магазинов и рестораций с указанием имен владельцев, точных адресов, вывесок и т. д. – все это для современного историка Петербурга как раз и представляет особый интерес. Некоторые из рекламируемых заведений, будучи непрезентабельными или малоизвестными, не попадали ни в какие путеводители по столице. Таким образом, тексты Булгарина часто оказывались единственным и уникальным источником сведений о них.

Переходя к петербургской теме в очерках, следует сказать в двух словах о восприятии писателем Северной столицы.

Булгарин впервые попал в Петербург девятилетним мальчиком в 1798 году, и столица произвела на него сильное впечатление. Он увидел большой и помпезный город, архитектура которого, шумная жизнь и нравы разительно отличались от привычных картин сельской жизни в его родовом польском имении Перышево, находившемся на территории Минского воеводства Великого княжества Литовского. Можно предположить, что первые впечатления от города Булгарин позже вложит в уста героя своего очерка: «Приехав в Петербург, я остолбенел от страха и удивления при виде огромных чертогов, богатства в нарядах и экипажах и всеобщего благоустройства»[1234]. Облик столицы его детства и юности запечатлен в «Воспоминаниях» (СПб., 1846. Ч. 1–2; СПб., 1847. Ч. 3). Специальные мемуары посвящены петербургскому театру его юности[1235].

По протекции Булгарин был зачислен в петербургский Сухопутный шляхетский кадетский корпус и после окончания его в 1806 году выпущен корнетом в Уланский Е. И. В. цесаревича Константина Павловича полк. В 1806–1807 годах полк принял участие в походе против французской армии, и Булгарин на долгие годы покинул столицу.

После многочисленных перипетий и участия в военных кампаниях он вернулся в Россию и окончательно поселился в Петербурге в 1819 году, уже «имея понятие» о европейских городах. В очерке «Характер Петербурга» он сравнивает его с другими столицами Европы и городами России: «А что такое Петербург? <…> Особый мир, особая планета, и притом планета самая оригинальная. Из всех столиц европейских Петербург оригинальнее прочих, потому именно, что в нем находятся все оригинальности не только других столиц, но и второстепенных городов России, Англии, Франции и Германии, и что эти оригинальности не сливаются, а напротив, резко обозначены»[1236]. Заметим, что противопоставление Москвы и Петербурга, общего облика двух столиц и их нравов, ставшее традиционным в русской литературе 1830–1840‐х годов, впервые появляется в романе Булгарина «Иван Выжигин» (1829)[1237].

Булгарин приветствует разительные перемены, произошедшие в Петербурге со времен Екатерины, вспоминая, что тогда «только вокруг Зимнего дворца, на Невском проспекте до Аничкова моста, в двух Морских и в двух Миллионных была Европа; далее повсюду выглядывала Азия и старинная предпетровская Русь, с своею полудикостью и полуварварством»[1238]. Ему явно импонировал «европеисм» Петербурга, его бурная застройка красивыми каменными домами и соборами. Он с удовлетворением отмечает, что грязь, заборы, мощенные без тротуаров мостовые, покосившиеся деревянные «домы», убогие церквушки, а по окраинам топкие болота и непроходимые улицы на его глазах уступают место европейской цивилизации. «Ни в одном городе в мире не строят так скоро и так много зданий ежегодно и беспрерывно, как в Петербурге, – отмечает он в очерке 1833 года„Петербургские записки“. – Особенно в последние десять лет почти целые части города (превышающие объемом целые провинцияльные города) вновь выстроились, и лучшие части города приняли совсем другой вид новыми постройками»[1239].

Эти же настроения отразились в заметке 1845 года: «Как досадно, что я не увижу Петербурга по прошествии ста лет! Мало того, что он украшается, он перерождается беспрерывно. Тут строятся и перестраиваются частные домы, а там воздвигаются храмы Божии, казенные здания, и образуются новые кварталы. Что было за несколько лет перед сим у Поцелуева моста и позади Конногвардейских казарм, и что теперь! Этот бульвар от Исаакиевской площади до поворота на постоянный мост через Неву – прелесть, и нет никакого сомнения, что владельцы домов, со стороны Галерной улицы, воспользуются благоприятными обстоятельствами и выстроят здесь прекрасные домы»[1240].

Однако архитектуру разных эпох Булгарин оценивает неоднозначно. Правительственные строения, особенно периода александровского царствования, вызывали у него энтузиазм и восхищение, но появление доходных (так называемых спекулятивных) домов в николаевское время он, как и многие его современники, далеко не приветствует. Теперь, пишет он в «Петербургских записках», «купцы или спекуляторы из других сословий… стараются строить и перестраивать как возможно скорее, дешевле, мало думают о красе фасада и прочности здания, а только рассчитывают доход… <…> Первая мысль строителя…из массы спаянных известью кирпичей добыть как возможно более денег; о потомстве, о красоте здания – ни полмысли!»[1241] На расхожей метафоре «жизнь – книга» он делает противопоставление помпезных сооружений вельмож постройкам для простонародья: «Жизнь Петербурга есть одна и та же книга различных изданий, форматов и переплетов, от большого листа (in folio) с великолепными гравюрами, до мелкого формата на сахарной бумаге и пряничной печати»[1242].

Социальная дифференциация прослеживается не только в архитектуре и нравах горожан. Общая характеристика столицы дана Булгариным при сравнении Петербурга по социальному составу с другими русскими и европейскими городами: «Наша великолепная северная столица есть единственный город в мире, не имеющий своей собственной черни (populace) и своего собственного мещанства (bourgeoisie, Bürgerschaft). Вена, Берлин, Париж имеют свой собственный характер, свой, так сказать, особенный цвет, – нравами, обычаями и даже наречием своих мещан и своей черни. В Петербурге, по большей части, народ захожий из всех концов, не только России, но и Европы. Настоящая мещанская жизнь (Bürgerleben) ведется только между немецкими мастеровыми; но она не имеет своего собственного, отдельного характера, потому что эти мастеровые не из одной страны, а из различных уголков Германии. Русскую народную жизнь припоминают только в известные праздники Охта и Ямская»[1243],[1244].

Сетуя на переменчивость погоды в Петербурге, Булгарин, предвосхищая Козьму Пруткова, прибегает к шутливо многозначительным обобщениям: «Впрочем, Петербург именно город философский: каждую минуту припоминает вам непрочность и неверность всего земного и заставляет наслаждаться отдельно каждым лучом солнца, каждою каплею сухого воздуха»[1245].

Следует отметить, что такие общие характеристики города встречаются в произведениях Булгарина довольно редко. Чаще образ Петербурга предстает в газетных заметках, фельетонах и очерках в виде разрозненных бытовых деталей, присущих разным социальным слоям, и в виде оповещений о новых постройках, о различных технических, транспортных, фабричных и прочих начинаниях. Именно эти мелочи, а не банальные рассуждения об архитектуре и погоде, как мы уже говорили, характерны для его статей о Петербурге.

Кроме того, большинству очерков Булгарина свойственны сравнения города в разные эпохи, т. е. ретроспективный взгляд на Петербург и его быт. Писатель не только сопоставляет внешний вид разных улиц и участков города, но и столичные нравы конца прошлого века с настоящими, подчеркивая особенности высоковельможного барства екатерининского времени или «молодечество» военной эпохи царствования Александра. Говоря о маскарадах в доме Энгельгардта в 1830‐е годы, он неоднократно сравнивает их с маскарадами у Фельета в 1800‐е – маскарадами его юности, которые запомнились ему истинным весельем и непринужденностью.

Вообще исторические экскурсы характерны для очерков Булгарина. Очерк «Прогулка по тротуару Невского проспекта» построен как две серьезные экскурсии: ретроспективная (история возникновения Невского проспекта и построек на нем) и современная (описание магазинов и товаров, кондитерской Вольфа, трактира «Лондон» и пр.). В очерке «Дачи» он излагает историю происхождения дач в Европе, и в частности в Петербурге, делая проницательное наблюдение: «Вкус к дачам произвел новый город: летний Петербург», который имеет «особые нравы и обычаи»[1246]. А в «Мелочной лавке» он делает экскурс в историю лавок, утверждая, что они «настоящая петербургская оригинальность» и именно «первые мелочные лавки дали первую жизнь новому городу»[1247]. В «Русской ресторации» прослеживается путь питейных заведений от кабаков Древней Руси до современных петербургских трактиров, кафе и ресторанов, проводится сопоставление с подобными европейскими и московскими заведениями.

Здесь проявляется интерес Булгарина к исторической науке. Историей он занимался серьезно и долго, с начала 1820‐х годов, когда единолично редактировал популярный исторический журнал «Северный архив», и вплоть до 1837 года, когда опубликовал итоговый труд в шести томах «Россия в историческом, статистическом и литературном отношениях»[1248].

Неслучайно уже первый очерк, «Письма о Петербурге» (1823)[1249], посвящен истории столицы. Этим историческим подходом, пожалуй, его петербургские очерки также отличны от предшествующих жанровых картин и от последующих физиологических очерков, где город дан только в синхроническом срезе. В этом Булгарин также следует следует за французскими очерками начала XIX века, где «описания знаменитых в истории французской столицы кварталов, улиц, площадей и парков» сопровождались «обязательными официально-патриотическими экскурсами в область далекого прошлого»[1250].

Как мы уже говорили, фиксируя нравы и обычаи петербуржцев, писатель подробно описывает мельчайшие детали быта, те, на которые его предшественники не обращали никакого внимания. Возникает вопрос: с чем связан интерес Булгарина к обыденным мелочам быта? Определенную роль здесь, несомненно, играет общая поэтика жанра «очерков нравов», для которого запечатление современно-конкретного бытового пласта является главной задачей. Однако на фоне и русских, и ранних французских образцов этнографизм Булгарина, его подчеркнутый интерес к жизни города представляется уникальным. Возможно, острота взгляда Булгарина в какой-то мере была связана с его польским происхождением и умением взглянуть со стороны на русскую бытовую культуру. Именно иностранцы в своих мемуарах так фиксировали быт, обращая внимание на малейшее различие уклада жизни европейцев и жителей России. Во всяком случае, приведенные в очерках сведения о Невском проспекте (убранство улицы, «домы», их окраска и владельцы, вывески и т. д.) и о его различных заведениях, описание интерьеров, перечисление бывших и настоящих владельцев – все это во многом предвосхитило выход первого отечественного путеводителя по столице (ранее пользовались переводными изданиями; см. об этом ниже).

О нетривиальном интересе Булгарина к новостям городского быта свидетельствуют нереализованные и реализованные его периодические начинания. Еще в апреле 1824 года, параллельно с выпуском популярного приложения к «Северному архиву» – «Литературных листков», он задумывает издание второго приложения – газеты «Городской вестник», для помещения там разных полезных сведений для петербуржцев и приезжих. Необходимость подобного издания он объясняет следующим образом: «Видя недостаток городских известий в столице обширной империи, тогда как губернские города имеют свои особенные ежедневные листки, я вознамерился издавать, наподобие прилагаемых при сем листков, издаваемых в городах Риге и Ревеле, еженедельные известия под названием „Городской Вестник“»[1251]. Указывая на «общую пользу» такого издания, он «покорнейше просит» генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича «предписать полиции, городской думе и биржевому правлению сообщать ему нужные сведения» для помещения в оной газете[1252]. Сохранившийся план этого издания впечатляет.

«Городской вестник» должен был

заключать в себе городские известия столичного города С.‐Петербурга, как то:

I. Известия по части хозяйственной: а) О привозе жизненных припасов. б) Такса оных. в) О баржах, приходящих из внутренности России. г) О приходящих и отходящих иностранных кораблях. д) Прейс-курант.

II. Известия любопытные: а) Об аукционах и лотереях казенных и частных. б) О съездах. 1) В торжественные празднества при церквах. 2) При высочайшем дворе. 3) О парадах. 4) О собраниях в ученых и учебных заведениях. 5) О народных увеселениях и гуляньях. 6) О концертах и театрах. 7) О приезжающих в столицу и выезжающих из оной. 8) О продаже домов и отдаче внаем квартир. 9) О замерзании и вскрытии Невы, о разведении и наведении мостов. 10) О пожарах и причине оных. 11) О найденных и потерянных вещах с описанием оных.

III. Известия, заключающие в себе нравственные примеры, подвиги человеколюбия, пожертвования, благотворительности и другие христианские добродетели граждан столицы.

IV. Известия статистические: а) Описание храмов Божиих, императорских дворцов, казенных и частных зданий. б) Описание богоугодных, учебных и ученых заведений. в) Народонаселение столицы. г) О родившихся, умерших и браком сочетавшихся»[1253].

Однако задуманный «Городской вестник» – столь ценный источник сведений о городской жизни начала XIX века – из‐за протеста и интриг Сергея Уварова так и не был разрешен к изданию. И тогда Булгарин исподволь начинает публиковать материалы о заметных городских событиях в других своих изданиях. Этому были посвящены следующие разделы, появившиеся в 1824 году в «Литературных листках»: «Городские известия», «Увеселения столицы», «Придворный маскарад», «Театр» (в основном оповещения о приезде иностранных трупп), «Моды» и др. В этих разделах фиксируются: появление доски с именами жильцов на доме Штрауса; открытие кофейного дома Дюбоа на Невском проспекте; строительство висячего моста через Фонтанку; ремонт домика Петра Первого на Петербургской стороне; пожары; погода; наводнение 7 ноября; строительство жилища для бедных; новые бани в доме Таля; парад на Царицыном лугу; выставка в Академии художеств; известия о новых книгах; выступление иллюзиониста Боско; концерты; масленичное и пасхальное празднества; гулянье 1 мая в Екатерингофе; празднование Семика; гулянье в Духов день в Летнем саду; фейерверки у графа Шереметева и т. п.

Здесь же, с самого начала, Булгарин помещает исторические очерки (экскурсии), посвященные Петербургу. Именно здесь были опубликованы уже упомянутые нами «Прогулки по тротуару Невского проспекта», «Письма о Петербурге: Прогулка за город» и «Прогулка в Екатерингоф».

Но настоящим кладезем самых разнородных сведений о Петербурге с середины 1820‐х до 1850‐х годов становится его «Северная пчела». Булгарин регулярно публикует в газете материалы о повседневной и праздничной жизни города в подвальных отделах: «Журнальная всякая всячина», «Заметки, выписки и корреспонденции Ф. Б.» и особенно в разделе «Смесь», который только в 1830–1840‐х годах появился в петербургских журналах[1254]. Газета, которая к 1830‐м годам имела 4 тысячи подписчиков, предлагала столичному и провинциальному читателю калейдоскоп событий (праздники, зрелища, увеселения и пр.), сообщала о городских происшествиях и новостях (открытие новых магазинов, гостиниц, ресторанов, кафе; транспорт; благоустройство улиц, домов, квартир; появление новых товаров; перемены в одежде и моде), давала различные рекомендации для горожан и приезжих.

«Северная пчела», по словам Гоголя, «была какая-то корзина, в которую сбрасывал всякой все, что ему хотелось. <…> …Писали известия о новых табачных фабриках, открывавшихся в столице, о помаде и проч.; сии известия иногда довольно остроумны… Впрочем от „Северной пчелы“ больше требовать было нечего: она была всегда исправная ежедневная афиша»[1255]. Так же иронически оценивал «Северную пчелу» Белинский, который отмечал, что в ней помещается материал «только о мелочах жизни – о табачных лавочках, кондитерских, водоочистительных машинах»[1256].

Эти пренебрежительные оценки исторически оправданы с точки зрения художественного вкуса и идеологического содержания. Но именно эти детали со временем приобрели самостоятельную ценность, представляя наибольший интерес для изучения быта эпохи. Не следует также забывать, что отдел «Смесь» (действительно, своеобразная «корзина» фактов и вымыслов) привлекал внимание массового читателя того времени (особенно провинциального) занимательным чтением и полезными советами. Сам издатель подчеркивал, что к этому разделу не следует относиться как к литературе, поскольку он является «принадлежностью ежедневной газеты, издаваемой, так сказать, для житейского обихода»[1257]. В 1842–1846 годах газета вела рубрику «Указатель для приезжих и иногородних»[1258]. Эти «Указатели» предшествовали появлению путеводителя по столице «Весь Петербург в кармане. Справочная книга для столичных жителей и приезжих с планом Петербурга и 4‐х театров» (СПб., 1846; 2‐е изд., испр. и доп. СПб., 1851), составленного секретарем «Северной пчелы» Алексеем Гречем, сыном Николая Греча. Неслучайно Булгарин восторженно откликнулся на выход путеводителя: «Эта книжечка совершенно на манер парижского указателя, с такими же подробностями и применима вполне к петербургской жизни», в ней «все придумано для удобства и пользы петербургского жителя и приезжего»[1259].

В «Северной пчеле», в отделах «Петербургские записки» и «Нравы», Булгарин помещает разнообразные по теме фельетоны и очерки: «Благородный бедняк, или Счастие трудолюбивых» (1826. 22 апр.); «Урок фанфаронам и ветреникам» (1826. 27 апр.); «Наблюдения под качелями» (1826. 29 апр.); «Иллюминация» (1826. 28, 31 авг.); «Неодушевленные стряпчие» (1826. 2 дек.); «Народные увеселения на Святой неделе» (1827. 9 апр.); «Об увеселениях столицы» (1827. 27 авг.); «Полчаса в передней присутственных мест» (1831. 20–21 февр.); «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на петербургском тракте, или Картинная галерея нравственных портретов» (1831. 8, 10, 30 апр., 1 мая); «Водовоз, или История моей квартиры» (1832. 4 июня); «Корнет» (1833. 17 авг.); «Аферщик» (1835. 13–14 дек.); «Патриотический вопрос: могут ли существовать в России чугунные дороги и будут ли они полезны?» (1836. 12 окт.); «Что такое мода?» (1837. 6 дек.); «Сборы на дачу» (1838. 11 мая); «Торцевые дороги» (1838. 18 мая); «Беседа в Гостином дворе» (1840. 15 окт.); «Петербургские типы» (1841. 28 янв.); «Водонос» (1842. 15 янв.); «Петербургские нетайны (Небывальщина, вроде правды, из записок петербургского старожила)» (1843. 25 нояб., 10, 11, 17, 23, 30, 31 дек.).

Очерки Булгарина дают представление о будничной и праздничной жизни Петербурга 1820–1840‐х годов. В них зафиксированы живописные подробности повседневной жизни и бытового поведения светского общества, петербургского денди, состоятельных горожан и городских низов. Они содержат сведения о нормах бытового поведения и этикета в среде «среднего сословия» (как надлежит вести себя на балу, в магазине, на даче, во что одеваться и т. д.), об убранстве жилья, о разнообразных торговых заведениях (от магазина мод до мелочной лавки), кондитерских и ресторанах, местах отдыха и развлечений. Булгарин прослеживает изменения в моде и этикете.

Мимо взгляда автора не проходят и такие мелочи, не отмеченные в работах по истории города и мемуарах, как железные скамьи на Невском проспекте, он указывает, что светская публика предпочитала левантийский кофе и китайский чай, пользовалась фарфоровой посудой Севрской фабрики, а простонародье (особенно прислуга) употребляло цикорий (иногда с примесью кофе) и вместо чая заваривало «копорскую траву», что водку пили залпом и т. д. Таким образом, очерки Булгарина и другие материалы, помещенные на страницах «Северной пчелы», – ценнейший источник (часто единственный) по быту Петербурга, особенно пушкинского времени.

В. Ф. Тимм. Гулянье на Елагином острову 1 июля 1852 г. Литография

Подводя итоги, следует подчеркнуть, что петербургские очерки Булгарина нас интересуют прежде всего с этнографической точки зрения. Действительно, в начале 1820‐х годов писатель стоял у истоков жанра бытового очерка в русской литературе, а в 1830‐е годы предвосхитил появление «физиологии» Петербурга. Оригинальным и неординарным оказался зафиксированный им аспект жизни русского столичного города. Для современных читателей и исследователей быта Петербурга ценность булгаринских очерков состоит именно в бескорыстном или корыстном интересе автора к реквизиту Северной Пальмиры, к ее повседневной жизни.

В отечественном литературоведении предпринимались попытки проследить «поведение вещи» (предмета) в разных видах текста. В частности, указывалось, что способы фиксации сиюминутного быта в юмористической фельетонистике второй половины XIX века оказали существенное влияние на молодого Чехова[1260], а предметно-мелочный бытовизм натуральной школы и натурализма конца века своим истоком имел «пристальное внимание к малейшим подробностям», к бытовой детали в прозе Гоголя[1261]. Какое место в этом контексте занимает беллетристика и газетная продукция Булгарина – тема предстоящих исследований. Отметим лишь, что особый интерес к предметному миру (интерьеру, моде, вещам, бытовым объектам) проявлялся и в последующие периоды русской литературы. Своего апогея новый взлет петербургского эмпирического бытописания достигнет в прозе ряда русских писателей первой трети XX века[1262], в частности в книгах Сергея Горного[1263] «Санкт-Петербург (Видения)» (Мюнхен, 1925) и «Только о вещах» (Берлин, 1937). Первооткрывателем этой «вещной» модификации «петербургского текста» волей-неволей оказался Булгарин.

За содействие в работе благодарю сотрудников Института русской литературы (Пушкинского Дома) – Ольгу Валентиновну Миллер и Татьяну Игоревну Черниковскую.

НАБЛЮДЕНИЯ НАД ТОПОГРАФИЕЙ «ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ»[1264]

Лидии Яковлевне Гинзбург

Давно отмечена та скрупулезная точность и достоверность, с которой воссоздана топография Петербурга в произведениях Достоевского, и особенно – в «Преступлении и наказании».

Район Сенной площади, где живут и действуют герои романа, уже современниками писателя воспринимался как Петербург «Преступления и наказания».

«Летом 1861 года я переехал с Васильевского острова на Большую Мещанскую (ныне Казанскую) в дом против Столярного переулка, – вспоминает критик Николай Страхов, – мне живо вспомнился тогдашний низменный характер этих улиц, грязноватых и густо населенных петербургским людом третей руки. Во многих романах, особенно в „Преступлении и наказании“, Федор Михайлович удивительно схватил физиономию этих улиц и их жителей»[1265]. Вспоминая первую встречу с будущим мужем, Анна Григорьевна Достоевская отмечает, что дом купца Алонкина в Столярном переулке, где в 1864–1867 годах снимал квартиру писатель, ей «сразу напомнил тот дом в „Преступлении и наказании“, в котором жил герой романа Раскольников»[1266].

Изображение Сенной площади и ее окрестностей уже имело свою историю[1267], однако Достоевский своим романом как бы закрепил за собой этот район, ввел его в читательское сознание. Петербург Достоевского ассоциируется прежде всего с этой частью города, с ее переулками и мостами через петляющую «канаву», домами «под жильцов», заселенными «всякими промышленниками – портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.»[1268], с распивочными, «обилием известных заведений» и ночлежками.

После прочтения романа, как отметил первый исследователь урбанистической темы в творчестве Достоевского Николай Анциферов, «хочется пройти в столь точно указанное место и сличить описание Достоевского с этим уголком Петербурга»[1269].

Утверждение академика Дмитрия Лихачева, как непререкаемого авторитета, о «топографической точности» писателя, изложенное в 1971 году в докладе и опубликованное в журнале[1270], могло оказать определенное влияние на активные поиски краеведами и любителями маршрутов и «домов» героев, особенно в начале 1970‐х годов.

«Топографическая точность была скорее методом его [Достоевского] творчества, чем художественной целью, – говорит Лихачев. – Подобно тому, как актер „перевоплощается“ в создаваемых им героев, так и Достоевский сам „верил“ в действительность им описываемого и перевоплощался в верящего в него»[1271].

Сенная площадь и ее окрестности в 1860-х годах

В литературе, посвященной местам действия романа, не ставится под сомнение топографическая конкретность и достоверность Достоевского: «Одной из характернейших черт городских пейзажей „Преступления и наказания“ является их чрезвычайная топографическая точность» (В. Холшевников). Писатель «высмотрел, проделал весь путь Раскольникова… отсчитал шаги и ступени… на месте разыграл для себя… сцены с точностью полицейского протокола, он действовал как следователь» (Д. Гранин)[1272].

«Петербург, Старая Русса, Павловск, – писал Лихачев, – это те „сценические площадки“, на которые выносит Достоевский события своих произведений. Подлинность сцены поддерживает ощущение подлинности действия»[1273].

Убеждая читателя в достоверности происходящего, писатель называет район действия романа, насыщает его микротопонимами, а также подробно описывает быт, характерный для Петербурга, особенно для района Сенной площади, середины 1860‐х годов[1274].

Действительно, роман изобилует бытовыми и топографическими реалиями, цифровыми указаниями, но они по-разному участвуют в организации пространства в романе.

I

Пространство Петербурга в романе организуется основной оппозицией: срединный (внутренний) – Сенная площадь и ее окрестности, где разыгрываются ключевые события текста, и периферийный (внешний) – Острова.

Это противопоставление определяет степень участия топографии, с одной стороны, быта и математической выверенности – с другой, в организации пространства романа.

На середину в тексте романа приходится минимальное количество топонимов, достаточных лишь для узнавания района действия романа (Сенная площадь, Екатерининский канал – чаще «канава», Садовая улица, Юсупов сад; остальные микротопонимы зашифрованы), обилие бытовых подробностей (описание домов, горожан, уличных сцен и т. д.) и почти все цифровые указания и подсчеты (расстояний, этажей, ступеней, времени).

Организацию пространства середины и периферии можно проследить в основном на маршрутах Раскольникова и Свидригайлова, во время передвижения которых возникает образ Петербурга[1275].

Владимир Топоров отмечает исключительно подробное описание пути Раскольникова внутри дома – от каморки до ворот; этот отрезок пути воспроизводится многократно и он предельно стандартизован[1276].

Маршруты Раскольникова на улицах, в серединном пространстве, также стандартизованы. Как правило, он передвигается в состоянии задумчивости, беспамятства, забытья: «Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость… в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего» (VI, 6); «…Путь же взял он… через В-й проспект… по обыкновению своему, шел, не замечая дороги» (VI, 35) и т. д. Отсутствие фиксации пути часто мотивируется этим психологическим состоянием героя.

Выход из дома сопровождается бытовыми клише («На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль… нестерпимая же вонь из распивочных» – VI, 6; ср. с. 74, 120), а сам бытовой фон складывается, с одной стороны, из ряда постоянных характеристик района Сенной[1277] (упомянутых выше бытовых клише, описаний зданий, заведений, рынка, толпы), с другой – из уличных эксцессов (эпизод с утопленницей, сцена с Екатериной Ивановной у моста и т. д.).

Блуждая по городу или направляясь к определенному месту, Раскольников петляет по «канаве» и переулкам, делает крюки. При этом улицы и переулки, как правило, не называются, а микротопонимы подменяются описанием («Он… проходил… коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую» – VI, 122), заменяются нарицательными («опомнился уже в следующей улице» – VI, 10), замещаются указанием направления пути («повернул налево по улице» – VI, 69).

Если микротопоним и встречается в маршрутах Раскольникова, то это чаще единственное фиксированное место (например, Юсупов сад в пути на убийство); введение его часто мотивируется выходом героя из состояния забытья и сопровождает значимую для сюжета сцену («у самого К-ного переулка… мещанин и баба… разговаривали с Лизаветой» – VI, 51) или встречу (Раскольников приходит в себя «на —ском проспекте», заметив в окне трактира Свидригайлова – VI, 355).

При этом путь героя почти всегда задается расстоянием (четверть версты до конторы, двести-триста шагов от распивочной до дома Мармеладова, 730 шагов – до старухи) или исчисляется временем (путь на убийство: направляясь к старухе, Раскольников заглянул в лавочку и «увидел… на стенных часах… десять минут восьмого». Подходя к дому старухи, он услышал, что где-то часы пробили «половину восьмого» – VI, 60; выйдя из дома, Раскольников «через пять минут… стоял на мосту… с которого давеча бросилась женщина» – VI, 147).

Таким образом, в серединном пространстве (район Сенной) подлинность «сценической площадки» (термин Дмитрия Лихачева) поддерживается главным образом не топографическими реалиями, а бытовыми – характерными именно для этого района и математической вымеренностью.

В отличие от середины периферия строго топографична (на нее приходится наибольшее число микротопонимов, и они в большинстве своем раскрыты), бытовой фон представлен значительно слабее, цифровые уточнения встречаются редко. В пути героев задается направление движения, отсутствуют «ненужные крюки» и петли по неназываемым улицам и переулкам, приведены несколько раскрытых микротопонимов.

Проследим это на маршрутах Свидригайлова (путь к гостинице «Адрианополь») и Раскольникова (прогулка на Острова).

Свидригайлов, выйдя из дома на углу 3‐й линии и Малого проспекта Васильевского острова, «в полночь переходил через —ков мост[1278] по направлению на Петербургскую сторону. <…> …посмотрел на черную воду Малой Невы… и пошел на —ой проспект» (VI, 388).

Этот путь он совершает в абсолютной темноте и в «молочном, густом тумане» при полном отсутствии уличных сцен[1279] – «ни прохожего, ни извозчика не встречалось по проспекту» (VI, 394).

Так же построена и прогулка Раскольникова на Острова. Выйдя из своего дома, он пошел «по направлению к Васильевскому острову через В-й проспект» (VI, 35), прошел по К-ну бульвару, затем пересек «Васильевский остров, вышел на Малую Неву, перешел мост (на обратном пути он указан как Т-в, т. е. Тучков. – К. К.) и поворотил на Острова» (VI, 45).

В маршрутах Раскольникова на периферии отсутствует описание пути внутри дома и фиксируется отсутствие бытовых клише («тут не было, ни духоты, ни вони, ни распивочных» – VI, 45).

В организации периферийного пространства топография играет главную роль.

II

По мнению Николая Анциферова, для Достоевского «дом находится в какой-то внутренней органической связи со своим обитателем»[1280]. Однако для писателя значим не только облик здания, в который он поселяет свой персонаж, но и его определенное расположение[1281].

Почти все герои романа живут в районе Сенной и лишь двое – на периферии.

Местонахождение домов на периферии, в отличие от середины, дано однозначно и с наибольшей топографической конкретностью: Разумихин снимает комнату на Васильевском острове, в пятом этаже дома на набережной Малой Невы, подле моста (им мог быть только Тучков. – К. К.) – VI, 87; невеста Свидригайлова «живет на Васильевском острове, в Третьей линии, на Малом проспекте» (VI, 385).

Заметим, что споры о достоверности и точности в произведениях Достоевского, и в частности в «Преступлении и наказании», начались сразу после выхода романа.

Необходимо иметь в виду, что читатели – современники писателя, воспитанные на физиологических очерках и этнографической беллетристике 1840–1860‐х годов, где с фотографической точностью фиксировались городской быт и топография, воспринимали творчество Достоевского в рамках привычных представлений об адекватном отражении реальности в литературе. То, что не укладывалось в эти рамки, воспринималось как ошибка. Например, один из современников упрекал Достоевского в неточностях, поскольку не мог найти дачу Аглаи Епанчиной в Павловске[1282].

Знаменательная встреча и беседа Раскольникова со Свидригайловым состоялась в трактире вблизи Сенной площади[1283]. Еще до свидания со Свидригайловым Раскольников, блуждая по городу, увидел трактир с вывеской «Хрустальный дворец»[1284] и зашел в него, чтобы посмотреть в газетах сообщение об убийстве процентщицы. В маргиналиях к «Преступлению и наказанию» (СПб., 1906), к цитате «Ба! „Хрустальный дворец!“» Анна Достоевская делает помету: «Трактир (под другим названием) во втором доме по Забалканскому (ныне Московскому. – К. К) проспекту, в доме Вяземской лавры»[1285], т. е. вблизи Сенной площади. Однако в эти года в Петербурге действительно была гостиница с рестораном под названием «Хрустальный дворец»[1286].

Занятно, что после выхода книги вблизи Сенной площади, на том самом месте, где, по предположению современников, встретился Раскольников со Свидригайловым, появился трактир под названием «Хрустальный дворец»[1287]. Трудно сказать, какую роль здесь сыграли поклонники романа, убежденные в точности и достоверности писателя, но в этом случае можно говорить не только об отражении города в романе, а о воздействии романной топографии на реальную.

Остается загадкой: почему писатель не показал молодой жене «дома» Раскольникова, Сони и старухи-процентщицы?

В маргиналиях к «Преступлению и наказанию» (СПб., 1906) к цитате «выходя с В‐го проспекта» Анна Достоевская делает помету: «Федор Михайлович в первые недели нашей брачной жизни, гуляя со мною», показал два адреса на Вознесенском проспекте: «нумера купца Юшина» и «камень, под который его Раскольников спрятал украденные у старухи вещи. Двор этот находился по Вознесенскому проспекту, второй от Максимилиановского переулка. <…> На мой вопрос: зачем же ты забрел на этот пустынный двор? Федор Михайлович ответил: А за тем, зачем заходят в укромные места прохожие»[1288].

Возможно, писатель и не имел в виду реального адреса, его интересовал не конкретный дом, а типологический, подходящий по художественному замыслу. Раскольников, Соня и старуха-процентщица могли проживать только в районе Сенной площади – в лабиринте улочек, переулков, изломанном канале,– в котором появился один из первых в городе рынков, а позже – дешевое жилье: типовые доходные дома («под жильцов»), флигеля «Вяземской лавры» и сенные барки (Мармеладов).

Особенно интенсивно велись поиски «домов» главных персонажей романа в 1970‐х годах, это было связано со 150-летним юбилеем со дня рождения писателя и, о чем говорилось выше, с появлением статьи Дмитрия Лихачева «Достоевский в поисках выражения реального» (1971).

В литературе, посвященной местам событий «Преступления и наказания», указаны два адреса «домов» Раскольникова, Сони и старухи-процентщицы, три – конторы полиции[1289].

Чем обусловлена эта множественность адресов в срединном пространстве?

Чтобы ответить на этот вопрос, попытаемся заново отыскать эти адреса, сводя воедино все топографические указания, содержащиеся в тексте романа, и соотнося их с планом Петербурга 1860‐х годов. Наша цель – выявить степень конкретности топографии, и на этом этапе мы не будем использовать описание домов и дополнительный внетекстовой материал, к этому вернемся позже.

* * *

Названия улиц, на которых живут главные герои, Достоевский дает в сокращенном виде, зашифровывает[1290]. Множественность адресов в срединном пространстве обусловлена омонимией, возникшей в связи с зашифровкой микротопонимов.

Так, Раскольников живет вблизи Сенной, в С-м переулке (VI, 5) – им мог быть Спасский или Столярный[1291]. Соня Мармеладова снимает комнату в доме на «канаве» недалеко от Раскольникова, около —ского моста (VI, 188, 241, 328) – через Екатерининский канал в этом районе перекинуты два моста, Банковский и Вознесенский. Дом старухи-процентщицы, выходивший «одною стеной на канаву, а другою в —ю улицу» (VI, 7), мог находиться на Подьяческих, Мещанских, Офицерской, Садовой и Гороховой улицах.

Эти адреса связаны между собой маршрутами персонажей. Воспользуемся топографическими и цифровыми указаниями, приведенными в маршрутах, для отыскания местонахождения домов.

Путь Сони от Раскольникова (от ворот Родиона Романовича она прошла «двадцать шагов до поворота направо в улицу», по которой «вышла на канаву» – VI, 187, 188) – единственный маршрут, уточняющий адрес героя. Он правомерен только для Столярного переулка[1292]: в Спасском нет поворота в улицу, выходящую на набережную канала.

Однако этот маршрут, раскрывая микротопоним, не уточняет, в каком месте и на какой стороне Столярного располагался дом Раскольникова: к Екатерининскому каналу Соня могла пройти по Средней или по Малой Мещанской (они пересекают Столярный и обоими концами упираются в набережную канала) в любую сторону – к Банковскому или Вознесенскому мостам, расположенным симметрично относительно переулка.

Путь Сони к себе домой содержит еще одно важное указание: ее дом должен находиться на правом берегу (на той же стороне, что и Столярный) – идя от Раскольникова, она не переходит через канал. Это подтверждает и другой маршрут: Раскольников из дома Сони пошел «по набережной канавы… повернул на мост… и прошел на Сенную» (VI, 404), т. е. перешел с правого берега на левый[1293].

Известно, что в одном доме с Соней живет и Свидригайлов. Проследим путь Свидригайлова и Дуни к дому Сони. Раскольников, проводив Свидригайлова домой, «пошел обратно по направлению к Сенной. <…> Взойдя на мост, он остановился у перил и стал смотреть на воду. А между тем над ним стояла Авдотья Романовна» (VI, 374). Дуня направляется на свидание со Свидригайловым. «Вдруг она заметила поспешно подходящего со стороны Сенной Свидригайлова. <…> Он не взошел на мост, а остановился в стороне, на тротуаре… и стал делать ей знаки. <…> Она потихоньку обошла брата и приблизилась к Свидригайлову» (VI, 374). Далее маршрут к дому Сони дан в репликах персонажей. «Вот мы уже поворотили за угол, – перебила Дуня, – теперь нас брат не увидит». Свидригайлов: «Я живу вот тут, вот в этом доме, вот мы и подходим» (VI, 375). Встреча Свидригайлова с Дуней происходит перед мостом со стороны Сенной, т. е. их путь к дому Сони проходит не по правой, а по левой стороне канала.

Противоречивые указания в этих маршрутах поддерживают многозначность адреса Сони и не только не уточняют, у какого из мостов она живет, но и на каком берегу находится ее дом.

Еще более неуловим дом старухи-процентщицы.

В пути «на пробу» дано расстояние до ее жилья (730 шагов) и указано начальное направление движения – из С‐го переулка к К-ну мосту; направляясь на убийство, Раскольников делает крюк, чтобы «подойти к дому в обход», а также проходит мимо Юсупова сада (VI, 60).

Из этих двух маршрутов и складывается канонизированный исследователями путь героя к дому старухи: из Столярного переулка через Кокушкин мост, а затем направо, мимо Юсупова сада к Подьяческим улицам или Садовой[1294].

Однако проследим, как выходит Раскольников из дома после убийства: «Быстро прошел он подворотню и повернул налево по улице. <…> …до первого поворота шагов сто оставалось. <…> Наконец вот и переулок; он поворотил в него… вышел на канаву» (VI, 69, 70). Ни один из домов, выходящих «одною стеной» на левую набережную канала, а «другою в —ю улицу», не соответствует столь точному и вымеренному пути от дома к «канаве»: в Подьяческих, Садовой и Гороховой нет переулка, ведущего с улицы к Екатерининскому каналу.

Воспользуемся еще одним указанием, до сих пор не привлекавшим внимание исследователей: дом старухи дважды появляется на пути Раскольникова в полицейскую контору.

В первый раз он видит его по дороге из каморки в контору, которая «была от него с четверть версты»: «Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительной тревогой взглянул в нее, на тот дом» (VI, 74). Из этого маршрута следует, что дом старухи явно ближе, чем в пути «на пробу», а так как нет указаний о переходе «канавы», можно предполагать, что процентщица живет на правом берегу. В другой раз, он неожиданно очутился «у того дома, у самых ворот», направляясь в контору с —ского моста «обходом, через две улицы» (VI, 132, 133).

Итак, в поисках «дома» старухи-процентщицы нам может помочь адрес конторы.

Остановимся подробнее на втором маршруте Раскольникова в контору – пути с моста. На —ский мост он попадает с Садовой[1295], и это дает основание предполагать, что речь идет о Вознесенском мосте. «Двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора», «тихо и вяло идя по набережной канавы. <…> В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах» (VI, 132). Этих указаний явно недостаточно, чтобы установить, на каком берегу и в какой стороне от моста должна находиться контора[1296].

Расположение конторы на правом берегу уточняет третий, последний маршрут Раскольникова: выйдя из дома Сони, он пошел в контору «по набережной канавы, и недалеко уж оставалось ему. Но, дойдя до моста, он приостановился и вдруг повернул на мост, в сторону, и прошел на Сенную» (VI, 404). Многозначность адреса Сони деконкретизирует маршрут: неизвестно, откуда идет Раскольников и по какому из мостов он переходит на левую сторону канала. А неопределенность местонахождения конторы (где-то вблизи канала, на правом берегу) затрудняет поиск «дома» процентщицы.

Таким образом, сложность реконструкции адресов заключается, с одной стороны, в отсутствии в маршрутах, связанных с домами, конкретной отправной точки, с другой – сведенные воедино все топографические и цифровые указания не только не уточняют адреса, но часто противоречат друг другу, нарушая при этом цельную картину реальной топографии района Сенной площади.

* * *

Впечатление подлинности «сценической площадки» в романе поддерживается и описанием домов действующих персонажей.

Каморка Раскольникова «приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома» с окном во двор (VI, 5, 326). Дом Сони «был трехэтажный, старый и зеленого цвета»; дверь комнаты выходила в галерею последнего этажа, а окна – на «канаву» (VI, 188, 241). Квартира процентщицы Алены Ивановны находилась в четвертом этаже «преогромнейшего дома», «выходившего одною стеной на канаву, а другою в —ю улицу», с двумя дворами и воротами (VI, 7).

Лестницы в домах старухи, Сони и конторы расположены одинаково – во дворе, от ворот направо, и их описание стандартизовано: узкие, темные, «черные» (VI, 7, 74, 75, 188, 241).

«Подобных домов, возникших в середине XIX века, – отметил Николай Анциферов, – в Петербурге сохранилось много»[1297]. При этом Анциферов отыскивает «дома» героев, подбирая в соответствующих местах здания, похожие на описанные Достоевским. Его метод лег в основу последующих разысканий, а указанные им адреса послужили канвой для литературных экскурсий по местам «Преступления и наказания». В дальнейшем это привело к канонизации адресов, и они стали восприниматься как прообразы домов в романе.

Именно поэтому хочется напомнить позицию Анциферова при реконструкции романной топографии, не имевшей до этого прецедента в исследовательской литературе.

Анциферов рассматривал найденные «дома» прежде всего как иллюстративный материал к роману, «как комментарий к изучаемому произведению»[1298]. Относительно подобранного «дома» главного героя он писал: «может быть неосновательно даже само предположение, что существовал в действительности тот дом, который Достоевский считал домом Раскольникова. <…> Найденный нами дом может послужить отличной иллюстрацией к роману, а его расположение в соответственном месте будет волновать наше топографическое чувство воспоминаниями о лицах и событиях „Преступления и наказания“»[1299]. А указывая месторасположение «жилища» Сони, исследователь отмечал: «И здесь приходится, таким образом, говорить не о тождестве места и облика дома с описанным Достоевским, а лишь о сходстве»[1300].

Отыскивая дом по сходству, Анциферов, однако, использует лишь те топографические указания, которые наиболее соответствуют подобранному зданию. При этом он не сводит воедино весь противоречивый топографический материал и часто, никак не оговаривая, однозначно раскрывает микротопонимы.

Так, реконструируя адрес процентщицы, он расшифровывает —ю улицу как Садовую, а людным переулком, которым вышел герой на «канаву» после убийства, считает Большую Подьяческую улицу[1301]. Не найдя похожего здания в подобранном месте, он отступает от текста романа и указывает «дом» старухи «напротив Никольского рынка», с «задним фасадом на канал… <…> Его видимо и имел в виду Достоевский»[1302]. Подобрав на углу Казначейской[1303] и набережной Екатерининского канала[1304] «старый каменный дом зеленого цвета, построенный вероятно в начале XIX века… этот дом может нам живо напомнить тот, где помещалась семья портного Капернаумова»[1305], Анциферов находит его «облик» «сходным» с домом Сони, описанным Достоевским, а —ский мост раскрывает как Вознесенский[1306].

По адресу Сони и однозначной реконструкции ее пути от Родиона Романовича, исследователь определяет месторасположение «дома» Раскольникова: «с левой стороны Столярного переулка, пройдя Казначейскую [М. Мещанскую] улицу»[1307]. При этом Анциферов высказывает предположение, что герой «жил в доме Шиля, приуроченному к Столярному переулку»[1308],[1309], и подбирает на углу Столярного и Средней Мещанской[1310] здание, которое «по типу очень напоминает описанный дом Шиля»[1311].

В то же время, ссылаясь на свидетельство самого писателя, что «существовал тот самый двор, в котором прятал Раскольников похищенные вещи», он допускает, «что существовали дома, с которым писатель связывал местожительство того или другого из своих героев»[1312].

Таким образом, в процессе реконструкции топографии романа Анциферов порой высказывает сомнение в правомерности подобных экскурсов. Этим и объясняется двойственность позиции исследователя. Подобранные в соответствии с описанием в романе дома он рассматривает то как «типологические», «типичные для описанной эпохи» времен Достоевского[1313], то есть как иллюстративный материал, то, подпадая под хорошо знакомую читателю магию текста писателя, склонен верить в существование реальных прототипов.

Нефиксированность топографии – одна из функций поэтики Достоевского – объясняет множественность адресов героев.

«Однако, не следует преувеличивать стремление [Достоевского] к точности», – говорит Анциферов, – писатель «мог часто ошибаться в деталях, мог и сознательно видоизменять их или даже сочинять их»[1314].

Кстати, об «ошибках» в деталях. При чтении романа можно заметить ряд нарушений в описании «дома» Сони. Известно, что она живет в квартире Капернаумова на третьем этаже («она прошла в третий этаж, повернула в галерею и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом: „Капернаумов портной“» – VI, 188). Но когда Раскольников впервые идет к Соне, квартира Капернаумова оказывается на втором этаже: «он поднялся наконец во второй этаж и вошел в галерею» (VI, 241). В этом эпизоде подробно описана и комната Сони, имевшая «вид весьма неправильного четырехугольника…<…> Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось» (VI, 241). В конце романа, ожидая Раскольникова, Соня грустно стоит перед окном и пристально смотрит в него, «но в окно это была видна только одна капитальная небеленая стена соседнего дома» (VI, 402). В первом описании комнаты три окна выходят на «канаву», во втором – окно упирается в брандмауэр соседнего дома. Писатель будто забывает предыдущее описание комнаты Сони и ее расположение в доме[1315].

В основном тексте Разумихин снимает комнату на пятом этаже дома на Васильевском острове: «поднялся к Разумихину в пятый этаж» (VI, 86–87); в черновике – в том же доме, но на четвертом этаже: «поднялся к Разумихину в 4‐й этаж» (VII, 34, 35).

Писатель скрупулезно точен локально, в каждом эпизоде, но, сведенные воедино, все указания противоречат друг другу. Аналогичное явление мы проследили и при отыскании местонахождения «домов» по маршрутам.

Возможно, здесь проявляется та особенность поэтики Достоевского, которую Михаил Бахтин характеризует как отсутствие «устойчивой позиции вовне». «Рассказчик словно прикован к своему герою», «регистрирует все мельчайшие движения героя», но «не может отойти от него на должную дистанцию, чтобы дать резюмирующий и цельный образ его поступков и действий»[1316].

Наряду с описанием домов героев Достоевский вводит и фамилии домовладельцев, как бы подчеркивая этим достоверность адреса: Раскольников снимает каморку в доме Шиля, а прежде жил в доме Буха у Пяти углов (VI, 135, 96). Для родных Лужин «приискал… квартиру» на Вознесенском в доме Бакалеева, в нумерах купца Юшина (VI, 114). Разумихин с Васильевского острова переселился в «дом Починкова, нумер сорок семь, в квартиру чиновника Бабушкина» (VI, 130). Мармеладов, Лужин и Лебезятников живут в доме Козеля – «слесаря, немца, богатого» (VI, 22), теснясь в квартире госпожи Амалии Липпевехзель.

Однако в справочной литературе по Петербургу 1840–1860‐х годов указанных домовладельцев либо нет вовсе, либо им принадлежали дома в других районах города[1317].

Борису Федоренко принадлежит наблюдение, что старуха и Раскольников живут в одной полицейской части: «…в нашей-то части, старуху-то убили», – говорит Заметов Родиону Романовичу при встрече в трактире (VI, 127).

В середине 1860‐х годов Столярный переулок и дом Алонкина, где Достоевский работал над «Преступлением и наказанием», относились к 3‐му кварталу 2‐й (Казанской) полицейской части. Левый берег канала принадлежал к 3‐й части, т. е. дом процентщицы должен находиться на правом берегу.

Контора 3‐го квартала 2‐й части размещалась в доме № 67 по Екатерининскому каналу (между Кокушкиным мостом и началом Малой Мещанской), и ее адрес был хорошо известен писателю.

Если исходить из реального адреса конторы и цифрового указания в романе, что дом Раскольникова находился с четверть версты от нее, то герой должен был жить в начале Столярного переулка (вблизи Большой Мещанской), а Соня – у Вознесенского моста (см. ее путь от дома Раскольникова к себе домой).

Уточняется и маршрут героя в контору: по Столярному переулку к Кокушкину мосту, а затем по набережной налево.

Вспомним, что, направляясь в контору по повестке, Раскольников проходит мимо улицы старухи и видит ее дом. Таким образом, дом процентщицы должен располагаться на углу Малой или Средней Мещанских и «канавы». Однако это месторасположение дома не соответствует всем указаниям в романе: расстоянию от дома Раскольникова (значительно меньше 730 шагов), пути на убийство (мимо Юсупова сада), возвращению с убийства (нет переулка, выходящего на «канаву»).

* * *

В рукописных редакциях к роману, по сравнению с основным текстом, топографический материал более конкретен и подробен, зашифрованные или отсутствующие микротопонимы частично раскрыты.

В романе писатель сохраняет черновой вариант описания двора, в котором Раскольников спрятал вещи, и его местонахождение («выходя с В‐го проспекта на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор» – VI, 85; ср. в черновике: «выходя с Возн[есенского] проспекта на Марьинскую площадь… вдруг увидел налево вход во двор» – VII, 32), зашифровывая при этом проспект и снимая название площади. Микротопоним снимается также в эпизоде возвращения Раскольникова к себе после убийства («сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны» – VI, 70; ср. в черновике: «воротился домой с противуположной стороны… добрался до [Вознесенского] проспекта» – VII, 5), и при упоминании распивочной, в которой произошла встреча с Мармеладовым («опомнился уже в следующей улице… подле распивочной» – VI, 10; ср.: «очутился я в С-м переулке подле распивочной» – VII, 97).

В подготовительных материалах к роману детально описан путь Раскольникова к Разумихину: «прошел мимо Исаакиевского собора и пошел по Сенатской площади… очнулся на Николаевском мосту… прошел всю бесконечную Первую линию до самой Малой Невы… поднялся к Разумихину в 4‐й этаж» (VII, 34, 35). В основном тексте этот маршрут дается в свернутом виде – указываются только отправная и конечная точка пути: «ступил на К-й бульвар… вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста… поднялся к Разумихину в пятый этаж» (VI, 86–87).

В черновике, в отличие от основного текста, указан реальный адрес трактира при гостинице «Хрустальный дворец»: «На углу Садовой и Вознесенского набрел на одну гостиницу… зашел туда, чтобы прочесть в газете… об убийстве старухи» (VII, 74–76; на с. 170, 177 повторяется название гостиницы).

Таким образом, сопоставление основного текста романа с рукописными редакциями также выявляет тенденцию, вероятно, принципиальную для писателя, к деконкретизации и сдвигу реальной топографии.

Скрупулезный топографизм, присущий физиологическому очерку и роману 1840–1860‐х годов, был чужд Достоевскому.

Сложная картина нарушения реальной топографии Петербурга создает специфический образ города в романе: с одной стороны, узнаваемый конкретный район, с другой – город-двойник, отраженный как бы в кривом зеркале, где улицы и расстояния не соответствуют реальным, а дома героев (их местонахождение) подвижны и неуловимы.

Фантасмагоричность образа Петербурга отмечалась современниками и исследователями[1318].

В этом смысле образ Петербурга – «реальной нереальности» в одноименном романе Андрея Белого – имеет своим предшественником и город «Преступления и наказания»[1319]. Акцентировка топографических сдвигов и намеренное искажение городского пространства в «Петербурге» Белого можно рассматривать как своего рода «обнажение приема» при построении фантастического образа города в романе Достоевского «Преступление и наказание».

К ИСТОРИИ ПОЯВЛЕНИЯ СТАТЬИ «НАБЛЮДЕНИЯ НАД ТОПОГРАФИЕЙ „ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ“»

Детство мое прошло в Архангельске, в двухэтажном деревянном доме, в одной комнате коммуналки. Дед-книжник рано научил меня читать. Одним из моих любимых домашних развлечений была круглая вращающаяся этажерка (в нее я прятал конфеты) с разнообразной литературой – я крутил ее и занимался бессистемным чтением (от анатомического атласа до Гоголя и Достоевского). Точно помню, что прочел «Преступление и наказание» до начала войны. В 1941 году мне было полных шесть лет, в июле город начали бомбить, и нас, детей, вывезли вверх по Северной Двине в местечко Кресты; когда я вернулся в город в 1943 году – этажерки и книг уже не было. Этих двух писателей запомнил по снам, которые видел еще в Архангельске. После Гоголя мне приснилась ведьма на метле, которая гонялась за мной вокруг деревянной помойки во дворе. В другом сне видел человека с топором (Раскольников), который стоял на крыльце деревянного дома и звонил в колокольчик.

Во время учебы в школе (1943–1953) Достоевского не проходили, и только в старших классах он упоминался одной строкой в ряду «нехороших» (точно формулировку не помню) писателей. Северную столицу я увидел в 1947 году благодаря переезду в нее родителей. Позже, с 1949 по 1973 годы, пришлось жить и работать вне любимого города, который считаю своим, родным.

Когда в 1973‐м я навсегда вернулся в Петербург, я уже основательно познакомился с Достоевским. Впервые попав в район Столярного переулка, испытал какое-то смутное и беспокойное чувство узнаваемости места, в котором ранее не бывал (этот феномен известен и описан в литературе).

Насыщенность романа бытовыми реалиями и микротопонимами побудила меня, как и других скрупулезных читателей, пройтись по местам героев, воссоздать их маршруты передвижения по городу в районе Сенной площади (срединное пространство романа) и на периферии (Острова). Часто (и специально) бродя по центру «сценической площадки» (термин Дмитрия Лихачева) романа, я пытался повторить, пройти за героями их путь, отыскать их «дома». Но один маршрут вступал в противоречие с другим, и «сценическая площадка» расползалась. Словом, я окончательно запутался.

Как-то во время очередной прогулки с Лидией Яковлевной Гинзбург по парку в Лесном я поделился с ней наблюдениями и сомнениями. Лидия Яковлевна внимательно и заинтересованно выслушала меня и решительно сказала: «Вы должны написать об этом». В соавторы пригласил Ксению Кумпан (нужна была еще пара глаз и свежая голова).

Для начала я, многократно обойдя «сценическую площадку» событий, подсчитал и составил таблицу расстояний в шагах (рост у меня как у автора романа), упоминаемых в тексте и рукописных редакциях к «Преступлению и наказанию». Все топографические указания в книге были соотнесены с масштабными картами города 1860‐х годов. А потом началось многократное перечитывание романа и рукописных редакций, просмотр периодики и исследований по быту и топографии произведения и пр. Споры о топографической точности писателя не стихают до сих пор, указанные Анциферовым «дома» Раскольникова, Сони и старухи-процентщицы обрели (как в свое время трактир «Хрустальный дворец») новую построманную жизнь. Так зародился еще один «миф» о городе (воспользуемся термином Анциферова), миф, возникший не в художественном произведении, а во вдохновенном научном исследовании.

* * *

После того как работа была завершена, мы показали ее Лидии Яковлевне Гинзбург, которая внимательно прочла статью, попросила заменить «бинарную оппозицию» на «противопоставление», написала и отправила свое одобрение в редакцию «Известий АН СССР»:

В РЕДАКЦИЮ ИЗВЕСТИЙ ОТДЕЛЕНИЯ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА

Статья А. Конечного и К. Кумпан представляется мне очень интересной. Скрупулезное изучение фактического материала сочетается в ней со своеобразной, новой поставкой вопроса.

Выводы авторов статьи убедительны и конкретны и в то же время она ориентирована на существенные проблемы метода Достоевского, его поэтики.

Опубликование этой статьи считаю в высшей степени желательным.

Доктор филологических наук

Л. Гинзбург

17.9.1975

А вскоре Лидия Яковлевна получила из редакции журнала отзыв, который и передала нам.

ОТЗЫВ

О статье К. А. Кумпан и А. М. Конечного «Наблюдения над топографией „Преступления и наказания“» (23 стр.).

Статья обобщает и дополняет наблюдения (Д. С. Лихачева, Н. П. Анциферова и др.) над топографией («сценической площадкой», по выражению Д. С. Лихачева) романа Достоевского, содержит интересные размышления над функцией топографической точности, поддерживающей ощущение подлинности действия. С этой целью анализируются также упоминаемые в романе фамилии петербургских домовладельцев, и все это – не только в окончательном тексте романа, но и по особенно много дающим подготовительным материалам. И хотя, как выясняется, микротопография действия в романе остается противоречивой, – наблюдения авторов статьи ведут к заключению о принципиальной для Достоевского тенденции к деконкретизации и сдвигу реальной топографии (стр. 21). Этим способом в романе Достоевского создается специфический, фантасмагорический образ Петербурга – «город-двойник, отраженный как бы в кривом зеркале» (21), – подобный тому, который позднее создал А. Белый в романе «Петербург».

Статью К. Кумпан и А. Конечного следует непременно напечатать в «Известиях АН СССР» – она вызовет живейший интерес, особенно в pendant к статье Л. К. Долгополова[1320], которую авторы статьи уточняют, но уважительно упоминают на стр. 22.

К статье приложена карта, которая тоже, конечно, подлежит публикации.

Член редколлегии

А. Гришунин

10.X.1975

После выхода нашей статьи Дмитрий Сергеевич Лихачев вновь возвращается к проблеме «топографической точности» в главе «Достоевский в поисках реального и достоверного»:

Как на одну из последних работ по этим вопросам укажу на статью К. А. Кумпан и А. М. Конечного «Наблюдения над топографией „Преступления и наказания“» (Известия АН СССР, Серия лит-ры и яз. 1976, т. 35, № 2, с. 180–190). Отмечу, впрочем, что сомнения, высказываемые авторами статьи в топографической точности указаний Достоевского, несколько преувеличены. Не подлежит сомнению факт усиленных поисков Достоевским топографической достоверности, попытки точно описать все места жительства, места событий и маршруты действующих лиц. Если Достоевский и ошибался, называя в одном случае этаж, на котором жила Соня Мармеладова, третьим, а в другом случае вторым, то это нисколько не свидетельствует о том, что он сознательно стремился деконкретизировать события, описать их топографически неточно. Неточности были неизбежны именно в силу стремления к точности, в силу того, что автору невозможно было запомнить и повторить все те точные, в смысле количества шагов, поворотов и переходов, указания, которые он столь часто делал в своих романах[1321].

По убеждению Лихачева, «не подлежит сомнению факт усиленных поисков Достоевским топографической достоверности… <…> Неточности были неизбежны именно в силу стремления к точности». Довольно своеобразное понимание «топографической достоверности».

Ниже публикуются отклики читателей на нашу публикацию. Так, Сергей Бочаров пишет нам: «Вы, очевидно, первые (в отличие от всех об этом писавших) раскрываете поэтическую функцию топографии „Прест. и наказ.“, и наблюдение о ее нефиксированности в романе убедительно для меня и кажется мне богатым».

Нефиксированность топографии – одна из функций поэтики Достоевского – объясняет множественность адресов героев.

Вот почему в литературе, посвященной местам событий «Преступления и наказания», указаны два адреса «домов» Раскольникова, Сони, старухи-процентщицы и три для полицейской конторы. Не исключены и новые «находки».

Сохранившиеся отклики на статью: Кумпан К. А., Конечный А. М. Наблюдения над топографией «Преступления и наказания» // Известия АН СССР: Серия литературы и языка. 1976. Т. 35. № 2. С. 180–190

I

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993)

Открытка. Виллем ван Альст. Натюрморт с фруктами.

Дорогие Ксана и Альбин!

Простите, не помню, писал ли вам о вашем оттиске. Если нет – простите, что так задержал ответ. Ваша работа мне очень понравилась. Она очень убедительна и многое проясняет. Приятна корректность и точность во всей системе рассуждений.

Жду ваших дальнейших работ.

Будете ли вы в Тарту. Хотелось бы собрать весь семинар.

Сердечные вам приветы.

Ваш Ю. Лотман.

6.XI.76

II

Сергей Георгиевич Бочаров (1929–2017), филолог, литературовед

Дорогие Ксана и Альбин! Получить статью от Вас мне было как сказочное исполнение желаний: только что по телефону я спрашивал Лидию Яковлевну (Гинзбург. – А. К.), не попросит ли она Вас прислать мне оттиск, и тем же вечером получил.

Вы, наверное, мне обещали тогда же, на вечере, но про это я забыл, а помню только, что хочу статью прочитать и иметь. Прочитал статью с увлечением – Вы знаете, как меня занимает эта материя. Вы, очевидно, первые (в отличие от всех об этом писавших) раскрываете поэтическую функцию топографии «Прест. и наказ.», и наблюдение о ее нефиксированности в романе убедительно для меня и кажется мне богатым. Все замерцало и задвоилось в петербургском пространстве романа после Вашей статьи и сделалось лабиринтом. Раскольников весь в середине (по Топорову) и он в лабиринте – в этих переулках, поворотах, кривых маршрутах и пр. Страшно интересно. Спасибо, и тоже надеюсь увидеться в лабиринте этом.

Ваш С. Бочаров

28 марта 77

Позже Сергей Георгиевич упомянул нашу статью в новогоднем поздравлении:

Дорогой Альбин, пишу на простой открытке за неимением новогодней, но чтобы поздравить Вас с Ксаной с Новым годом и Рождеством Христовым. <…> Я давно уже болен Петербургом и его топографией и не забыть Вашей с Ксаной статьи о «Преступлении и наказ.». И нашей первой встречи у Лидии Яковлевны (Гинзбург. – А. К.) в апреле [19]75 г. тоже не забыть. Спасибо и будьте благополучны.

Ваш Сергей 1.I.91

III

Ирина Михайловна Семенко (1921–1987), литературовед, переводчик

Дорогие Ксана и Альбин!

Поздравляю Вас с прекрасной работой о Достоевском; работой образцовой, современной, неожиданной по своим выводам и анализу путей Достоевского (в прямом и переносном смысле). Вы должны, нет сомнения, продолжать заниматься Достоевским. Вероятно, и в других отношениях существуют предвзятости и неточности, и Вам по плечу этот груз традиционного взвалить на себя, чтоб затем уменьшить. Очень замечательно, что вы расчищаете, а не наращиваете (чем заняты многие).

Еще раз поздравляю, спасибо!

Желаю новых работ.

И. Семенко

30.I.77

IV

Галина Владимировна Коган (Фридманова; 1921–2009), литературовед, директор Музея-квартиры Ф. М. Достоевского в Москве (1955–1979)

7. XI [76]

Дорогой Альбин Михайлович!

С праздником!

Благодарю Вас за оттиск Вашей прекрасной, серьезной статьи о Петербурге Достоевского. Жаль, что она вышла после выхода 7‐го тома Академического издания, в кот[орый] «втиснули» (в мой комментарий т. е.) измышления Бурмистрова[1322], что меня оч[ень] огорчило, а Ваша работа доставила бы ему (т. е. изданию) только честь. <…>

Сердечный привет вашей супруге.

С уважением

Г. Коган

V

Кейс Верхейл (р. 1940), нидерландский филолог-славист, писатель, переводчик

Почтовая открытка. Вид Амстердама (1879). Картина художника Корнелиса Спрингера.

28.XI.1976

Милый Альбин и Ксана

Спасибо за увлекательную статью о Достоевском (настоящий литературоведческий детектив) и за новости о Сологубе. <…> Вспоминаю виды набережных из нашего ночного такси. Трудно было расставаться с любимым городом.

Кланяйтесь от меня Лидии Яковлевне (Гинзбург. – А. К.).

Жму руку Вам обоим.

Кейс

VI

Ричард Поп, канадский славист

На бланке: YORK University Faculty of arts

4700 Keele Street, Downsview 463. ONTARIO

1‐го января 1978 года

Дорогой Альбин!

Поздравляю Вас с Новым Годом! Извините, что я так долго не отвечал на ваше письмо.

Очень хочу Вас поздравить с интереснейшим оттиском статьи о Преступлении и Наказании. Особенно интересны были Ваши выводы. Фантасмагоричность города действительно чувствуется в романе – однако всегда читаешь (так! – А. К.), что все подробности – до мельчайших – точные и реальные. Я был особенно убежден Вашим указанием на сходство с Петербургом Белого. Кажется, с этой точки зрения, можно считать Достоевского звеном между Гоголя и Белого (так! – А. К.)! Статья здорово интересна и новаторская и основана на ваших собственных исканиях – не на других ученых находках. <…>

Всего наилучшего.

Ричард Поп.

ПЕТЕРБУРГ В ЖИЗНИ И ТРУДАХ Н. П. АНЦИФЕРОВА[1323]

Петербург занимает особое место в русской литературе. Однако, как отметил В. Н. Топоров, «при обзоре авторов, чей вклад в создание Петербургского текста наиболее весом, бросаются в глаза две особенности: исключительная роль писателей – уроженцев Москвы (Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Григорьев, Ремизов, Андрей Белый и др.) и – шире – не-петербуржцев по рождению (Гоголь, Гончаров, чей вклад в Петербургский текст пока не оценен по достоинству, Бутков, Вс. Крестовский, Г. П. Федотов и др.; строго говоря, не-петербуржцами по рождению были и Мандельштам, и Ахматова), во-первых, и отсутствие в первом ряду писателей-петербуржцев вплоть до заключительного этапа (Блок, Мандельштам, Вагинов), во-вторых»[1324].

Потрясение от встречи с Петербургом ярко отразилось не только в творчестве упомянутых выше писателей и поэтов, но и в лучших работах о городе, обладающих самодостаточной художественной ценностью. Среди первых исследователей темы «Петербург в русской литературе» оказался выходец из Украины – Николай Анциферов.

Николай Павлович Анциферов родился 13 июля 1889 года в усадьбе Софиевке Уманского уезда Киевской губернии[1325]. Фамилия Анциферов (Анцыферов) происходит от греческого имени Онисифор («приносящий пользу»). Как пишет Анциферов в мемуарах «Путь моей жизни», «предки были сторонники вольностей Великого Новгорода» и впоследствии «отправились в ссылку в северный край, где и осели в Архангельске», войдя «в ряды служилого дворянства»[1326].

Отец Анциферова – Павел Григорьевич (1851–1897), сын архангельского корабельного майора, действительный статский советник, после окончания Земледельческого института занимал должность инспектора Уманского училища земледелия и садоводства, а с 1891 года состоял директором Никитского ботанического сада в Крыму. Мать – Екатерина Максимовна (урожденная Петрова; 1853–1933) – дочь тверского крестьянина, родилась в Петербурге; получила домашнее образование, неплохо музицировала.

Годы детства протекали безоблачно и счастливо в Софиевке, бывшем имении графов Потоцких, и в Крыму. Для Анциферова, как и для многих людей его поколения, родительский дом был местом, воспитавшим чувство защищенности, и, как выразился Александр Бенуа о своем доме, «был напитан атмосферой традиционности и представлял собой какую-то „верность во времени“»[1327].

После смерти отца Анциферов живет с матерью в Пулавах (ныне город на территории Польши), а затем в Киеве, где учится в прославившейся своими выпускниками 1‐й гимназии.

В 1908 году Анциферов переезжает с матерью в Петербург; в 1909‐м экстерном сдает выпускные экзамены во Введенской гимназии[1328] и поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета.

«Петербург – это русские Афины. Стольный город русской духовной культуры»[1329] – так сформулировал Николай Павлович свои впечатления от встречи с городом.

«Еще не будучи студентом, живя в Петербурге в начале 1908 г., я изредка посещал лекции по истории философии: А. И. Введенского, Н. О. Лосского, И. И. Лапшина… во мне оформлялось желание изучать исторический процесс через познание отдельных личностей. <…> Я был убежден, что только изучение конкретной личности может содействовать пониманию исторического процесса»[1330].

Анциферову, как потомственному русскому интеллигенту, в высшей степени был свойственен народнический просветительный пафос. Поступив в университет, «я решился начать курс лекций по русской истории рабочим Обуховского завода. <…> Я был очень застенчив, даже робок. Но сознание, что я должен начать свою культурно-просветительную работу, к которой чувствовал призвание, и в которой видел дело своей жизни, считал своим долгом, – победило»[1331].

Студенческие сходки и демонстрации 1909–1910‐х годов не оставили Анциферова безучастным, однако он всегда был одержим учебой и просветительной деятельностью.

Наибольший интерес Анциферов проявлял к «итальянским» и «городским» семинариям, которые вел профессор университета Иван Михайлович Гревс[1332] – один из основоположников изучения в России западноевропейского средневекового города и его культуры, основатель петербургской школы гуманитарного экскурсиеведения. «В студенческие годы Иван Михайлович стал тем учителем-другом, с которым меня связала навсегда сыновья любовь», и «который в течение 32 лет был опорой моей жизни»[1333].

В 1910 году по инициативе студентов И. М. Гревса – Александра Гизетти (1888–1938) и Анциферова – при Эрмитаже создается кружок, одной из главных целей которого была подготовка руководителей экскурсий для проведения «культурной работы среди рабочих». «В наш кружок вошли несколько учеников И. М. Гревса: А. П. Смирнов, М. А. Георгиевский, Г. Э. Петри, А. В. Шмидт, А. Э. Серебряков, А. В. Тищенко. Я привлек Т. Н. Оберучеву, В. П. Красовскую, В. В. Табунщикову и земляка Л. Е. Чикаленко. Из девушек у нас работала еще Е. О. Флеккель… и несколько бестужевок: Т. С. Стахевич, В. М. Михайлова, М. М. Левис, Л. Ф. Завалишина. Позднее примкнул к нам Ф. А. Фьелструпп и еще позднее – антрополог Г. А. Бонч-Осмоловский. <…> Так зародилось в старом Петербурге, в студенческой среде то экскурсионное дело, которое получило такой размах после революции, в особенности в ее первые годы. <…> Нами впервые был создан экскурсионный центр, не связанный ни с каким учебным заведением. <…> Наконец, наши кружки ставили себе непосредственной целью обслуживание широких масс (рабочих и солдат). <…> Из нашей среды в Петербурге вышли те руководители, которые образовали ядро экскурсионистов Петрограда и вошли действительными членами в Экскурсионный институт»[1334].

Одна из участниц кружка – Мария Михайловна Левис – сообщила нам в устной беседе: «Эрмитажный кружок собирался примерно раз в неделю у кого-нибудь на дому. Все очень подружились и вошли в жизнь друг друга. На собраниях кружка обсуждалось все: и политика, и литература, и история. А Николай Павлович всегда был для нас непререкаемым нравственным авторитетом». Деятельность Эрмитажного кружка, ставшего родоначальником экскурсионного дела, была прервана Первой мировой войной.

Эрмитажный кружок. 1912. Первый ряд (слева направо): М. А. Георгиевский, Г. Э. Петри, Е. О. Флеккель, В. В. Табунщикова, М. М. Левис, Л. Ф. Завалишина, Т. Н. Оберучева. В центре (слева направо): Ф. А. Фиельструп, Е. А. Лютер, Т. С. Стахевич, В. М. Михайлова. Второй ряд (слева направо): В. П. Красовская, А. А. Гизетти, Н. П. Анциферов, А. В. Шмидт, А. Э. Серебряников, А. В. Тищенко, Л. Е. Чикаленко, А. П. Смирнов

5 февраля 1914 года произошло одно из самых значительных событий в жизни Анциферова: в лицейской Знаменской церкви Царского Села состоялось венчание Николая Павловича и Татьяны Николаевны Оберучевой (1890–1929). Они познакомились еще в Киеве, а в Петербурге Татьяна Николаевна вела занятия по русской истории в воскресной школе и училась на Высших женских курсах. Анциферовы снимали квартиры на Петроградской стороне: в студенческие годы жили на Большой Спасской улице, в доме № 9б, а потом – на Малой Посадской, в доме № 19.

После успешного окончания университета в 1915 году Анциферов был оставлен при кафедре всеобщей истории, где находился до 1919-го[1335]. О круге научных интересов студента дает представление характеристика, составленная его руководителем, профессором Иваном Михайловичем Гревсом:

В историко-филологический факультет Императорского Петроградского университета

Николай Павлович Анциферов давно известен мне как талантливый, одушевленный и упорно работающий над наукою юноша. Он участвовал целый ряд лет в руководимых мною семинариях по средневековой истории, больше всего интересуясь вопросами духовной и, в частности, религиозной культуры. Он работал с последовательным усердием и всегда с успехом над изучением поздней Римской империи и ее образованности, специально изучив сочинения Бл[аженного] Августина, сосредоточиваясь на нескольких основных вопросах религиозной и церковной истории эпохи и обнаруживая серьезные способности и развивающееся уменье в разработке всех трудных частных проблем. Следя за другими семинариями, предлагавшимися мною из отдела позднего средневековья, Анциферов не менее успешно занимался и здесь раннею историею францисканцев, общественным строем Флоренции и вообще итальянским городом в XII и XIII вв. Представленное им зачетное сочинение об аскетизме Франциска Ассизского[1336] является удачным опытом историко-психологического анализа. Анциферов во многих отношениях уже сложился для того, чтобы приступить к самостоятельной научной работе. <…> Я горячо ходатайствую перед факультетом об оставлении Анциферова на два года для дальнейшего усовершенствования в науке и приготовления к профессорскому званию.

Петроград, 7 ноября 1915 г. Профессор Ив. Гревс[1337].

Однако Анциферов отказался от научной карьеры, видя свое главное предназначение в просветительной деятельности.

Педагогическая работа Анциферова началась сразу после окончания университета. Он преподавал в женской гимназии Н. Н. Зворской (1915–1916) и частном реальном училище А. С. Черняева (1915–1918), в школе при бывшем Тенишевском училище (1918–1925), где вел и гуманитарный кружок, во 2‐м Педагогическом институте (1919–1926), в интернате для беспризорных под Павловском (1919–1920); читал лекции на курсах «Теория и практика экскурсионного дела» в Государственном институте истории искусств (1925–1929), водил экскурсии для студентов курсов[1338].

Георгий Александрович Штерн (1905–1982) – ученик Анциферова по Тенишевскому училищу, а впоследствии один из ближайших друзей – вспоминает:

Занятия и общение с нами Николая Павловича не ограничивались уроками. Еще более свободно они продолжались в созданном им гуманитарном кружке, который собирался как в школе после уроков, так и у него на дому. Тем было много: методология истории, культура различных стран и народов, города, события, люди далекого и близкого прошлого, искусство и литература. Иногда это были рассказы Николая Павловича о его жизни. Особое место в педагогической работе Николая Павловича занимали экскурсии. Кроме экскурсий по родному городу, Николай Павлович возил нас в Москву, Новгород и Псков. Своеобразие экскурсионного метода, впоследствии детально разработанного Николаем Павловичем, уже тогда дало наглядное представление о возникновении и росте городов, о неповторимой индивидуальности каждого. Все это он учил читать в особенностях планировки, в расположении сохранившихся памятников. С Петербургом знакомство начиналось с вышки Исаакиевского собора, откуда раскрывалась панорама всего города, затем следовал целый комплекс исторических экскурсий. С ними перемежались экскурсии историко-архитектурные и историко-литературные. Этот последний вид экскурсии собственно и был создан Николаем Павловичем, по крайней мере, для Петербурга. Он открыл нам тогда душу родного города, столь сложную и противоречивую: от парадного Петербурга до серого облинялого города героев Достоевского. Так убедительно, так правдиво раскрывалась связь этих людей с местами – глухими колодцами дворов, полутемными лестницами с крутыми ступеньками, что после экскурсии по «Преступлению и наказанию» один из моих товарищей позвонил у двери предполагаемой квартиры Раскольникова и, когда ему отворили, спросил: «Здесь живет Родион Романович?»[1339]

Глубоко религиозному сознанию Анциферова были неприемлемы любые формы насилия, а индивидуальная личность являлась для него высшей ценностью, достоянием духовной культуры. Понятно, что события октября 1917 года потрясли Анциферова, как и многих представителей русской интеллигенции, о чем свидетельствуют его дневниковые записи: «17 октября. На улицах темно и людно. Страшно смотреть на эти улицы. Грядущий день несет кровь. Куют восстание большевики. А мы все его ждем покорно как роковую силу»; «24 октября. Начинается новый акт мучительной русской трагедии»; «25 октября. Октябрьская революция. <…> Тяжелые мысли как тучи бродят в душе. Остается любовь к человеческой личности и вера в вечное. Вижу, что это не зависит ни от каких событий»[1340].

Петербург всегда был для Анциферова сильнейшим жизненным переживанием, и он с тревогой всматривается в новый облик города.

«Петербург словно омылся, – писал он в 1919 году. – В тихие, ясные вечера резко выступают на бледно-сиреневом небе контуры строений. Четче стали линии берегов Невы, голубая поверхность которой еще никогда не казалась так чиста. И в эти минуты город кажется таким прекрасным, как никогда»[1341].

На своеобразную красоту города в первые годы после революции обратили внимание многие современники Анциферова.

«Кто посетил Петербург в эти страшные, смертные годы 1918–1920, тот видел, как вечность проступает сквозь тление. Разом провалилось куда-то „чрево“ столицы. В городе, осиянном небывалыми зорями, остались одни дворцы и призраки. Истлевающая золотом Венеция и даже вечный Рим бледнеют перед величием умирающего Петербурга», – писал историк и религиозный мыслитель Георгий Федотов[1342].

«На моих глазах город умирал смертью необычайной красоты, – вспоминает художник Мстислав Добужинский, – и я постарался посильно запечатлеть его страшный, безлюдный и израненный лик»[1343].

«Проходят дни, года. Года – века. Destructio Петербурга продолжается. <…> Исчезают старые дома, помнившие еще Северную Пальмиру. <…> Петрополь – превращается в Некрополь» – так фиксирует Анциферов в начале 1922 года перемены в облике города, веря, однако, что «пройдут еще года и на очистившихся местах создадутся новые строения, и забьет ключом молодая жизнь. Начнется возрождение Петербурга. Петербургу не быть пусту»[1344].

Противостоять деструкции города и его культурного наследия могло, как надеялись гуманитары-экскурсионисты, просветительство. Так родилась идея гуманитарного образования молодежи. «Экскурсионный метод, – говорил Иван Гревс, – является в настоящий момент одним из главных методов просвещения»[1345].

Работа со школьниками началась в 1918 году в Экскурсионной секции, образованной при Музейном отделе Петрогубполитпросвета[1346]. А в 1921 году состоялось официальное открытие краеведческого общества «Старый Петербург» (ликвидировано в 1938‐м), занимавшегося изучением, популяризацией и охраной произведений искусства, памятников архитектуры и материальной культуры старого города[1347].

Анциферов активно сотрудничает в этих учреждениях. Он руководит семинариями по изучению Петербурга и Павловска, выступает с докладами и лекциями, разрабатывает и водит экскурсии по городу и пригородам, сотрудничает в журналах «Педагогическая мысль» (1918–1924) и «Экскурсионное дело» (1921–1923).

В 1921 году по инициативе Гревса и гуманитаров Экскурсионной секции был открыт Петроградский научно-исследовательский Экскурсионный институт[1348].

Институт стал для Анциферова постоянным и главным местом его деятельности. В Гуманитарном отделе он участвует в работе исторической и методической секций, ведет семинарии «Собирание и группировка литературного материала для составления хрестоматии по Петербургу», «Город с экскурсионной точки зрения», «Летний семинарий по Царскому Селу», а также читает лекции и готовит руководителей экскурсий по городу и пригородам.

На заседаниях отдела еженедельно обсуждались доклады сотрудников. Были заслушаны и сообщения Анциферова: «Типы гуманитарных экскурсий», «Павловск в поэзии Жуковского», «Исследовательское значение экскурсии», «Классификация историко-культурных экскурсий», «Теория литературных экскурсий», «Васильевский остров как объект экскурсий», «Петербург Достоевского», «Петербург в художественной литературе» и др. Он участвует во всех петроградских экскурсионных конференциях, на которых выступает с докладами: «Литературные экскурсии („Медный всадник“)», «Экономическая жизнь города в художественной литературе», «Город как объект экскурсий», «Невский проспект»[1349].

Результаты своих исследований сотрудники отдела обязательно использовали в методических разработках для проведения экскурсий разного типа. «Экскурсионная работа в Царском Селе достигла в те годы наивысшего расцвета. Но душой этого творческого коллектива был Николай Павлович. Все его любили, восхищались его экскурсиями, невольно поддавались обаянию его таланта, доброты, приветливости, внимания к людям»[1350]. «Прирожденный экскурсионист, Николай Павлович обладал многими свойствами, необходимыми для этого вида работы, – свидетельствует коллега Анциферова по Гуманитарному отделу Ядвига Адольфовна Вейнерт. – Главное из них – дар видения окружающего. <…> Как историк, он умел связывать видимое с дальними историческими горизонтами, что делало его экскурсии захватывающе интересными и убедительными. <…> …Он обладал многосторонними знаниями и той подлинной культурой, которая давала ему возможность самых широких ассоциаций в виде метафор, сравнений, уместно использованных цитат. Блестящая память помогла ему хранить и в должный момент извлекать стихотворные и прозаические отрывки, которыми он пользовался для подтверждения своих доводов…»[1351]

После ликвидации Экскурсионного института в сентябре 1924 года[1352] Анциферов становится научным сотрудником Петроградского отделения Центрального бюро краеведения (ЦБК), образованного в январе 1922 года[1353]. По поручению ЦБК он выезжает в провинцию и города России для ознакомления с работой краеведческих организаций, читает лекции, участвует в конференциях. В 1927 году он избирается членом ленинградской группы ЦБК, возглавив экскурсионную комиссию.

«Краеведческое движение, – писал Анциферов в статье „Краеведение как историко-культурное явление“, – должно оказать воздействие и на самый быт, создавая новую форму жизни провинциального деятеля, выковывая новый психологический тип культурного работника. От судьбы краеведческого движения зависит многое и в судьбе нашей культуры»[1354].

Научные разыскания Анциферова были связаны прежде всего с обширной просветительной деятельностью. Только за период с 1921 по 1929 годы из-под его пера выходят 15 книг и 29 статей по экскурсионному делу, краеведению и градоведению[1355].

Петербург является главным героем большинства монографий и статей Анциферова. Из семинариев Гревса он вынес не только идею «полного исторического изучения города как высшей формы концентрации культурной жизни и живого собирательного организма»[1356], но и приверженность к экскурсионному методу «наглядного познания истории» (термин Гревса). К изложению материала в экскурсионной форме Анциферов часто прибегает в исследованиях Петербурга. Будучи противником механистического изучения города как набора достопримечательностей, ученый рассматривал его как «целостный культурно-исторический организм», отмечая при этом, что «при разработке плана экскурсий требуется не только основательное знание истории и топографии города, но и хороший опыт переживания целостного образа, знакомство с „душой города“»[1357]. Иначе говоря, город или определенный памятник должен быть источником не только познания, но и эстетического впечатления, и нравственного переживания. Разработки Анциферова по организации и методике проведения экскурсий, к которым так редко обращаются экскурсоводы и музейные работники, не потеряли актуальности и в наше время.

В 1921 году вышел сборник «Об Александре Блоке», где было помещено исследование Анциферова «Непостижимый город (Петербург в поэзии А. Блока)». «Александр Блок, подобно Пушкину, был поэтом Петербурга, – писал ученый. – Оба они в значительной мере созданы городом Петра и вместе с тем создали, каждый по-своему, образ северной столицы. Без знакомства с ними мы многого не поймем в Петербурге, но без познания места его в их творчестве, без раскрытия образа нашего города в их поэзии многое останется неясным в их художественном наследии. Образ города имеет свою судьбу. Каждая эпоха порождает свое особое восприятие; смена эпох создает постоянно меняющийся – текучий образ города и вместе единый в чем-то основном, составляющем его сущность как органического целого»[1358]. Здесь Анциферов впервые сформулировал два аспекта темы «писатель и город»: выявление образа города в творчестве писателя или поэта и анализ отображения урбанистической среды в художественном тексте (от города к литературному памятнику). Эта статья положила начало изучению отраженного в художественном творчестве облика Петербурга.

Работа Анциферова о Блоке стала фрагментом монографии «Душа Петербурга», изданной в 1922 году издательством «Брокгауз-Ефрон», и итогом его градоведческих разысканий в семинариях Гревса и Экскурсионном институте.

Вслед за «Душой Петербурга» Анциферов выпускает монографии «Петербург Достоевского» (Пб., 1923) и «Быль и миф Петербурга» (Пб., 1924), написанные в форме историко-культурных экскурсий.

В «Петербурге Достоевского», в отличие от «Души Петербурга», образ города исследуется на материале одного писателя.

Монография «Быль и миф Петербурга», как пишет в предисловии автор, основана на двух типах экскурсий: культурно-исторической («Начало Петербурга») и литературной («Медный всадник»), и, соответственно, состоит из двух частей.

Анциферов придавал огромное значение топонимике – городской номенклатуре, по терминологии тогдашнего градоведения. «Городские названия – язык города, — писал он. – Они сообщают о всех областях его жизни. Они рассказывают о его росте, о его связях с другими городами, о его нуждах. В них живет память о прошлом»[1359]. Первоначальную задачу изучения города он видит в дешифровке его языка – городских названий, чего не было в предшествующей градоведческой литературе[1360].

Петербургской улице и отдельным районам города Анциферов посвятил несколько работ: «Наша улица (Опыт подхода к изучению города)»[1361], «Главная улица города»[1362], «Улица рынков (Садовая, ныне улица 3‐го Июля в Ленинграде): Краеведческий материал для экскурсии по социальному и экономическому быту»[1363], «Район морского порта (эпоха торгового капитализма): Экскурсия по Васильевскому острову (Стрелка и Тучкова набережная)»[1364]. Исследователь исходил из посылки: «…рассматривать улицу как элемент города, в котором могут отразиться все присущие ему черты. А через познание части мы придем к познанию целого»[1365]. Таким образом, Анциферов рассматривает улицу (район) как своеобразный микрокосм городского организма, в котором заключено прошлое, отражается настоящее и проглядывает будущее города. В работах «Наша улица» и «Главная улица города» дана программа комплексного изучения городских названий, а в статьях «Улица рынков» и «Район морского порта» ученый демонстрирует, как торговая функция Садовой улицы или портовая – Стрелки формируют специфическую социальную и топонимическую среду вокруг магистрали или внутри района.

Почти все «петербургские» труды автора содержат в себе одновременно экскурсы в историческое прошлое улицы или района, градоведческие рекомендации по их изучению и методические разработки для проведения экскурсий.

Не обошел своим вниманием Анциферов и окрестности города, где летом отдыхал и работал. Лето 1917 года он проводит с семьей в Царском Селе, в 1918 году живет на даче в Петергофе, в 1919–1920 годах работает с женой в интернате в Красной Славянке. В 1920 году, после рождения сына Сергея (Светика), Анциферовы получили на лето комнату в пустовавшем тогда Павловском дворце, при котором Николай Павлович вел в 1921 году семинарий по изучению Павловска. Особенно дорого ему было Царское (с 1918 года Детское) Село. Выше уже говорилось о том, что в лицейской церкви состоялось венчание Анциферова, а его экскурсии и семинарий по Царскому Селу пользовались особым успехом. В 1924 году, когда после рождения дочери Тани у Татьяны Николаевны возобновился туберкулезный процесс, Анциферовы оставили городскую квартиру на Малой Посадской и переехали в Детское Село. Первое время они жили в здании биологической станции, а вскоре получили квартиру в двухэтажном деревянном доме (сгорел во время войны вместе с библиотекой и архивом) по улице Революции (№ 14), недалеко от входа в Александровский парк. «Здесь, как и в Ленинграде на Малой Посадской, – вспоминает Георгий Штерн, – собиралось много народу, особенно по воскресеньям. Были тут и друзья, и ученики, и местные экскурсионные работники». Вполне закономерно появление книг Анциферова, посвященных Царскому Селу и пригородам: «Детское Село» (М.; Л., 1927), «Окрестности Ленинграда. Путеводитель» (М.; Л., 1927), «Пушкин в Царском Селе (Литературная прогулка по Детскому Селу)» (Л., 1929). Именно Николаю Павловичу удалось установить местонахождение «кельи» (как называл ее поэт) Пушкина в Лицее, где Анциферовы снимали комнату в 1921 году (Лицей стал музеем в 1949‐м).

Уже в середине 1920‐х историко-культурное направление в краеведении стало вытесняться производственным, ориентированным на изучение города и деревни только в соответствии с программой социалистического строительства. Ликвидация Петроградского Экскурсионного института означала официальное закрытие гуманитарного экскурсиеведения. Идеологическое наступление на традиционное краеведческое движение в городах и провинции закончилось его разгромом на рубеже 1930‐х годов. «Идеалистическое мракобесие, пропаганда религии – вот что отличает „научные“ исследование Гревса и его последователей»,– говорилось в одной из статей, где «буржуазные» краеведы-гуманитары обвинялись в «явно контрреволюционной трактовке исторического материала»[1366]. «Краеведение, – взывал автор другой статьи, – должно иметь и совершенно определенную классовую направленность, и определенный классовый состав работников»[1367]. Одновременно с проработкой в печати «вредителей-краеведов» начались их массовые аресты по всей стране.

Весной 1929 года Анциферов был арестован ГПУ по делу религиозного кружка «Воскресенье», которому инкриминировалось «воскресение старого режима», и отправлен на три года в Соловецкие лагеря особого назначения. В этом же году скончалась от туберкулеза Татьяна Николаевна. Из лагеря в 1930 году его привезли в Ленинград для нового следствия по делу Академии наук, и в частности Центрального бюро краеведения, обвиняемого в подпольной контрреволюционной деятельности. К прежнему сроку добавили два года, и Анциферов снова оказался в лагере в Медвежьей Горе на строительстве Беломорско-Балтийского канала[1368].

Осенью 1933 года, сразу после освобождения, Анциферов приехал в Детское Село повидаться с детьми, которые жили у сестры жены – Анны Николаевны. По совету друзей, опасавшихся нового ареста, в 1934 году он перебрался в Москву. В 1934–1935 годах Анциферов заведовал водным отделом Музея коммунального хозяйства (ныне Музей истории и реконструкции Москвы). В эти годы он женился на Софье Александровне Гарелиной, с которой был знаком по экскурсионной деятельности с начала 1920‐х. В 1936 году он начал работать в Литературном музее, но весной 1937 года был вновь арестован. Пройдя тюрьмы (Лубянку, Таганку, Бутырку), Анциферов получил восемь лет за «контрреволюционную деятельность» и был этапирован в Уссурийский лагерь. Английский историк Роберт Конквест в исследовании «Большой террор» отмечает, что в 1939 году главная волна арестов пошла на спад, часть заключенных была выпущена на свободу. Среди этих счастливцев оказался и Николай Павлович. «Дело мое прекращено, – сообщал он Георгию Штерну 17 декабря 1939 года, вскоре после приезда в Москву, – я возвращен жизни»[1369].

Необходимо отдать дань мужеству Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, который не только сразу восстановил Анциферова в Литературном музее и выплатил пособие, но и оказывал содействие в публикации его книг (несколько из них вышло под редакцией Бонч-Бруевича).

Московский период деятельности Анциферова выходит за рамки настоящей статьи. Отметим только, что в 1940–1956 годах он работал в Литературном музее, занимал должность ученого секретаря, заведовал отделом. Николай Павлович готовил выставки, посвященные Пушкину (1937 и 1949), Герцену, Гоголю, Грибоедову, Лермонтову, Ломоносову, Майкову, Тютчеву и другим русским писателям и поэтам, участвовал в создании музеев Герцена, Достоевского, Тургенева, Чехова; выпустил 8 книг и около 40 статей[1370].

К «петербургской» теме Анциферов вновь возвратился в годы войны. В 1944 году он защитил в Институте мировой литературы кандидатскую диссертацию «Проблемы урбанизма в русской художественной литературе (Опыт построения образа города – Петербурга Достоевского – на основе анализа литературных традиций)»[1371]. В своем отзыве на эту работу Борис Томашевский, ходатайствуя о присуждении ее автору докторской степени, дал высокую оценку Анциферову как исследователю Петербурга: «В данной работе выдвинута и разработана новая проблема. <…> Проблема изучения города в изображении художественной литературы – не только частная тема литературоведения. <…> От автора подобных исследований требуется, чтобы он соединял в себе и качества литературоведа и качества историка. <…> Мало того – требуется тонкое и детальное знакомство с самим материалом, т. е. конкретное знание самого изображаемого города. Кроме того, изучение темы города неразрывно соприкасается с рядом прикладных областей литературоведения, с экскурсионной практикой, музейной работой и специфическими формами популяризации и пропаганды литературы. <…> По прежним работам Н. П. Анциферова, по всей его многообразной научной деятельности мы знаем, что он в высшей степени владеет всеми этими знаниями и всем этим умением. <…> Ни для кого не является тайной, что инициатором и главным представителем в разработке этой темы является Ник. Пав. Анциферов…»[1372]

Из обширной переписки Анциферова с Георгием Штерном видно, что во время блокады Ленинграда Николай Павлович жил в постоянной тревоге за судьбу города и оставшихся там детей: «Очень исстрадался за ленинградцев» (7.01.42); «Сейчас готовим выставку „Литературные места, захваченные фашистами“ (среди них наше бесконечно любимое Детское Село» (02.43). «Наконец-то кончилась осада и разрушение нашего великого города, – сообщал он Штерну 1 февраля 1944 года, узнав об освобождении Ленинграда. – Но судьба наших памятников Петергофа, города Пушкина, Павловска и других потрясает»[1373]. И он начал работать над книгой «Пригороды Ленинграда: города Пушкин, Павловск, Петродворец» (издана в 1946 году). А вскоре до Анциферова дошла страшная весть о смерти сына в блокадном Ленинграде и исчезновении дочери. И только в 1948 году он узнал, что его Татьяна, угнанная в 1942‐м на работу в Германию, жива и находится в США.

К Пушкину Анциферов постоянно возвращался на протяжении всей творческой жизни. В его архиве хранится неопубликованное исследование «Проблемы изучения „Медного всадника“» с авторской пометой: «СПБ 1923 – Москва 1950».

В 1949 году, когда отмечалось 150-летие со дня рождения поэта, ученый выступал с докладами и лекциями, участвовал в обсуждении проекта памятника Пушкину в Ленинграде, готовил выставку «Лицейские годы и Петербург Пушкина». В 1950‐м вышли его работы: «Москва Пушкина», «Пушкин в Царском Селе», «Петербург Пушкина».

При чтении книги «Петербург Пушкина» следует иметь в виду, что она писалась в пору господства вульгарно-социологического подхода к оценке литературы, в атмосфере оголтелой кампании по борьбе с космополитизмом и специально к юбилею поэта. На конференции в Пушкинском Доме, сообщает Анциферов Штерну 16 июня 1950 года, «говорили странные вещи, утверждали, что Пушкин уже перерос всех декабристов, что он полон ожидания крестьянской революции (словом – Чернышевский). Бродский объявил, что Пушкин опирался на разночинцев». В письмах к Штерну Анциферов сетует, что его работы о Петербурге «отсылают в Обком в Ленинград», а «редакторы печатать не решаются»[1374]. Книга «Петербург Пушкина» несет на себе печать своего времени, в ней уже нет того свободного творческого полета, которым так пронизана «Душа Петербурга».

Николай Павлович, как рассказывала нам его дочь Татьяна Николаевна Камендровская, всегда считал себя «петербуржцем». Потеряв семью, он все свои чувства перенес на любимый город. Он часто приезжал в Ленинград, навещал могилы родных и друзей, бродил по царскосельским паркам и городу в белые ночи, долго сидел у Медного всадника. По свидетельству современников, Анциферов был одарен особым чувством видения города, который он воспринимал отраженным в зеркале истории и культуры.

В январе 1958 года он завершил мемуары «Путь моей жизни», посвятив их внукам – Наталии и Михаилу. 2 сентября этого же года Николай Павлович скончался в Москве.

Не только друзья, но и все встречавшие Анциферова отмечали обаяние и притягательность его личности. «При всей ценности его литературного наследия главным и самым замечательным его созданием, именно созданием творческого духа человека, была его жизнь, – утверждал Штерн. – Для тех, кто знал его, становилась очевидной вопощенная в нем реальная сила добра, правды и любви»[1375]. Человеческими и нравственными ориентирами для Анциферова были прежде всего Франциск Ассизский и Герцен. Николай Павлович стоически вынес все обрушившиеся на него удары судьбы и гулаговские испытания. Мы были свидетелями разговора, когда незнакомая нам женщина рассказывала ученице Анциферова Ольги Враской, что ее муж, атеист и член партии, работавший в 1930‐х годах учителем в Кеми, где и встретил Николая Павловича, часто повторял в кругу домашних: «Я один раз в жизни видел настоящего святого. Запомните его имя – Николай Павлович Анциферов».

К ИСТОРИИ ГУМАНИТАРНОГО ОТДЕЛА ПЕТРОГРАДСКОГО ЭКСКУРСИОННОГО ИНСТИТУТА (1921–1924)[1376],[1377]

В Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб) находится фонд Экскурсионного института Петроградского отделения ЛО Главнауки Наркомпроса РСФСР (ф. 53), содержащий 92 единицы хранения (1920–1924 годы). Эти материалы и послужили основой для настоящей публикации. В дальнейшем при цитировании в круглых скобках указываются номер фонда, опись, дело и лист.

Появление Экскурсионного института было вызвано следующими предпосылками:

1) бурным развитием экскурсионного дела в России и особенно в Петербурге;

2) развернувшейся в первые послеоктябрьские годы по инициативе профессора Ивана Михайловича Гревса пропаганде культурного наследия города среди широких масс и постановке гуманитарного образования учащейся молодежи;

3) назревшей необходимостью полного исторического изучения города как высшей формы концентрации культурной жизни.

В 1918 году образуется Экскурсионная секция при Музейном отделе[1378] Петрогубполитпросвета, а 21 декабря 1920 года на заседании Петроградской экскурсионной секции принимается решение о создании института.

22 марта 1921 года Гревс выступил с докладом об организации института[1379] в комиссии экспертов при Подгуче («подготовка ученых»), которая «признала необходимым безотлагательное открытие Экскурсионного института как постоянного научно-учебного учреждения» (53-1-2, л. 4–4 об.).

4 октября 1921 года в Москве под председательством Надежды Крупской состоялось заседание Научно-педагогической секции Государственного ученого совета, где было рассмотрено представленное Положение об Экскурсионном институте с тремя отделами (факультетами): Естественно-историческим, Гуманитарным и Экономико-техническим. После выступления Гревса, одного из авторов Положения, «по предложению Н. К. Крупской секция постановила создать комиссию для конкретного решения вопроса об организации Экскурсионного института, – гласит запись в протоколе заседания. – Дать следующие директивы этой комиссии: 1) ударным считать экономико-технический факультет; 2) исследовательскую работу ограничить размерами, необходимыми для разработки экскурсионного метода» (53-1-3, л. 3).

На втором заседании, которое проходило 11 октября 1921 года, «секция постановила: считать желательным создание учреждения, разрабатывающего экскурсионный метод. Санкционировать открытие в Петрограде Экскурсионного исследовательского института по типу московских институтов и, в частности, по типу Центрально-экскурсионного института в Москве[1380]. В административном отношении институт должен находиться в ведении Петроградского отделения Академического центра» (53-1-3, л. 8-9).

Забегая вперед, заметим, что в июле 1922 года Гревс сообщил на заседании правления института: «В Москве был план оставить Московский экскурсионный институт при 30 местах, а Петроградский, как непроявивший себя, уничтожить. Только заступничеством Ольденбурга[1381] и Марра[1382] удалось спасти Петроградский институт от полного закрытия» (53-1-7, л. 58).

Институт разместился в квартире № 6 на третьем этаже дома № 13 по Симеоновской (ныне Белинского) улице, на углу Литейного. В этом же здании, известном как «Дом экскурсанта», институт открыл магазин «Русский библиофил» и кинотеатр «Сильва».

Директором института назначили Э. В. Краснуху[1383], ранее заведовавшую Экскурсионным подотделом Губполитпросвета.

Проектное штатное расписание института сократили более чем в два раза, и оно распределилось следующим образом: 1) Экономико-технический отдел – заведующий В. В. Дмитриев и 6 сотрудников; 2) Гуманитарный отдел – заведующий И. М. Гревс и 8 сотрудников (с 1923 года – 6); 3) Естественно-исторический отдел – заведующий В. Н. Любименко и 8 сотрудников; 4) Консультационно-справочная секция – 1 сотрудник.

Оставляя в стороне работу Естественно-исторического отдела, который занимался изучением и экскурсионной пропагандой флоры, фауны и недр Петрограда и окрестностей, и Экономико-технического отдела, сконцентрировавшего внимание на промышленности, транспорте, энергетике и благоустройстве населенных мест (оба отдела были созданы не без идеологического давления, в частности, установки Крупской), коснемся деятельности Гуманитарного отдела.

В штат Гуманитарного отдела в 1922 году входили выпускники историко-филологического факультета Петербургского университета: Н. П. Анциферов, Н. В. Вейнерт, В. А. Головань, Г. Э. Петри, А. Г. Ярошевский, а также Я. А. Влядих (в замужестве Вейнерт) – выпускница историко-филологического отделения Педагогического института, А. В. Карлсон – выпускница Археологического института и училища Штиглица, О. М. Рындина – выпускница историко-филологического отделения Высших женских курсов.

Постоянными, хотя и внештатными, сотрудниками отдела были еще 9 человек (по предложению Гревса зарплата делилась на всех): окончившие историко-филологический факультет Петербургского университета Б. П. Брюллов, Е. А. Лютер и А. Е. Пресняков; выпускник исторического отделения Петрозаводского университета Н. П. Черепнин; выпускник Мюнхенского университета, доктор философии по классической археологии О. Ф. Вальдгауер; профессор истории искусств К. К. Романов; выпускница Московского университета, историк Т. В. Сапожникова, а также окончившие Высшие женские курсы Л. Н. Пескова и Н. Д. Флитнер. Все эти люди обладали опытом экскурсионной, музейной, педагогической и исследовательской работы.

В фонде 53 ЦГАЛИ СПб хранится пространная записка Гревса, проясняющая историю гуманитарного экскурсиеведения в Петрограде и создания института. Этот отчет о работе отдела был составлен Гревсом в марте 1922 года:

Хотя формально Гуманитарный отдел будто бы начинает свою деятельность, реально она входит уже в третий (если не в четвертый) год напряженного существования; зародилась работа еще в 1919 году в различных ячейках – при Музейном отделе, в школьном и внешкольных отделах Комиссариата народного просвещения и в секции преподавателей истории Исторического общества при Петербургском университете. В 1920 году работа шла уже полным ходом, сосредоточиваясь, главным образом, в Экскурсионной станции (так! – А. К.) Музейного отдела, в рамках которой собрались все вышеперечисленные лица (сотрудники отдела. – А. К.) с присоединением к ним ряда других специалистов, теоретиков и практиков гуманитарного экскурсионного дела. Группа находилась в тесном взаимодействии с работниками разных научных и художественных музеев Петрограда.

Работа членов группы производилась по различным направлениям, связанным с интересом экскурсионного дела: 1) изучались теоретические вопросы методики экскурсий; 2) собирался материал по монументальной, культурной и художественной истории Петрограда, ближайших окрестностей и главного центра русского Севера; 3) тщательно штудировались памятники на улицах Петрограда и в главных его хранилищах; 4) составлялись, представлялись и обсуждались доклады по отдельным вопросам экскурсиеведения; 5) систематически подготовлялись новые руководители для экскурсий различного типа; 6) вырабатывались планы различных циклов экскурсий для высших и низших ступеней общеобразовательной школы и даже высшей школы; 7) устраивались показательные экскурсии в различных музеях и на местах, и даже велась на собственных плечах членов группы текущая, музейная и городская экскурсионная работа; 8) разрабатывался план экскурсионных изданий и собирался материал для составления путеводителей, описаний, каталогов, собираний методических сборников; 9) производились экскурсионные разведки в важные центры и пункты экскурсионного изучения России на Севере; 10) читались лекции по экскурсионному делу и принималось живое участие в устраивавшихся различными учреждениями экскурсионных курсов.

Можно сказать, что деятельность Экскурсионной секции Музейного отдела в течение 1920 и 1921 годов осуществляла на деле формы еще официально не существовавшего Экскурсионного института, направляясь по различным путям его исследовательских задач; в портфелях секции хранится большой материал, как отчетного характера, так и литературно подготовленных специальных изданий. <…> Работа организовывалась в форме общих еженедельных докладов (по средам), в которых рассматривались организационные, методические, научные и педагогические вопросы, и в форме заседаний специальных и малых комиссий. <…> Очень большое значение придавалось членами Музейно-эскурсионной группы установлению постоянных организационных связей с московским Экскурсионным центром. <…> Отдельные члены группы изучали также некоторые малые города Петербургской губернии и совершали поездки в некоторые местности Севера (Ферапонтов монастырь, Мурман, Вологду).

Мало-помалу выработаны были и систематически изучаются главные объекты гуманитарного экскурсионного ведения в Петербурге и его округах: 1) самый город, его топография и рост плана, а также архитектурный, экономический и бытовой тип и пейзаж; 2) отдельные художественные памятники – храмы, дворцы, особняки, монументы и их комплексы (архитектурные урочища); 3) государственные, хозяйственные и бытовые учреждения разных видов; 4) пригороды в их городской, культурной и художественной природе. Остается распространить изучение на уездный (или вообще малый) город и деревню как интересные и важные предметы экскурсионного дела.

Когда весной прошлого года Комиссариатом народного просвещения созвана была в Петрограде конференция по экскурсионному делу на русском Севере, вся группа – зерно (даже большинство) будущего состава Гуманитарного отдела Экскурсионного института – приняла в ней деятельное участие. <…> На этой конференции впервые публично был доложен проект организации Экскурсионного института. <…> Первоначально Экскурсионный институт предполагался как высшее (научное) учебное заведение с двухгодичным курсом для подготовки ученых руководителей экскурсий и специалистов экскурсионного дела. <…> Но проект встретил сопротивление в московских центрах; планы пришлось переработать, ориентируя их в сторону создания Экскурсионного института как исследовательского учреждения для разработки методики экскурсионного дела и подготовки специалистов для него (53-1-46, л. 50-53).

По непонятным причинам Гревс запамятовал еще две институции, которые активно занимались краеведением и экскурсионным делом. В 1910 году по инициативе его студентов – Александра Гизетти и Николая Анциферова – при Эрмитаже создается кружок, одной из главных целей которого была подготовка руководителей экскурсий для проведения «культурно-просветительской работы среди широких масс»[1384].

Почти одновременно с Петроградским Экскурсионным институтом, 20 ноября 1921 года, основывается общество «Старый Петербург» – «по изучению, популяризации и художественной охране Старого Петербурга и его окрестностей»[1385]. Оно было создано участниками Семинария по изучению Павловска, проведенного летом 1921 года.

Несколько слов об участии сотрудников Гуманитарного отдела в работе общества «Старый Петербург». И. М. Гревс не состоял в Обществе, занятый руководством Гуманитарного отдела, хотя Анциферов утверждает, что Гревс был «связан» с семинариями пригородов[1386].

Семинарий по изучению Павловска (под руководством Анциферова) продолжал работу и в 1922 году, в нем участвовали слушатели Гуманитарного отдела: Я. А. Влядих, Г. Э. Петри и Т. В. Сапожникова, которые выступали с докладами и проводили экскурсии[1387]. В 1923 году «Экскурсионную группу по Павловску» (так стал именоваться семинарий) возглавил Георгий Петри.

Наиболее деятельно в работе общества «Старый Петербург» проявили себя Николай Анциферов[1388] и Татьяна Сапожникова[1389]. Борис Брюллов в 1923 году руководил экскурсиями по Детскому (Царскому) Селу. Оскар Вальдгауер на собрании Бюро охраны выступил с докладом «Античные мраморы из собрания Мусиных-Пушкиных»; в 1933 году читал лекции по истории архитектуры. А. В. Карлсон[1390] в 1923 году входила в Семинарий по Петергофу. К. К. Романов[1391] состоял в Совете Общества с 1922 года. А. Ю. Якубовский в 1923 году сделал сообщение «Мечеть (доклад и экскурсия)» на Семинарии по экскурсионному изучению Петербурга.

Таким образом, Гуманитарный отдел активно продолжал деятельность в составе института, используя богатый опыт работы в городских семинариях И. М. Гревса при Петербургском университете, в Эрмитажном кружке (1910–1914) и Экскурсионной секции Музейного отдела (1918–1921), придерживаясь программы, изложенной в отчете заведующего отделом, и основных положений доклада Гревса «О монументальном городе»[1392] (53-1-13, л. 3).

При отделе работали секции: 1) методическая (заведующий И. М. Гревс); 2) историческая (заведующий А. Е. Пресняков); 3) художественная (заведующий О. Ф. Вальдгауер). В планах Гревса была и этнографическая секция, но она не состоялась «ввиду ограниченности состава и штатов отдела» (53-1-46, л. 50).

В ближайшие исследовательские задачи отдела входило: 1) «научная разработка экскурсионной методики как приема преподавания в школах различных ступеней и типов и во внешкольных организациях, а также как способ собирания данных для научного исследования по различным областям и вопросам гуманитарного знания» (53-1-46, л. 19); 2) «организация и осуществление систематических исследований по краеведению Петербургской губернии и ближайших соседних местностей, а потом и шире, прилегающих областей русского Севера» (53-1-46, л. 19 об.); 3) научное издательство: сборник трудов отдела, научные руководства, монографии, путеводители, альбомы, карты, планы, картограммы, диаграммы и т. д. (53-1-46, л. 20 об.).

По предложению Гревса, «Гуманитарный отдел останавливается на устройстве семинариев, но индивидуализированных, сосредоточенных на темах, разрабатываемых отдельными его сочленами. Собирание материала должно вести к изданию путеводителя по Петербургу» (53-1-30, л. 1).

О работе молодых исследователей в семинаре «Литературные экскурсии» яркие воспоминания оставила Ядвига Вейнерт:

К концу лета ученикам нашим давалась своего рода дипломная работа: они должны были самостоятельно разработать выбранную ими тему, т. е. подобрать к ней материал, наметить план и маршрут и на общем собрании обосновать и защитить то и другое. Работа кропотливая и ответственная. Успешно выполнив ее, студент получал звание руководителя, а его тема поступала, так сказать, в массовое производство. На таком отчетном докладе присутствовали все члены семинара и их руководители, в том числе, конечно, и Николай Павлович.

После доклада он просит слова: «А я бы эту тему разработал так: „…“» И льется вдохновенная импровизация, как всегда талантливая по содержанию, блестящая по форме. Знакомый материал предстает в новой оболочке, в неудержимом беге несутся мысли, картины, краски, стихи…

Студент – «герой дня» – забыт.

В качестве председателя задаю себе вопрос: что лучше, призвать ли к порядку дня или пренебречь повесткой во имя того чудесного, что даст аудитории творческая фантазия Н. П.

Выбираю последнее. Обычно слушатели восторженно принимали такие выступления, но бывали и обиды со стороны студента-докладчика: «При чем тут я? Разве можно было меня противопоставить Н. П-чу? А ведь я так старался!»

Успокаиваю обиженного: «Речь не о сопоставлении, а о тех новых мыслях и чувствах, которые вызвало внепрограммное выступление Н. П., а разбор темы от нас не уйдет…»[1393]

В 1921–1924 годах при Гуманитарном отделе действовали семинарии:

1) По исследованию города и его окрестностей:

«Изучение Петербурга» (Н. В. Вейнерт, В. А. Головань); «Собирание и группировка литературного материала для составления хрестоматии по Петербургу» (Н. П. Анциферов); «По Фонтанке» (И. М. Гревс); «Охта» (А. В. Карлсон); «Гребной порт» (Н. В. Вейнерт); Архитектурный (Б. П. Брюллов, К. К. Романов, Т. Н. Черепнина); «Дворцы» (А. В. Карлсон); «Особняки» (Т. Н. Черепнина); «Смольный» (Н. П. Черепнин); «Петровская эпоха» (А. В. Карлсон, А. Ю. Якубовский, А. Г. Ярошевский); «Быт XIX века» (А. В. Карлсон); «Павловск» (Т. В. Сапожникова); «Царское Село» (Н. П. Анциферов); «Петергоф» (А. В. Карлсон); «Жилища в окрестностях Петрограда» (К. К. Романов); «Новгород» (А. Е. Пресняков); «Запад Северной области (к Пскову и далее)» (А. Г. Ярошевский); «Северные монастыри» (А. Ю. Якубовский).

2) Методические семинарии:

«Петроград и его окрестности как экскурсионный материал» (Г. Э. Петри); «Методическая проработка экскурсий по городу» (Н. П. Анциферов, Г. Э. Петри); «Город с экскурсионной точки зрения» (Н. П. Анциферов); «Литературные экскурсии» (Н. П. Анциферов, Я. А. Влядих); Экскурсионный (В. А. Головань); Гуманитарный (Г. Э. Петри); «Гуманитарные экскурсии» (И. М. Гревс); «Методика школьных экскурсий» (Г. Э. Петри); «Архивы как источник для извлечения экскурсионного материала» (Т. В. Сапожникова).

3) Семинарии по экскурсионному обследованию музеев:

«Русский музей» (Е. А. Лютер, Т. Н. Черепнина); «Античный Эрмитаж» (О. Ф. Вальдгауер); «Картинная галерея Эрмитажа» (В. А. Головань, О. М. Рындина); «Древний Восток в Эрмитаже» (Н. Д. Флитнер); «Этнографический музей Академии наук» (Л. Н. Пескова).

Список тем при таком количестве сотрудников Гуманитарного отдела поражает широтой охвата.

Среди слушателей этих семинариев (по анкетам института их было более двухсот) были жители не только Петрограда (среди них преобладали педагоги), но и Архангельска, Великого Устюга, Вологды, Луги, Москвы, Новгорода, Петрозаводска, Перми, Уфы.

По установившейся традиции сотрудники отдела, включая Гревса, водили экскурсии; на семинарскую практику отводилось не менее 50 дней в году.

Гуманитары разработали так называемые циклические экскурсии на темы: «Основание города»; «Петербург – „административный и культурный центр“, – „вельможный“, „военный“, „дворцовый“, „купеческий“, „торговый“, „рабочий“, „чиновный“»; «Петербург – портовый город».

Устраивались синтетические экскурсии по Невскому проспекту, Неве, Мойке, Фонтанке, по отдельным районам города и площадям, по Петропавловской крепости, музеям, особнякам, дворцам и памятникам архитектуры.

Летом отдел организовывал в Детском (Царском) Селе и Павловске двухмесячные курсы для педагогов и лиц с высшим образованием. В программу курсов входили гуманитарные, литературные, художественные, исторические и этнографические экскурсии по Царскому Селу и Павловску, в котором находился филиал отдела – Гуманитарная станция.

Только в 1922 году отдел подготовил 14 тем по обследованию города и 20 методичек по ведению экскурсий и гуманитарному образованию в школе; была сформирована картотека по Петербургу (2 тысячи карточек), подобраны материалы по 25 музеям и 17 научным учреждениям и обществам.

Летом 1922 года отдел участвовал в экспедиции в Галич и Вологду, организованную Московским музейно-экскурсионным институтом[1394], где гуманитары выступали с докладами перед педагогами и краеведами, водили показательные экскурсии.

Гуманитарный отдел сотрудничал с обществом «Старый Петербург»[1395], с Бюро краеведения при Академии наук, в котором Гревс представлял институт, с Музеем города, а также был тесно связан с научными институтами и учреждениями по народному образованию, с провинциальными просветительными обществами и краеведческими организациями. В города и области России выезжали сотрудники отдела, туда посылались специальные опросные листы.

«Одна из задач отдела, – говорил Гревс, – не только объединиться с краеведами, но и воздействовать на педагогов в смысле сближения их в экскурсионно-педагогической работе с исследовательской краеведческой задачей» (53-1-27, л. 32).

В 1923 – первой половине 1924 года отдел принял участие в десяти конференциях по различным проблемам краеведения и экскурсионного дела.

На заседаниях отдела регулярно заслушивались сообщения гуманитаров. Судя по протоколам заседаний, в 1921–1924 годах было обсуждено около 150 докладов (см. Приложение). Гревс, например, выступил с одиннадцатью докладами: «О монументальном городе», «Общая методика экскурсионного дела» и др.

Каждый сотрудник отдела и слушатель семинария не только занимался изучением города, памятников материальной и художественной культуры, но и обязательно давал методические разработки для проведения экскурсий разного типа по исследуемой теме.

В июне 1924 года распоряжением Главнауки было решено создать Научно-педагогический институт на базе Педагогического музея, Экскурсионного и Педагогического институтов.

Гревс выступил с предложением ввести в структуру нового института экскурсионно-исследовательскую секцию. Обосновывая необходимость создания секции, Экскурсионный институт направил в правление Научно-педагогического института записку, в которой говорилось: «Экскурсионный метод, являющийся в настоящий момент одним из главных методов просвещения, не может быть игнорируемым. <…> У нас в самое тяжелое время, при баснословно ограниченных средствах, в области экскурсионной сделаны большие завоевания. Имеется орган (Экскурсионный институт. – А. К.), с которым считаются крупнейшие научные и практические учреждения; орган, который все время ведет переподготовку в экскурсионном отношении педагогов и к которому обращаются за проверкой своих экскурсионных сил большинство работающих по экскурсионному делу. Целый ряд книг по экскурсионным вопросам выпущен сотрудниками института. Отсутствие этого органа во вновь возникающем институте научной педагогики, хотя бы в виде секций, лишило бы новый институт преемственности этой работы и очень большой доли популярности» (53-1-69, л. 6 об.).

Однако Научно-педагогический институт не принял предложение Гревса «ввести в структуру нового института экскурсионно-исследовательскую секцию». 8 сентября 1924 года в Экскурсионный институт поступило «срочное» уведомление «для сведения и исполнения» от заведующего отделением Главного управления научных и научно-художественных учреждений Ленинграда Михаила Кристи[1396], в котором сообщалось, что институт «ликвидирован» по решению Главнауки[1397] (53-1-69, л. 18).

О ликвидации института гуманитары поставили в известность общество «Старый Петербург»: «Заслушав доклад членов Гуманитарного отдела, принимавших участие в работе Общества по изучению Старого Петербурга, о невозможности в виду создавшихся условий продолжать там работу, постановили одобрить их выход из Общества и довести об этом до сведения Правление и директора Экскурсионного института» (53-1-33, л. 125).

Гревс отказался сотрудничать с Научно-педагогическим институтом, однако в 1925 году его избрали членом Центрального бюро краеведения (ЦБК). Продолжал участвовать в краеведческом движении и Анциферов[1398] – вплоть до ареста в апреле 1929 года.

И все же, несмотря на препятствия аппаратчиков-чиновников новой власти, не одобрявшей культурно-просветительную деятельность Экскурсионного института, Гуманитарному отделу удалось подготовить градоведов и краеведов, педагогов-гуманитаров и экскурсионистов, организовать гуманитарное обучение учащихся школ (особенно школы при бывшем Тенишевском училище). Кроме того, была опубликована внушительная часть результатов исследований.

Под редакцией Гревса вышли сборники «Экскурсия в культуру» (М., 1925) и «По очагам культуры» (Л. 1926). Сотрудники института выпустили сборники, в которых участвовал Гуманитарный отдел: «Школьные экскурсии, их значение и организация» (Пг., 1921); «Методика и техника ведения экскурсий» (Пг., 1922); «Вопросы экскурсионного дела по данным Петроградской экскурсионной конференции 10–12 марта 1923 г.» (Пг., 1923); «Выставка при Гуманитарной экскурсионной конференции 1923 г.» (Пг., 1923); «Естественно-исторические экскурсии по Петрограду: Сборник Экскурсионного института» (Пг., 1923); «Внешкольные экскурсии» (М., 1924); «Экскурсии в современность» (Л., 1925) и др. См. также: «Краеведение. Каталог книг» (М.; Л., 1927).

Работы сотрудников Гуманитарного отдела и слушателей выпускались отдельными изданиями. Так, в 1923 году в издательстве «Брокгауз-Ефрон» вышли книги: «Петербург Достоевского» Н. П. Анциферова, «Летний сад при Петре I» А. В. Карлсон; «Павловский парк» В. Н. Талепоровского; «Дворец Меншикова» К. Ползиковой-Рубец; «Фонтанный дом Шереметевых: Музей быта. Путеводитель» В. К. Станюковича и др.

Издавались специальные журналы: «Известия Центрального бюро краеведения» (1925–1929), «Краеведение» (1923–1929), «Педагогическая мысль» (1918–1924), «Экскурсионное дело» (1921–1923).

Ликвидация Экскурсионного института означала официальное закрытие гуманитарного направления в науке, педагогике, экскурсиеведении, музееведении и была связана с начавшимся разгромом культурно-исторического краеведческого движения в городах и провинции.

Приложение

Список докладов, обсужденных на заседаниях Гуманитарного отдела Экскурсионного института в 1921–1924 годах

1. Н. П. Анциферов

Типы гуманитарных экскурсий с точки зрения отношения к материалу. 1922

Классификация историко-культурных экскурсий. 1922

Теория литературных экскурсий. 1922

Опыт классификации гуманитарных экскурсий. 1922

Петербург в литературе. 1922

О работе Семинария по изучению Павловска. 1922

Экскурсия по Достоевскому. 1922

Исследовательское значение экскурсии. 1922

О методах гуманитарных экскурсий. 1922

Вводное слово к экскурсии литературного цикла. 1922

Петербург Достоевского: окрестности Сенной площади. 1922

Павловск в поэзии Жуковского. 1922

Отражение классицизма и сентиментализма в Павловске. 1922

Живопись в Павловске: декоративная и станковая. 1922

Переоценка ценностей: Книги Эренбурга «А все-таки вертится» и Н. Н. Пунина «Татлин»). 1922

Экскурсионные разведки в Мурманский край. 1922

Архитектурный пейзаж Вологды. 1922

Экскурсия в пустынь Нила Сорского. 1922

Литературные экскурсии (Медный Всадник). 1923

Об экскурсионной работе в Детском Селе. 1923

Васильевский остров как объект экскурсий. 1924

Биржа. 1924

Экономическая жизнь города в художественной литературе. 1924

2. Б. П. Брюллов

О теоретических экскурсиях. 1922

Синтетические экскурсии по русской исторической живописи. 1922

Экскурсии для дошкольников в музеи. 1922

Экскурсии гносеологического типа. 1922

Исторические представления в исторической живописи. 1922

Интерпретация художественных произведений. 1922

Пропедевтика художественных экскурсий. 1922

Об архитектурных экскурсиях. 1922

Экскурсии в связи с новейшими течениями в русской живописи. 1923

Соотношение художественных форм и экономико-технические возможности. 1924

Грехи и болезни экскурсионного дела. 1924

3. Н. В. Вейнерт

Монументальные памятники Петербурга: Обзор материала и его экскурсионное использование. 1922

Указы о строительстве Петра I. 1922

Петр Великий и его изображение в искусстве. 1922

Архитектурные экскурсии в Вологду. 1922

Архитектура и резьба по дереву в Вологде. 1922

Цикл экскурсий в связи с систематическими занятиями в театральной студии. 1922

Об экскурсиях по Царскосельскому парку. 1923

Архитектурные экскурсии. 1923

Циклические экскурсии по Царскосельскому парку. 1923

О постановке экскурсионного дела в Павловске. 1923

Опыт формального подхода к архитектуре как элементу города. 1924

4. Я. А. Влядих

Гуманитарная станция в Павловске. 1921

О гуманитарных экскурсиях в природу. 1922

Программа гуманитарных экскурсий для школ I и II ступеней. 1922

Экскурсии смешанного типа. 1922

Об изучении эпох Петра I и Елизаветы. 1922

Примерный план минимума гуманитарных экскурсий в трудовой школе. 1922

Державин в Петербурге. 1924

Дом Державина как центр литературного средоточия Петербурга. 1924

5. И. М. Гревс

Петроградский Экскурсионный институт: Цели и задачи. 1921

О монументальном городе. 1921

О дальних экскурсиях. 1922

Общая методика экскурсионного дела. 1922

Воспитательное и образовательное значение дальних экскурсий. 1922

О поездке-экспедиции сотрудников Гуманитарного отдела на Север. 1922

К живым образам истории и культуры русского Севера. 1922

Экскурсионное дело и изучение русской культуры. 1922

Школьный курс и исторические экскурсии. 1922

К программе курса по методологии и психологии гуманитарных экскурсий. 1924

Вопросы психологии и методологии экскурсионного дела. 1924

6. А. В. Карлсон.

Старые Пески: История и экскурсионное использование материала. 1922

Летний сад как центр культурной жизни при Петре I. 1922

Петергоф как объект экскурсионной работы. 1923

Об экскурсионной работе в Петергофе. 1923

7. В. Г. Конради (в отделе с 1923 года)

Русский фарфор. 1924

8. Е. А. Лютер

Язык иконописца. 1922

Как пишется икона. 1922

Экскурсия в Старую Ладогу. 1922

Старая Ладога как объект экскурсий. 1923

9. А. Е. Пресняков (выбыл из отдела в 1923 году)

Основные моменты в истории Пскова. 1922

10. Л. Н. Пескова

Экскурсии по Этнографическому музею: Каменный век в жарких странах; Век металла; Духовная культура; Быт народов в связи с условиями жизни. 1922

Экскурсии в Ферапонтову деревню. 1992

Библиографический материал по Вологде и русскому Северу. 1922

Вологодская библиотека, музей, фабрики и заводы Вологды как экскурсионный материал. 1922

Ферапонтов посад. Рыбачья слобода (близ Галича) и гора Маура как материал для экскурсий. 1922

11. Г. Э. Петри

Петроград и его окрестности как экскурсионный материал. 1921

Опыт классификации материала для гуманитарных экскурсий. 1922

О классификации гуманитарных экскурсий по материалу. 1922

Обзор материалов для гуманитарных экскурсий. 1922

Исторические экскурсии в средней школе. 1922

Личность Павла I по материалам Павловска. 1922

Правила ведения экскурсий по городу. 1924

Способы ведения экскурсий в музее и по городу. 1924

Экскурсии по Павловскому парку. 1924

12. К. К. Романов

Об организации изучения Новгорода, Пскова и Ярославля. 1922

13. О. М. Рындина

Художественные экскурсии в природу. 1922

Методика художественных экскурсий. 1922

Экскурсии для дошкольников в природу. 1922

Основные положения ведения художественных экскурсий. 1922

Об исторических экскурсиях по картинной галерее Эрмитажа. 1922

Исторические экскурсии в средней школе. 1922

Исторические экскурсии на художественном материале. 1922

Основы ведения художественных экскурсий. 1922

Экскурсии в природу как метод эстетического воспитания. 1922

14. Т. В. Сапожникова

Екатерина Павловна, дочь Павла I: Опыт исторической характеристики в связи с экскурсионным изучением имеющегося в Павловске материала. 1922

Классицизм в Павловске. 1922

Об экскурсионной работе в обществе «Старый Петербург». 1922

Об особняке Терликовой. 1922

Памятник и его отражение в поэзии. 1922

Камерон в Павловске. 1922

Античность в Павловске. 1922

Путеводитель по Павловску. 1922

Ораниенбаумский дворец как материал для экскурсий. 1923

Падение династии (в Петергофе). 1923

Ораниенбаум как объект экскурсий. 1923

О работе школьной экскурсионной станции. 1923

Портрет Елизаветы Алексеевны. 1924

Коллекция римских портретов в Эрмитаже. 1924

Об использовании художественных произведений как исторического документа. 1924

15. Н. Д. Флитнер

Как подойти к египетскому искусству с экскурсионной точки зрения. 1922

Египетское искусство. 1922

Шампольон и его экскурсия в Египет. 1922

16. Н. П. Черепнин

Изучение мемуаров и документов XVIII в. и извлечение из них материала для экскурсии по особнякам. 1922

Смольный при Екатерине II. 1922

Музейные экспозиции в преподавании русского языка и литературы. 1922

Экскурсии в Ферапонтов монастырь. 1922

Смолянки в портретах Левицкого. 1922

Спасо-Приморский монастырь. 1922

Художественная старина в связи с экскурсиями. 1922

Музейное экскурсионное дело. 1922

Жизнь и деятельность гуманитарных музеев с экскурсионной точки зрения. 1922

Мемуары и культурно-исторические экскурсии. 1922

Музеи как объект экскурсий. 1923

17. А. Ю. Якубовский.

Состояние гуманитарных экскурсий в современной школе II ступени. 1922

Историко-культурные экскурсии в трудовой школе II ступени. 1922

О границах познания историко-культурного объекта в связи с эмоциями историка. 1922

Экскурсия в петербургскую мечеть. 1922

18. А. Г. Ярошевский

Общая методика историко-культурных экскурсий. 1922

Бытовой материал Пскова в применении к экскурсиям. 1922

Экскурсии по уезду. 1922

Пограничье Эстонии с точки зрения средневековья как материал для экскурсий. 1922

Методика экскурсий по обществоведению. 1922

Северо-западные окраины России при построении школьного курса средних веков. 1922

ОБЩЕСТВО «СТАРЫЙ ПЕТЕРБУРГ – НОВЫЙ ЛЕНИНГРАД» (1921–1938)[1399]

По материалам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки

Друзьям – Томоко и Токуаки Баннай

В послеоктябрьские годы, когда еще не было учреждений по изучению и охране культурно-художественного наследия Старого Петербурга, группа различных специалистов и энтузиастов активно включилась в работу по сохранению и популяризации произведений искусства, памятников архитектуры и материальной культуры города.

«В те годы, – вспоминает Николай Павлович Анциферов, – я принадлежал к среде, которая не верила в возможность в бурях гражданских войн большевикам уцелеть. История учила, что всякая революция кончается каким-нибудь термидором, либо каким-нибудь брюмером. Однако я [и] мои товарищи и друзья считали своим радостным долгом помочь Советской власти в области культурной революции. „Радостным“, т. к. все мы были захвачены сознанием, живым ощущением пробуждения могучих сил народа. Все бурлило. Открывались новые возможности для применения своих сил. Создавались новые учреждения, где мы могли работать, новой жизнью закипали старые. „Какие огненные дали открывала нам река“ (Блок). Новые люди, нет, не люди, а социальные слои хлынули в культуру. Я и мои друзья по Эрмитажному кружку (основан в 1910 году. – А. К.) прежде всего смогли приложить свои знания в области музейной и экскурсионной работы»[1400].

Так возникла, подобно столичной «Старой Москве»[1401], краеведческая организация – общество «Старый Петербург».

Материалы общества «Старый Петербург – Новый Ленинград» находятся в Государственном музее истории Санкт-Петербурга (ГМИ СПб; фонд не зашифрован), Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб; ф. 32) и Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ, ф. 2134 и 1900).

Значительный корпус документов Общества, наиболее полно раскрывающий его деятельность, хранится в двух фондах Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ): архивах В. М. Лосева (ф. 443) и П. Н. Столпянского (ф. 741, оп. 1 и 2).

Вячеслав Михайлович Лосев (1890–1942) – краевед, библиограф и коллекционер; учитель в земской школе (1911–1912), домашний учитель (1909–1913), обучался в Археологическом институте (1913–1916), служащий Петроградского государственного банка (1916–1920), работал в Петропрофобразовании (1920–1923) и Сельскохозяйственном институте (1923–1934). С мая 1931 по март 1938 года состоял членом Общества; председатель библиографической секции (1931–1938), ученый секретарь Общества (1935–1938) и заведующий библиотекой[1402]. Позже работал в Библиотеке Академии наук и Институте истории.

Петр Николаевич Столпянский (1872–1938) родился в Петербурге в семье педагога (автора народных и солдатских азбук); обучался во 2‐м Петербургском реальном училище (1882–1890; не окончил), в 1892 году поступил в Харьковский технологический институт, потом перевелся в Петербургский (не окончил); техник и чертежник на постройке железной дороги в городе Глухове, помощник машиниста и техник-изыскатель (1894–1896). В 1896–1900 годах жил в Смоленске, состоял репетитором, корректором и сотрудником «Смоленского вестника». В 1900 году работает в Петербурге в редакциях «Северного курьера» и «Санктпетербургских ведомостей»; в 1905 году редактор социал-демократической газеты «Оренбургский листок»; в 1906‐м арестован по политическим мотивам. С 1908 года постоянно жил в Петербурге, служил библиотекарем в Художественном отделе Русского музея, лектор политуправления Балтийского флота (1919–1924), сотрудник Госиздата.

Один из первых петербургских историков-краеведов, автор многочисленных работ по истории города; состоял в Обществе «Старый Петербург» со дня основания, был членом его совета и председателем (1928–1930). Столпянский руководил экскурсиями по городу, в частности по Петропавловской и Шлиссельбургской крепостям, выступал с лекциями (прочитал более 1500 лекций), состоял хранителем кабинета газетных вырезок в Музее города (1919) и Музее революции (1920), заведовал историко-революционным отделом газеты «Красная звезда» (с 1920-го)[1403].

В Отделе рукописей РНБ (ф. 443 и 741) хранятся следующие документы: проект постановления Общества (б. д.); уставы Общества (1926, 1932, 1933); отчеты (в том числе и краткие) о деятельности Общества (1928–1935; часть из них датирована); бумаги Общества (1925–1930); протоколы заседаний совета (пять; 1935–1937) и президиума Общества (два; 1935–1938); протоколы общего собрания и резолюции (три; 1935); протоколы заседаний секции благоустройства и охраны памятников (четыре; 1935–1936); протоколы заседаний секции соцреконструкции (пять; 1935–1936); планы работы Общества, научных собраний, лекций и летних экскурсий (1934–1938); картотека членов Общества (с указанием даты избрания, домашнего адреса); документы В. М. Лосева и П. Н. Столпянского.

Отсутствующие в архивах материалы о начале деятельности организации частично восполняются изданием «Общество „Старый Петербург“. 1921–1923» (СПб., 1923), в котором излагается история возникновения этой организации и приводится отчет о деятельности краеведов за эти годы.

Возникновению общества «Старый Петербург», основанного 20 ноября 1921 года, предшествовал Семинарий по изучению Павловска, проведенный летом 1921-го[1404]. По инициативе искусствоведа Сергея Николаевича Жарновского и членов созданного им кружка ИЗО «были приглашены на организационное собрание все, кому могла быть дорога мысль о сохранении и изучении Петербурга. В результате этого Собрания сконструировалось Общество изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга и его окрестностей».

По выработанному и принятому уставу во главе Общества стоял совет из десяти человек, избираемый общим собранием. В первый совет вошли: председатель Лев Ильин (1880–1942) – искусствовед и архитектор, организатор и первый директор Музея города (1918–1928); вице-председатель, искусствовед Сергей Жарновский (1895 – после 1973); Борис Асафьев (псевд. Игорь Глебов; 1884–1949) – композитор, музыковед, заведующий музыкальной частью Академического центра Наркомпроса; Александр Бенуа (1870–1960) – заведующий Художественным отделом Эрмитажа; Петр Вейнер (1879–1931, расстрелян) – издатель, заведующий музеем Старого Петербурга (1918–1925); Валентин Зубов (1885–1969) – граф, основатель и директор Института истории искусств (1912–1925); Владимир Курбатов (1878–1957) – историк архитектуры, профессор Института истории искусств; Петр Столпянский (1872–1938); Сергей Тройницкий[1405] (1882–1948, репрессирован в 1935 году) – искусствовед, директор Эрмитажа (1918–1927), и Марк Философов (1892–1938, расстрелян) – заведующий Отделом памятников искусства и старины.

«Кроме того, было постановлено, для обмена живыми научными силами войти в сношение с Российским Институтом Истории Искусств и Союзом работников искусств»[1406].

5 декабря 1921 года состоялось первое заседание Совета, на котором сообщили «о легализации Общества, зарегистрированного за № 31 в Отделе Управления Петрогубисполкома 28/I-22 г.», и было предложено «организовать Бюро: Охраны, Музыкальное, Художественное и Бюро по семинариям».

Художественное Бюро, учрежденное 12 декабря 1921 года при участии членов Совета Льва Ильина и Александра Бенуа[1407], занималось устройством выставок.

Бюро по семинариям (в 1923 году преобразовано в экскурсионное), во главе которого стояли Л. А. Ильин, В. Я. Курбатов и С. Н. Жарновский, начало свою деятельность 1 января 1922 года открытием Семинария по изучению Старого Петербурга, в работе которого приняли участие 116 слушателей и профессора А. Ф. Кони, С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, В. Я. Курбатов, Б. Е. Райков, Л. А. Ильин, С. В. Рождественский и др., проведшие ряд лекций и экскурсий. При семинарии организовались группы: архитектурная, охраны памятников и художественная.

Продолжал свою деятельность Семинарий по изучению Павловска, основанный 10 мая 1921 года, под руководством Николая Анциферова и Георгия Петри[1408]. В течение лета 1922 года было проведено 127 экскурсий по дворцу и 17 – по парку. Для детей и младших школьников было разработано 35 специальных экскурсий («Сказка дворца», «Что говорят статуи (мифы)», «Красота в природе», «Празднества в Павловске», «Литературная экскурсия по Жуковскому» и др.)[1409].

Бюро охраны под руководством М. Д. Философова начало свою деятельность 15 мая 1922 года и, «поставив себе целью прежде всего произвести регистрацию художественно-исторических памятников, разбило город на 25 участков». Был полностью обследован Василеостровский район. Сотрудники Бюро (227 человек) вели обмеры, зарисовки и фотографирование памятников, заботились о принятии мер по их сохранению. Только за 1923 год было обследовано с составлением регистрационных карточек 352 дома, сфотографировано 130 памятников, сняты и переданы в Музей Старого Петербурга 18 уличных вывесок, представляющих художественную ценность; сотрудники Бюро прочли 41 лекцию и провели экскурсии[1410].

На Васильевском острове в 1923 году по инициативе Общества было основано два музея: Историко-бытовой музей (Волховский переулок, дом 1) и Музей купеческого быта 1840–1860‐х годов в доме купца Ковригина (6-я линия, дом 21)[1411].

Академический центр Наркомпроса 31 мая 1923 года передал Обществу для обследования, приведения в порядок и охраны памятник Петру I («Медный Всадник») и решетку вокруг него, снятую в 1903 году. Была образована «комиссия в составе: А. Н. Бенуа, С. Н. Жарновского (председатель), науч. сотр. Института Истории Искусств Е. А. Шульц, скульптора-художника В. В. Козлова (представитель Акцентра), худ. Г. Г. Бродерсен[а] (секретарь). <…> В настоящее время памятник приведен в полную исправность, а именно: пропавшие буквы заменены новыми, по форме своей согласованными с сохранившимися отпечатками пропавших букв на камне; трещины в гранитном подножии заделаны цементирующим раствором; памятник очищен от посторонних надписей, площадка вокруг памятника приведена в порядок и приступлено к постройке будки для сторожа, по проекту архитектора-художника Е. И. Катонина»[1412],[1413].

На Лазаревском кладбище (некрополь XVIII века), которое было передано Обществу Отделом коммунального хозяйства 31 мая 1923 года, были проведены раскопки (обнаружены неизвестные захоронения XVIII в.), проведены обмеры, зарисовки и снимки, собран обширный материал по истории некрополя. В отчете Общества говорится: «Приведение в порядок Лазаревского кладбища должно представить собой первый в России пример устройства Музея-кладбища»[1414].

«За истекший (1923 г.) состоялось 48 общих собраний Бюро Охраны и 13 заседаний его президиума»[1415].

Музыкальное Бюро в составе Бориса Асафьева, Любови Бенуа (рояль) и Александра Гаука организовало ряд концертов старинной музыки («Домашняя музыка Александровской эпохи»; «Моцарт»; «Вечер Россини») и «Вечер А. С. Пушкина» (Даргомыжский, Балакирев, Римский-Корсаков, Глазунов)[1416].

Семинарием по Петропавловской крепости и Зимнему дворцу в 1923 году руководили Сергей Платонов и Петр Столпянский[1417].

В 1923 году начали работать семинарий по экскурсионному изучению города (руководитель Н. П. Анциферов) и семинарий по Петергофу (руководитель Ф. Г. Беренштам). Также были образованы отделение Общества в северных окрестностях города (председатель профессор Г. Н. Боч), Научно-исследовательское Бюро (руководитель академик С. Ф. Платонов) и педагогическая комиссия для привлечения учащихся к изучению и охране памятников (председатель В. Р. Завитаев)[1418].

Общество проявляло интерес и к историко-этнографическому прошлому города.

В марте-апреле 1922 года общество «Старый Петербург» в зале Городской думы организовало «серию вечеров, посвященных воспоминаниям о былых петербургских балаганах», на которых «в виде иллюстрации была поставлена инсценировка при участии целого ряда уцелевших балаганных номеров»[1419]. С сообщениями о разных периодах гуляний выступали Анатолий Кони[1420] (1840–1850‐е годы), Петр Гнедич (1860–1870‐е годы) и Александр Лейферт[1421] (1880–1890‐е годы). Кроме того, на одном из собраний в Театральном музее дал представление бывший «дед» Марсова поля С. И. Тимофеев[1422].

28 апреля 1923 года при обществе была образована комиссия по реконструкции народных гуляний и развлечений (председатель – А. В. Лейферт, члены – А. Н. Бенуа, С. Н. Жарновский, И. А. Фомин), которой был «теоретически подготовлен и разработан весь необходимый материал по организации народных гуляний»[1423], «установлена программа развлечений» и форма, «которую они должны принять в настоящее время»[1424].

Общество «Старый Петербург» в 1923 году арендовало на три года для проведения гуляний большой манеж бывшего Николаевского кавалерийского училища на Лермонтовском проспекте[1425]. В декабре 1923 года там было устроено «Грандиозное рождественское гулянье» «по программе, хотя и забытой, но далеко не изжитой», на котором выступали «деды», раешники, петрушечники, паяцы, акробаты, фокусники, клоуны, гармонисты, гусляры, рожечники. В балагане, сооруженном в манеже, шла постановка Экспериментального театра «Обряд русской народной свадьбы» (по этнографическим материалам северных губерний, отобранным В. Н. Всеволодским)[1426]. Специально для этого праздника Общество купило у С. И. Тимофеева «две карусели по шестнадцать деревянных лошадок и по четыре коляски в каждой», а также «одну перекидную качель с восьмью люльками»[1427].

Однако попытка Общества применить традиционные формы народных гуляний к новым социально-общественным условиям была обречена на провал.

Историко-мемориальная комиссия (образована в 1923 году) занималась составлением картотек по истории города, архитектуре, быту и революционному движению.

«Последняя квартира А. С. Пушкина (Мойка, 12)» была принята Обществом «в свое ведение в 1925 г. и восстановлена в первоначальном виде»; в 1930 году квартиру передали Пушкинскому Дому[1428].

И только в Уставе Общества, изданном в 1926 году тиражом 500 экземпляров, были окончательно сформулированы цели и задачи организации:

§ 1. «Общество „Старый Петербург – Новый Ленинград“» действует в пределах г. Ленинграда и Ленинградской губернии.

§ 2. Общество имеет основной целью охранение выдающегося художественного облика Старого Петербурга и содействие строительству Нового Ленинграда, в художественной связи с его монументальными памятниками.

§ 3. Ближайшим образом в задачи Общества входит:

а) Изучение, исследование и фиксация художественно-исторических и социально-бытовых памятников Старого Петербурга и его района.

б) Научная разработка вопросов по охране и восстановлению памятников искусства и старины.

в) Популяризация среди широких масс историко-художественных сокровищ Старого Петербурга и его района.

г) Выработка идеального плана регулирования будущего Ленинграда и его района, исходя из требований охраны памятников и облика Старого Петербурга.

§ 4. Общество состоит в ведении Главного управления научных и научно-художественных учреждений Народного Комиссариата просвещения в Москве, куда и направляет регулярно свои отчеты о своей деятельности и доклады по вопросам компетенции Общества.

Помимо этого, Общество «заслушивает и обсуждает в своих собраниях научные доклады, организует публичные чтения, диспуты, литературные, музыкальные и театральные выступления»; организует учебные курсы, экскурсии и поездки, устраивает музеи и выставки, создает библиотеки, собирает коллекции, публикует труды сотрудников; Общество является добровольным и существует на членские взносы и доходы от продажи изданий[1429].

Дважды в месяц «для поддержания связи с широкими массами населения и пропаганды целей и задач Общества» проходили открытые собрания «с чтением лекций по вопросам изучения прошлого города и его художественных памятников», на которых выступали Ф. Г. Беренштам («К постройке архитектором Растрелли дома Кантемира на Миллионной улице»), В. Я. Курбатов («Историко-художественные памятники Петербурга и методы их изучения»), В. М. Лосев («Историки Петербурга: А. И. Богданов, В. Г. Рубан, П. Н. Петров, М. И. Пыляев»[1430]), П. Н. Столпянский («Памятники Петербурга»), Н. В. Успенский («Историко-художественное обозрение Лазаревского кладбища»), А. Г. Яцевич («Пушкинский Петербург»; «Грибоедов в Петербурге»), Г. А. Гуковский и С. Г. Вышеславцева («Русская поэзия XVIII века») и др.[1431]

Десятилетие «Старого Петербурга – Нового Ленинграда» (1931) совпало с утверждением нового устава, согласно которому Общество обязалось «строить всю свою деятельность в соответствии с общегосударственным планом народного хозяйства и социально-культурного строительства, и практически будет участвовать в осуществлении очередных задач Советской власти»[1432].

За прошедшее десятилетие было созвано свыше 450 научных собраний, «посвященных различным вопросам изучения, популяризации и охраны памятников искусства, революции и быта города, также как и содействию строительства нового Ленинграда».

Сотрудники Общества сфотографировали и обмерили более 2 тысяч зданий и памятников, составили на них паспорта, провели регистрацию памятных досок и городских металлических изделий, представляющих художественную ценность (решеток, оград, балконов, крытых подъездов, тумб, фонарей, кладбищенских памятников).

В Откомхоз и консультативное бюро Главнауки был представлен список всех городских художественно-исторических и революционных памятников. В результате была создана комиссия при участии Общества «для обследования выдающихся памятников города».

По инициативе Общества были отменены решения о засыпке Зимней канавки и перестройке Гостиного двора, отреставрированы памятники Лазаревского кладбища, проведен конкурс на установление обелиска на месте гибели Пушкина.

Завершилось обследование петербургских кладбищ (с описаниями, обмерами и фотофиксацией), и был представлен проект создания на них «зеленого кольца» – единого городского парка, с сохранением художественно-исторических надгробий[1433]. В Отделе рукописей РНБ хранятся два документа по итогам этого обследования: «Список могил на кладбищах Ленинграда, охраняемых Обществом „Старый Петербург – Новый Ленинград»“, с указанием имени захороненного, его профессии, дат жизни и смерти (1930‐е гг.; ф. 443, ед. хр. 217); «Некрополь бывшего Воскресенского Новодевичьего монастыря в Ленинграде» (1932‐е гг.; машинопись, без шифра).

Представители Общества входили в состав Архитектурного комитета при Ленсовете, оказывая квалифицированную помощь по планировке, оформлению и новой окраске города, реставрации исторических зданий (Адмиралтейства, Петропавловской крепости, Академии наук, Зимнего дворца, Филармонии, Смольного собора, Таврического дворца и др.), восстановлению садов и парков.

Проблемы нового градостроительства и благоустройства обсуждались на заседаниях Общества с привлечением различных организаций. Сотрудники принимали участие в работах музейного совета и инспекции по переименованию улиц, в городском научно-экспертном совете по делам искусств.

Регулярно проводились публичные чтения и диспуты, устраивались вечера и выставки (художественно-исторические памятники Павловска; зарисовки старого города, кладбищенских памятников, районов нового строительства; выставка работ членов Общества).

В зале Капеллы состоялась серия художественно-лекционных вечеров на тему «Старый Петербург в искусстве, революции и жизни» с участием Петра Столпянского («Легенды и были Старого Петербурга»; с 50 световыми картинами), Алексея Толстого (отрывок из романа «Петр I»); Андрея Яцевича («Театр в Старом Петербурге», с 75 диапозитивами; «Петербург в картинах старых художников»), Александра Прибылева («Подкоп народовольцев на Садовой улице»), актера Николая Ходотова (отрывки из «Белых ночей» и «Идиота» Достоевского), пианистки А. В. Нечаевой («Фантазия» Шопена) и др.[1434]

1 сентября 1931 года Облисполком учредил Бюро охраны памятников, в состав которого вошли также представители «Старого Петербурга – Нового Ленинграда», а Общество возглавил профессор Николай Михайлович Осипов. По просьбе Государственной академии истории материальной культуры члены Общества составили подробные анкеты на 152 памятника, состоящих под охраной государства, разработали план и технические способы их реставрации[1435].

Библиографическая секция, созданная в 1931 году В. М. Лосевым[1436] и С. М. Земцовым, подготовила ряд тематических картотек по архитектуре петровской эпохи (С. М. Земцов), по кладбищам (М. Морозов), городу (А. Г. Яцевич), его окрестностям и театрам. К концу 1932 года картотека секции составляла более 4500 библиографических карточек[1437].

Научные собрания Общества и заседания секций вначале проходили в доме Мятлевых (Исаакиевская площадь, 9/2), с 1924 года – во дворце Бобринских (Красная улица, 60; ныне Галерная), в Академии художеств (тогда Институт пролетарского искусства), Доме ученых, Аничковом дворце, особняке баронессы Р. С. Гинцбург (улица Халтурина, 14; ныне Миллионая), Доме архитектора (улица Герцена, 52; ныне Большая Морская), на квартире профессора Н. М. Осипова (Адмиралтейский проспект, 12).

В 1930‐х годах в обществе действовали шесть секций: соцреконструкции города, охраны памятных мест, благоустройства и охраны памятников, библиографическая, литературная и культмассовая.

Общество участвовало в обсуждении проектов реконструкции, в связи с генеральным планом соцреконструкции Ленинграда: Петропавловской крепости и прилегающей к ней местности, Русского музея, оформления Смольного, пристаней и набережных Невы.

Для Отдела благоустройства была проделана работа по сохранению городских кладбищ. По настоянию Общества в 1933 году были приведены в порядок могилы Марии и Ольги Ульяновых на Волковом кладбище[1438].

При участии Общества в 1935 году была впервые проведена реставрация памятников: Петру I (Медного Всадника и у Инженерного замка), Володарскому (у Володарского моста), Борцам революции на Марсовом поле, В. И. Ленину на броневике (у Финляндского вокзала), Барклаю-де-Толли и Кутузову (у Казанского собора), Суворову (на Марсовом поле), М. Глинке (на Театральной площади), Николаю I (на Исаакиевской площади), памятник Стерегущему (в Александровском парке), Московских и Нарвских триумфальных ворот, скульптур на лестнице Инженерного замка, решетки Летнего сада[1439].

Общество привлекалось к обсуждению вопросов охраны и реставрации исторических зданий: Адмиралтейства, Зимнего дворца, Главного штаба, Академии художеств, Биржи и Пажеского корпуса. Участвовало в благоустройстве исторических садов и парков, проводило выездные заседания на фабриках и заводах[1440].

На заседаниях секции соцреконструкции выступали с докладами Н. М. Осипов («Основные установки плана реконструкции Ленинграда и задачи Общества»), А. Г. Яцевич («Архитектура Ленинграда в связи с его реконструкцией»), В. М. Лосев («К изучению исторических планов Петербурга»; «История Зелениных улиц в связи с их реконструкцией»; «История Колтовских улиц в связи с их реконструкцией»; «Из прошлого Петербургской стороны: планировка, архитектура, история улиц, быт»); другие сотрудники тоже делали сообщения о прошлом и настоящем улиц[1441].

Регулярно велись обзоры литературы по истории Петербурга-Ленинграда, оказывалась справочно-консультативная помощь организациям и отдельным лицам, проводились экскурсии для членов Общества и слушателей Рабочего университета при Эрмитаже[1442] по городу и окрестностям[1443].

За период с 1926 по 1938 год были изданы труды Общества: С. А. Безбах «К истории краеведческой работы в Ленинграде» (Л., 1926); «Старина и искусство. Сборник статей» (Л., 1928. Вып. 1); А. Г. Яцевич «Пушкинский Петербург» (Л., 1930, Вып. 2; Л., 1931, Вып. 3); В. М. Лосев «Наследие бывшего Александринского театра. 1832–1932. Библиографический указатель юбилейной литературы» (Л., 1932. Вып. 4); А. Г. Яцевич «Крепостные в Петербурге» (Л., 1933. Вып. 5).

В 1930‐х годах прошли вечера, посвященные современному искусству, а также вечера памяти А. С. Пушкина, А. Ф. Кони, И. С. Тургенева и П. И. Чайковского.

На литературной секции выступили с сообщениями С. С. Данилов («Первое представление «Ревизора»), В. М. Лосев («Петербург и поэты XIX века»; «Окрестности Ленинграда в поэзии»; «Тургенев и Петербург»), В. А. Мануйлов («Петербург-Ленинград в художественной литературе») и М. Н. Куфаев («Исследование о петербургской книге в первой четверти XIX века»)[1444].

Общество, видя, что «вопросы изучения архитектуры не привлекают к себе внимания советской общественности», осенью 1933 года организовало цикл лекций по истории архитектуры. К чтению были привлечены крупнейшие историки архитектуры: академик Г. И. Котов, профессора Н. Б. Бакланов, О. Ф. Вальдгауер, Я. Г. Гевирц, В. Я. Курбатов, К. К. Романов и Ф. И. Шмидт[1445].

В 1935 году состоялось 94 заседания, было заслушано 56 докладов, проведено 40 экскурсий; организованы курсы для «поднятия квалификации младших домовых работников» (дворников; охвачено 100 человек). С учетом конъюнктуры и обстановки того времени в отчете указано: «Общество использовало в своей работе принципы стахановского движения, а также удалило из своих рядов „балластный элемент“».

Для Облплана составлена библиография по истории города, в связи с генеральным планом его реконструкции; члены Общества редактировали историко-художественную часть справочника «Весь Ленинград» и путеводители по городу. Давались справки и отдельным лицам (например, Демьяну Бедному и профессору Николаю Пиксанову).

Проведено обследование Державинского дома (набережная реки Фонтанки, 118), Иезуитского дома (набережная канала Грибоедова, 8), здания Артиллерийского музея в Кронверке и др.

Общество разработало план и указало технические способы реставрации памятников и устранения коррозии. Эксперты внесли ценные указания в проекты реконструкции (в связи с генеральным планом соцреконструкции города) Петропавловской крепости и прилегающей к ней местности, Русского музея, Смольного, оформления пристаней и причалов на Неве и каналах. На предприятиях и учреждениях прочитано 70 лекций и докладов[1446].

По инициативе общества и при его участии в 1935 году были открыты мемориальные доски на домах, связанных с памятью А. С. Пушкина (Красная улица, 53; ныне Галерная) и М. Ю. Лермонтова (улица 3 Июля, 61; ныне Садовая). Общество ходатайствовало об установлении памятной доски на доме № 26 по проспекту Майорова (ныне Вознесенский), где находился исполком «Народной воли», и о снесении часовни у Летнего сада, на месте покушения на Александра II (снесена в 1930 году)[1447].

Регулярно проводились экскурсии для рабочих, на предприятиях читались лекции по истории и реконструкции города. Специалисты Общества оказывали постоянную научную и практическую помощь в разработке мероприятий по охране, реставрации и восстановлению памятников и исторических зданий, по благоустройству города; участвовали в работе инспекции по переименованию улиц.

Общество объединяло не только авторитетных знатоков старины, но и людей самых различных профессий: литераторов, педагогов, врачей, научных работников, инженеров, рабочих, учащихся – всех, кому было дорого прошлое и будущее города.

25 апреля 1935 года профессор Осипов на очередном заседании сообщил, что Обществу «в довольно некультурной форме» отказали пользоваться помещениями Аничкова дворца, а сотрудник Ленсовета «дал совет о желательной самоликвидации Общества, как не проявившего себя», и предложил изменить название на «Общество изучения Ленинграда», а также пересмотреть устав. Однако Общество не изменило название и сохранило прежний устав[1448],[1449].

Общество продолжало активную деятельность и в последующие годы, проводя ежемесячно до десяти заседаний. В марте 1936 года на секции благоустройства и охраны памятников Б. Я. Митник выступил с программным докладом «Реставрация ленинградских памятников в 1935 году и перспективы реставрации на 1936 год»[1450]. На заседаниях секций охраны, благоустройства и соцреконструкции обсуждались сообщения сотрудников «о домах интересных в архитектурном, бытовом и общественных отношениях», об истории наименований улиц, о состоянии дворца принца Ольденбургского на Дворцовой набережной и памятника Глинке на Театральной площади, о принятии мер по охране памятников в Детском (Царском) Селе и верстового столба у Нарвских ворот, о приведении в порядок места дуэли Пушкина, о превращении улицы Зелениной в транспортную магистраль, ведущую в Центральный парк культуры и отдыха на Крестовском острове. Обсудили новый путеводитель по городу, и даже был составлен план работы на 1938 год[1451].

Павел Блинов в публикации «Общество Старый Петербург – новый Ленинград» пишет: «В середине тридцатых годов снизилась активность в научной и культмассовой работе многих его (Общества. – А. К.) членов. Значительно уменьшился состав Общества к концу 1937 года. Организационные принципы, на которых строилась его деятельность, уже не могли в тех условиях удовлетворять растущих интересов города. Охраной и пропагандой стали заниматься учреждения, имеющие постоянные штаты сотрудников. Это и послужило причиной ликвидации Общества. Оно было упразднено по предложению сектора надзора Ленинградского Совета в начале февраля 1938 года»[1452].

Блинов, мягко говоря, лукавит. На 1 декабря 1934 года в Обществе числилось 467 членов (в 1932‐м – 207; в 1933‐м – 301)[1453], а о его активной деятельности уже говорилось выше. Автор этой публикации обошел вниманием главное. Уже в середине 1920‐х годов началось идеологическое наступление на исторические науки (к которым относились как к «старому хламу»): это, в частности, коснулось краеведческого движения, гуманитарного экскурсиеведения и музейного дела, а охрану памятников передали местным властям. Погромом науки и культуры в эти годы занималась Надежда Крупская; при ее участии в 1924 году был ликвидирован Петроградский научно-исследовательский экскурсионный институт.

6 марта 1938 года на бланке Общества (проспект 25 Октября, 39; ныне Невский проспект; бывш. Аничков дворец) В. М. Лосеву была выдана справка, что он состоял «членом Общества с мая 1931 г. до момента ликвидации Общества по март 1938 г.»[1454].

Так была разгромлена последняя культурная институция по изучению и охране наследия Северной столицы – общество «Старый Петербург – Новый Ленинград», которое самоотверженно спасало памятники и сооружения, брошенные на произвол судьбы новою властью.

Документальные материалы, связанные с деятельностью Общества, – важный источник по истории науки, краеведения, экскурсионного и музейного дела.

* * *

«В 1920–1922 годах Общество „Старый Петербург“ – вспоминает Владислав Ходасевич в очерке „Дом Искусства“, – переживало эпоху расцвета, который поистине можно было назвать вдохновенным. Причин тому было несколько. <…> Во-первых, по мере того, как жизнь уходила вперед, все острей, все пронзительней ощущалась членами общества близкая и неминуемая разлука с прошлым – отсюда возникало желание как можно тщательнее сберечь о нем память. Во-вторых (и это может показаться вполне неожиданным для тех, кто не жил тогда в Петербурге), именно в эту пору сам Петербург стал так необыкновенно прекрасен, как не был уже давно, а может быть, и никогда. Люди, работавшие в „Старом Петербурге“, отнюдь не принадлежали к числу большевиков. Некоторые из его руководителей впоследствии были расстреляны – достаточно назвать хотя бы П. Вейнера. Но как и все другие, обладавшие чувством, умом, пониманием, они не могли не видеть, до какой степени Петербургу оказалось к лицу несчастье. <…> Петербург стал величествен. Вместе с вывесками, с него словно сползла вся лишняя пестрота. Дома, даже самые обыкновенные, получили ту стройность и строгость, которой ранее обладали одни дворцы. Петербург… утратил все то, что было ему не к лицу. Есть люди, которые в гробу хорошеют: так, кажется, было с Пушкиным. Несомненно, так было с Петербургом. Эта красота – временная, минутная. За нею следует страшное безобразие распада. Но в созерцании ее есть невыразимое, щемящее наслаждение. <…> В этом великолепном, но странном городе жизнь протекала своеобразно. В смысле административном Петербург стал провинцией. <…> Зато жизнь научная, литературная, театральная, художественная проступала наружу с небывалой отчетливостью. Большевики уже пытались овладеть ею, но еще не умели этого сделать, и она доживала последние дни свободы в подлинном творческом подъеме. Голод и холод не снижали этого подъема – может быть, даже его поддерживали»[1455].

АЛЬБОМ ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ГОРНОГО[1456]

Рашиту Янгирову

Сергей Горный – литературный псевдоним Александра-Марка Авдеевича Оцупа (1882, Остров Псковской губернии – 1948, Мадрид), – поэта-юмориста, пародиста и прозаика[1457].

Александр был первенцем в семье «кронштадтского мещанина Авдия Мордуховича Оцупа» и его «законной жены Рахили»[1458]; затем появились братья[1459]: Михаил, Сергей, Павел, Николай, Георгий и сестры Евгения[1460] и Надежда[1461]. Отец Горного был купцом[1462] (в гильдиях не состоял), а не придворным фотографом[1463], «служил секретарем» у заводчика Шмидта[1464].

Детство Александра прошло в Острове. Горный вспоминает «бамбусь» – так он звал бабушку, которая была «самая добрая и смешная, т. е. любимая „бамбусь“ на свете»[1465]. Но особенно он любил деда-купца, владельца лавки. «Может быть, я бессознательно чувствовал какую-то непреложную правду жизни и преемственность своей связи с ним. Я был на него похож, я это чувствовал. <…> Мучительно, до слез люблю его: за то, что не суетится и знает что-то, чего другие не знают. <…> Вся моя прошлая, необъятная жизнь в этом деде и будущая во мне самом – так странно слиты вместе, так победно, так торжествующе»[1466]. «Я уже давно прочно ощущал, с гордостью, что я внук купца»[1467].

Александр впервые увидел Петербург в конце 1880‐х годов. С начала 1890‐х он постоянно живет в родительском доме в Царском Селе на Церковной улице[1468]. В 1907 году скоропостижно умирает его отец, которого, как пишет Горный, «мы очень любили»[1469].

В 1900‐м Александр Оцуп оканчивает с золотой медалью Николаевскую Царскосельскую гимназию[1470] (позже в ней будут учиться его братья), а в 1908 году – с отличием Горный институт[1471],[1472]; с 1910‐х годов он директор гвоздильного завода в Екатеринославле[1473].

Под псевдонимом Сергей Горный (от профессии) Александр Оцуп с 1906 года печатался в различных петербургских периодических изданиях, был постоянным сотрудником журналов «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». В 1910‐х годах вышли его книги: «По-новому (и др. юмористические рассказы)» (СПб., 1912), «Почти без улыбки. Парадоксы. Силуэты» (СПб., 1914), «Узоры по стеклу» (СПб., 1914), «Ржавчина духа» (СПб., 1917).

В 1920 году Горный оказался в Берлине[1474]. О том, как это произошло, говорится в обзоре «Судьба и работы русских писателей, ученых и журналистов за 1918–1922 гг.»:

Сергей Горный (Александр Авдеич), автор книг «Почти без улыбки», «Ржавчина духа» и др. (в изд. «Новый Сатирикон», «Журнал журналов» и др.), последние годы проживал в Екатеринославле, принимая ближайшее участие в редакции «Приднепровского края». В 1918 году переехал в Киев, откуда вынужден был бежать от петлюровцев в Одессу. После падения [Одессы] весной 1919 года служил в деникинские дни в Черноморском флоте. Вернувшись в Екатеринослав, после взятия его добровольцами, попал в руки махновцев во время нежданного налета их на город, и был тяжело ранен при отступлении эшелона добровольцев[1475]. С незакрывшейся раной, после падения Деникина, был эвакуирован англичанами и провел на острове Кипре полтора года[1476]. Сотрудничал в «Последних новостях». Ныне живет в Берлине (Victoria-Luise-Platz, 9), принимая участие в повременных изданиях и являясь редактором берлинского издания «Свободных мыслей»[1477].

Сергей Горный в Берлине публикует очерки об эмигрантской жизни и воспоминания о покинутом Петербурге в журналах «Веретено», «Веретеныш», «Жар-Птица», «Наш век», «Наш мир», «Театр», «Театр и жизнь», «Театр и музыка», в газетах «Время» и «Руль». Он также сотрудничает в периодических изданиях: «Возрождение» и «Русская газета» (Париж), «Русское дело» (София), «Русское слово» (Варшава), «Сегодня» и «Сегодня вечером» (Рига) и др.

В Берлине издаются все его книги: «Янтарный Кипр» (1922), «Пугачев или Петр? (Душа народа). Психологические этюды» (1923), «Санкт-Петербург (Видения)» (1925), «Всякое бывало» (1927), «Ранней весной» (1932), «Только о вещах» (1937).

Судя по письмам Горного к Александру Амфитеатрову, он остается в Берлине в 1940‐х годах и только в конце жизни поселяется в Мадриде.

В своих очерках Горный одержимо возвращается к прошлому, особенно к детству. Еще находясь в России, вспоминая юную пору, он писал: «Почему мы не можем уже, никогда не сможем больше жить этой наивной, глубокой, яркой жизнью»[1478]. Позже он признается: «Если б знать, что жизнь потом будет злою и сквознячной – на ветрах и в постылости, без ласки, – надо бы дольше в детстве держать у щеки эту беличью, легкую кругляшку (почку на вербном прутике. – А. К.). <…> Знать бы, что жизнь такая будет впоследствии, постоять бы тогда подольше. Позадержать бы всю тогдашнюю жизнь. Может быть, ничего потом, кроме нее, и не было. Она одна была ладная, и складная, и ясная, и голубая-прозрачная. Так в ней все помнишь. <…> Все тогда было легкое. И мы сами. Может быть, потому и помнишь и благодарно, и светло, и улыбаясь»[1479]. «А не кажется ли вам, что для подлинной любви нет „мелочей“ – и что цепляется она памятью, ревнивой и оберегающей, именно за пятнышки, крапинки воспоминаний. Мыслят ведь не „категориями“, не „теоремами“, а пятнами. Они проплывают, и вдруг из‐за них выглядывает все прошлое: и большое, и малое, и тогдашняя боль, и снежная радость. <…> Такое наше детство. Нестерпимо лучистое. Как ковчег в серебре»[1480],[1481].

В 1922 году он публикует в Берлине три очерка о детских годах в Острове под общим заголовком «На родине»: «Незабываемое», «Дед», «У реки»[1482].

А вскоре выходит серия этюдов, посвященных покинутому городу: «Санкт-Петербург (Видения)» (Слово. Рига. 1922. № 32. С. 3); «Вывески (По русской улице)» (Жар-Птица. Берлин. 1922. № 9. С. 33–34); «Вывески (этюд)» (Наш мир. Берлин. 1924. № 10. С. 119–121); «Питер (этюд)» (Наш мир. Берлин. 1924. № 24. С. 249–251); «На Неве (этюд)» (Русская газета. Париж. 1924. 3 июня) и др.

Эти этюды вошли в книгу «Санкт-Петербург (Видения)», опубликованную в 1925 году мюнхенским издательством «Милавида», которая осталась не замеченной в России, но получила многочисленные и восторженные отзывы в периодике русского зарубежья – в Белграде, Берлине, Париже, Риге, Софии[1483].

В 1931 году, когда в Берлине отмечался литературный юбилей писателя, газета писала: «Его [Горного] исполненные подлинного мастерства этюды и клочки воспоминаний о России, пронизанные искренней любовью к покинутой родине, к трогательным мелочам ушедшего быта, нашли широкий отклик в читательской массе. За двадцать лет Сергеем Горным выпущено немало книг – наибольший успех выпал на долю двух последних („Санкт-Петербург“ и „Всякое бывало“)»[1484].

В 1932 году Горный в «Автобиографии» сообщал:

Раньше был пересмешником и пародистом. Что-то схватывал, прищуривался и той же хваткой зеркально подражал. Потом прошло. Задумался. И сквозь смех явилась (сперва не сразу, такими тихими вечеровыми струями, как воздух потеплевший) тихость, пристальная дума. Но видел все еще смутно, неясно. Что-то ускользало, звало и не давалось. Вот именно «почти». Так и книга называлась.

Пришли ветровые годы, гуденье, неистовство. О чем-то спорил, кляня и истекая беспомощной, вдруг осознанной любовью к России. Это была книжка памфлетов «Ржавчина духа».

Налетело. Пришли. Ударили штыком. Глубоко заглядывая в глаза, наклонилась смерть. И вся та прежняя жизнь ушла. Навеки.

Началась вторая.

А во второй был изнемогающий жар, неистовое солнце; полтора года на острове Кипре. Кактусы, белые звонкие стены – пестрые базары Востока, медленные в качаниях верблюды с доброй отвисшей губой.

И была опять два раза – смерть.

Смерть.

Но уже иная, не гогочущая, не на острие штыка. А льдистая, холодная, голубая: хлороформ, эфир повторных операций.

Маленькая книжечка издательства «Мысль» – «Янтарный Кипр» (1922).

Думы о России – в книжке «Пугачев или Петр?» (1923).

Тоска, и боль, и беспомощная любовь в «Санкт-Петербурге» (1925).

Кусочки. Виденья. Нестерпимо – ясно и четко – таким хрустальным коридором – вставало во мне прошлое. Брал его скорей, скорей. Заклинал словами.

Потом сборник «Всякое бывало» (1927).

И, наконец, последняя книга «Ранней весной» (1932).

О них говорить не могу. Слишком они еще свежи, не преодолены, не изжиты мной. Пусть уж о них говорят другие, – те, до кого дойдет их горько-радостное звучание.

1932 г.[1485]

Вот, к примеру, как откликнулся один из современников, бывший петербургский публицист Петр Пильский, на появление книги Горного «Санкт-Петербург (Видения)»:

В неисчерпаемой литературе, посвященной Петербургу, среди нарядных од, лирических признаний, торжественных песнопений, красочных описаний, есть изумительные слова, незабываемые образы, неперечислимое разнообразие оттенков чувства, и Петербург предстает, то величественным, то мрачным и загадочным, блистательным и обреченным, то немым в своей гранитности, то сказочным в тайне своего возникновения, то холодным и далеким, то близким и родным, но всегда неизменный в своих властных чарах, подавляющий и потрясающий великолепием массивности, в гордых доспехах своей немеркнущей вечности.

На этот город разные взирали разно и различно ощущали его таинственную душу. И только никто до сих никогда не окутывал его такой нежностью, как Сергей Горный. Сейчас вышла его книга – «Санкт-Петербург (Видения)».

По своему отношению к этой теме, она – единственная, ни на что больше не похожая – одна. В таком ключе о Петербурге не писал никто. Здесь ни пышности, ни восторгов, ни грандиозности – ничего. Перед вами простой Петербург, будничный край, милая человеческая жизнь. Это – Петербург буден, без всякой торжественности, лишенный своей огромности, без табельных дней, притихший, ласковый и интимный.

Здесь Петербург – страна задумчивости и уюта, – домашний, семейный, скромный Петербург, город-затишье, город неслышного быта, сохраненный для будущего благодарной памятью, неподдельной любовью, налелеянный необыкновенной, нерушимой привязанностью человека к дому, к очагу и колыбели.

Книга – тиха. Ласковый рассказ протекает в мечтательном полусне. Но видения отчетливы. Их ясность поразительна. У С. Горного литературная память исключительна в своей бережливости. Через целые десятилетия, сквозь пестроту годов, не ущербленная ни разлукой, ни бедами, ни отдаленностью, ни новыми впечатлениями, она пронесла эти далекие дни детства и юности с редчайшей, осторожной осмотрительностью, как драгоценный дар, как негасимую, единственную любовь.

Здесь тонко и трогательно все: благородная тонкость языка, оживленные мелочи, раскрытое сердце, искренность лиризма, молитвенная бесшумность слов, тщательность рисунка, деликатность прикосновений, добросовестность изображений лиц, улиц, предметов, звуков, оттенков.

Об этом огромном городе, его красках, его снеге, лихачах, шарманках, игрушках, книгах, людях, мостовых, его утрах и вечерах, его санях, вывесках и детях Сергей Горный говорит так, как ботаник может рассматривать в микроскоп части нового невиданного растения, изучая его чашечку, и пестик, и пылинки, его жизнь и еле слышный аромат. <…>

Его Петербург встает вдали от парадов, от франтовства, от грома проспектов. В сущности, этот Петербург, Петербург С. Горного, совсем не столица, и уж, конечно, не резиденция. Этот Петербург прежде всего кров. Это почти глухая провинция, быть может, какое-то собственное личное поместье С. Горного. Так вспоминать, так любить, так чувствовать можно только старый отеческий дом. И когда читаешь эту книгу, кажется, что и в самом деле речь идет о старине, – ах, конечно, не исторической, не музейной. Нет, о доброй и ласковой, нас обнимающей, теплой старине родного угла. И в Петербурге С. Горному дороги именно углы, тени, милые подробности, сущие пустяки, совсем незаметные вещи, – леденцы, картонные барашки, брелоки, синие кучерские пояса, витрины, занавески, желтый свет фонарей.

В конце концов, в чем дело?

А в том, что и этот «Санкт-Петербург» – только одна обширная глава огромной неисчерпаемой книги Сергея Горного, и эта книга, эта все исчерпывающая его исповедь, его единственное произведение, труд всей его жизни назовется коротко и четко «Детство». <…>

Конечно, она [книга] написана нашим современником и молчаливо посвящена петербуржцам, его поколению изгнанников. Для них она – альбом покинутого края. Из него автор создал сейчас страну простых, нами незамеченных, очаровательно печальных чудес»[1486].

Для Горного город – старинная «Санкт-Петербургская гравюра»[1487], «у него заколдованная, прозрачная красота старых гравюр»[1488].

Что касается панорам города, которые, как правило, встречаются в мемуарах «с того берега», то Горный приводит только вид с моста на Васильевский остров, где прошли его студенческие годы.

Отсюда вид был просторней и воздушней. И, если обернуться назад, – Васильевский был подернут непередаваемой пылью, словно налет на старинных гравюрах. Домики и каменные кубики, черные мазки окон и кой-где дыхание дыма над крышами – все это было одной игрушечной, слаженной стенкой. Это был необыкновенный час. Понятно, сумерек еще не было. Может быть, было три или четвертый. Но чуть заметная кисея, почти не видная, – задумчивый тюль, – уже спускалась в воздухе, как занавес. Это не мешало небу быть выпуклым и стылым, с фарфоровой покатостью, опрокинутой над Невой. Фонарей еще не зажигали: это главное. Фонарщик с лестницей пробегал немного позже, – на двадцать или тридцать минут позже. А пока все было еще дневным, серым и обласканным. День неохотно прощался. В нем была еще последняя четкость: и в углубленном, фарфоровом овале неба, чашкою опрокинутого над Невой; и в одиноком прохожем, который в этот час всегда был виден на сероватом, неверном снегу. Он был виден с Николаевского моста. Или это был Дворцовый?[1489]

Сергей Горный, у которого по свидетельству современников была великолепная память[1490], будто не помнит, с какого моста увидел одинокого прохожего – с Николаевского или Дворцового. В другом месте книги он вновь возвращается к этому эпизоду: «Идешь по Николаевскому. Или это был Дворцовый? <…> Еще нет вечера. Но свод над Невою стал серо-фарфоровым. <…> Хочется задержать этот миг. И прохожего на полыньи, и сенатскую желтизну на том берегу»[1491].

Он мечтает о том, что если вернется в Петербург, то не забудет зайти в магазин открыток. «Открытки? Заверните и их. Да и Фальконета. И угол Морской, и Невского, и вид магазина Главного Штаба и арку, – понятно, арку этого Штаба с большими, солнечными лошадьми. И колонну. И решетку дворца. И, разумеется, шпиль на той стороне. Хотя он у меня уже есть в альбоме и есть в сердце. Хотя он пронзил меня раз навсегда, и потому неистребима в душе моей эта холодная стылость закатного неба и хмурящийся, точно засыпающий в сумерки, фасад Зимнего и большая барка, которую поворачивает как раз посредине Невы маленький, задорный буксирный пароходик»[1492].

Для него город вне времени, вечный любимый сон, к которому можно вернуться в любом месте, перелистывая «альбом» воспоминаний.

Было в ней, в этой желтизне что-то музейное и старинное. Такими же были стены министерств у Чернышева моста, когда, едва перейдя Фонтанку, можно было войти в узкие, похожие на петербургский сон, переулки: справа и слева желтоватые стены с теми же окнами (в нижнем этаже они были меньше обычного и чуть отступали от улицы – широким, просторным подоконником); и с теми же прямыми, углубленными желобками меж окон – в два и три ряда. Этот коридор (казалось, что идешь по старинному Петербургу, что ожила давняя литография и зацвели желтым цветом ее тронутые легкою акварелью стены) – был самым волшебным местом:

Здесь не было времени.

Можно было не прерывать оцепенения и ходить вдоль стен, которые стояли в жизни, словно во сне. Лишь вырвавшись на свободу к площади, к Александринке, можно было вернуться к жизни нынешней и бедной. <…> Сон кончался[1493],[1494].

Много лет может пройти, но не забыть мне мигов и бликов прошлого, паутинок в памяти – как не забыть родинки на лице любимой. Лицо любимой.

Санкт-Петербург. <…>

И весь он вошел в меня со всеми своими веснушками и смешными морщинками и точечками, родимыми пятнышками, улыбками, паутиною и игрою лица.

Санкт-Петербург. <…>

Когда любишь, тогда любишь все: не только праздники, но и будни любимого, – не только большое и нарядное, всем видное, но и точки, пятнышки, родинки, крапинки на дорогом лице[1495].

Интересно, что Горный, для которого «нет мелочей», в книгах только дважды называет свои петербургские адреса, для него существенно не где конкретно он жил, а сама бытовая среда, ее детали. В 1914 году он писал: «Жил я в скромных петербургских комнатах, жил бедно и тихо, и ход у нас был черный»[1496].

В «Санкт-Петербурге» он вспоминает родительскую квартиру, где прошли его годы до поступления в гимназию, двор-колодезь с шарманкой (судя по другим очеркам, эта могла быть Петербургская сторона). В другом месте книги он называет, вероятно, свой последний адрес – Фурштатская[1497].

В очерке «Вон!..» автор упоминает Казанскую улицу, на которой, учась в Горном институте, снимал комнату со студентом-медиком[1498]. Позже, в 1906 году, он получает прописку в городе (сохраняя за собой место постоянного жительства в Царском Селе) и живет на Литейном проспекте (дом № 55)[1499].

Если говорить о повседневных маршрутах Горного по городу, то здесь можно проследить следующее. В 1900–1908 годах, будучи студентом Горного института (Васильевский остров, 21-я линия), он постоянно ездил домой в Царское Село (из его студенческого дела видно, что он ежегодно покупал льготный годовой билет для проезда в Царское Село). Чаще всего он шел из института (и обратно) через Николаевский мост[1500] к началу Гороховой улицы, где садился в городскую карету (омнибус) и отправлялся на Царскосельский вокзал[1501]. С Казанской улицы он выходил на Гороховую и через Петровскую (Сенатскую) площадь[1502] направлялся к Николаевскому мосту. Из института на Литейный путь проходил по Морской или улице Гоголя[1503], а затем по Невскому. Особенно часто ему приходилось бывать на Невском проспекте, где находились редакции журналов «Сатирикон» (дом № 9) и «Новый Сатирикон» (дом № 88), в которых сотрудничал Горный.

Не случайно в «Санкт-Петербурге» чаще всего упоминаются топонимы: Гороховая улица – 15 раз, Невский проспект – 10, Морская улица – 9. Книга насыщена городскими топонимами. Однако Горный не приводит описания самих улиц и лишь раз, говоря о Галерной, замечает: «Она была спокойней и, как будто, старше других. В ней не было витринного беспокойства Невского, сумрачности Казанской, торгашества Садовой и обыденности Гороховой»[1504]. Забегая вперед, отметим, что упоминание названий улиц связано в основном с вывесками и витринами, которые находились на них.

В книге похоронная процессия движется по Невскому одновременно в диаметрально противоположных направлениях (в квадратных скобках приводим номера домов): «Это хоронили генерала. Как раз мимо Гостиного двора [д. 35], вдоль думы [д. 33], где Jockey Club [д. 40] и вывеска с росчерком «[К. К.] Булла» [д. 54], Публичная библиотека [д. 37] и «Новое Время» [д. 40] с хвостиками и завитками у буквенных концов. Проходили и заворачивали. Кажется на Садовую, а, может быть, куда-то в бок, – нет, наискось»[1505].

Воспоминая магазин Главного штаба (Невский, 4), Горный поясняет свое хаотичное передвижение по городу: «альбом памяти» можно открыть на любой странице. «Когда перебираешь любимую шкатулку, то разве кладешь все подряд и в порядке? Поэтому, хоть рыбный Бараков и был в другом конце (рыбный магазин Баракова находился на Невском в доме 59. – А. К.), мы можем метнуться к нему – увидеть стеклянный аквариум, где плавали стерлядки и плоские лещи („стерлядка кольчиком“) – и сачок, которым молодцы их вылавливали»[1506].

Главный мотив книги – возвращение в прошлое, жизнь в нем. «До сих пор еще, стоит закрыть глаза, видишь перед собой все это. Молчишь и живешь той жизнью, словно ничего после этого не было»[1507],[1508]. Как отметил Пильский, книга «написана нашим современником и молчаливо посвящена петербуржцам, его поколению изгнанников. Для них она – альбом покинутого края».

Особое место в «альбоме» Горного уделено реалиям бытового строя. Автор, как и другие мемуаристы русского зарубежья, отдает традиционную дань уличной жизни, ее типажам – прохожим, торговцам, лавочникам, продавцам, приказчикам, разносчикам, перевозчикам, фонарщикам, извозчикам, ломовикам, лихачам, дворникам, городовым, кондукторам, шарманщикам. Вспоминает игры и детские книги, каток, водопойни для лошадей и уличные грелки, городской транспорт и пароходики на Неве, устройство мостовых и цвет домов, похороны и календарные праздники (Пасха, вербное гулянье), времена дня и погоду.

Роскошные волосы. Реклама. Журнал «Нива», 1900-е годы

Он впервые обратил внимание на рекламу в периодике и на плакатах, описал парикмахерскую. Не забыл упомянуть в книге и своего первого портного[1509]. Еще в 1914 году, в очерке «Вчера – завтра», Горный писал о роли одежды в жизни человека: «Одежда – властна над нами. Облик, что видим в зеркале, это мы сами, сложенные годами черточка за черточкой – словно художник клал мазок за мазком. Сложился тот или иной тон, запах, habitus (вид. – А. К.) одежды, манеры, складок… Сложился тон человека. Его певучая, индивидуальная нота, аккорд с особой неповторимой комбинацией диезов и бемолей. Наслоение одежд не просто. Складки одежд, их скульптурные выпуклости и впадины – повторение нашего внутреннего подмалевка, набросанного в глине остова. И платье – наш свидетель, наш спутник, наш друг. На нем оседает груз проходящих дней, между волокон застревают, пропитывая ткань, шумы, шорохи, запахи, вздохи – ушедших дней. Платье – старый календарь с собранными и неоторванными листочками»[1510].

Значительное место в книге отведено вывескам (их описание, но не столь подробное, встречается в мемуарах художников Бенуа и Добужинского) и витринам, еде и товарам.

Свое первое возвращение в Петербург Горный начинает именно с заметок о вывесках. В 1922 году в очерке «Вывески (По русской улице)», который он посвятил Мстиславу Добужинскому, автор писал:

«Вывески были странные – порой полукруглой, выпуклой формы, словно щиты древних римлян. И доходили они до земли, до тротуара. <…> Вывески – это театр, это музей улицы. Теперь пришли большие золотые буквы и скупые, но дорогие, узкие строки металла: „Концерны, тресты, банки“. А раньше улица была уютней, наивней, добрее и проще. <…> И, гуляя по квадратам панелей, по каменистым, щербатым тротуарам с отбитыми углышками плит – вы ходили по музею, средь видений и радости, средь творимой мечты».

Живописец уличных вывесок (Евтихий Зотов с Малой Гулярной, 6) «показывал, что шуток на улице нет, что все полно сгущенными, отяжелевшими, осевшими по вывескам символами жизни. Символ бороды. Символ бритья. Задолго до символистов и броских споров эстетов и снобов сделал он, Зотов с Гулярной, всю Боровую, Ямскую и Разъезжую сплошным музеем непризнанных, поруганных символов.

Живописцы вывесок любили жизнь. <…> Только мы, зачарованные путники, ходим меж символов, ходим по русской, простой улице, по Боровой и Казачьей, и думаем, что это простые будни, трактиры и булочные, молочные и курятные. И не знаем, что это затихший, завороженный город. Две стены с Ван Гогами и Сезаннами с Гулярной и Ямской».

Живописец вывесок «жизни не убивал. Он возвращал ее пастбищам – позолоченной, небывалой мечте. Сзади жизнь кромсалось и резалась – больно, с кровью, гадко. Живописец с улицы отдавал Улице радость, золотую Ложь. <…> Знаешь и не хочешь раскрывать глаза. Лучше так. Лучше закрывши. Хоть не надолго. Пока грезится. Пока верится»[1511].

Своего деда, у которого он жил в Острове, Горный запомнил у входа в его лавку, на фоне вывески: «там были нарисованы краны и дверные петли, банки с красками и кисти, но от времени рисунок стерся, как на очень старых иконах. Были видны только пятна и надпись тоже славянской древней вязью: „Скобяная торговля“. Над самой дверью была прибита множеством гвоздиков тонкая железная дощечка: „Евсей Зимин“. Так и помню деда: стоит, а сзади икона древняя»[1512].

В книге «Санкт-Петербург», перед тем как приступить к детальному описанию вывесок, Горный говорит: «Странно, мы как-то недооцениваем власти вывесок, повторных слов – гипноза объявлений над нами. Повторяясь и застревая в каких-то мельчайших извилинах памяти, оставляя свой штамп в радужной пленке нашего глаза, – буквы вывесок и объявлений живут в нас – подсознательным напевом своим, пятнами, красками, своею выпуклостью и шероховатостью»[1513].

Горный вспоминает вывески: фотографии К. К. Булла, редакции газеты «Новое время», магазина резиновых изделий Кирштена, виноторговли «К. О. Шитт», «Ренскового погреба», лавок (мясная, зеленная, курятная, скорняка, москательная, мелочная), товарищества «Ж. Блок», аптеки, «Закусочной», трактиров, чайных, булочных, парикмахерских, «Военного и статского портного», лимонадной будки, «Сибирского торгового банка», книжного магазина М. О. Вольфа, «Польской колбасной „Мария“», часового магазина «Николай Линден», Синода.

В памяти писателя навсегда запечатлелись товары в витринах магазинов: игрушки, атласы, книги, открытки, почтовые марки, календари, визитные карточки, свадебные билеты, меню парадных обедов, одежда, парики, маски, спички, папиросы, цветы, часы, брелки, кожаные сумочки, портмоне, мясо, птица, овощи, фрукты, омары, рыба, икра, грибы, сахар, чай, пирожные, резиновые круги, ноздреватые губки, скорняжные шкурки, банки с красками, кисти, весы, самовары, краны, ведра, бочки, скобяные изделия, веревки, хомуты, рогожа и пр.

Позже, в книге «Только о вещах», Горный посвятит витринам очерк «Альбом бытия».

В последней работе «Только о вещах» (в очерке «Вон!») он вспоминает две прогулки по городу.

Интересно, что в этом месте почти все дома были выкрашены в тускло-влажную, – словно растекшуюся на тумане, – желтоватую краску. Были в ней и оттенки красного (капельками) и серого цвета – и все перекрыто теперь в воспоминании, а, может быть, окутано было и тогда – сумеречной, чуть-чуть ржавой облачностью. Другие места помнишь четко, ярко. Они выступают как островки, залитые солнцем, прорвавшимся сквозь туман. А эти дома, вокруг угла Казанской и Гороховой, – тусклые желтоватые пятна, точно смотришь и щуришься и силишься что-то рассмотреть сквозь сырое стекло – или будто началось затмение солнца. Ибо даже при воспоминании делается тревожно и неуверенно. Вот что-то случится.

У Чернышева моста тоже дома такие были, только еще грязнее и пониже. А там дальше в сером, дымчато-влажном тумане – низкие лавки рынка сейчас же за Суворинским театром. Бочки, уздечки, шлеи, большие прутья железа, стоявшие наклонно пучком. Все еле разбираешь сквозь туман.

Яснее желтизна домов – казенных фасадов – была в тех уличках (министерских), которые вели к Александринке. Потом сразу простор площади, – вырываешься из улички, – тяжелое здание театра, – игрушечный садик при нем и кукольная Екатерина с Румянцевым, [А. Г.] Орловым и иными, высунувшимися из шоколадно-чугунных, темно-бисквитных, сладеньких овалов с завитушками.

Так оно и есть. Если миновать, – перепрыгнуть, хотя бы в памяти, – это желто-туманное место Казанской и Гороховой – то вдруг там, к самому концу Вознесенского, все светлеет и (немного нежданно и непонятно) почему-то близ лампового магазина Аболинга[1514]. Надо скорей войти туда. Легкий запах керосина, металла, пыли. С потолка, непрерывно и густо, близко друг к дружке свисают будуарные лампы, похожие на фонари, беловатые или цвета топаза или голубоватые продолговатой формы, – если потянуть вниз за кольцо, то яйцевидный фонарь подымается и сама лампа спускается: можно ее заправлять. Дальше лампы для столовой, широкие, попросторней с большим семейным абажуром. А на столах – кабинетные с зелеными козырьками, щитками, зонтиками. Может быть, кто-либо помнит, что тогда эти лампы были в моде – и назывались «по профессору Донбергу»[1515]. Все тогда было уютным, теплым и осмысленным и имело особое прозвище. Теперь все, ведь, холоднее, безличнее, уличнее. Разве такой Аболинг был бы теперь возможен? Ведь и керосиновых ламп больше нет. Смешно вздыхать по ним, даже вообще вспоминать о них. Но они были теплыми, «личными» – свет не резал раскаленными лезвиями, только для «освещения», как теперь, а участвовал в нашей жизни вообще[1516].

В этом эпизоде Горный дает другое описание пути от Чернышева моста к Александринскому театру, чем в «Санкт-Петербурге».

И наконец, автор вспоминает прогулку с приятелем, с которым он жил в студенческие годы на Казанской улице, от их дома до Невского проспекта.

И мы гуляем до Штоль и Шмидта[1517] и туда дальше, к главному загибу портика, к Казанскому собору с колоннами, в котором есть что-то римское. Впрочем, нет – сейчас нет. Опять, как в декорации, какой-то счастливой, умелой постановке, – видны неслышные извозчики в шелковом, пушистом снегу, который лежит сейчас на улице довольно высоко, недавно выпал, – они скользят легко и словно «нарочно», ибо их не слышно, ибо от фонарей качаются на всем: на стенах, на улице и в самом воздухе – тени, похожие на темные легкие тюлевые платки. На перебегающие взмахи невидимых черных крыльев. Это вечерние летучие мыши. То есть, мышей-то нет, но одни взмахи их только – и игра черными платочками, кусками воздушного тюля на стенах домов и в воздухе. Разве не волшебный город? Налево серая громада Публичной библиотеки. Широкий приглашающий подъезд. Мелкие снежинки раздумчиво реют в воздухе. Видно, как они уносятся наискосок в световой плоскости фонаря. Можно выбрать одну снежинку и следить за ней. Назвать ее – «моя снежинка». Странно: она качается на воздушных качелях, – начинает вдруг ухаживать за другой снежинкой. Они кружатся малюсенькими хлопьевидными бабочками. И я теряю вдруг «мою» снежинку. Не могу различить, где она. Уже кружатся и танцуют тут же другие. Я щурюсь, и от фонаря к глазу протягиваются золотые проволоки. Можно даже играть ими: сощуривать глаза еще больше, – тогда пучок проволок делается гуще, – или открывать их широко, тогда золотые твердые нити совсем исчезают, и видишь один только бедный, сразу становящийся скромным и даже нищим – лишенным золотых прутьев – фонарь.

В «ту» сторону, противоположную Невскому, мы не идем. Там Садовая, какая-то неуверенная, чужая, – почти опасная. Она чуть ли не разветвляется, становится незнакомой. Еще у Сенной, там, где много шапочных мастерских – (где на вывесках нарисованы картузы, остроконечные, черные, небывалые, якобы барашковые шапки и розоватые военные фуражки несуществующих полков) – там, близ открытых лотков, с бочоночками груздей в маслянистой, опаловой жидкости, с кадочками моченой брусники – красные бусинки и меж ними щека полуутонувшего яблока, – или с бесстыжими кусками вывороченного, выхваченного из суставов бычачьего мяса, – все еще понятно и знакомо.

Но там, дальше, Садовая становится неведомой, почти опасной. Ее надо открывать. Туда надо снаряжать экспедицию. Для того ее отрезка нужен Стэнли. Бог с ней.

Мы туда и не ходим.

Возвращались домой опять мимо Штоль и Шмидта. Большое кирпичное, почти казарменное здание. Впрочем, без холодной бездушности. Кирпичики, даже приятные, чем-то затейливые, – кажется, глазированные[1518].

В очерке «Вон!», как и в «Санкт-Петербурге», город всплывает «пятнами» (термин Горного) в памяти автора: цвет домов, игра теней, одинокая снежинка (ср. эпизод с улетающим воздушным шариком в «Санкт-Петербурге»), «неслышные извозчики в шелковом, пушистом снегу», фонарь, «шоколадно-чугунные, темно-бисквитные, сладенькие овалы с завитушками» на памятнике Екатерине, «кирпичики, даже приятные, чем-то затейливые, – кажется, глазированные» (на торговом доме «Штоль и Шмидта»), лампы в магазине Аболинга, шапки, картузы и фуражки (в мастерских на Сенной), грузди, моченая брусника и бычачье мясо на уличных лотках.

В книгах Горного, появившихся после «Санкт-Петербурга», нет упоминания улиц и описания города (кроме цитируемых выше выдержек из книги «Только о вещах»), теперь он возвращается в свое прошлое через мир вещей[1519].

В 1914 году в очерке «Жизнь» он впервые написал о вещах: «Поймите: все удивительно. И вещи. И люди (черненькие ходячие точки). Вы не задумывались ли, что вещи сделаны из разного материала и в этом великая радость жизни… В этом вся штука. Из-за этого стоит жить. Подумайте, мы живем не только в мире одних измерений, абстракций, голой геометричности наших мыслей, а кроме того еще в реальном мире кусков, штучек, вещей, острых углов, о которые можно удариться. И в этом синтезе есть какое-то утвержденное, оплодотворяющее обещание. <…> Вещи могут быть твердые и помягче. Карандаши узенькие, как палочки, красноватенькие. И вдруг медные части чернильницы. Цепляйтесь, цепляйтесь за эти разности. Радуйтесь, что все разное»[1520].

В книге «Всякое бывало» (1927), где речь идет в основном о Царском Селе, он вспоминает вещи в доме бабушки (очерк «Бамбусь»), «теплый „быт“ из кусочков родного» и говорит: «Я, ведь, был и остался земным. <…> Я во власти вещи»[1521],[1522].

Следующая книга – «Ранней весной» (1932) – о жизни в Царском Селе и Петербурге, очередное одержимое возвращение в прошлое. «Реальности и жизни, нынешней и текущей – нет. Нельзя же судить о ней по стуку и шуму дневных часов, по говору, встречам и пятнам протекающих лиц. В прошлом нет вот этого, почти осязаемого стука улиц и гортанного говора, раздавшегося только что за углом, – но в прошлом все говоры – певучие, все стуки – бархатные, все шорохи – ласковые. Кроме прошлого, вообще ничего нет»[1523].

Горный вспоминает обстановку в родительском доме, игрушки на рынке и в магазинах, товары в лавках, торговцев и разносчиков, извозчиков, вербный базар, снег и невский ветер, запахи (стружек, цветов, локомотива, натертого паркета, лампы, елки, морозного воздуха), но главное – свое детство, в очерке «Как во сне».

«Я расскажу вам о своем самом волшебном времени, о времени сладостном и не повторном. Таком напряженном. Таком значительном. О детских днях моих… <…> В нашей детской были еще только шорохи и шепоты, мышиный писк и суетня: белые гардины, свежевыстиранные, подкрахмаленные, со знакомой дыркой с краю; и пол вощеный, желтый, с охряным поцелуем солнца сквозь льдистое стекло; и меж рам обеих вата пузатая в клочках, и молочные стаканы с кислотой и мухами, умершими вокруг них, – нарезанные ножницами кончики, шерстяные концы, цветные отрезочки; у печки кафельной – полушария, большая карта с задравшимся краем; и дальше самая любимая, в „Мастерской учебных пособий и игр“ купленная, доска вроде классной, черная, большая с желобком для мела»[1524]. В другом месте он отмечает: «к каждой вещи мы имели время и охоту (радость!) подойти, потрогать, запомнить. Ибо любили»[1525].

Если «Санкт-Петербург» можно отнести к жанру эмигрантской мемуарной постсимволистской прозы, то в последней книге «Только о вещах» (1937), как отметил А. Руманов, «нет фабулы, нет действия, одни вещи, вещи, вещи. Но как у голландских мастеров, это „фламандский сор“ зовет к уюту и счастью. <…> …Вещи – воспоминания у него живут, он любит их и оживляет их горячим чувством»[1526].

Об этом пишет и другой эмигрант, выходец из Петербурга, автор предисловия к «Санкт-Петербургу», Иван Лукаш:

Сергей Горный один из самых своеобразных, – самобытных писателей русской эмиграции. Все, что им написано, всегда есть рассказ о самом себе – о самобытии – о столкновении своего внутреннего мира со всем многообразием бытия, этот мир обтекающего.

В открытии «себя в мире» Сергей Горный мало-помалу вовсе отказался от каких-либо внешних форм литературы, от вымысла, от анекдота (хотя в его новой книжке и есть один хороший, в чеховской манере, анекдот «Вон»), от героев и характеров, от темы, сюжета, – от «Марья Ивановна сказала, Петр Иванович ответил»… <…> И тема книги «Только о вещах» становится темой о потерянном нами понимании вещей. <…> …Не сегодняшняя вещь его [Горного] восхищает, а та, какую унесла его память о детстве… <…> Не о живых вещах рассказывает Горный, а о вещах, ушедших в небытие, – в Вечную Память. <…>

Отчасти, Сергей Горный, с таким его отречением от сюжета, продолжает среди нас тот бунт против «литературы», какой когда-то поднял Розанов.

– «Я убью литературу», – писал Розанов и в «Уединенном», и в «Опавших листьях». Для Розанова литература только голая правда о себе, человеке, таком же, как все другие люди, только высказывания о «тайне себя», с попыткой отыскать в таких высказываниях самую тайну человеческого существа.

В своей новой книге «Только о вещах»… <…> Горный выбирает Розанова[1527] и на заглавный лист книги и эпиграфом к главам[1528].

Рижанин Петр Пильский также отмечает: «Сергей Горный неизменен. Он – однолюб. Другие беллетристы пишут о любви, изменах, скитаниях, дружбе, о чудесных случаях, дорожат сюжетом, хотят быть занимательными, заботятся о фабуле, о том, как бы дольше держать своего читателя в напряжении, распалять его любопытство. – Сергею Горному все это чуждо, не нужно и даже странно. Он заперся в своей келье и молится там своей единственной святыне. Эта святыня – детство, связанное и сопряженное с тысячами дорогих мелочей. Они навсегда зачаровали эту душу, через них, благодаря им, Сергею Горному так неповторимо и неистребимо близок и дорог былой Санкт-Петербург. <…> Сергей Горный идолопоклонник вещи. <…> Этими вещами он дорожит, – и даже не он сам, а его лирически настроенная душа, его растроганная благодарная память. За эти предметы, вещи, мелочи он хватается, будто в предвидении остаться завтра нищим, кем-то и зачем-то ограбленным одиночкой»[1529].

Современники-рецензенты сразу уловили в этой книге перемены в поэтике Горного: «нет фабулы, нет действия, одни вещи, вещи, вещи» (А. Руманов), отказ «от каких-либо внешних форм литературы» (И. Лукаш). Как отметил Лукаш, тема книги – «о потерянном нами понимании вещей».

Вещный мир входит в русскую литературу в первой трети XIX века (Ф. Булгарин, Гоголь и др.), и впоследствии по отношению к нему формируются литературные направления.

Если говорить о «поведении вещи», ее отражении в различных видах текста, то, по наблюдению Александра Чудакова, «„зеркально“ отраженным является лишь предмет массовой беллетристики, который как бы перенесен нетронутым из эмпирического мира (и вполне представлен в нем). Художественный предмет большой литературы от эмпирического отличен и отделен»[1530].

Особое место занял предмет в поэтике «натуральной школы». «Натуральная школа внимательна к подробностям, даже мелочна и микроскопична, – пишет Чудаков. – Предмет у нее существовал как предмет для – для изображения сословия, профессии, уклада, типа, картины»[1531].

В отличие от «натуральной школы», у Горного предмет автономен, находится на авансцене, автор «одушевляет» его и как бы уравнивает «живое» и «неживое». Но это предмет не реального, сиюминутного окружающего мира, а из ушедшего детства и юности.

Книга открывается очерком «Бахрома», в котором Горный вновь вспоминает обстановку родительской квартиры, свой «неприкосновенный инвентарь детства», окружавшие его «мелочи», на которых «повисла, зацепилась жизнь. Целая жизнь. И отдирать ее от этих вещей нечем. Они сами затеплили, ожили и живут, овеваемые пламенем, свечечкой Любви, как в киоте. Ибо жизнь дана от Бога. И все было от Него: даже позументы с выдернутыми нитями и Иван Калита в латах – из альбома. И потому все свято и все прекрасно. И все благодарно живет и дальше. Ибо раз что было, то стало быть бессмертно. Смерти нет»[1532].

«Твой мир. Кусочки окружавшего, роднившегося с тобой бытия. „Там“ этого не будет, – говорит он в очерке „За письменным столом“, явно адресуясь к Розанову. – Как благодаришь все, чего касался, – все, что наполняло жизнь, – все вещи, преходящую бутафорию нашего одноактного выступления. Спасибо. Нельзя жить, пробегая, скользя по этому одноактному коридору от двери входной до двери последней, как по меблированному, наемному пути, – не влюбляясь в вещи, не делая их своими, не роднясь с ними. Жизнь в конце у входной двери будет тогда постыдна – и горько-бедной. А если любишь, то и башлык с собой заберешь»[1533].

Федор Степун, высланный в 1922 году советской властью за границу и живший в Германии, говоря о литераторах в эмиграции, писал: «каждый – замкнутая скульптура в нише собственного прошлого»[1534]. В подобной нише оказался и Горный.

Как заметил Юрий Щеглов:

В русской литературе первой трети ХХ в., да и более поздних лет, предметная сторона культуры занимает исключительно большое место. Никогда прежде вещам и способам обращения с ними не уделялось столько внимания, а главное – никогда бытовые объекты, их наборы и констелляции, их судьба не наделялись столь явной идеологической и символической ролью, как в прозе и поэзии послереволюционной эпохи. <…> Исторический катаклизм XX века осмысляется, помимо прочего, как грандиозный сдвиг в «вещественном оформлении» жизни: кажется, будто целая Атлантида вещей неожиданно погрузилась под воду, оставив ошарашенного носителя цивилизации на замусоренном берегу, где лишь трудно узнаваемые обломки напоминают о недавней густоте и пестроте окружавшего его предметного мира. Появляется новый литературный жанр – ностальгическая коллекция, альбом, каталог ушедших вещей. Читателям предлагается «заняться составлением благодарно-радостного списка всего, что видели»[1535] (Горный). В мемуарах бывшего сатириконовца С. Горного, многозначительно озаглавленных «Только о вещах» (1937), предметный реквизит старой культуры разложен по темам и рубрикам: специальные главы посвящены канцелярским принадлежностям, «каменным шарикам», сортам мыла, бутылкам, книжной полке, стеклярусу, пекарне… Автор стремится представить каждую семью вещей во всем богатстве ее форм, сортов и разновидностей. Его книга – гимн в честь разветвленнейшей специализации, бесконечной детальности, густоты, теплоты и обжитости дореволюционной культуры. Внимание подолгу задерживается на каждой из исчезнувших вещей, на ее фактуре, цвете, употреблении, на интимных, полуосознанных ощущениях, которые были с нею связаны. Все вещи, независимо от их сравнительного веса в прошлой жизни, уравнены в едином лирическом панегирике. <…> Вещи в книге Горного объединяются не ассоциативно, а системно – по классам и парадигмам. Но уже само превращение вещей в главных героев повествования и размещение их по своего рода музейным витринам равносильно их радикальному остранению и переакцентировке. Изъятые из практических контекстов и пропорций прежнего бытия, они перебираются как некие россыпи неожиданно найденных драгоценностей. Перед лицом холодной вечности, где «все будет плоско, черно и без вещей»[1536] (Горный), все вещи в равной мере заслуживают любви и памяти[1537].

В цитатах из книг Сергея Горного сохранены авторские стилистические особенности и пунктуация. Адреса приведены по изданию «Весь Петербург».

За содействие в работе благодарю Элду Гаретто, Илону Светликову, Лидию Семенову, Аркадия Блюмбаума, Геннадия Обатнина, Романа Тименчика. Светлая память ушедшему другу и коллеге Рашиту Янгирову (1954–2008).

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

И. А. Иванов. Нева у Петропавловской крепости в день Преполовения. Офорт, акварель. 1815 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020. Фото: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Г. Л. Лори, М. Г. Лори. Вид на дачу графа Строганова от Каменного острова. Офорт, акварель. Нач. 1800‐х © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020. Фото: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова, К. В. Синявский, С. В. Суетова

К. П. Беггров. Вид Санкт-Петербурга зимой: Масленица на Адмиралтейской площади. Катальные горы и балаганы. Литография. 1835 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020. Фото: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова, К. В. Синявский, С. В. Суетова

В. Ф. Тимм. Масленица. Литография. Русский художественный листок. 1858. № 4

Раек. Литографированный лубок. 1857. Из домашнего собрания автора

Наполеон и пленный казак. Гравированный лубок. 1848. Иллюстрация из книги К. Губерта «Рассказы косморамщика, или Объяснение к 16 картинкам, находящихся в космораме». СПб., 1848. Картина 13

В. Ф. Тимм. Русская ресторация. Литография. 1843. Иллюстрация к очерку Ф. В. Булгарина «Русская ресторация» (Булгарин Ф. В. Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. С. 31–46)

Ресторан «Палкин». 1900-е годы. Невский проспект. М., 1903. С. 186

Сад, открытая сцена и театр в «Заведении искусственных минеральных вод» И. И. Излера в Новой Деревне. Гравюра по рис. В. Ф. Тимма. 1852. Русский художественный листок. 1852

Сад и театр «Аркадия». Гравюра по рис. Бролинга. 1884. Всемирная иллюстрация. 1884

Л. Бонштедт. Невский проспект у Аничкова моста. Бумага, акварель. 1847 © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2020. Фото: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова, К. В. Синявский, С. В. Суетова

Р. К. Жуковский. Купец с купчихой на прогулке. Литография. 1843. Из альбома «Русские народные сцены» (1843)

В. Ф. Тимм. Купцы в Гостином дворе. Литография. 1843. Булгарин Ф. В. Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. С. 31–46

Мелочная лавка. Ксилография. 1858. Живописная русская библиотека. 1858

Живая картина «Белый генерал» (М. Д. Скобелев). Программа представления. 1883. Из домашнего собрания автора

В. Ф. Тимм. Лев и шакал. Литография. 1843. Булгарин Ф. В. Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. С. 31–46

В. Ф. Тимм. Гулянье на Елагином острову 1 июля 1852 г. Литография. Русский художественный листок. 1852. № 22

Сенная площадь и ее окрестности в 1860‐х годах. Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1976. № 2. С. 182

Эрмитажный кружок. 1912. Из домашнего собрания автора. Дар О. Б. Враской. Опубл. в Приложении к репринтному воспроизведению: Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга. М.: Книга., 1991

Роскошные волосы. Реклама. Журнал «Нива», 1900‐е годы

1

Подробнее об этом см.: Конечный А. Как все начиналось // Литературный факт. Научный журнал. 2017. № 4. С. 326–357.

2

Histoire de la vie privée / dir. par P. Ariès, G. Duby. Paris: Editions du Seuil, 1985–1987. В русском переводе: История частной жизни: В 5 т. / под общ. ред. Ф. Арьеса и Ж. Дюби. М.: Новое литературное обозрение, 2014–2018. Англ. пер.: A History of Private Life / ed. by P. Ariès, G. Duby. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1987–1991.

3

См., например, изданные по материалам итальянских конференций сборники: Быт старого Петербурга. Т. 1–2. Salerno, 1997; Pietroburgo capitale della Russa. Т. 1–2. Salerno, 2004.

4

Баннай опубликовал, по-японски, и заметку о трудах Конечного: Bannai Tokuaki. A. Konechnyi’s works on Pre-revolutionary Popular Fairs and Amusements – One of the First Researches of Russian Cultural Studies in the Last Period of Soviet Regime // Journal of the Open University of Japan. 2016. № 34. С. 93–108.

5

Топоров В. Н. Проза будней и поэзия праздника («Петербургские шарманщики» Григоровича) // Быт Старого Петербурга. Salerno: Europa Orientalis. 1997. № 2. С. 97–171.

6

Быт и зрелищная культура Санкт-Петербурга – Петрограда. XVIII – начало XX века: Материалы к библиографии // Быт Старого Петербурга. Salerno: Europa Orientalis. 1997. № 1. С. 9–149. Отдельное исправленное издание: Конечный А. Быт и зрелищная культура Санкт-Петербурга – Петрограда. XVIII – начало XX века: Материалы к библиографии. СПб.: Российский институт истории искусств, 1997.

7

Статья объединяет две публикации: 1. Вступительная преамбула к альбому: Быль и миф Невы: А. С. Пушкин. Медный всадник. А. С. Чежин. Фотографии. СПб.: Изд‐во Ивана Лимбаха, 1999. С. VII–XI; 2. Петербургские белые ночи (быль и миф) // Петербург – столица русской культуры. II. Salerno: Europa Orientalis, 2004. С. 255–266. Дополненный и расширенный вариант.

8

Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга. Пг.: Брокгауз-Ефрон, 1924. С. 5, 57.

9

Карытыгин П. П. Летопись петербургских наводнений. 1703–1879. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1889. С. 3.

10

Пыляев М. И. Старый Петербург. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1887. С. 105.

11

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений… С. 8.

12

Соллогуб В. А. Повести. Воспоминания. Л.: Худ. лит., 1988. С. 373–374.

13

Алексей Гаврилович Вененцианов. Статьи. Письма. Современники о художнике. Л.: Искусство, 1980. С. 78, 80.

14

Соллогуб В. А. Указ. соч. С. 374–376.

15

Бутковская А. Рассказы бабушки // Исторический вестник. 1884. Т. 18. № 12. С. 621.

16

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений… С. 40–42, 44.

17

Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 126–127.

18

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений… С. 49.

19

Записки барона Велио // Русская старина. 1913. Т. 156. № 11. С. 435.

20

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений… С. 48.

21

Романовский А. Воспоминание о наводнении // Русская старина. 1905. Т. 122. № 4–6. С. 425–426.

22

Каратыгин П. П. Летопись петербургских наводнений… С. 3.

23

Достоевский Ф. М. Петербургские сновидения в стихах и прозе // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 19. Л.: Наука, 1979. С. 69.

24

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 89–90.

25

Герцен А. И. Москва и Петербург // Герцен А. И. Сочинения: В 9 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1955. С. 390, 395, 396.

26

Батюшков К. Н. Прогулка в Академию Художеств // Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1978. С. 75.

27

Бурьянов В. Прогулка с детьми по С. Петербургу и его окрестностям. СПб.: в Тип. Гл. упр. путей сообщ. и публич. зданий, 1838. Ч. 1. С. 74.

28

Зарин А. Е. Царские развлечения и забавы за 300 лет. Л.: Междунар. фонд истории науки, 1991. С. 77.

29

Все дореволюционные даты в книге даны по старому стилю. – Примеч. ред.

30

Свиньин П. П. Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей. СПб.: Лига плюс, 1997. Кн. 5 (1828 г.). С. 371–372.

31

Там же. С. 165–168.

32

Гребёнка Е. П. Петербургская сторона // Петербург в русском очерке XIX века. Л.: Изд-во ЛГУ, 1984. С. 143.

33

Башуцкий А. П. Панорама Санктпетербурга. СПб.: Тип. вдовы Плюшара с сыном, 1834. Ч. 3. С. 87.

34

Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.]. Т. 8: Статьи. Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 187, 188–189.

35

Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Пб.: Брокгауз-Ефрон, 1922. С. 48.

36

Там же. С. 18, 36.

37

Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л.: Наука, 1991. С. 59.

38

Там же. С. 121.

39

Жизнь Витторио Альфиери из Асти, рассказанная им самим. М.: Книгоизд-во К. Ф. Некрасова, 1904. С. 110.

40

Казанова Д. Д. Мемуары. СПб.: Изд. В. И. Губинского, 1887. С. 212, 216.

41

Кюстин А. де. Николаевская Россия / Пер. Я. Гессена. Л. Домгера. М.: Политиздат, 1990. С. 57.

42

Там же. С. 75.

43

Там же. С. 116.

44

В 1830‐х три острова, составляющие своеобразное единство, – Каменный, Елагин и Крестовский – получили имя собственное – Острова. На упомянутые Острова путь проходил через Аптекарский остров, который долгое время был изъят как из городской, так и из островной структуры и выполнял функцию своеобразного моста, соединяющего город с Островами (подробнее см.: Топоров В. Н. Аптекарский остров как городское урочище (общий взгляд) // Топоров В. Н. Петербургский текст. М.: Наука, 2009. С. 501–571). Б. п. Письма о Петербурге: Прогулка за город // Литературные листки. 1823. № 1. С. 1–7; № 2. С. 17–20; № 3. С. 29–32 (Исторический очерк. Прогулка на пароходе по Неве на острова. Рассказ об исторических зданиях на набережной Невы. Аптекарский остров. Дача Строганова. Каменный, Крестовский и Елагин острова).

45

Там же. С. 208–209.

46

Кузмин М. А. Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро // Кузмин М. А. Избранные произведения. Л.: Худ. лит., 1990. С. 455.

47

Это отмечали и историки города: «Лето бывает вообще весьма хорошее. Должайший оного день продолжается 18½ часов и в сумерках прекрасных ночей можно читать без труда» (Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб.: Лига, 1996. С. 40; впервые: СПб., 1794).

48

«Петербургу быть пусту» – известно два круга документальных источников, зафиксировавших это легендарное заклятие новой столицы: 1) Документы дознания царевича Алексея, в показаниях которого от 8 февраля 1718 года оно приписано его матери, царице Евдокии Лопухиной: «…сказывала, что Питербурх не устоит за нами: „Быть-де ему пусту“» (Устрялов Н. История царствования Петра Великого. СПб.: в Тип. Второго Отделения Собственной Е. И. В. канцелярии, 1859. Т. 6. С. 457); 2) Бумаги Тайной канцелярии, но уже 1722 года, повествующие о распространившемся в Петербурге слухе: на колокольне собора Святой Троицы якобы завелась кикимора, и по поводу этого «таинственного явления» дьякон прихода высказал пророчество: «Питербурху пустеть будет» (Семевский М. И. Очерки и рассказы из русской истории XVIII в.: Слово и дело! 1700–1725. СПб.: Тип. В. С. Балашева; изд. ред. журн. «Русская старина», 1884. С. 88–89).

49

Северцев (Полилов) Г. Т. С.-Петербург в начале XIX века // Исторический вестник. 1903. Т. 92. Май. С. 632–633.

50

Поделюсь своим наблюдением. Я приехал подростком в Петербург (еще Ленинград) с Крайнего Севера, где солнце не заходило за горизонт весной и летом, и какое-то время воспринимал здешние белые ночи как серые сумерки. Постепенно подпал под магию белых ночей, и ежегодные весенние ночные прогулки с близкими стали традицией и радостной потребностью. Однажды меня пригласил на спектакль кукол-марионеток известный режиссер Резо Габриадзе. Помимо самого спектакля, меня поразил необычайно красочный, какой-то волшебный вид кукольных платьев. Я спросил у Резо, как он добивается такого эффекта. Он отвел меня за кулисы и, показывая платья, сказал: «Я шью платья из старого материала (бархата и др.), который никогда не чищу. И вот эта пыль в складках и изношенная материя при определенной порции света и делает платья фантастическими». И я понял, что именно только определенная доза света (как в водке должно быть точно 40% спирта) превращает в Петербурге в белые ночи самые затертые, облупленные стены и разбитые дороги в мерцающие драгоценности.

51

Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 2. С. 12.

52

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. СПб.: Лига Плюс, 2000. С. 36 (сокр. вариант: Пушкарев И. И. Описание Санкт-Петербурга и уездных городов… СПб., 1839–1842. Ч. 1–4.).

53

Бурьянов В. Указ. соч. Ч. 1. С. 73–74.

54

Петербург в русском очерке XIX века. Л.: Изд-во ЛГУ, 1984. С. 70. В сборнике очерк ошибочно приписан А. Григорьеву.

55

Успенский Г. И. Нева // Петербург в русском очерке XIX века. С. 238–239.

56

Аттенгофер Г.-Л фон. Медико-топографическое описание Санктпетербурга, главного и столичного города Российской Империи / Пер. с нем. СПб.: Импер. Акад. наук, 1820. С. 87–88.

57

Медико-топографические сведения о С. Петербурге. СПб., 1834. С. 7–8; то же: Статистические сведения о Санктпетербурге. СПб., 1836. С. 35.

58

Ср.: «Ни с чем несравнимая прелесть летней природы заключается в победоносном преобладании света над мраком. Петербургский летний день растягивается на целые 24 часа… зато петербургская летняя ночь съеживается почти в незаметный комок. <…> Но не все одинаково свыкаются с красотами летней петербургской природы: многие замечают в ней только одни недостатки – безобразие флюсов, например, или корчи ревматизма» (Сколько лет, сколько зим! Или Петербургские времена. СПб.: Тип. Военно-уч. зав., литогр. Крайя, 1849. С. 9).

59

Тургенев И. С. Сочинения: В 30 т. Т. 7. М.: Наука, 1981. С. 215.

60

Гаршин В. Петербургские письма. 1882 // Гаршин В. Третья книжка рассказов. СПб.: Ком. «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым», 1896. С. 187.

61

Иванов Е. Всадник: Нечто о городе Петербурге // Белые ночи: Петербургский альманах. СПб.: Изд. т-ва «Вольная типография», 1907. С. 79.

62

См. стихотворение Дмитрия Мережковского «Белая ночь» (12 мая 1893 года):

Столица ни на миг в такую ночь не дремлет:

Едва вечерняя слетает полутьма,

Как снова бледная заря уже объемлет

На небе золотом огромные дома.

Как перья, облаков прозрачные волокна

Сквозят, и на домах безмолвных и пустых

Мерцают тусклые завешенные окна

Зловещей белизной, как очи у слепых,

Всегда открытые безжизненные очи.

Уходит от земли светлеющая твердь.

В такие белые томительные ночи —

Подобен мраку свет, подобна жизни смерть.

Когда умолкнет все, что дух мой возмущало,

Я чувствую, что есть такая тишина,

Где радость и печаль в единое начало

Сливаются навек, где жизни смерть равна.

А 28 мая 1908 года Александр Блок написал знаменитые строки:

Май жестокий с белыми ночами!

Вечный стук в ворота: выходи!

Голубая дымка за плечами,

Неизвестность, гибель впереди!

63

Ге Н. Н. Белая ночь и мудрость // Белые ночи: Петербургский альманах. С. 95.

64

Москвич Г. Практический путеводитель по С.-Петербургу и его окрестностям. Одесса: Тип. Южно-Русского Общества Печатного Дела, 1903. С. 35.

65

Ср.: «Что в Петербурге пленительнее и интереснее всего летом – это белые ночи в мае и июне. Солнце, зайдя за горизонт, оттуда до утренней зари освещает еще небо Петербурга. Странно и даже несколько жутко в эти ночи непривычному человеку» (Чериковер С. Петербург. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1909. С. 88).

66

Петербург и его жизнь. СПб.: Тип. бр. В. и И. Линник, 1914. С. 15–16.

67

Добужинский М. В. Воспоминания. М.: Наука, 1987. С. 140, 8.

68

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. М.: Наука, 1980. Кн. 1. С. 14.

69

В 1920‐е годы, в период бурного развития экскурсионного дела, член общества «Старый Петербург – Новый Ленинград» В. М. Лосев, наряду с разными экскурсиями по городу («По Неве», «Набережная Фонтанки» и др.), разработал и проводил прогулку «Белая ночь – историко-архитектурная и литературная экскурсия» (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100). В плане общества на июнь 1936 года значится: «17-го. Экскурсия „Белая ночь“. Сбор в 10½ час., у Прачечного моста» (афиша).

70

Впервые: Петербургские дачи // Пискарев П. А., Урлаб Л. Л. Дачный быт Петербурга в начале XX века // Антропологический форум. 2005. № 3. С. 444–474. Дополненный и расширенный вариант.

71

Europa Orientalis. 1997. № 1. С. 357–371.

72

Studia Letteraria Polono-Slavica. Warszawa, 1999. № 4. С. 151–152.

73

Петербург – столица русской культуры. II. С. 335–348.

74

Lovell S. Summerfolk. A History of the Dacha, 1710–2000. Ithaca, NY; L.: Cornell University Press, 2003. См. рецензию И. Утехина на книгу: Антропологический форум. СПб., 2004. № 1. С. 342–346.

Позже вышел перевод: Ловелл Стивен. Дачники. История летнего жилья в России. 1710–2000 / Пер. с англ. Л. Г. Семеновой. СПб.: Академический проект; Изд‐во ДНК, 2008.

75

Малинова-Тзиафета О. Ю. Из города на дачу: социокультурные факторы освоения дачного пространства вокруг Петербурга (1860–1914). СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. См. мою реплику на эту книгу: Новое литературное обозрение. 2014. № 125. С. 357–363.

76

Прообразом дачи можно по праву считать итальянскую виллу – первоначально загородный дом для отдыха с парком и садом. Архитектор Андреа Палладио (1508–1580) в 1567 году на основе античных и ренессансных традиций возвел на окраине Виченцы первую виллу – «Ротонду», сохранившуюся до настоящего времени. В России стиль Палладио для загородных сооружений успешно применял архитектор Н. А. Львов (1751–1803).

77

«Всех дач в Петровское время по Петергофской дороге до Ораниенбаума и Красной Горки было 86. <…> Про Петергофскую дорогу в екатерининское время рассказывали иностранцы, что она напоминала прелестный переезд от Парижа до Версаля. Англичанка Вильмот в своих записках пишет: «Вас поражают удивлением великолепные дворцы, возвышающиеся по обеим сторонам дороги, окруженные рощами и украшенные роскошными цветниками и лужайками» (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: Лига, 1994. С. 112–113. Первое изд.: СПб., 1889).

78

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Петрополис, 2010. С. 299.

79

Воскресный летний день в Петербурге // Северная пчела. 1841. 13 авг.

80

См., напр.: Старый Петербург: столица и окрестности: живопись и рисунок XVIII – середины XIX века из собрания Государственного музея истории Санкт-Петербурга / Авт.-сост. Г. Б. Васильева, К. В. Житорчук, А. М. Павелкина. СПб.: Крига, 2011. Далее: Старый Петербург: столица и окрестности.

81

Патерсен Б. Вид на дачу А. С. Строганова с Каменного острова. 1802 г. Холст, масло (Старый Петербург: столица и окрестности. С. 58–59).

82

Фосс А. Вид дачи Н. П. Строгановой на Черной речке. 1846 г. Бумага, акварель, кисть, перо (Там же. С. 284–285). См. также: Петербург на даче // Иллюстрация. 1847. № 34. С. 150–152 (Подзаголовок: Строганова дача).

83

Дачи в Новой Деревне можно увидеть на картине: Патерсен Б. Вид с Каменного острова на Новую Деревню. 1802 г. Холст, масло (Старый Петербург: столица и окрестности. С. 60–61).

84

Кольман К. И. Дачи на Черной речке на Выборгской стороне. 1838 г. Бумага, карандаш, акварель (Там же. С. 240–241). См. также: Петербург на даче // Иллюстрация. 1847. № 32. С. 117–120 (Подзаголовок: Черная речка).

85

Неизвестный художник. Дачи на Каменном острове. Середина 1810‐х гг. Бумага, гуашь (Старый Петербург: столица и окрестности. С. 224–225).

86

Барт И. В. Вид с Крестовского на Каменный. 1810‐е гг. Бумага, тушь (Там же. С. 222–223).

87

Кольман К. И. Дача принца П. Г. Ольденбургского на Каменном острове. 1830‐е гг. Середина 1830‐х гг. Бумага, карандаш, акварель, тушь, кисть, перо (Там же. С. 226–227). См. также: Тимм В. Ф. Дачи на Каменном острове. Литография. 1853 г.

88

Барт И. В. (?). Дачи на берегу Малой Невки на Аптекарском острове. 1810‐е гг. Бумага, гуашь (Старый Петербург: столица и окрестности. С. 228–229).

89

Чернецов Н. Г. Вид дачи князя П. В. Лопухина на Аптекарском острове. Около 1823 г. Бумага, карандаш, акварель, тушь, кисть, перо (Там же. С. 230–231).

90

Чернецов Н. Г. Дача Д. Л. Нарышкина на берегу Малой Невки на Петербургском острове. 1825 г. Картон, бумага, карандаш, тушь, перо (Там же. С. 232–233).

91

Яковлев А. Дача В. Н. Зиновьева на Колтовской набережной Малой Невки. 1810‐е гг. Бумага, гуашь (Там же. С. 236–237).

92

Дейер П. А. Уткина дача на Охте. 1840 г. Бумага, акварель, тушь, перо (Там же. С. 296–297).

93

Садовников В. С. Дача А. Ф. Орлова в Стрельне. 1856 г. Бумага, карандаш, акварель (Там же. С. 366–367).

94

Воробьев М. Н. Дача архитектора А. П. Брюллова в Павловске. 1844 г. Картон, масло (Там же. С. 400–401).

95

В. М-ч [Межевич В. С.] Петербургские и московские дачи // Северная пчела. 1842. 17–18 авг. См. также: Межевич В. Журнальная смесь // Северная пчела. 1844. 24 июня (Петербургские дачи).

96

Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Университ. тип., 1892. Ч. 2. С. 3.

97

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 300, 302.

98

См.: Ф. Б. [Булгарин Ф. В.] Нравы. Рассудок и холера // Северная пчела. 1831. 1 авг.

99

В Петербурге, даже во второй половине XIX века, внутри квартир доходных домов «ватерклозетов не было. Отхожие места примитивного устройства помещались на черных лестницах и распространяли жуткую вонь» (Пеликан А. А. Во второй половине XIX века // Голос минувшего. 1914. № 2. С. 131). В доходных домах «у каждого этажа лестница имеет площадку, на которую выходят двери квартир и тут же (на черных лестницах) двери отхожих мест» (Михневич В. Петербург весь на ладони. М.: Центрполиграф, 2003. С. 129).

100

Если в 1812 году число жителей составляло 308 474, то в 1833‐м их было уже 442 890 (Статистика // Северная пчела. 1836. 3 июля).

101

Греч А. Н. Весь Петербург в кармане. СПб.: Тип. Н. Греча, 1851. С. 176–177.

102

Маркиз (маркиза) – наружный занавес над окнами.

103

Письма провинциалки из столицы // Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 247–248, 255–256.

104

Северная пчела. 1830. 20 мар.

105

Там же. 1837. 16 июля.

106

Там же. 1842. 11 июля.

107

Там же. 1838. 20 июля.

108

Там же. 1845. 14 июля.

109

Там же. 1837. 2 нояб.

110

Греч А. Н. Указ. соч. С. 326–327.

111

Раевский Ф. Петербург с окрестностями. СПб.: Изд. книгопродавца М. В. Попова, [1902]. С. 95–96.

112

Воскресный летний день в Петербурге // Северная пчела. 1841. 13 авг.

113

Лейкин Н. А. Мои воспоминания // Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке. СПб.: Изд‐во Т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1907. С. 21.

114

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. С. 666–667.

115

Зотов В. Р. Петербург в сороковых годах // Исторический вестник. 1890. Т. 39. № 2. С. 329–330.

116

Дачная жизнь, которая доставляла много хлопот и неудобств горожанам, постоянно подвергалась остракизму прессы и литераторов. См., например: Некрасов Н. А. Петербургские дачи и окрестности // Некрасов Н. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. М.: Худ. лит., 1966. С. 355–386; Михневич В. О. Едем на дачу! // Михневич В. О. Петербургское лето. СПб., 1887. С. 22–32; Лейкин Н. А. Дачные страдальцы. СПб.: Высочайше утв. т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1897. «Дачный муж», увешанный всякого рода покупками, сделался классическим персонажем, например, в рассказах Чехова.

117

Речь идет о Каменностровском театре, построенном в 1827 году.

118

Северная пчела. 1843. 12 июня; см. также: Северная пчела. 1845. 2 июня (О топографии «дачного Петербурга»).

119

См.: Контора для приискивания квартир, дач и разных помещений // Северная пчела. 1838. 8 нояб. (Невский проспект, дом Мадерни, рядом с Английским магазином). О знаменательном событии – переезде на место летнего отдыха – писал Булгарин в заметке: Сборы на дачу // Северная пчела. 1838. 11 мая. См. подробное описание возвращения в город после отдыха в главе «Отъезд с дачи» в поэме Д. Мережковского «Семейная идиллия» (1890) (Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы. СПб.: Академический проект, 2000. С. 367–369). О дачах регулярно сообщала газета: см., например: Дача и деревня // Северная пчела. 1826. 22 мая; Ф. Б. Осень в деревне // Северная пчела. 1838. 28 сент. (О дачах); Смесь // Северная пчела. 1845. 2 июня (О дачах).

120

Выходила специальная литература, посвященная благоустройству съемной дачи и правилам загородного этикета. См., например: Хозяйка дома (Домоустройство) / Сост. Юрьев и Владимирский. СПб., [1895]; Жизнь в свете, дома и при дворе. СПб., 1890 (главы: «Жизнь в деревне и на даче», «Дачные знакомства»).

121

См.: «Дачная газета» (СПб., 1908), «Дачная жизнь» (СПб., 1911), «Дачница» (1912), «Дачник» (СПб., 1909), «Дачный курьер» (СПб., Териоки, 1908).

122

Пискарев П. А., Урлаб Л. Л. Милый Старый Петербург: Воспоминания о быте Старого Петербурга начала XX века / Сост., вступ. ст., комм. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2007. С. 133–137.

123

См., напр.: Справочная книга для лиц, посещающих петербургские дачи и загородные увеселительные места… СПб., 1858; Петербургские дачи и дачники. СПб., 1887; Федотов Н. П. Путеводитель по дачным местностям, водолечебным заведениям и морским купаньям в окрестностях С.-Петербурга и по железным дорогам: Финляндской и Балтийской, с указанием цен и размеров дач. СПб., 1889; Знакомый Г. Дачи и окрестности Петербурга: Рассказ / С приложением расписаний движения дачных поездов железной дороги и пароходов на 1891 год. СПб., 1891; Симанский В. К. Куда ехать на дачу? Петербургские дачные местности в отношении их здоровости. СПб., 1892. Вып. 2 и др.; Иодко О. С. Карманный весь Петербург: Календарь-путеводитель: Справочная и адресная книга с ж-д. расписаниями, товарными и пассажирскими тарифами и планом г. С.‐Петербурга на… год. – 1901–1916. СПб., 1900–1916 (с указанием дачных мест в окрестностях столицы); Финляндия в русской печати: Материалы для библиографии. СПб., 1902–1915 (Указываются дачные места).

124

Светлов С. Ф. Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году) / Подг. текста С. А. Ковалевой и А. М. Конечного, вступ. ст., комм. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2008. С. 21–22.

125

Петербургская газета. 1892. 16 сент.

126

См., например: Зарубин И. Альманах-путеводитель по С.-Петербургу. СПб., 1892. С. 214–215.

127

C.-Петербург: Путеводитель по столице. СПб., 1903. С. 62–63.

128

Раевский Ф. Указ. соч. С. 35–36 (приводится также перечень дачных мест под Петербургом вдоль линий железных дорог).

129

Не случайно в «Преступлении и наказании» (гл. 6) Раскольников, задумав убийство старухи, поднимаясь по лестнице к ее квартирке, опасается, как бы его не заметили маляры, которые вели ремонт в «пустой квартире». Напомним, что ремонт квартир велся всегда летом.

130

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 11.

131

Впервые: Петербургские народные гулянья на масленой и пасхальной неделях // Петербург и губерния: Историко-этнографические исследования. Л.: Наука, 1989. С. 21–52. Исправленный и дополненный вариант.

132

Левинсон А. Новый этап в изучении городских гуляний // Декоративное искусство СССР. 1986. № 1. С. 42.

133

См.: Понырко Н. В. Святочный и масленичный смех // Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л.: Наука, 1984. С. 154–202.

134

Левинсон А. Неклассическая красота карусели // Декоративное искусство СССР. 1980. № 9; см. в наст. изд.: «Общественные развлечения и городские зрелища в Царском Селе (XVIII – начало XX века)».

135

Иванов Е. П. Карусели и прочие монстры. [М.]: Теа-кино-печать, 1928. С. 4.

136

Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища: конец XVIII – начало XX века. Л.: Искусство, 1988. С. 6.

137

Русские народные гулянья по рассказам А. Я. Алексеева-Яковлева / в записи и обработке Евг. Кузнецова. М.; Л.: Искусство, 1948.

138

Лейферт А. В. Балаганы. Пг.: Еженедельник Петрогр. гос. акад. театров, 1922; Алексеев А. Я. Воспоминания // Петербургские балаганы / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2000. С. 72–98.

139

Александр (до перехода в православие: Иесомор) Васильевич (1868–1942, дату смерти сообщил Д. Б. Азиатцев), старший сын А. П. Лейферта (см. о нем ниже примеч. на с. 74), окончил Пятую гимназию (1887), владелец магазина и мастерской театральных и маскарадных костюмов (1896–1917). В 1897 году основал торговый дом «Братья А. и Л. Лейферт», совладельцем которого был его брат – Лазарь Абрамович Лейферт (1871–1919). В 1919 году мастерские и склады «Братьев Лейферт» перешли в ведение отдела театров и зрелищ Наркомпроса (подробнее о братьях Лейферт см.: Петербургские балаганы / Сост., вступ. ст., комм. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2000. С. 12–15 и примеч. к ним).

140

Подобные объявления хранятся в архиве П. Н. Петрова (Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Ф. 575, ед. хр. 391 и др.: далее: ОР РНБ). См. также: Иноземцев Ив. Общество эквилибристов: Картинки из истории развлечений XVIII века // Исторический вестник. 1901. № 4.

141

Обзор иконографии по петербургским праздникам «на балаганах» см.: Конечный А. М. Петербургские народные гулянья и развлечения: Конец XVIII – начало XX в. (Обзор выставки) // Советская этнография. 1985. № 6. С. 138–142.

142

См., например, описания масленичных гор на льду Невы в мемуарах Хавена, Кокса, Йенне, приводимые в статье: Беспятых Ю. Н., Сухачев Н. Л. Петербургский быт в Россике XVIII в. // Петербург и губерния: Историко-этнографические исследования. Л.: Наука, 1989. С. 53–68.

143

См.: Народный Петербург конца XVIII и начала XIX веков в изображении живописцев и граверов // Историческая панорама Санкт-Петербурга и его окрестностей. [М., 1915]. Ч. 10.

144

К этому периоду относятся работы художников: Дж. О. Аткинсона, К. П. Беггрова, М. Н. Воробьева, С. Ф. Галактионова, К. К. Гампельна, К. Г. Г. Гейслера, М.-Ф. Дамам-Демартре. Дж. Кваренги, К. И. Кнаппе, К. И. Кольмана, Й.-Е. Маркуса, А. Е. Мартынова, П. П. Свиньина, Н. М. Серракаприолы, Д. Скелтона, Г. И. Скородумова, А.-Г. Убигана. Д. Н. Ходовецкого и других (неустановленных) авторов.

145

Семенова Л. Н. Общественные развлечения в Петербурге в первой половине XVIII в. // Старый Петербург: Историко-этнографические исследования. Л.: Наука, 1982. С. 149–150.

146

См. описание масленичной горы в мемуарах Хавена: Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб.: Блиц, 1997. С. 339.

147

О существовании катальных сооружений на Неве в 1730‐е годы свидетельствует заметка анонимного автора «Горы»: «Будущая императрица российская Елизавета Петровна очень любила кататься с ледяных гор, которые устраивались на масленице на Неве» (Петербургская газета. 1889. 21 февр.).

148

О народных гуляньях во второй половине XVIII – начале XIX в. см.: Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб.: При Имп. Шляхетном сухопутном кадетском корпусе, 1794. Ч. 2. С. 654–656; Исторические труды Александра Томилина. СПб., 1854. С. 62–63; Карнович Е. П. Исторические рассказы и бытовые очерки. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1884. С. 434–496; Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 418–420; Ровинский Д. Русские народные картинки. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1881. Кн. IV. С. 212; Празднование масленицы в старину // Ведомости С.‐Петербургского градоначальства и столичной полиции. 1899. 23 февр.

149

Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. СПб.: в Тип. В. Плавильщикова, 1816. С. 76.

150

Георги И. Г. Указ. соч. С. 654.

151

В начале 1820‐х годов на Неве против Сената находились горы купца Подозникова высотою около 26 м (Петербургская газета. 1889. 21 февр.).

152

Пыляев М. И. Старое житье. СПб.: Тип. А. Суворина, 1892. С. 133.

153

Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. С. 78.

154

Там же. С. 124.

155

Там же.

156

Георги И. Г. Указ. соч. С. 655–656. См. также: Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. С. 80.

157

Георги И. Г. Указ. соч. С. 654.

158

Высоцкий И. П. С.-Петербургская столичная полиция и градоначальство. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1903. С. 39; Георги И. Г. Указ. соч. С. 655.

159

Жуковский Э. А. Сбор с публичных зрелищ и увеселений // Русская старина. 1893. № 2. С. 481, 483.

160

См. об этом: Пыляев М. И. Старое житье. С. 135; Гуревич Л. Я. История русского театрального быта. М.; Л.: Искусство, 1939. Т. 1. С. 240–241; Русские народные гулянья… С. 7.

161

Высоцкий И. П. Указ. соч. С. 77.

162

Карнович Е. П. Исторические рассказы и бытовые очерки. С. 455–456.

163

См.: Беспятых Ю. Н., Сухачев Н. Л. Указ. соч. С. 67 (примеч. 39).

164

О гуляньях на Исаакиевской и Петровской площадях, а также на льду Невы (Масленица 1816 года) см.: Северная почта. 1814. 15 апр.; 1815. 28 апр.; 1816. 23 февр., 19 апр.

165

См. изображение балкона с зазывалами на гравюре X.-Г. Гейслера «Качели», изданной в 1801 году.

166

Некрылова А. Ф. Народная ярмарочная реклама // Театральное пространство: Материалы научной конференции (1978). М., 1979. С. 340–342.

167

Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. С. 126–128.

168

Репертуар русского и пантеон иностранных театров. [СПб.], 1843. Т. 1. Кн. 3. С. 230.

169

Гулянье под качелями // Отечественные записки. 1821. Ч. 6. № 13. Май. С. 238.

170

Масленица // Северная пчела. 1825. 7 февр.

171

Ф. Б. Нравы. Качели // Северная пчела. 1825. 2 апр.

172

Северная пчела. 1826. 27 апр.

173

Ф. Б. Наблюдения под качелями // Северная пчела. 1826. 29 апр.

174

1 декабря 1825 года в Таганроге скончался император Александр I.

175

О гулянье как важной новости сообщается и провинциальному читателю. «Начнем по порядку – с гулянья под качелями, – пишет анонимный автор в эпистолярной подборке „Портрет в альбом “. – Представь себе несколько тысяч экипажей, один лучше другого, которые в трех бесконечных рядах кружатся около Большого театра… кривлянье паясов и балаганная музыка отнимают много удовольствия» (Библиотека для чтения. 1823. Кн. XI. С. 42).

176

Только Масленица 1861 года была перенесена на Царицын луг (ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 41. д. 9, л. 8). Впервые народные гулянья на Адмиралтейском лугу прошли в 1774 году (Петров П. Н. История Санкт-Петербурга. СПб.: Тип. Глазунова, 1885. С. 796).

177

Полное собрание законов Российской империи. Собрание II. Т. X. № 8577.

178

ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 540, 2106, 2111.

179

См. документы о постройке балаганов и каруселей на Адмиралтейской площади в 1844–1865 годах: ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 5–8, 24, 25, 28–31, 33–38, 40, 41, 44, 45, 66.

180

Полное собрание законов Российской империи. Собрание II. Т. XLII. № 45114; ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1028. Л. 31.

181

Полное собрание законов Российской империи. Собрание II. Т. XX. № 19283.

182

Полное собрание законов Российской империи. Собрание II. Т. XLI. № 44065.

183

За проступки актеров несли ответственность и владельцы балаганов. Когда актер Мушинский допустил во время представления выпад в адрес «Петербургского листка», то дело пытались возбудить против содержателя площадного театра В. Берга (ЦГИА СПб. Ф. 487. Оп. 1. Д. 1184).

184

См. чертежи расположения построек на Адмиралтейской площади в 1847–1854 годах: ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 66. Д. 2; оп. 8. Д. 9; оп. 34. Д. 6.

185

ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 66. Д. 2. Л. 17–17 об., 20–20 об. Здесь же говорится о том, что длина построек доходила до 32 сажен, а в 1847 году был освидетельствован балаган братьев Легат длиною 42 сажени.

186

Полуденный выстрел с 1732 года производился с бастиона Петропавловской крепости; в 1865–1872 годах пушка находилась во дворе Адмиралтейства. Выстрел давался по сигналу точного времени из Пулковской обсерватории.

187

Что означали расцветки флагов и изображения на них (конкретную символику, принадлежность к определенному государству или частному лицу), установить не удалось.

188

Качели на Святой неделе // Отечественные записки. 1827. Ч. 30. № 85. Май. С. 324–326.

189

Нумерация балаганов, согласно чертежу расположения построек, начиналась от Дворцовой площади.

190

ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1339. Л. 87 об.; д. 2269. Л. 4.

191

В заметке А. Ф. Некрыловой «Христиан Леман» (История Петербурга. 2003. № 4. С. 64–72) собраны лишь упоминания о Лемане в разной литературе, но нет биографических сведений.

192

Северная пчела. 1826. 20 апр.

193

Ф. Б. Народные увеселения на Святой неделе // Северная пчела. 1827. 9 апр.

194

Смесь // Северная пчела. 1830. 8 апр.

195

Северная пчела. 1831. 17 февр.

196

Имя Лемана стало легендарным. Даже много лет спустя, в 1860‐е годы, народ называл паяцев Адмиралтейской площади «лейманами» (Генслер И. Масленица, народное гулянье у гор в Петербурге // Воскресный досуг. 1863. Т. 1. № 3. С. 34). «Любимая роль его (артиста балагана. – А. К.) была Пьеро, в простонародии известном под именем Лемана» (Прохоров Е. Е. Эскиз из жизни балаганщиков: Наём артистов // Петербургский листок. 1870. 1 мар.).

197

В. В. В. Масленица 1834 года в Петербурге // Северная пчела. 1834. 4 апр.

198

Импрессионист. Возрождение Арлекина // Новости и Биржевая газета. 1900. 19 февр.

199

См.: Северная пчела. 1833. 6 апр.

200

Там же. 1831. 17 февр.

201

Масленичные балаганы // Северная пчела. 1834. 28 февр.

202

О пожаре балагана Лемана см.: Северная пчела. 1836. 4 февр., 4, 5 и 6 мар.; Чаплин Д. Второе февраля 1836 года в Петербурге: Рассказ очевидца // Русский архив. 1877. Кн. 3. С. 219–228.

203

Как сообщала газета, 2 февраля 1836 года поручик Лейб-гвардии 1‐й артиллерийской бригады Фадеев, проходя мимо театра Лемана и «увидев, что вспыхнуло пламя в одном углу балагана, немедленно туда бросился, разломал наружную деревянную обшивку балагана, вошел во внутренность объятого огнем строения, и, подвергая очевидной опасности жизнь свою, спас несколько человек». За этот подвиг Фадеев был награжден императором золотой медалью с надписью «За спасение погибающих», для ношения в петлице на Владимирской ленте (Санктпетербургские ведомости. 1836. 18 апр. С. 361).

204

Нынешние балаганы // Северная пчела. 1836. 2 апр.

205

ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 2269. Л. 4 об.

206

См. о нем: Справочная книга о лицах С.-Петербургского купечества… СПб., 1878–1905; Весь Петербург. СПб., 1894–1911; Петербургский листок. 1893. 30 янв. С. 3; Петербургская газета. 1897. 17 апр. С. 3.

207

Лейферт Абрам Петрович (Абрам-Пинкас) (1849–1912?) – купец 2‐й гильдии с 1877 года; содержатель ссудной кассы (1877–1888), владелец мебельного магазина (1892–1898), мастерской обоев и театральных вещей (1899–1905) и небольшой типолитографии (1890‐е – 1911). Лейферту принадлежит заметная роль в устройстве зрелищ и развлечений. Он был антрепренером театра «Развлечение и Польза» (1880–1898), содержал Зал общедоступных увеселений по набережной Фонтанки в доме № 80 (1889–1891). В 1890‐х устраивал народные гулянья в Михайловском манеже и увеселительном саду «Америка»; состоял членом Василеостровского общества народных развлечений.

208

См. об Алексееве-Яковлеве: Опись памятников русского театра из собрания Л. И. Жевержеева. Пг., 1915. С. 83; Осипов М. От лейфертовского балагана к заводскому драмкружку. К 85-летию со дня рождения А. Я. Алексеева // Рабочий и театр. 1935. № 20. С. 17; Петербургские балаганы. СПб.: Гиперион, 2000. С. 15–22.

209

Алексеев Алексей Яковлевич (сценический псевдоним – Яковлев; 1850–1939) – режиссер, художник-декоратор и сценарист; в 1870 году начинал как сценарист в «Пантомимном театре» В. Берга, у которого постигал тайны «волшебства» пантомимы-арлекинды. До прихода на Марсово поле состоял режиссером и сценаристом в общедоступных садах: «Ливадия» (1875–1876), «Аркадия» (1877–1880), «Крестовский сад» (1881–1882), «Зоологический сад» (1886–1897). Работал также в Михайловском манеже (1870–1880‐е), в балаганных театрах «Развлечение и Польза» (1880–1898) и «Скоморох» (1890–1891) во время народных гуляний на Марсовом поле. Автор более сотни феерий и пьес для площадных праздников и увеселительных садов (эти рукописные сценарии хранятся в Отделе рукописей и редких книг Санкт-Петербургской театральной библиотеки).

210

В. С. Еще о балаганах // Северная пчела. 1835. 13 апр.

211

В арлекинаде с превращениями всегда сохранялся традиционный треугольник: Арлекин – Коломбина – Пьеро (см. также: Ф. Б[улгарин]. Балаганы // Северная пчела. 1851. 13 апр.).

212

«Более всех был посещаем балаган братьев Легат – 45 представлений, 26 182 чел., сбор 29 062 руб.» (Литературная газета. 1840. 2 мар.).

213

См.: Северная пчела. 1847. 27 мар.

214

Петербургские балаганы навсегда сохранили внешнюю форму в виде сарая. В Москве же, как сообщала «Литературная газета» 24 февраля 1840 года, «каждый балаган отличается особенной архитектурой – иной имеет форму турецкого шатра, другой – готического здания, третий – фантастического замка».

215

Северная пчела. 1836. 2 апр.

216

Берг Василий (Вильгельм) Карлович (1819–1886) – уроженец Гамбурга; устроитель полетов на воздушном шаре в городских общедоступных садах (Беклешевском, Юсупове и др.) в 1840–1860‐х годах; актер-мим, режиссер и владелец балагана «Пантомимный театр» (1850‐е – 1883) на народных гуляньях. Содержатель кафешантана (театра-варьете) в Коломне (1869–1876), на месте нынешней церкви св. Исидора Юрьевского (бывшая Православного эстонского братства), и театра пантомим в «Крестовском саду» (1870‐е гг.) (см. о нем: Новое время. 1888. 28 июля. С. 2; Ровинский Д. Русские народные картинки. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1881. Кн. IV. С. 417; ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1051; Ф. 514. Оп. 1. Д. 644; Ф. 513. Оп. 64. Д. 538).

217

Гнедич П. П. Старые балаганы // Театр и искусство. 1914. № 14. С. 326.

218

Гнедич П. П. Книга жизни: Воспоминания. 1855–1918. Л.: Прибой, 1929. С. 38.

219

Напомним об ориентации раннего кинематографа на балаганное зрелище. Можно говорить и о воздействии арлекинады на Петрушку, о типологической близости кукольного представления балаганному.

Как свидетельствует Александр Бенуа, в театре Петрушки, «как и на балаганных пантомимах, все сводилось к бесчисленным проделкам какого-то озорника, кончавшимся тем, что мохнатый черт тащил „милого злодея“ в ад» (Бенуа А. Мои воспоминания. М.: Наука, 1980. Кн. 5. С. 321; см. подробное описание представления Петрушки: Там же. Кн. 2. С. 284–285).

220

Статистика балаганов под качелями // Северная пчела. 1833. 6 апр.

221

Р. М. Балаганы // Северная пчела. 1835. 12 апр.

222

«Пантомима у г. Гверры, изображающая лагери русский и турецкий, сражение, взятие города и взорвание стены на воздух, прекрасная» (Северная пчела. 1847. 27 мар.).

223

Распространение получила живая картина «Петр Великий в бурю в лодке на Ладожском озере» (Северная пчела. 1847. 27 мар.; 1851. 13 апр.). Возможно, что обращение к этому эпизоду восходит не только к народной молве о Петре I, но и к знакомству с гравюрой Миньере на аналогичный сюжет «Петр I на Ладожском озере во время бури в 1724 году» (издана в 1824‐м).

224

О роли театрального искусства в этот период см.: Лотман Ю. М. Театр и театральность в строе культуры начала XIX века // Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб.: Искусство-СПБ, 1998. С. 617–636.

225

Русские народные гулянья… С. 12.

226

ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 4. Д. 486. Л. 5–8 об.

227

«Олимпический цирк» – «истинно народный театр», представляющий «историю народных увеселений Петербурга» (Северная пчела. 1837. 1 дек.).

228

Балаганы на Адмиралтейской площади // Северная пчела. 1839. 30 мар.

229

Ф-ни. Светлая неделя на Адмиралтейской площади // Северная пчела. 1839. 1 апр.

230

Робба «отличался вольтижированием и жонглерством: на лошади играл шестью шарами, ножами, обручем со стаканами, полными водою, тремя чугунными шарами» (Северная пчела. 1834. 16 мая). Фокусник «палит из пушки часами и перстнями, снимает с помощника своего рубашку, не скидывая сюртука»; силач «поднимает гири и бросает ядра в несколько пуд» (Северная пчела. 1833. 6 апр.).

231

В балагане Беккера «группа красавиц, представляющих живые картины лучше рафаэлевских» (Северная пчела. 1853. 26 февр.).

232

Северная пчела. 1833. 6 апр.

233

Там же. 1834. 28 февр.

234

Там же. 1838. 7 апр.

235

Там же. 1836. 2 апр.

236

Там же. 1836. 2 апр.

237

Литературная газета. 1840. 17 апр.

238

Северная пчела. 1838. 7 апр.

239

Подобные балаганы были более характерны для ярмарок и гуляний конца XIX века.

240

Северная пчела. 1833. 6 апр.

241

Паноптикум навсегда вошел в зрелищную систему гулянья в начале 1830‐х годов после демонстрации в столицах и на ярмарках «галереи восковых фигур» (Северная пчела. 1826. 2 февр.; Новый живописец общества и литературы на 1830 год. М., 1830. С. 11).

242

О театрализованной природе лубка см.: Лотман Ю. М. Художественная природа русских народных картинок // Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 482–494; Савушкина Н. И. Русская народная драма: Художественное своеобразие. М.: МГУ, 1988 (раздел «Лубочные картинки и книги»).

243

Северная пчела. 1847. 27 мар.; 1853. 26 февр.

244

«Косморама (составлено из двух греческих слов: космос – мир и орама – вид) есть собрание видов замечательнейших памятников, зданий, местоположений всего мира, освещенных дневным светом или огнем… <…> Косморамы в виде Guckkasten, так называемых райков, с незапамятных времен существуют во всей Германии. <…> Панорамой (пан – все, орама – вид) называют круглую картину, представляющую перспективный вид города или пейзаж. <…> Диорама – выставка картин большого размера, натянутых на гладкой вертикальной плоскости и удаленных от зрителей на сорок или пятьдесят шагов. Замечательны в подобном зрелище не самые картины, а изменения света таким образом, что один и тот же вид представляется вам при утреннем, дневном, вечернем, лунном и огненном свете. <…> Диорама изобретена Дагером» (Фурманн П. Городской вестник // Северная пчела. 1845. 26 мая).

245

Находился на площади балаган «Пальорама или косморама с картинами, выложенными из соломы» (Северная пчела. 1835. 14 февр.).

246

Северная пчела. 1826. 2 февр.

247

«Огнедышащую гору Этну» Лекса показал «в Зимином переулке, позади Казанского собора, в особо устроенном для нее здании» (Северная пчела. 1834. 18 мая), а затем выставил на гулянье.

248

Северная пчела. 1834. 8, 28 февр.

249

Эта панорама длиной 200 футов (60,96 м) была выполнена художником Манзони; ему же принадлежат виды Москвы и Петербурга (см.: Панорама Константинополя // Отечественные записки. 1828. Ч. 36. № 102. Окт. С. 172–174).

250

Северная пчела. 1834. 8 февр.

251

Северная пчела. 1834. 27 апр. О «космораме» Лексы см. также: Северная пчела. 1835. 14 февр.; 1838. 7 апр.; 1839. 1 февр.

252

Северная пчела. 1834. 30, 31 авг. Помимо Лексы и Г. Г. Чернецова, панораму Петербурга с Александровской колонны зарисовал В. Е. Раев (Художественная газета. 1836. № 11/12. С. 186–187; Северная пчела. 1838. 1 окт.).

253

Литературная газета. 1840. 17 апр.; Северная пчела. 1840. 18 апр.

254

Северная пчела. 1853. 26 февр.

255

Санктпетербургские ведомости. 1854. 19 февр. Этот балаган имел длину около 13 м, ширину 6,5 м. (ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 34. Д. 6. Л. 3).

256

О райке подробнее см. ст. «Раек в системе петербургской народной культуры» в настоящем издании.

257

Ровинский Д. Указ. соч. Кн. V. С. 231.

258

Кириченко Е. И. К вопросу о пореформенных выставках России как выражении исторического своеобразия архитектуры второй половины XIX в. // Художественные процессы в русской культуре второй половины XIX века. М.: Наука, 1984. С. 122.

259

Балаганы // Северная пчела. 1838. 7 апр.

260

Северная пчела. 1839. 1 февр.

261

Там же. 1843. 18 февр.; см. также: Там же. 1842. 23 апр.

262

Там же. 1833. 6 апр.; см. также: Там же. 1840. 18 апр.

263

Там же. 1833. 6 апр.; см. также: Там же. 1839. 1 апр.

264

Там же. 1834. 21 окт.

265

Там же. 1834. 16 мая.

266

А. Г. Взгляд на балаганы // Северная пчела. 1835. 14 февр.

267

Санктпетербургские ведомости. 1854. 19 февр.

268

В 1854 году в серии «Раек» вышел лубок «Синопское сражение».

269

Петербургская летопись // Санктпетербургские ведомости. 1854. 18 апр.

270

Там же.

271

В 1866 году на Адмиралтейской площади запретили «продажу крепких спиртных напитков, листков счастья, стрельбы из механических пушек и пр. игры с подарками, имеющие вид лотереи или фортунки» (Алфавитный указатель к приказам по С.-Петербургской полиции. СПб., 1870. С. 35).

272

Светлый праздник в Петербурге // Северная пчела. 1840. 18 апр.

273

Ф. Б. Нравы. Качели // Северная пчела. 1825. 2 апр.

274

Северная пчела. 1833. 6 апр.

275

Там же. 1834. 28 февр. См. также: Там же. 1839. 11 февр.; 1853. 26 февр.

276

Петербургская хроника // Литературная газета. 1840. 24 февр.; Репертуар и пантеон. 1843. Т. 1. Кн. 3. С. 224.

277

Генслер И. Масленица, народное гулянье у гор в Петербурге // Воскресный досуг. 1863. Т. 1. № 3. С. 34. Ср.: Слепцов В. А. Балаганы на святой // Слепцов В. А. Сочинения. М.; Л.: Academia, 1933. Т. 2. С. 470.

278

Народные увеселения // Северная пчела. 1853. 26 февр.

279

Петербургская летопись // Санктпетербургские ведомости. 1854. 18 апр.

280

В конце 1840‐х в Петербург приехала знаменитая австрийская балерина Фанни Эльслер, которая исполняла на сцене Императорского театра галоп «Качуча», написанный специально для нее Иоганном Штраусом; лубок с изображением танцовщицы (1848) показывали в райке.

281

Там же.

282

Ср.: Москвитянин. 1851. Кн. 2. № 6. С. 117.

283

В «балагане, где публика кружилась в лодках вокруг громадного вала, традиционный балаганный дед с пеньковой бородой занимал толпу остроумными шутками» (Марина М. В Петербурге 60‐х годов прошлого столетия // Русская старина. 1914. № 3. С. 698).

284

Кельсиев А. Петербургские балаганные прибаутки, записанные В. И. Кельсиевым // Труды Этнографического отдела имп. Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. М., 1889. Кн. IX. С. 113–118. Опубл.: Фольклорный театр / Сост., вступ. статья, предисл. и коммент. А. Ф. Некрыловой и Н. И. Савушкиной. М.: Современник, 1988. С. 395–406.

285

Гусев В. Е. Русский фольклорный театр XVIII – начала XX века. Л., 1980. С. 60–61; Некрылова А. Ф. Народная ярмарочная реклама. С. 342. Варианты прибауток, записанных В. И. Кельсиевым, с указанием на их принадлежность карусельным «дедам» см.: Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 64–69; Алексеев А. Указ. соч. С. 89–90.

286

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2. С. 292.

287

См. каталоги выставок, в которых помещены афиши: Искусство жонглера. Л., 1929; Конный цирк. Л., 1930. «За несколько дней до масленицы наше любопытство вполне удовлетворялось. По городу пестрели огромные разноцветные афиши, подробно сообщавшие обо всем, что нас интересовало. Эти афиши мы заучивали почти наизусть» (Иванов Л. Балаганы: (Из воспоминаний) // Столица и усадьба. 1915. № 48. С. 4). Афиши не только расклеивались по городу и на балаганах, но и вкладывались в газеты. См., например: Ведомости Санктпетербургского градоначальства и городской полиции. 1873. 8 февр., 5 апр. (Газетный зал РНБ), в которых находятся афиши «Пантомимного театра» В. Берга с программой представлений на Масленой и Пасхальной неделях. Две афиши балаганных театров (1878 г. Масленичное гулянье на Марсовом поле) хранятся в Санкт-Петербургском театральном музее: «Драматический и Пантомимный театр В. Егарева и А. Берг» (КП 2694-66), «Театр Пантомим Легат» (КП 2194-62). Обе афиши отпечатаны в типографии Императорских театров (Эдуарда Гоппе).

288

См.: Описание всего представления в народном пантомимном театре В. Берга на Адмиралтейской площади во время сырной недели 1867 г. СПб., 1867.

289

Балаганщики: Очерки жизни и нравов артистов и антрепренеров увеселительных заведений и праздничных балаганов. СПб., 1868. С. 7, 9, 33–34.

290

Наше житье-бытье (пасхальное обозрение) // Петербургская газета. 1867. 30 апр. См. также: Слепцов В. А. Балаганы на святой. С. 476–478; Масленичное гулянье 1872 г. на Адмиралтейской площади в Санктпетербурге и Путешествие в ад купца Угорелова. Представление в балагане Берга. СПб., 1872. С. 5.

291

Гнедич П. П. Старые балаганы. С. 325. См. также: Колзаков К. П. Журнал на 1839 год: ОР РНБ. Ф. 358. Ед. хр. 2. Л. 7–10.

292

Русский карнавал // Художественная газета. 1841. № 3. С. 3–4.

293

Дмитрий Мережковский (1865–1941) в поэме «Старинные октавы» (середина – конец 1890‐х годов) вспоминает свое единственное посещение пасхальных гуляний на Царицыном лугу (Марсовом поле) в конце 1870‐х годов:

LXXI

Я с нянею пошел на балаганы:

Здесь ныла флейта, и пищал фагот,

И с бубнами гудели барабаны.

До тошноты мне гадок был народ:

Фабричные с гармониками, пьяный

Их смех, яйцом пасхальным полный рот,

Самодовольство праздничного вида, —

Всё для меня – уродство и обида.

LXXII

А в тучках – нежен золотой апрель.

Царицын Луг уж пылен был и жарок;

Скрипя колеса вертят карусель,

И к облакам ликующих кухарок

Возносит в небо пестрая качель:

В лазури цвет платков их желтых ярок…

И безобразье вечное людей

Рождает скорбь и злость в душе моей.

294

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 42.

295

См. списки арендаторов мест на Адмиралтейской площади в 1844–1856 гг.: ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 24. Д. 3; оп. 29. Д. 2; оп. 34. Д. 6; оп. 36. Д. 15.

296

Среди содержателей балаганов иностранцы составляли в 1840‐е годы 90%, в 1850‐е – 70%.

297

ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 2097. Л. 7, 93–94.

298

Об уличных актерах см.: Марина М. В Петербурге 60‐х годов прошлого столетия // Русская старина. 1914. № 3. С. 693–695.

299

Балаганщики: Очерки жизни и нравов артистов и антрепренеров увеселительных заведений и праздничных балаганов. СПб., 1868. С. 3.

300

Василий Малафеевич (Малахиевич) Малафеев (1822–1899) – купец 2‐й гильдии, домовладелец, содержатель бутафорской оружейной мастерской; владелец «Народного театра» на площадных праздниках (1860‐е – 1898) и «Крестовского сада» (1880‐е).

301

Гнедич П. П. Старые балаганы. С. 327; Марина М. Указ. соч. С. 697–698. Не исключена связь этих постановок с лубками «Битва русских с кабардинцами» (1864), «Жизнь за царя Ивана Сусанина» (1866), «Ермак Тимофеевич – покоритель Сибири» (1868).

302

Петербургская газета. 1867. 30 апр.

303

Сценарная рукопись этой постановки (1872) хранится в Отделе рукописей и редких книг Санкт-Петербургской театральной библиотеки (№ 47063).

304

Ведомости С.-Петербургской городской полиции. 1872. 19 апр.; ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1841.

305

Известия С.-Петербургской городской думы. 1873. № 10. С. 1064–1066; ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 484.

306

«Карусели приводятся в движение поденщиками, которые при помощи рычагов вертят шестерню. <…> Чтобы привести в движение от двадцати до тридцати каруселей, имеющихся на Царицыном лугу, требуется до двухсот вертельщиков. При каждой карусели имеется две смены вертельщиков: пока одна смена бегает по кругу, другая – отдыхает. С открытием гулянья, первый „поезд“ на каруселях полагается даром. Шесть туров считается за партию, за что взимается, смотря по месту, от пяти до десяти копеек» (Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. СПб.: Ферт, 1994. С. 209).

307

Так, например, в 1883 году на Марсовом поле находилось 8 балаганов, 3 больших карусели, 14 стрельбищ, 18 каруселей-«коньков» (ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 3948, л. 183).

308

Русские народные гулянья… С. 100; Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 28. См. также: план расположения построек на Царицыном лугу в 1885 году (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 67. Д. 107. Л. 100); чертежи балаганов (33), каруселей, гор, торговых заведений (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 129. Д. 92; оп. 130. Д. 5; оп. 159. Д. 244; оп. 169. Д. 443, 450, 452–461); списки владельцев балаганов в 1886–1897 годах (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 157. Д. 145; Оп. 158. Д. 398; Оп. 159. Д. 244; Оп. 129. Д. 92; Оп. 130. Д. 5).

309

Полное собрание законов Российской империи. Собрание III. Т. IV. № 1952.

310

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 159. Д. 244. Л. 57, 64.

311

ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 6979. Л. 4; д. 7557. Л. 1–2.

312

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. СПб.: Изд-во Ф. Павленкова, 1888. С. 309; Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 48; Алексеев А. А. Указ. соч. С. 91.

313

С 1873 года полуденный выстрел производился из пушки, находящейся на Нарышкином бастионе Петропавловской крепости.

314

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 4.

315

Петербургская газета. 1874. 5 февр.; 1875. 17 апр.; Новое время. 1880. 23 апр.

316

Лепковский Е. А. 45 лет в театре: Статьи и воспоминания. [М.]: Теа-кино-печать, 1930. С. 49–53.

317

Балаганы на Марсовом поле // Петербургская газета. 1882. 31 мар.

318

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 18.

319

Иванов Л. Балаганы: (Из воспоминаний) // Столица и усадьба. 1915. № 48. С. 4.

320

Гнедич П. П. Книга жизни. С. 38.

321

Ср.: в пантомиме Берга «главные действующие лица, конечно, Коломбина, которую любит счастливый, бесконечно находчивый Арлекин, Пьеро, затем жених Коломбины, которому она не симпатизирует, и ее отец, мирный старик в треугольной шляпе. Черти, ад, добрый гений, оживающие мешки, апофеоз, бенгальский огонь и люки, люки, люки» (Петербургская летопись // Новое время. 1875. 18 февр.).

322

Петербургская газета. 1874. 6 апр.

323

См. сценарную рукопись постановки, сочиненную В. Бергом в 1881 году (Отдел рукописей и редких книг Санкт-Петербургской театральной библиотеки, № 22097). Пантомима шла в балагане А. Берга в 1882 году.

324

Русские народные гулянья… С. 70.

325

Афиша балагана «Театр пантомим Легат» (Театральный музей Санкт-Петербурга, КП – 2194-62). Масленица 1878 г.

326

См. о Егареве: Справочная книга о лицах С.-Петербургского купечества… СПб., 1880 и др.; Новое время. 1874, 1 и 2 мар; 1880. 8 мар; 1888. 28 июля. С. 2; 1897. 17 февр. С. 3 (некролог); ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 6373. Л. 3.

327

Василий Никитич Егарев (1826–1897) – купец 2‐й гильдии; старейший петербургский антрепренер (с 1853 года), один из самых видных организаторов общедоступных развлечений горожан. Ему принадлежали «лучшие увеселительные заведения Петербурга и окрестностей» (Новое время. 1875. 31 мая. С. 2): «Беклешовский сад» в Лесном, сад «Удовольствие» и цирк по Петергофской дороге, «Русский семейный сад» на Офицерской улице, «Концертный сад» и сад «Арбан» у Измайловского моста, «Заведение искусственных минеральных вод» в Новой Деревне, «Крестовский сад», театр «Опера-Буфф» на Александринской площади, кафешантан «Фоли Бержер», а также площадной балаган «Театр английских пантомим» (1875–1879) на Марсовом поле во время народных гуляний. С 1855 года (и до кончины) Егарев устраивал летом в Екатерингофе различные представления на открытой эстраде, а позже – в здании «воксала» (с 1860‐х) и «Народном саду».

328

Петербургская газета. 1875. 16, 18 февр; 17 апр.

329

Театр и музыка // Новое время. 1878. 21 февр.

330

Ср.: «Обычные масленичные представления в балаганах на Царицыном лугу не отличаются ничем особенным от представлений прежних годов. Та же пантомима с неизбежными Арлекином, Коломбиной, Пьеро, Петиметром» (Театр и музыка // Новое время. 1877. 1 февр.).

331

См.: Мушинский Н. Первый русский комик: Оригинальные комические фарсы, куплеты, сцены, шутки для одного или нескольких действующих лиц. Составлены для народных гуляний, кафешантанов, летних садовых увеселительных мест. СПб., 1879. Две комические сцены, вошедшие в это издание, были поставлены в балагане В. Берга.

332

Театральный курьер // Петербургский листок. 1880. 23 апр.

333

Ср.: «Арлекинада и пантомима заменены историческою драмою, трагедией и даже комнатными пьесами. Бессловесные исполнители балаганных буффонад заменились „говорящими артистами“… <…> Отсюда последовала необходимость в новом классе балаганных „актеров с речами“, т. е. лиц, умеющих на сцене говорить по суфлеру. Появилась целая фаланга подобных „актеров с речами“, среди которых ярмарочные трагики и комики составляют главные персонажи балаганных сцен; второстепенные и третьестепенные роли исполняются солдатиками – от писарей военного ведомства до отставных фельдфебелей включительно» (На Марсовом поле // Петербургская газета. 1885. 26 мар.).

334

Театр и музыка // Новое время. 1881. 10 февр.

335

Пресса отмечала: «Из числа тузов один В. Берг не изменяет традициям и продолжает давать классическую арлекинаду» (Театр и музыка // Новое время. 1881. 17 февр.).

336

Петербургская газета. 1883. 15 апр. С. 6; реклама.

337

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 100. Д. 20. Л. 10, 18 об.

338

Петербургская газета. 1880. 23 апр.

339

Карпов Е. Десятилетие народных гуляний за Невской заставой: 1885–1895. СПб., 1895; ЦГИА СПб. Ф. 1267. Оп. 17. Д. 205.

340

ЦГИА СПб. Ф. 492. Оп. 1. Д. 6304. Л. 2; Карпов Е. П., Окулов Н. Н. Организация народного театра и полезных развлечений для народа. СПб., 1889. С. 4–5 (в издании приведен список пьес, разрешенных для народного театра).

341

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 100. Д. 20. Л. 86–87.

342

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 14.

343

Петербургская газета. 1874. 5 февр.; ЦГИА СПб. Ф. 2073. Оп. 1. Д. 139.

344

Алексеев А. Воспоминания / Петербургские балаганы. С. 83.

345

Алексеев работал как режиссер, художник-декоратор и сценарист в антрепризах Лейферта в балаганных театрах «Развлечение и Польза» (1880–1898) и «Скоморох» (1890–1891), где поставил сорок пять инсценировок и двадцать семь «живых картин».

346

В память десятилетнего существования временного народного театра А. П. Лейферта под названием «Развлечение и Польза» (1880–1890). СПб., 1890. С. 4 (в брошюре помещены отклики газет на постановки, а также репертуар театра).

347

Театральный курьер // Петербургская газета. 1880. 29 февр; Театральный курьер // Петербургский листок. 1880. 23 апр.

348

См. репертуар балаганных театров в 1880–1898 гг. в кн.: Лейферт А. В. Указ. соч. С. 49–59; то же: Петербургские балаганы. С. 51–58.

349

Русские народные гулянья… С. 88–90.

350

«Царь-богатырь» – «большое историческое представление» Алексеева-Яковлева, где он предпринял попытку наглядно показать «всю эпоху Петра Великого» с помощью двадцати шести картин, «которые непрерывно сменяли друг друга», перебиваясь «разговорными сценами». «Все декорации и более трехсот новых костюмов изготовлены по лучшим картинам, изображающим события той эпохи». В постановке участвовало более трехсот человек (Петербургская газета. 1890. 4 февр. С. 1; реклама). «В пьесе есть и „потешные“ солдатики, и ботик Петра Великого, и основание Петербурга, и Полтавский бой и пр. Пьеса обставлена добросовестно и даже с роскошью. Особенно хороши живые картины во всю сцену» (На Марсовом поле и в манеже // Петербургская газета. 1890. 5 февр.).

351

Там же. С. 82. См. также статью Н. В. Дризена «Будущее народного театра» в кн.: Дризен Н. В. Материалы к истории русского театра. М.: Изд-е А. А. Бахрушина, 1905.

352

Русские народные гулянья… С. 82.

353

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 24.

354

См.: Бр[атья] А. и Л. Лейферт поставщики столичного литературно-артистического кружка: Иллюстрированный каталог. СПб., 1898.

355

боленский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Paris: YMCA-Press, 1988. С. 12.

356

Ср.: «Не только народная масса стремилась в балаганы, но и столичная буржуазия считала своим долгом побродить среди балаганов, заглянуть в них, и восторгалась тем примитивным, лубочным юмором, который торжествовал здесь, – вспоминает журналист Александр Плещеев. – Русский карнавал, благодаря суровым климатическим условиям, не напоминал заграничных карнавалов, где разгар веселья всегда на улицах. Поэтому масленичные и пасхальные гулянья были в России так оригинальны. Известный французский актер Михайловского театра Люсьен Гитри развлекался, посещая балаганы, и когда мы, будучи с ним в Вене на Театральной выставке, осматривали устроенное гулянье под названием „Венеция“, он говорил: „Петербургские балаганы интереснее. Здесь много блеска, огня, а там – наивности и юмора“» (Плещеев А. А. «Под сению кулис…». Париж, 1936. С. 12–13).

357

Дризен Н. В. Сорок лет театра // Столица и усадьба. 1915. № 40/41. С. 23.

358

Иванов Л. Указ. соч. С. 6. Алексеев А. Я. Указ. соч. С. 90.

359

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 60.

360

Столпянский П. Н. Старый Петербург // Биржевые ведомости. 1916. 19 февр. (веч. вып.).

361

На другом балагане красовалась «надпись: „Египетская тьма. Вход 10 копеек“. – „Прежде чем войти, вымойте руки“, – кричит зазывала. Толпа, проходя в балаган, опускает по очереди руки в находящийся при входе таз с водой. Когда балаган наполняется, тушат свет. Наступает тьма. Ведущий представление громко объявляет: „Самая темная тьма, какая была в Египте при фараоне! Представление окончено! Выход в дверь насупротив!“ Балаган предусмотрительно не освещается до тех пор, пока обманщик-хозяин не спрячется в укромном местечке от возмущенной публики» (Кригер В. А. Актерская громада: Русская театральная провинция (1890–1902). М.: Искусство, 1976. С. 106).

362

См.: Яковлев-Алексеев А. Каталог-путеводитель, подробно описывающий декорации панорамы, показываемые в театре «Наша Родина» и изображающие путешествие по России. СПб., 1887 (Отдел эстампов РНБ).

363

Панорама «Наша Родина» появилась на Масленице 1887 года. В рекламе сообщалось: «На Царицыном лугу в театре „Наша Родина“ в течение сырной недели будут показываться большие движущиеся художественно исполненные декорации-панорамы, изображающие „Путешествие по России“ – наглядное знакомство с великим отечеством нашим». Более восьмидесяти перемен декораций (9000 кв. аршин (ок. 4500 кв. м. – А. К.), исполненных известными петербургскими и московскими декораторами. Декорации изображают виды городов, сел и картины разнообразной природы России с эффектными переходами от дня к ночи, от одного времени к другому. Виды и картины переданы с замечательной точностью, все они писаны с больших фотографических снимков, сделанных по специальным заказам местными фотографами». I часть. Финляндия. Прибалтийский край. Польша. Белоруссия. Псков. Новгород. Север России. Соловецкий монастырь. Белое море. II часть. Москва. Города и виды губерний. Смоленск. Владимир. Орел. Курск. Харьков. Киев. Одесса. Черное море. Севастополь. Крым. Кавказ. III часть. Волга от Астрахани до Твери. Петербург. «Роскошная панорама Невы. Петербург днем и ночью». Апофеоз «Слава России». «На сцене движутся поезда железных дорог, пароходы, корабли, лодки… <…> Во время передвижения декораций бальный оркестр будет исполнять большое попурри, составленное из мелодий народных песен тех местностей России, которые показываются на панорамах» (Петербургская газета. 1887. 6–8 февр. С. 1; реклама).

«Пускаемся в „Путешествие по России“, – писала газета. – Перед вашими глазами действительно непрерывной нитью тянутся деревни, города и чудесные виды. Раздается звонок, со станции Финляндской железной дороги трогается локомотив с вагоном второго класса и путешествие начинается… <…> Лучше всего – виды Финляндии („Ночь на озере“ – кажется, превосходит все) и Волги» (На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1887. 9 февр.). На пасхальном гулянье «к первой движущейся панораме прибавлены виды русских владений в Средней Азии и Сибири» (На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1887. 7 апр.).

364

Максимов К. Из петроградских переживаний: Воспоминания старожила // Наша старина. 1915. № 5. С. 472–473.

365

См.: Рассказ раешника о представлении в театре Лейферта под названием «Развлечение и Польза» на Царицыном лугу во время сырной недели 1897 года. СПб., 1897.

366

См. рукопись феерии-арлекинады А. Я. Алексеева «Волшебные блины, или Проказы Арлекина на масленице» (1892; Отдел рукописей и редких книг Санкт-Петербургской театральной библиотеки. № 75300).

367

«Пир Валтасара» – эскиз Василия Сурикова, за который он получил в 1874 году первую премию Академии художеств.

368

Василий Чуркин – разбойник, орудовавший со своей шайкой в 1870‐х годах на больших дорогах от Москвы до Владимира; за помощь малоимущим завоевал народную славу и признание. Иван Рыков (1831–1897) – банкир, владелец банка в городе Скопин, крупный аферист.

369

Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 23. Тексты выкриков раешников (панорамщиков) Марсова поля см. в: Бахтиаров А. Брюхо Петербурга. СПб.: Изд-во Ф. Павленкова, 1888. С. 314–315; Алексеев А. Указ. соч. С. 89–90; Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 70.

370

Дризен Н. В. Сорок лет театра // Столица и усадьба. 1915. № 40/41. С. 23. Ср.: Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2. С. 292. Тексты прибауток «дедов» см.: Петербургская газета. 1873. 20 февр.; 1874. 5 февр.; 1880. 29 февр.; 1899. 26 февр.; Бахтиаров А. Брюхо Петербурга. СПб.: Изд-во Ф. Павленкова, 1888. С. 311–314; Алексеев А. Указ. соч. С. 89–90.

371

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2. С. 292.

372

«Первый номер балагана принадлежит не „дедушке“ Малафееву, а А. П. Лейферту, – сообщала газета в обозрении масленичного гулянья 1893 года, – который после долгих лет возвратился к старым традициям, возобновив арлекинаду. Арлекинада, несмотря на всю свою пустоту, всегда доставляла большое развлечение публике» (На Марсовом поле // Петербургский листок. 1893. 31 янв.).

В 1892 году анонимный журналист рассказывал о своей беседе «с содержателем большого балагана. – «„Скажите, отчего вы не поставите у себя какую-нибудь веселую арлекинаду, как это было при покойном Берге?“ – „Артистов нынче уже больше таких не подобрать, все куда-то исчезли. Нынче все норовят играть «в голос» – пантомима заброшена. Очень может быть, что это происходит от того, что играть ее гораздо труднее, чем драму – надо обладать известной грацией и порядочно развитой мимикой“» (N-o. У балаганщиков // Петербургская газета. 1892. 13 апр.).

373

Театральный курьер // Петербургский листок. 1884. 10 апр.

374

Петербургский листок. 1893. 31 янв. С. 1 (реклама).

375

«Поставленная в народном театре „Развлечение и Польза“ феерия-арлекинада „Веселая кутерьма“ оказывается очень веселою и занимательною пьесою» (Генеральные репетиции на Марсовом поле // Петербургская газета. 1893. 27 мар.).

376

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 58.

377

«Что же касается до „Чудес забытой арлекинады“, то арлекинады в чудесах никакой нет. Здесь только костюмы Арлекина, Пьеро, Пьеретты, Коломбины. Носители всех этих костюмов очень мирно беседуют, не вытворяя, однако тех ловких акробатических полетов и проделок, которыми славилась постановка арлекинад доброго старого времени. Арлекин, Коломбина, Пьеро и Пьеретта г. Лейферта просто-напросто ограничиваются проделкой ряда чрезвычайных глупостей балаганного жанра, т. е. именно того жанра, который приобрел права гражданства в фарсах последних времен» (На Марсовом поле и в манеже // Петербургская газета. 1895. 6 февр.).

378

Праздничные гулянья // Петербургская газета. 1894. 19 апр.

379

Ведомости С.-Петербургского градоначальства и столичной полиции. 1897. 11 апр. См. план расположения построек на Преображенском плацу в 1897 году: ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 169. Д. 449.

380

Известия С.-Петербургской городской думы. 1898. № 5. С. 1020.

381

ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. д. 7557. Л. 1–2.

382

Народ. 1899. 23 февр.

383

Петербургский листок. 1899. 22 февр.; Петербургская газета. 1899. 25 февр.

384

Петербургская газета. 1899. 20 апр.; Петербургский листок. 1899. 20 апр.

385

Ведомости С.-Петербургского градоначальства и столичной полиции. 1899. 23 и 24 февр.

386

Гридень [Грибовский В. М.]. Днем и ночью: Масленичная потеха // Русь. 1897. 22 февр.

387

Новое время. 1889. 14 апр.

388

Ведомости Санктпетербургского градоначальства и столичной полиции. 1899. 24 февр.; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 132. Д. 205. «Масленичные гулянья прекратились, по крайней мере их не было в 1902 году» (Раевский Ф. Петербург с окрестностями. СПб., [1902]. С. 87).

389

Подробнее см.: Из истории театров петербургского Попечительства о народной трезвости // Театр и искусство. 1907. № 52. С. 881–883; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 81. Д. 497; ф. 792. Оп. 1. Д. 7557. Л. 1.

390

Всеволодский (Гернгросс) В. История русского театра. М.; Л., 1929. Т. 2. С. 312.

391

Пр-ов В. Агония балагана // Петербургская газета. 1898. 7 апр.

392

Импрессионист. Возрождение Арлекина // Новости и Биржевая газета. 1900. 19 февр.

393

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 9. См. также: Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2 (гл. «Балаганы»); Маковский С. К. Портреты современников. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955 (гл. «Масленица»); Добужинский М. В. Указ. соч. (гл. «Петербург моего детства»).

394

Лотман Ю. М. Блок и народная культура города // Наследие А. Блока и актуальные проблемы поэтики: Блоковский сборник IV. Тарту, 1981. С. 9.

395

Помимо упомянутых выше воспоминаний, см. также: Ауслендер С. Русский карнавал // Речь. 1914. 10 февр.; Бенуа А. Н. Масленица // Речь. 1917. 10 февр.; Бразуль Д. Былое веселье // Театр и искусство. 1916. № 7; Гнедич П. П. Старый Петербург: На масленице // Биржевые ведомости. 1917. 10 февр. (веч. вып.); Дризен Н. В. Старый Петербург // Весь мир. 1918. № 10. С. 11; Щеглов Ив. Театральные огни // Ежегодник имп. театров. 1910. Вып. III. С. 2–3.

396

Возрождение старинных народных развлечений // Речь. 1914. 29 янв.

397

Подробнее см. в наст. изд. примеч. 18–26 к статье «Общество „Старый Петербург – Новый Ленинград“ (1921–1938)».

398

Публикуется по: Раек в системе петербургской народной культуры // Петербургский раек / Сост., вступ. ст., комм. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2003. С. 5–21. Исправленный и дополненный вариант.

399

Ровинский Д. Указ. соч. Кн. V. С. 231.

400

Presepi и фигурки к ним можно и сейчас купить в Неаполе в лавках и на лотках на экзотической улице San Gregorio Armeno, а в Риме ежегодно в церкви Santa Maria del Popolo устраивается выставка «100 Presepi» – «100 рождественских вертепов».

401

Изображение ящика с оконцами можно увидеть, например, на картине Уильяма Хогарта «Ярмарка в Саутворке» («Southwark Fair», 1733–1734; Британский музей).

402

См., например, фреску Тьеполо (Tiepolo) «Il mondo nuovo» (1742) (Venezia. Ca’ Rezzonico. Museo del Settecento veneziano) и картину Пьетро Лонги (Longhi) «Il mondo novo» (ок. 1756) (Venezia. Museo Fondazione Querini Stampalia).

403

Насколько нам известно, Булгарин был первым, кто отметил сходство райка с вертепом. «Видали ли вы под качелями (т. е. на пасхальном гулянье. – А. К.), в годовые праздники, ящики, внутрь которых простой народ смотрит в увеличительное стекло за несколько копеек. Эти ящики называются в Малороссии вертепы, и показываемые предметы толкует ловкий парень, разумеется смышленый мужичок великороссийских губерний. С этими вертепами расхаживают они по всей России» (Ф. Б[улгарин]. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1856. 7 июля).

404

Веселовский А. Н. Старинный театр в Европе: Исторический очерк. М.: в Тип. П. Бахметева, 1870. С. 310, 398–399.

405

Ср.: «Раек выродился из представления мистерии грехопадения, известной в различных обработках и послужившей не раз темой для лубочных картинок, распространенных в народной среде. Эти-то картинки и сослужили службу в райке, заменив фигуры вертепа. В основание представления райка легло „райское действо“ – Paradeisspiel, где комическую роль играет дьявол и отчасти сами прародители. Постепенно осложняясь новыми комическими сценами, подобно вертепному действу, и „райское действо“ само исчезло, а от него остались лишь картины чисто светского содержания. <…> Мы присоединяемся к мнению, высказанному уже давно А. Н. Веселовским, что раек представляет собою продукт взаимодействия театра марионеток и лубочных картин, сохранивший остатки скоморошьих фарсов» (Перетц В. Кукольный театр на Руси: (Исторический очерк) // Ежегодник императорских театров. Сезон 1894–1895 гг. СПб., 1895. Приложение. Кн. 1. С. 159–161).

406

Забелин И. Е. Опыты изучения русских древностей и истории. М.: Тип. Грачева и К, 1873. Ч. 2. С. 392.

407

В. В. В. [В. М. Строев]. Масленица 1834 года в Петербурге // Северная пчела. 1834. 4 апр.

408

В 1817 году Павел Свиньин в обозрении пасхального гулянья на Исаакиевской площади, в частности, отмечал: «Здесь за две копейки чрез стеклышко показывается Соломонов Храм, Рим, Париж, Лондон, Венеция, Иван Великий, Бонапарте, Богатырь Илья Муромец, Соловей разбойник на дереве, Жар птица и проч.» (Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. СПб.: в Тип. В. Плавильщикова, 1817. С. 128). Однако непонятно, о какой панораме (космораме) идет речь – стационарной или переносной (райке).

409

Масленица // Северная пчела. 1842. 26 февр. Запись выкрика московского раешника см.: Вистенгоф П. Очерки московской жизни. М., 1842. С. 87.

410

Стационарные сооружения, в которых демонстрировалась «панорамная живопись», получили широкое распространение в Париже уже в начале XIX века. В 1800 году на Монмартре соорудили «два круглых здания для демонстрации панорам: виды Парижа и бегство английского флота из Тулона» (Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 603), а затем подобные заведения под разными названиями стали устраиваться в других галереях и пассажах французской столицы: «Косморама», «Жеорама», «Еврорама» (см.: Носик Б. М. Прогулки по Парижу: Правый берег. М.: Радуга, 2000. С. 201–202; за указание на этот источник благодарю Ярослава Смирнова).

В 1804 г. на Невском проспекте, вблизи Публичной библиотеки, в специальной постройке «Панорама Парижа» горожане могли увидеть «кругообразное изображение города» (С.-Петербургские ведомости. 1805. 31 мар.).

411

См.: Северная пчела. 1834. 8 февр., 27 апр.; 1839. 1 февр.

412

Репертуар и Пантеон. 1843. Т. 1. Кн. 3. С. 231.

413

Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1856. 7 июля.

414

Смирнов Я. Жизнь и приключения ярославцев в обеих столицах Российской империи. Ярославль: Александр Рутман, 2002. С. 205–207.

415

Сн. [И. М. Снегирев]. Русская народная галерея или лубочные картинки // Отечественные записки. 1822. Окт. С. 97–98 (примечания П. П. Свиньина).

416

См. также: Лотман Ю. М. Художественная природа русских народных картинок. С. 482–494.

417

«Стиль прибауток – мерная рифмованная речь – имеет большое сходство с надписями на лубочных картинках XVIII в., откуда первоначально и брался комментарий раешника» (В. П. [В. Н. Перетц]. Раек // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1899. Т. XXVI. 51‐й полутом. С. 106).

418

«Раек» и его повествование о бомбардировании Одессы // Отечественные записки. 1854. Окт. Разд. VII. С. 123–125.

419

Некрылова А. Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII – начало XX века. Л.: Искусство, 1988. С. 98.

420

Русские народные гулянья… С. 56.

421

Комический эффект достигался, и когда панорамщик случайно, не видя, какую он показывает картинку, пояснял ее, и когда он намеренно произвольно трактовал ее содержание. В 1960‐х годах на пляже в Батуми меня привлек к себе инкрустированный ящик с двумя оптическими стеклами, в котором показывались парижские фотооткрытки начала XIX века. Владелица «панорамы», красавица грузинка, повернув ручку, сменила открытку на очередную, на которой был изображен птичник с курами, при этом стала рассказывать мне про парижских модниц.

422

Русские народные гулянья… С. 55–56. Здесь приведен текст прибауток раешника И. Д. Рябова, выступавшего в обеих столицах и на Нижегородской ярмарке.

423

Губерт К. Гулянье под качелями на святой неделе в С.-Петербурге. СПб., 1848. С. 2.

424

«„Раек“, лубочная „панорама“, – замечает П. Н. Берков, – в одинаковой мере относится и к народному изобразительному искусству, и к народному театру» (Русская народная драма XVII–XX веков. М.: Искусство, 1953. С. 19–20).

425

Максимов К. Из петроградских переживаний: (Воспоминания старожила) // Наша старина. 1915. № 5. С. 475.

426

Всемирная иллюстрация. 1871. Т. 6. № 134. С. 56.

427

Картинная галерея (искаж. нем.).

428

Церковь Святого Стефана (искаж. нем.).

429

Слепцов В. А. Уличные сцены: II. Балаганы на святой // Слепцов В. А. Сочинения: В 2 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 52–53.

430

Воскресный досуг. 1863. Т. 1. № 3. С. 40–42.

431

См., напр.: Об устройстве народных гуляний в 1867 году // ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 510.

432

Ровинский Д. Указ. соч. Кн. V. С. 231–232.

433

Ср.: «Порою прибаутки раешника доходят до крайнего цинизма, особенно при отсутствии полицейского надзора и при наличии „любителей“» (В. П. [В. Н. Перетц]. Раек // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1899. Т. XXVI. 51‐й полутом. С. 106).

434

Бахтиаров А. Брюхо Петербурга. СПб.: Изд-во Ф. Павленкова, 1888. С. 314–316. См. также: Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 68.

435

Ровинский Д. Указ. соч. Кн. V. С. 231.

436

Алексеев-Яковлев А. Я. Воспоминания. С. 89.

437

К 1850‐м годам относится литография И. И. Шарлеманя, изображавшая вид города с птичьего полета (с воздушного шара), которую, возможно, показывали в райке.

438

Петербург ночью // Петербургская газета. 1880. 29 февр.

439

Имеются в виду постановки «Кащей Бессмертный, или Царевич и трехглавый змей», «Бродяги» и «Аскольдова могила», которые шли на гуляньях 1888 года в балаганах Я. И. Вульфа и В. М. Малафеева (см.: Лейферт А. В. Балаганы // Петербургские балаганы. С. 55).

440

X.-С. Раешник. СПб., 1889. С. 45. «Не взыщите, картинки самодельные, не ученые, – иронизирует X.-С., – а присказки – редактором подстриженные, в приличный вид приведенные» (Там же. С. 32). В этот сборник вошли тексты раешника, печатавшегося под псевдонимом Х.-С. в газете «Свет» с января 1888 по март 1889 года.

441

Лейферт А. В. Балаганы. Пг., 1922. С. 58.

442

Там же. С. 57.

443

В книге «Апраксинцы: Сцены и очерки из быта и нравов петербургских рыночных торговцев и их приказчиков полвека назад» Н. А. Лейкин приводит описание квартиры апраксинского купца 1850‐х годов. См. в наст. изд. статью «Быт петербургского купечества в XIX веке», примеч. 21.

444

Яков Петрович Кульнев (1763–1812) – полководец, герой Отечественной войны 1812 года; генерал-майор, гусар; погиб в бою.

445

Петербургские балаганы. С. 157–158.

446

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2. С. 292–293; Кн. 1. С. 217–218.

447

Иванов Л. Указ. соч. С. 5–6.

448

Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 23. См. также: Ауслендер С. Указ. соч.; Бразуль Д. Указ. соч.

449

Текст зазывалы райка на народных празднествах в Москве в дни коронации. Май 1883 г. (Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина. Ф. 144, арх. М. В. Лентовского, № 910–911).

450

Раек (конец XIX – начало XX в.) (Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина, № 145907).

451

Впервые: «Трактирные заведения» как факт быта и литературной жизни Старого Петербурга // Europa Orientalis. 1998. № 1. С. 19–42. Публ. по: «Трактирные заведения» как факт быта и литературной жизни Старого Петербурга // Петербургские трактиры и рестораны / Сост., вступ. ст., примеч. А. М. Конечного. СПб.: Азбука-классика, 2006. С. 3–57. Дополненный и исправленный вариант.

452

«Руси есть веселие пити, не можем без того быти» («Повесть временных лет»).

453

Герберг (от нем. Herberge) – постоялый двор.

454

Зелено вино – крепкий напиток, перегоняемый из заквашенного хлеба.

455

Кружало – (от нем. Krug – кружка) – питейный дом.

456

Булгарин Ф. В. Русская ресторация // Булгарин Ф. В. Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. С. 32–33.

457

Австерия (вероятно, от итал. osteria) – таверна.

458

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 год… со многими изображениями первых зданий; а ныне дополненное и изданное В. Рубаном. СПб.: [Тип. Воен. коллегии], 1779. С. 153.

459

Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л.: Наука, 1991. С. 112–113.

460

Там же. С. 220.

461

Там же. С. 217, 218 и др.

462

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга… С. 154–155.

463

Столпянский П. Н. Старый Петербург: Адмиралтейский остров. Сад трудящихся: Историко-художественный очерк. М.; Пг.: ГИЗ, 1923. С. 140.

464

Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга… С. 151.

465

Столпянский П. Н. Зеленый змий в старом Петербурге: (Материалы к истории петербургских кабаков) // ОР РНБ. Ф. 741, арх. П. Н. Столпянского. Оп. 2. Ед. хр. 221. Л. 3–4.

466

Столпянский П. Н. Петербург: Как возник, основался и рос Санкт-Питербурх. СПб.: Науч.-изд. центр «НеГА», 1995. С. 108; Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703–1782. СПб.: Тип. Глазунова, 1885. С. 321, 62 (2-я паг.).

467

Медико-топографические сведения о С. Петербурге. С. 320.

468

Столпянский П. Н. Старый Петербург: Адмиралтейский остров. Сад трудящихся. С. 157.

469

Дунин А. А. К истории трактира на Руси // Наша старина. 1915. № 5. С. 448.

470

Там же. С. 449.

471

Столпянский П. Н. Зеленый змий в старом Петербурге. Л. 15 об.

472

Дунин А. А. Указ. соч. С. 450.

473

Булгарин Ф. В. Русская ресторация. С. 34–36.

474

Высоцкий И. П. С.-Петербургская столичная полиция и градоначальство. С. 42.

475

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1994. С. 114, 126–129. О «Красном кабачке» см. также: Городской вестник // Северная пчела. 1845. 21 июля.

476

Столпянский П. Н. Петергофская першпектива: Исторический очерк. СПб.: ГИЗ, 1923. С. 20–21.

477

Столпянский П. Н. Старый Петербург: Аптекарский, Петровский, Крестовский острова. Пг.: Тип. С. Л. Кинда, 1916. С. 50–51.

478

Булгарин Ф. Театральные воспоминания моей юности // Пантеон русского и всех европейских театров. СПб., 1840. Ч. 1. С. 89–90. См.: Савельева Ю. В. Праздники, танцы и музыка в трактирных заведениях // Савельева Ю. В. Зрелищный Петербург: музыка и развлечения в первой трети XIX века. СПб.: Гиперион, 2013. С. 41–51.

479

Столпянский П. Н. Петергофская першпектива. С. 23.

480

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга… С. 126.

481

Плещеев А. А. «Под сению кулис…». Париж, 1936. С. 64, 70–71.

482

Ауэр Л. Среди музыкантов / Пер. с англ. [М.], 1927. С. 68.

483

Подробнее см: Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. СПб.: Петрополь, 1993. С. 351–361.

484

Столпянский П. Н. Зеленый змий в старом Петербурге. Л 18–18 об.

485

«Лондон» (1781 – 1820‐е) – одна из первых и самых знаменитых гостиниц города, находилась на Невском проспекте (в первом доме по правой стороне). Вигель вспоминает: в 1802 году «мы остановились в „Лондоне“, в одном из двух только известных тогда трактиров и заезжих домов, из коих другой, Демутов, принадлежащий к малому числу древностей столетнего Петербурга, один еще не тронут с места и не перестроен» (Вигель Ф. Ф. Записки. М.: в Универ. тип., 1892. Ч. 2. С. 3).

486

Там же. Л. 18 об., 20.

487

Там же. Л. 20 об.

488

[Расторгуев Е. И.]. Прогулки по Невскому проспекту. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1846. С. 85.

489

Литературные листки. 1824. Ч. 1. № 6. С. 225.

490

В. В. В. [Строев В. М.] Петербургские заметки. Роскошь в столичных магазинах // Северная пчела. 1834. 4 нояб.

491

Смесь // Северная пчела. 1835. 18 июня; в заметке приводятся стихи, посвященные этому кафе.

492

Смесь // Северная пчела. 1843. 5 июня.

493

В 1842 году в доме Щербакова Беранже открыл кафе-ресторан с общим столом (Смесь // Северная пчела. 1842. 27 июня).

494

[Яковлев П. Л.].Чувствительное путешествие по Невскому проспекту. М., 1828. С. 10, 45.

495

Новое заведение // Литературные листки. 1824. Ч. 1. № 5. С. 155–156.

496

В 1830 году Дюбуа открыл ресторан в доме Руча, на углу Невского и Малой Морской (Заведение г. Дюбуа // Северная пчела. 1830. 22 апр.).

497

В 1839 году кондитерская Амбиеля (в доме Армянской церкви на Невском проспекте) перешла к Излеру (Невский проспект и кондитерские // Северная пчела. 1839. 16 дек.).

498

Петербург в 1831–1832 годах: По письмам провинциала // Русская старина. 1900. Т. 101. Февр. С. 487–488.

499

Альфа и омега Петербурга // Северная пчела. 1840. 17 янв.

500

[Яковлев П. Л.].Указ. соч. С. 40–41.

501

Гребёнка Е. Петербургская сторона // Физиология Петербурга / Сборник под ред. Н. А. Некрасова. М.: Сов. Россия, 1984. С. 119–121.

502

Проект нового Положения о трактирных заведениях в столицах, губернских, портовых и уездных городах. [СПб., 1852]. С. 7.

503

Столпянский П. Н. Зеленый змий в старом Петербурге. Л. 26 об.

504

Полпиво – брага, сваренная из солода и хмеля. Кислые щи – «род шипучего кваса» (В. И. Даль).

505

Проект нового Положения о трактирных заведениях… С. 5.

506

Божерянов И. Н. «Невский проспект». 1703–1903: Культурно-исторический очерк двухвековой жизни С.-Петербурга: В 2 т. [СПб., 1903]. Т. 2. C. 369.

507

В 1808 году выходец из Ярославля Анисим Палкин открыл у Полицейского моста русский трактир. В 1830‐х годах купец П. В. Палкин (1792–1855) держал ресторан «Старопалкин» в доме на углу Невского и Б. Садовой (против Гостиного двора); в 1850‐х купец К. П. Палкин (1820–1886) основал ресторан «Новопалкин» (Невский, 76), а 1874 году открыл одноименный ресторан в собственном доме (Невский, 47). После смерти К. П. Палкина в 1890 году заведение перешло к В. И. Соловьеву, а в 1925‐м было закрыто.

508

Сколько лет, сколько зим! или Петербургские времена. СПб., 1849. Старый Петербург: Адмиралтейский остров. Сад трудящихся. С. 140.

509

«Если вы хотите покушать народного кушанья, – сообщала газета, – милости просим в русский трактир, прославившийся под именем Палкина на Невском проспекте, против Гостиного двора» (Смесь // Северная пчела. 1843. 5 июня). «Для постного и русского кушанья первое заведение – так называемый Палкин трактир. Тут и в скоромные дни можно лакомиться удивительною рыбою (осетриной и стерлядями), получаемые прямо с Волги. Замечательно, что даже иностранцы ходят туда кушать русские щи, ботвиньи, кулебяки, блины и поросенка под хреном» (Указатель Петербурга. Гастрономия // Северная пчела. 1846. 4 апр.).

510

Ципринус (О. А. Пржецлавский). Калейдоскоп воспоминаний. М.: Тип. Грачева и К, у Пречист. в. Д. Шиловой, 1874. Вып. 1. С. 15–16. 2-я паг.

511

Ф. Б. Петербургские записки. Толки и замечания сельского жителя (прежде бывшего горожанина) о Петербурге и петербургской жизни // Северная пчела. 1833. 13 мар.

512

Ф. Б. Петербургские записки… Северная пчела. 1833. 14 мар.

513

Ф. Б. Прогулка по тротуару Невского проспекта // Литературные листки. 1824. Ч. 1. № 6. С. 227.

514

О заведении Фельета Булгарин писал: «Ныне французские повара завели в Петербурге множество паштетных магазинов, в которых можно также обедать и завтракать весьма хорошо и притом за умеренную цену, заказывать самые роскошные обеды на дом, и угощать приятелей великолепно в самом заведении. Первое и лучшее заведение в сем роде есть ресторация Фельета, в доме Чаплина, на углу [Б.] Морской и Невского проспекта, в которой можно доставать кушанье во всякое время дня и ночи. <…> Весьма искусный повар, г. Фельет, завел ресторацию и паштетный магазин в доме гг. Чаплиных, и кормит превосходно своих многочисленных посетителей, жалующихся ежедневно на одно неудобство – на тесноту помещения. У Фельета вы можете обедать по карте или велеть подать себе обед, которого цена возвышается от 3 до 25 рублей с персоны. За 3 рубля вы имеете прекрасных пять блюд. Почти непостижимо, как можно угощать так хорошо и дешево! <…> Ресторация г. Фельета, достойная мраморных стен и позлащенных мебелей, помещается в двух небольших низких комнатах, всегда набитых битком посетителями» (Ф. Б. [Булгарин Ф. В.] Петербургские записки. Толки и замечания сельского жителя (прежде бывшего горожанина) о Петербурге и петербургской жизни // Северная пчела. 1833. 14 мар.).

515

Северная пчела. 1839. 7 июля.

516

Гастрономические известия // Северная пчела. 1841. 22 окт.

517

«Обед у Леграна, – говорилось в заметке „Петербургские обеды“, – за три рубля ассигнациями, прекрасный и разнообразный. Сервизы и все принадлежности – прелесть. Прислуживают исключительно татары, во фраках» (Северная пчела. 1840. 15 июня).

518

Петербургские обеды // Северная пчела. 1840. 15 июня.

519

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. С. 627. Приводим мнение Пушкарева о состоянии «трактирных заведений» в конце 1830‐х – начале 1840‐х годов:

«Но роскошным и прелестнейшим украшением Петербурга можно назвать некоторые из здешних кондитерских. Не только для приезжего, даже и для коренного обитателя Петербурга они представляют прекрасное место для отдохновения; лучшие кондитерские получают почти все русские и иностранные газеты, и приятно за чашкой шоколада или кофе, в беседе хорошего общества провести свободный час. Многие содержатели не щадят никаких издержек для улучшения своих кондитерских во всех отношениях; превосходнее всех кондитерские Вольфа и Беранже, у Полицейского моста, Доминика, на углу Конюшенной, и другие. Нынешнею весною (в 1841 году. – А. К.) в кондитерской Доминика открыт Cafe-restaurant, на парижский образец. Здесь вы можете выкушать чашку бульона и рюмку хорошего вина или позавтракать. Каждое утро перед гуляньем собирается сюда весьма много посетителей, прочие содержатели кондитерских начинают также в этом подражать Доминику.

Так называемые русские кухмистерские столы не отличаются гастрономической затейливостью, но эти столы имеют обычных, невзыскательных своих посетителей – большею частию небогатых чиновников присутственных мест.

Лучшие французские повара, поселившись на житье в Петербурге, завели здесь множество паштетных магазинов или рестораций, подобных иностранным, в которых можно обедать и завтракать хорошо и притом за умеренную цену, заказывать самые роскошные обеды на дом и угощать приятелей в самом заведении. Некоторые из этих рестораторов снискали себе славу, и старожилы верно не забыли знаменитых обедов у Гюге, у Тардифа и великолепной ресторации Дебуа. Впоследствии славилась также ресторация Фельета и Андрие, переданная и содержимая ныне Дюме (на углу [М.] Морской и Гороховой, в доме Полозова). <…> Но немногие из содержателей этих заведений избежали банкротства; сохранился до нашего времени в первоначальном виде только Дюме, а прочие все почти разорились. Легран (в [Б.] Морской, в доме Жако) принял от Фельета ресторацию и сначала старался также поддержать ее со славой. За три рубля медью вам подадут у Леграна обед из пяти блюд, приготовленных из свежих припасов, а за пять рублей ассигнациями – обед с полубутылкою вина и чашкою кофе. Прислуживают татары во фраках.

Наилучшими рестораторами ныне считаются:

1. Сен Жорж; его заведение по Мойке, близ Полицейского моста, в особом на дворе домике, со вкусом убранном. При доме хороший тенистый сад. Каждый посетитель, с знакомыми, может занять особую для себя комнату. Сервизы превосходные, вино отличное. Обыкновенные обеды за 3 и 5 руб. ассиг. Летом нигде нельзя отобедать с большим удовольствием, как у Жоржа.

2. Simon-Grand-Jean, в Большой Конюшенной.

3. Кулон, в гостинице на Ново-Михайловской улице.

4. Дюме, в Большой Морской.

5. Отто, на Невском проспекте, над Милютиными лавками.

6. Гейде, в гостинице на Васильевском острове, в Кадетской линии. Здесь русских не видно, все иностранцы, более англичане. Обед по 2 руб. медью; пирожного никогда и не за что не подадут.

7. Александр, по Мойке, у Полицейского моста. Обеды приготовляются в италианском вкусе и большею частию для отпуска на дом.

Из маленькой лавки Дамианта, по Мойке, у Полицейского моста можно получать отличные страсбургские пироги, пастеты, ветчину и пр.

Прочие заведения, как то: русские трактиры, ресторации и харчевни, так удачно переименованные на вывесках в растерянции, тряхтиры и съестные харчевни, предназначены собственно для простого народа: извозчиков, мастеровых и дворников, которые стекаются туда толпами пить чай. Замечательно, что потребление чая распространяется повсеместно с каждым годом все более и более, и можно думать, едва ли не заменит после для простолюдинов самое вино. Это подтверждается даже тем, что ныне многие трактиры и харчевни получают весьма важный доход от потребляемого крестьянами чая» (Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. СПб.: Лига Плюс, 2000. С. 627–629).

520

Гастгауз (от нем. Gasthaus) – гостиница.

521

«Превосходный обед у Сен-Жоржа, по Мойке, – сообщала 15 июня 1840 года „Северная пчела“ в заметке „Петербургские обеды“. – Домик на дворе, деревянный, просто, но со вкусом отделанный. Каждый посетитель или каждая компания занимает особую комнату. При доме сад, с прекрасную тенью. На балконе обедать прелесть. Сервизы превосходные. Вино отличное. Обыкновенные обеды в три и пять рублей ассигнациями. Заказные обеды в разную цену».

522

«Лет за тридцать, и даже за пятнадцать, в многих петербургских немецких трактирах, например, в доме Варварина (противу Коммерческого банка), в трактире Мыс доброй надежды (в доме, где Детский театр) (в Кирпичном переулке – А. К.), в трактире в доме Косиковского, на углу Малой Морской и Невского проспекта, в трактире Благопристойность (в доме бывшем Калмыкова) у Каменного моста прислуживали женщины» (Смесь // Северная пчела. 1844. 19 февр.).

523

Жирандоль – фигурный подсвечник для нескольких свечей.

524

Т-в. Петербургские заметки // Дагерротип: Издание литературно-дагерротипных произведений. СПб.: В типографии А. Бородина и Ко, 1842. Тетрадь 9–11. Отд. V. С. 109–111. См. также: Заграничные и петербургские трактиры // Северная пчела. 1840. 30 мар.

525

Ферязь – «мужское долгое платье, с длинными рукавами, без воротника и перехвата» (В. И. Даль).

526

Трактир Балабина и «Отель дю Норд», как и Палкин, «отличались русскими обедами» (см. раздел «Обед» в кн.: Греч А. Н. Весь Петербург в кармане. СПб.: в Тип. Н. Греча, 1851. С. 407–408).

527

Булгарин Ф. В. Русская ресторация. С. 36–39.

528

Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. Ближайшее знакомство с С.-Петербургом. С. 310–311.

529

Проект нового Положения о трактирных заведениях… С. 44.

530

Алфавитный указатель к приказам по С.-Петербургской полиции. СПб., 1870. С. 434.

531

14 июня 1865 года было высочайше утверждено «мнение» Государственного совета в департаменте законов «Относительно дозволения курить табак на улицах в столицах и прочих городах» (Северная почта. 1865. 3 (15) июля). Однако старый запрет сохранился для солдат и матросов. «Нижним чинам всех наименований курение табаку на улицах безусловно воспрещается» (Алфавитный сборник распоряжений по С.‐Петербургскому градоначальству и полиции, извлеченных из приказов за 1891–1901 гг. СПб., 1902. С. 227). Запрещалось также «курение табаку на тротуаре, облегающем Зимний дворец» (Алфавитный указатель к приказам С.-Петербургской полиции. С. 227).

532

Божерянов И. Н. «Невский проспект». Т. 2. С. 248.

533

Prix fixe – постоянная, твердая цена (фр.).

534

[Расторгуев Е. И.]. Указ. соч. С. 87.

535

Выходец из Швейцарии купец Иван (Иоганн Люциус) Излер (1810–1877) в 1830–1840‐х годах владел на Невском проспекте лучшей кондитерской и двумя café-restaurants (см.: Северная пчела. 1838. 2 апр.; 1839. 16 дек.; 1840. 17 янв.; 1843. 5 июня; 1844. 24 мар.; Литературная газета. 1840. 20 янв.). «Кондитерская-кофейня г. Излера вошла в моду русскими пирожками, называемые расстегайчиками» (Северная пчела. 1841. 24 дек.). Об Излере см. также в наст. изд. примеч. 21 к статье «Петербургские общедоступные увеселительные сады в XIX веке».

536

Смесь // Северная пчела. 1843. 5 июня.

537

Излер «выписывает вина из Франции, а сигары – из Гаваны» (Указатель Петербурга для приезжих и иногородних // Северная пчела. 1844. 24 мар.).

538

Столпянский П. Н. Зеленый змий в старом Петербурге. Л. 23.

539

Греч А. Н. Указ. соч. С. 438.

540

Сколько лет, сколько зим! или Петербургские времена. СПб., 1849. С. 41.

541

Михневич В. О. Петербург весь на ладони. СПб.: К. Н. Плотников, 1874. С. 484, 486.

542

Ресторан Доминика в полдень: Типы и сцены с приложением юмористических стихотворений «Всем сестрам по серьгам». СПб., 1881. С. 2.

543

Зарубин И. Альманах-путеводитель по С.-Петербургу. СПб.: паровая типо-лит. Муллер и Богельман, 1892. С. 41.

544

[Расторгуев Е. И.]. Указ. соч. С. 29, 41.

545

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М.: Орбита, 1990. С. 335, 338.

546

Горный С. Указ. соч. СПб., 2000. С. 38–39.

547

Питейные вывески // Петербургская газета. 1892. 9 февр.

548

Руководство для изучения обязанностей городового С.-Петербургской полиции. СПб., 1902. С. 18. Здесь же говорится: «Городовой должен сличить вывеску с утвержденным рисунком ее и разрешить прибивку вывески лишь при соответствии ее рисунку» (С. 20).

549

Проект нового Положения о трактирных заведениях… С. 9.

550

Михневич В. О. Петербург весь на ладони. С. 16.

551

Алфавитный указатель к приказам по С.-Петербургской полиции. С. 584–585.

552

Там же. С. 136.

553

Там же. С. 364.

554

Там же. С. 565.

555

Там же. С. 586.

556

Там же. С. 593.

557

Там же. С. 594.

558

[Высоцкий И. П.] Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому градоначальству и полиции, извлеченных из приказов за 1891–1901 гг. СПб., 1902. С. 371–373, 375.

559

Там же. С. 375.

560

Там же. С. 85.

561

Город С.-Петербург с точки зрения медицинской полиции. СПб., 1897. С. 156.

562

Там же. С. 156.

563

Там же. С. 345–346.

564

Там же. С. 158.

565

Там же. С. 168, 169, 346, 347.

566

Слепцов В. А. Сочинения: В 2 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 103. Слепцов также указывает («На железной дороге»), что семинаристы называли штоф (посуда определенного размера, четырехугольная, с коротким горлом – В. Даль) «монахом» (Там же. С. 68). На воровском языке («блатной музыке») трактир – канна (Попов В. М. Словарь воровского и арестантского языка. Киев, 1912), от поселения Кана в Галилее, где Христос сотворил первое чудо – претворение воды в вино.

567

Капернаум – древний город на берегу Галилейского моря, где проповедовал и творил чудеса Иисус Христос.

568

Ломачевский Д. П. С квартиры на квартиру: (Этюды из жизни на Петербургской стороне). СПб., 1868. С. 55–56.

569

Михневич В. О. Картинки петербургской жизни. СПб.: Тип. Ф. С. Сущинского, 1884. С. 67, 70 и др.

570

Кинг Л. И. Рассказы об императоре Николае Павловиче // Исторический вестник. 1886. Т. 26. № 11. С. 414.

571

Трактирная реформа // Петербургский листок. 1892. 26 мар.

572

Животов Н. Н. «Петербургские профили»: «Среди шестерок». Шесть дней в роли официанта. СПб., 1895. Вып. 4. С. 41.

573

Антре (от фр. entrée) – вход.

574

Там же. С. 35.

575

Там же. С. 18–19.

576

Carlton. «Кюба» // Столица и усадьба. 1915. № 31. С. 31.

577

Ресторан «знаменитого повара» Жан-Пьера Кюба до 1886 года принадлежал «французскому ресторатору Борелю»; в начале XIX века на этом месте находился «любимейший петербургской золотой молодежью ресторан „Мыс Доброй Надежды“» (Carlton. «Кюба» // Столица и усадьба. 1915. № 31). «На углу Кирпичного переулка, – сообщал путеводитель в 1892 году, – излюбленный золотой молодежью, да и не одной только молодежью, шикарный ресторан Кюба с французской кухней и совершенно немилостивыми ценами» (Зарубин И. Альманах-путеводитель по С.-Петербургу. СПб., 1892. С. 79). О кутежах в ресторанах Бореля и Кюба см.: Плещеев А. А. Вакханалия (Из недалекого прошлого) // Столица и усадьба. 1915. № 42. С. 21.

578

Плещеев А. А. «Под сению кулис…». С. 90, 99–104.

579

На Васильевском острове, «недалеко от казарм, по 6-ой Линии, у Николаевского моста, был довольно сомнительный ресторанчик под названием „Золотой якорь“. Содержала его, в мое время, купчиха Аделаида Николаевна Орлова. Существовал он уже много десятков лет, и о нем упоминал в своих „Записках“ П. А. Федотов, знаменитый академик-художник 1830‐х годов прошлого столетия, офицер нашего полка. Публика в нем бывала серенькая, обстановка не блистала ни богатством, ни изяществом. Но помню, нигде и никогда не едал я таких вкусных, жареных в сметане, порционных карасей – как в „Золотом якоре“! Не довольствуясь отличной кухней Офицерского собрания, не прочь бывали мы пообедать или поужинать у Кюба, Контана, „Медведя“, Донона, Эрнеста; позавтракать в „Отель де Франс“. Но должен сознаться, не забывался нами и наш сосед, исторический для полка – „Золотой якорь“, где любителя вкусно поесть привлекали рассольник и караси в сметане. Умели там в меру („чрезмерно“) захолодить и графинчик водки» (Ходнев Д. «Караси» (Из полковых воспоминаний) // Часовой / Брюссель. 1961, № 416. Январь. С. 23–24; сообщил Д. Б. Азиатцев).

580

В 1897 году в протоколе обследования медицинской полиции отмечалось, что к первоклассным ресторанам относятся «Донон» и «Медведь». При «Дононе» имеется «сад, в котором находятся одно– и двухэтажные беседки и открытые павильоны, где летом публика обедает и отдыхает на открытом воздухе. В левом боковом флигеле устроено 11 отдельных кабинетов, 2 зала на 70 человек и один двухсветный большой зал с хорами на 100 человек. Все столовые и кабинеты прекрасно отделаны, с бархатной мебелью, коврами, картинами, зеркалами, бронзой, люстрами и прочее. <…> Все помещения ресторана освещаются электричеством» (Город С.-Петербург с точки зрения медицинской полиции. СПб., 1897. С. 159).

Ресторан «Медведь» «занимает весь первый этаж и подвал, выходящие на Большую Конюшенную и на набережную Мойки». В столовой «бассейн с гротами для живой рыбы». Кроме столовой (на двадцать столов) еще три больших зала. Первый зал на триста персон «служит для устройства балов и вечеров», при зале «зимний сад с большими венецианскими стеклами». «При ресторане еще пять богато меблированных кабинетов с каминами». Освещается ресторан электричеством (Там же. С. 160–161).

581

Крымов В. П. Хорошо жили в Петербурге! Берлин: Петрополис, [1933]. С. 6.

582

Десятилетие ресторана «Вена»: Литературно-художественный сборник. СПб.: Типо-лит. «Якорь», 1913. С. 8.

583

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 164–165.

584

Кони А. Ф. Петербург: Воспоминания старожила. Пг.: Атеней, 1922. С. 23.

585

В эти годы «Палкин» находился на Невском, в доме 47.

586

См.: Алянский Ю. Увеселительные заведения старого Петербурга. СПб., 1996. С. 69–70.

587

Dii minores – букв. младшие боги; люди, занимающие второстепенное общественное положение (лат.).

588

Десятилетие ресторана «Вена»… С. 14, 16.

589

Среди посетителей «Капернаума» в 1894–1914 годах были: прозаик Михаил Альбов; прозаик Казимир Баранцевич; литератор Михаил Барро; литературовед Александр Бороздин; драматург и журналист Иван Булацель; критик Семен Венгеров; журналист и историк Борис Глинский; публицист и драматург Григорий Градовский; критик, поэт и драматург Александр Измайлов; прозаик, драматург и киносценарист Анатолий Каменский; Александр Куприн; Дмитрий Мамин-Сибиряк; поэт, переводчик, физиолог и зоолог В. Мартов (Владимир Михайлов); поэт, драматург и переводчик Николай Минский (Виленкин); социолог, критик и публицист Николай Михайловский; беллетрист, публицист и педагог Иван Порошин; поэт, переводчик, драматург и критик Петр Потемкин; прозаик, поэт и драматург Федор Червинский; публицист-народник Сергей Южаков и др. См.: Дневники Ф. Ф. Фидлера. 1888–1916. Предметный указатель 2 // Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения / Сост., вступ. ст., пер. с нем., примеч., указатели и подбор иллюстраций К. М. Азадовского. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

590

Шесть альбомов, которые Фидлер вел в 1910–1914 годах, находятся в Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинского Дома). Ф. 649, арх. Ф. Ф. Фидлера. Оп. 2. ед. хр. 19–24.

591

Либрович С. Ф. На книжном посту: Воспоминания. Записки. Документы. М.; Пг.: Изд. Т-ва М. О. Вольф, 1916. С. 12, 19–20.

592

Плещеев А. А. Приятельский кружок // Плещеев А. А. Что вспомнилось: Актеры и писатели. СПб.: Тип. М. Стасюлевича, 1914. Т. 3. С. 147. Товарищеские обеды в «Малом Ярославце» продолжались и в 1900‐х годах. См. записи в дневнике Фидлера (Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения / Сост., вступ. ст., пер. с нем., примеч., указатели и подбор иллюстраций К. М. Азадовского. М.: Новое литературное обозрение, 2008): 9 окт. 1905 г. (с. 418), 13 нояб. 1905 г. (с. 420), 5 янв. 1906 г. (с. 424), 18 сент. 1906 г. (с. 444). 11 февр. 1907 г. «состоялся юбилейный (50‐й) обед» (с. 459).

593

15 января 1886 года у «Дюссо» был дан обед в честь 60-летия поэта, переводчика и критика Алексея Плещеева, на котором «присутствовал почти весь писательский мир Петербурга – 120 человек» (Фидлер Ф. Ф. Указ. соч. С. 337).

594

Василий Аполлонович Полетика (1822–1888) – инженер, промышленник, издатель газеты «Биржевые ведомости», позже преобразованной в газету «Молва».

595

Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л.: ЗиФ, [1928]. С. 330–332.

596

Вейнберг П. И. Литературные обеды: (Из моего литературного архива) // Исторический вестник. 1908. Т. 111. № 1. С. 177–178.

597

Столыпин А. Устрицы и стихи в кабинете: (Из литературных воспоминаний) // Столица и усадьба. 1914. № 10. С. 8.

598

См.: Альбом обеденных благоглупостей российских беллетристов. 1895–1901 гг. (ОР РНБ. Ф. 494. Арх. Д. Л. Мордовцева. Ед. хр. 1).

599

Гнедич П. П. Книга жизни. С. 192–194. «Обеды беллетристов» в «Дононе» – см. записи в дневнике Фидлера: 19 марта 1895 г. (с. 154), 3 февр. 1906 г. (с. 429–430).

600

Альбомы находятся в Рукописном отделе ИРЛИ (Ф. 649. Арх. Ф. Ф. Фидлера. Оп. 2. Ед. хр. 28–30).

601

«На самом углу Невского, с правой стороны, находится давно известный в Петербурге ресторан Палкина, – сообщал путеводитель. – Здесь прекрасная кухня, хорошая сервировка, роскошно отделанные отдельные кабинеты. Ресторан охотно посещается публикой, несмотря на его несколько высокие цены. В последнее время большой успех имеют, устроенные новым владельцем ресторана г. Соловьевым, так называемые обеды с музыкой по воскресеньям» (Зарубин И. И. Альманах-путеводитель по С.-Петербургу. СПб.: паровая типо-лит. Муллер и Богельман, 1892. С. 102). C 1890‐х владельцем «Фирмы „Палкин“» был В. И. Соловьев. В 1890‐х годах «Петербургская газета» регулярно помещала объявления о воскресных обедах в ресторане «Палкин», которые стоили 2 рубля 50 копеек с водкой и закуской, и публиковало меню: «Стерлядь по-русски. Суп-пюре из спаржи. Пирожки разные. Жаркое: индейки и рябчика салат» и т. п.

602

Биржевые ведомости. 1905. 28 дек. (веч. вып.).

603

«Обеды беллетристов» и «Товарищеские обеды» в «Палкине» – см. записи в дневнике Фидлера: 31 дек. 1901 г. (с. 324), 13 янв. 1902 г. (с. 325), 28 дек. 1902 г. (с. 351–353).

604

Надсон С. Я. Полное собрание сочинений: В 2 т. Пг.: Изд. Т-ва А. Ф. Маркс, 1917. Т. 2. С. 526.

605

См. запись в дневнике Фидлера: 25 сент. 1905 г. (С. 447).

606

Десятилетие ресторана «Вена»… С. 14, 17, 18, 21.

607

Феддерс Г. Ю. Незабываемое: Рассказы и воспоминания. Рига: Латвийское гос. изд-во, 1963. С. 274–275.

608

Десятилетие ресторана «Вена»… С. 29, 108.

609

Там же. С. 108.

610

Там же. С. 97.

611

Рестораны, трактиры и кафе на своих вывесках указывали, помимо принадлежности к определенной категории «трактирных заведений» (ресторан, кафе и пр.; от этого зависела цена налога), как правило, только фамилии их содержателей. Время бытования заведений приведено по сведениям, выявленным из различных источников (периодика, мемуары, справочная литература и пр.). Адреса заведений – исторические.

612

Впервые: Петербургские общедоступные увеселительные сады в XIX веке // Europa Orientalis. 1996. № 1. С. 37–50. Расширенный и дополненный вариант.

613

Подробнее см. в наст. издании: «Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях».

614

Обычай отмечать наступление весны 1 мая и приурочивать к этому дню загородные гулянья восходит к московской традиции. Екатерингоф, основанный Петром I в 1711 году в память первой морской победы над шведами в мае 1703-го, стал, подобно московским Сокольникам, местом выезда высшего света. Первомайская поездка на взморье особенно вошла в моду в начале XIX века. Уже с 1820‐х годов газеты регулярно помещают обозрения этого праздника, а художник К. Гампельн создает в начале 1820‐х годов гравюру (длина ленты 10 м 15 см, высота – 9,5 см) с изображением панорамы движения первомайской процессии экипажей, всадников и пешеходов от Калинкина моста по Петергофскому проспекту до взморья, а также самого гулянья в Екатерингофской роще. Официальные развлечения для простых горожан стали устраивать в Екатерингофе с середины XIX века. «1‐го мая на гулянье в Екатерингофском саду публики было до 50 000 человек, карет 1200 и прочих экипажей 3000. Музыка была от полков: Лейб-Гвардия Кавалергардского, 45-ть человек, Конно-Гвардия 39 человек, и Ораниенбаумского баталиона 32 человек» (Прибавления к Ведомостям С.-Петербургской городской полиции. 1840. № 35. 4 мая). См. также: Греч А. Н. Указ. соч. С. 215.

См.: Жихарев С. П. Записки современников. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 496–498 (Екатерингофское гулянье 1‐го мая 1807 г.); [Екатерингофское гулянье 1‐го мая] // Северная почта. 1817. 5 мая; Майское гулянье в Екатерингофе 1824 г. // Сочинение графа Хвостова. СПб., 1838, Ч. 3. С. 143–169; Ф. Б. Прогулка в Екатерингоф // Литературные листки. 1824. № 8. С. 291–312; Гулянье в Троицын день в Екатерингофе 25 мая // Литературные листки. 1824. № 9/10. С. 393–394; Ф. Б. Прогулка в Екатерингоф 1‐го мая // Северная пчела. 1825. 2 мая; Гулянье в Екатерингофе // Северная пчела. 1837. 7 мая; Бурьянов В. Указ. соч. Ч. 3. С. 143–169; Гулянье в Екатерингофе 1‐го мая // Северная пчела. 1839. 5 мая. О народных гуляньях в Екатерингофе 1 мая и в Троицын день см.: ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1051. Л. 6 об.; Марина М. В Петербурге 60‐х годов прошлого столетия // Русская старина. 1914. № 3. С. 698–699; Михневич В. О. Петербург весь на ладони. С. 119; Михневич В. О. Петербургское лето. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1887. С. 132–145; Божерянов И. Н. Встреча лета в Екатерингофе // Божерянов И. Н., Никольский В. А. Петербургская старина. Очерки и рассказы. СПб.: кн. склад Игнатова, 1909. С. 30–34; Русские народные гулянья… С. 37–40; Великанова С. И. Гравюра К. Гампельна «Екатерингофское гулянье 1‐го мая» как источник для изучения архитектуры и быта Петербурга 1820‐х годов // Старый Петербург. Историко-этнографические исследования. Л.: Наука, 1982. С. 190–200.

615

Гулянье в Летнем саду в Духов день 26 мая // Литературные листки. 1824. № 9/10. С. 394–395; Смесь // Северная пчела. 1835. 8 июня («Завтра, в воскресенье, 9‐го июля, в 7 часов по полудни, будут бегать по большой аллее Летнего сада скороходы братья Гергольды. <…> Цена за вход 2 руб.»); Смесь // Северная пчела. 1837. 5 мая (Гулянье в Летнем саду. «Над всеми дамскими модами преобладают бархатные спенсеры», темного, даже черного цвета. «Мода на черные пелерины, обшитые блондами, все еще держится». «Шляпки на сборках и, по большей части, белые». Мужские моды: «Сертуки все еще коротки. Тальи высоки. Пуговицы огромны»); Смесь // Северная пчела. 1839. 10 мая (Гулянье с Невского проспекта из‐за жары перенесены в Летний сад. В моду вошла дамская верховая езда в Летнем саду); Летний сад // Северная пчела. 1840. 26 апр. (Гулянье в Летнем саду проходит «с начала Фоминой недели до Духова дня». Сад «служит сборищем всей лучшей петербургской публики; там ныне встречаешь весь модный свет нашей столицы; там предписываются законы вкуса и моды на будущее лето». Специальная аллея предназначена для верховой езды); Искусственные минеральные воды в Летнем саду // Северная пчела. 1840. 14 мая (Заведение будет впервые открыто с 26 мая по 1 сентября. Содержатель павильона в Летнем саду г. Пиацци «будет иметь депо искусственных минеральных целительных и прохладительных вод»); Гулянье в Екатерингофе и в Летнем саду в Троицу и в Духов день // Северная пчела.1841. 21 мая; Летний сад // Северная пчела. 1842. 8 мая; Сад Летний в Духов день // Всемирная иллюстрация. 1879. № 9. С. 164–165.

До 1880‐х годов в Летнем саду проходили официальные городские гулянья в Духов день. «В Летнем саду, – воспоминает Лейкин 1860‐е годы, – в те времена ежегодно устраивалось гулянье в Духов день с несколькими оркестрами военной музыки. Гулянье это тогда в просторечии звалось смотром купеческих невест. И в самом деле низшее и среднее купечество вывозило и выводило на гулянье в Летний сад невест-дочерей, племянниц в летних модных обновках. Расфранченные женихи из купечества стояли шпалерами по бокам главной аллее сада и смотрели на целый поток двигавшихся по аллее купеческих невест. Да двигались в этом потоке невесты и не из одних купеческих семей, а и из чиновничьих. Стояли в шеренгах и женихи-чиновники. Свахи, которых тогда в Петербурге было множество, шныряли от женихов к невестам и обратно и сообщали о приданном невест и о положении женихов» (Николай Александрович Лейкин в его воспоминаниях и переписке. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1907. С. 138–139).

Днем в Летнем саду можно было встретить не только нянь с «господскими» детьми, но и кормилиц. «Самым нарядным уличным персонажем была кормилица у „господ“. У них была как бы „парадная форма“, квазикрестьянский костюм весьма театрального вида (костюм сохранился и позже, вплоть до самой войны 14‐го года!). И постоянно можно было встретить чинно выступавшую рядом со своей по моде одетой барыней толстую, краснощекую мамку в парчовой кофте с пелеринкой, увешанную бусами и в кокошнике – розовом, если она кормила девочку, и голубом, если мальчика. А летом ее наряжали в цветной сарафан со множеством мелких золотых или стеклянных пуговок на подоле и с кисейными пузырями рукавов. На набережной и в Летнем саду среди корректной петербургской толпы такая расфуфыренная кукла была обычна, и глаз к ней был привычен. Для этих „пейзанок“ места эти не были запретными, как для иного простого люда, „народа“. Курьезные контрасты были всегда как бы традиционной чертой Петербурга» (Добужинский М. В. Воспоминания. М.: Наука, 1987. С. 13–14).

616

См., напр.: Народные праздники 26‐го и 30‐го августа // Всемирная иллюстрация. 1869. № 39. С. 201 (Ежегодные гулянья на Царицыном лугу в день коронации и тезоименитства императора Александра II).

617

См.: Гулянье на Елагином острову // Северная пчела. 1838. 4 июля (1 июля, в день тезоименитства императрицы, состоялось ежегодное гулянье. «Вечером сожгли богатый фейерверк. По Неве катались в лодках и смотрели на пиротехнические чудеса»); Гулянье на Елагином острове // Северная пчела. 1841. 27 июня; Гулянье на Елагином острове // Северная пчела. 1842. 11 июля; Елагинское гулянье // Северная пчела. 1843. 29 июня; Народные гулянья на островах, на Петровском, Елагином // Иллюстрация. 1846. № 26. С. 413–415.

В царствование Николая I на Елагином острове постоянно устраивались как летние, так и зимние праздники, а 5 сентября торжественно чествовался Кавалергардский полк. В этот день офицеры полка прославляли серенадой свою покровительницу – императрицу, играли роговой и бальный оркестры. Ежегодно на острове проходили народные гулянья – 25 июня (день рождения Николая I) и 1 июля (день рождения императрицы Александры Федоровны). Остров окружали лодки с публикой, играли оркестры, запускались воздушные шары. Праздник всегда завершался большим фейерверком с изображением различных декораций и вензеля императора или императрицы.

В 1840‐х годах вошло в моду «делать прогулки» на стрелку Елагина острова – «пуант», как окрестили эту точку поклонники вечернего променада. Елагинский «пуант» быстро стал местом сбора аристократического и элегантного общества столицы. На стрелке острова демонстрировались новые экипажи и моды, назначались встречи, завязывались полезные знакомства. «В первый теплый весенний вечер, словно по сигналу, ежегодно собирался любоваться закатом солнца „весь Петербург“ на Елагин остров, на „Стрелку“ или „Пуант“, как называли живописный мысок с открывавшимся видом на взморье, – вспоминает Александр Плещеев. – Петербург съезжался на „Стрелку“ после обеда, сытым и довольным. Островитяне, т. е. жившие постоянно или только летом на дачах на Елагином и соседних островах, тянулись сюда пешком… <…> Картина напоминала какой-то грандиозный светский базар, где комплименты, сплетни и деловые разговоры сливались в один общий гул… <…> Приезжали на Елагин остров на лихачах и „ваньках“ те неугомонные петербуржцы, разгулу которых не было конца. Отсюда они торопились еще попасть в Новую Деревню „на тони“ и вторично поужинать, сварив там уху из только что пойманной неводом на их счастье рыбы. <…> Со „Стрелки“, по установленному церемониалу, уезжали в летние сады и театры – „Аркадия“, „Ливадия“, „Крестовский сад“, „Буфф“ и пр.» (Плещеев А. А. «Под сению кулис…». Париж, 1936. С. 156–162).

618

17 июня 1814 года императрица Мария Федоровна устроила в Павловске праздник «по случаю заключения между Францией и прочими Европейскими державами вожделенного мира» (Северная почта. 1814. 20 июня, 24 июня – описание праздника).

619

Петергофские праздники: 22 июля, в день тезоименитства императрицы Марии Федоровны, в Петергофе, как сообщала «Северная почта» 25 июля 1817 года, «ввечеру был там для дворянства и купечества маскерад, а с наступлением ночи началась иллюминация около дворца. <…> Чрезвычайно многолюдное собрание разного звания и возраста обоего пола, различие убранств, превеликолепное и пребольшое освещение садов, а также и судов, стоящих против Петергофа, и фонтаны в полном своем действии представляли единственную в своем роде величественную картину. <…> Казалось, что Петергоф образовал в этот раз одну из величайших столиц в Европе со всем ее блеском».

«В царствование императора Николая I в Петергофе гулянье происходило еще и 1 июля. В день рождения Александры Федоровны, в этот день тоже сад переполнялся публикою и представлял великолепное зрелище, с военными парадами и иллюминациею, которая в 10 часов вечера, по сигналу ракетами, зажигалась в одно мгновение. И стоящие на петергофском рейде, перед дворцом, фрегаты, яхты и пароходы, украшенные разноцветными флагами, с наступлением сумерек, также в одно время с садами иллюминовались фальшфейерами и разноцветными огнями. Повсюду гремели оркестры военной музыки, раздавались крики ура и т. д.» (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: Лига, 1994 С. 366–367.

О петергофских праздниках см: Северная почта. 1814. 25 и 26 июля; Ф. Б. Словесность. Поездка в Петергоф (Письмо к А. С. Г[рибоедову]) // Северная пчела. 1825. 28 июля (описание праздника); Словесность. Петергоф (Отрывок из письма) // Северная пчела. 1825. 1 авг. (описание праздника); Глебов А. Н. Поездка в Петергоф 22 июля. СПб., 1826; Свиньин П. П. Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей. Кн. 5 (1828 г.). С. 397–398; Петергофский праздник. Письмо к другу в провинцию // Северная пчела. 1834. 7 июля; Бутовский Иван. Еще о петергофском празднике (Из письма к другу моему Л. Д. П. на Полтавских степях) // Северная пчела. 1834. 12–13 июля; Петергоф 1‐го июля 1835 // Северная пчела. 1835. 6 авг.; Петергофский праздник (Из письма в Москву) // Северная пчела. 1841. 5 июля; Д-р Г. Петербургские записки. Петергофский праздник. Письмо к другу в провинцию // Северная пчела. 1834. 7 июля; Смесь // Северная пчела. 1842. 11 июля («Берд первый ввел в России пароходство, лет за двадцать пять перед сим». В этом году новый пароход Ч. Берда «Звезда» стал ходить от Английской набережной в Петергоф).

620

«Судя по временам года, места петербургских прогулок можно разделить на три отделения. Для зимней прогулки избирается петербургскою публикою та сторона Невского проспекта, которая обращена к юго-западу; весною – тротуар Адмиралтейский и Летний сад; в летнее же время прогулки бывают на островах: Каменном, Крестовском и прекраснейшем из них Елагином и в Екатерингофе» (Медико-топографические сведения о С.-Петербурге. СПб., 1834. С. 38–39).

621

«Крестовский остров есть теперь самое модное гулянье наше, особливо по воскресеньям. Тогда бывает здесь необыкновенное стечение публики всех классов и состояний, которая прогуливается более по дорожке, идущей по восточному берегу острова подле реки, – сообщал в 1820 году издатель журнала „Отечественные записки“ П. П. Свиньин. – Гулянья на Крестовском острову имеют особенною отличительность и преимущество перед всеми другими тем, что здесь можно видеть вместе увеселения всех почти наций и состояний в непритворной их непринужденности… <…> Между тем, как высший класс публики находит удовольствие в гулянье взад и вперед по круглой дорожке – купечество за столиками, поставленными под тению ветвистых берез и елей, сидит и веселится за самоваром или за бутылкою полпива. В трактире гремит музыка и прекрасные немочки летают в вальсе и скачут в экоссизе с добродушными ремесленниками; мамахены их кушают преспокойно кофе на крыльце, а папахены с сигарою или трубкою во рту пиршествуют тут же. <…> Чухонские красавицы кружатся в хороводе и весьма не мелодически поют русские песни. В обоих концах гулянья играет попеременно музыка духовая и роговая, а иногда по реке катаются шлюпки с рожечниками и песельниками. В то же время слышны со стороны беспрестанный шум от катающихся с гор (летних деревянных. – А. К.), а с другой – песни и восклицания качающихся на качелях и каруселе» (Крестовский остров // Отечественные записки. 1820. № 3. С. 198–199, 203–204).

На Крестовском «каждогодно петербургские немцы праздновали „Иванову ночь“ в лесу, на месте, называемым „Кулерберг“, бегая с горы на гору и перепрыгивая через речку… <…> …Разбивались палатки, разводились костры, ставились самовары, варили кофе и иногда разливное пиршество длилось здесь два, три дня. В это блаженное время отсюда неслись звуки музыки и неприхотливые пары подмастерьев, булочников, сапожников, портных отплясывали экосезы» (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. С. 26; Генслер И. Куллерберг, или Как гуляли петербургские немцы. СПб.: Изд. В. И. Губинского, 1908).

В. Б. (В. Б. Бурнашев). Из воспоминаний петербургского старожила: I. Аракчеев и Крестовская карусель // Памятники новой русской истории. СПб., 1872. Т. 2. Отд. I. С. 36–55 (1809 г. Публичные гулянья на Крестовском острове. Описание карусели); Смесь // Северная пчела. 1834. 13 авг. («Гулянья на Крестовском острову продолжаются по воскресеньям. Г-н Вейнарт безденежно пляшет на канате, надувает шары, зажигает вечером плошки и шкалики. Купцы и небогатые чиновники прогуливаются пешком по дорожкам, а богатые люди разъезжают по аллеям в колясочках, любуясь пестротою толпою»); Смесь // Северная пчела. 1838. 7 июня (Гулянье на Крестовском острове); Смесь // Северная пчела. 1843. 12 июня («В так называемой Чухонской деревне, на Крестовском острову, живут, большею частью, артисты французской труппы, чтоб быть поближе к Каменному острову, т. е. к театру» – Каменностровскому театру. – А. К.); Божерянов И. Н. Крестовский остров // Божерянов И. Н., Никольский В. А. Петербургская старина. СПб.: Кн. склад Игнатова, 1909. С. 42–44.

622

См. в наст. изд.: «Петербургская дача».

623

«Особенно роскошные праздники давались здесь на дачах блистательного царедворца времен Екатерины II Льва Александровича Нарышкина». При усадьбе Нарышкиных находился «английский парк с островами, беседками, круглым храмом, качелями, кеглями и т. п.; на каналах были плоты, гондолы и плавали пеликаны, лебеди и другие водяные птицы. По воскресеньям сюда собиралась на гулянье публика, для которой играла музыка» (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. С. 116, 122).

624

Смесь // Северная пчела. 1837. 15 апр. (Зимние светские развлечения: катание на санях со «Швейцарских» гор на Каменном острове, на даче Дюваля, против Елагина дворца).

625

«Марьина роща» (1832 – 1880‐е) – Петергофское шоссе, 4-я верста.

626

«Любек» (1840‐е – 1875) – трактир с увеселительным садом на берегу речки Ждановки на Петровском острове.

627

«Королёва дача» (1840–1860‐е) – на берегу Большой Невки, напротив Аптекарского острова.

628

«Монплезир» (1840–1890‐е), позже – «Вилла Монплезир» – набережная реки Малой Невки (Лопухинский сад); Каменностровский проспект, № 57–59 (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 160. Д. 134).

629

См.: Новое общественное заведение // Северная пчела. 1830. 4 февр. (C 1830 г. центром светских развлечений становится дом В. В. Энгельгардта на Невском, в котором ежегодно устраивались балы, маскарады и концерты); Смесь // Северная пчела. 1843. 25 янв. (Клуб Соединенного общества учрежден в мае 1841 года. В него входили чиновники всех ведомств, дворяне, купцы трех гильдий, артисты. Каждую субботу в клубе (в доме Энгельгардта) устраивались танцы, так называемые «семейные вечера», ужины, проходили публичные балы, играли в карты и бильярд. Давались маскарады «в пользу богоугодных или человеколюбивых заведений». В клубе дозволялось курить); Северная пчела. 1843. 25 янв. (О балах, маскарадах и концертах в доме Энгельгардта); Северная пчела. 1844. 5 янв. (Бал в Клубе Соединенного общества, в доме г-жи Энгельгардт, у Казанского моста); Северная пчела. 1843. 1 февр.

630

См: Северная пчела. 1838. 4 янв. («В здешнем Дворянском собрании имеет быть 6‐го января бал, третий в число определенных в течение года шести балов»); Петербургские записки. Балы и маскарады // Северная пчела. 1839. 30 янв. (Первое место занимают балы в Дворянском собрании; балы устраиваются в Большом театре и на Английской набережной в доме Коммерческого клуба); Бал и маскарад в Дворянском собрании // Северная пчела. 1841. 4 февр.; Бал в Дворянском собрании // Северная пчела. 1841. 29 апр.

631

См.: Бал на искусственных минеральных водах // Северная пчела. 1837. 16 и 21 авг., 8 сент.; Северная пчела. 1838. 8 июля (Новая Деревня).

632

Вокзал (воксал) – от Vauxhall. В XVII веке поместье Falkes Hall в Лондоне было превращено в общественный сад, за которым закрепилось название «Vauxhall Gardens» (Якубовский И. А. Карлик фаворита. München: Wilhelm Fink, 1968. С. 314). После открытия железной дороги в Царском Селе (1837) название «воксал», который находился рядом с дорогой, было перенесено на название станции – вокзал.

633

Деревянное здание «воксала» сооружено Огюстом Монферраном в начале 1820‐х, в нем давались концерты и устраивались различные увеселения. До пожара в 1873 году «Екатерингоф славился своим вокзалом как зимним увеселительным местом с рестораном и вокально-музыкальными представлениями» (Михневич В. О. Петербург весь на ладони. С. 119).

634

См.: Кукольник Н. Павловский воксал // Северная пчела. 1838. 26 мая (Письмо Н. Кукольника к М. И. Глинке о поездке 25 мая на открытие Павловского воксала); Кукольник Н. Иллюминация в Павловском воксале // Северная пчела. 1838. 11, 13 авг. (Бал в Павловском воксале); Праздник в Павловском воксале 3‐го ноября 1838 // Северная пчела. 1838. 7 нояб. (Хор московских цыган); Северная пчела. 1839. 16 нояб. (Выступление цыган в Павловском воксале); Северная пчела. 1839. 25 нояб. (После открытия Павловского «воксала» в 1838 году в нем почти ежегодно и до середины пятидесятых годов выступали московские цыгане); Павловский вокзал // Северная пчела. 1840. 2 мая; Воспоминания павловского старожила // Иллюстрированная газета. 1871. 5 авг. (Конец 1830‐х гг. Открытие Царскосельской железной дороги в 1837 г. Концерты в Павловском «воксале»); Морозов Ю. Павловск: (Из прошлого) // Столица и усадьба. 1914. № 11. С. 11 (Концерты в Павловском «воксале»).

635

Смесь // Северная пчела. 1839. 2 дек. (Бал на станции в Царском Селе. «В верхнем этаже станционного здания находится обширная танцевальная зала, убранная с изящным вкусом, и несколько других комнат по сторонам. При станции открыт немецкий буфет метрдотеля Фолька»).

636

В 1840‐х годах на целебных «Железистых водах» в Полюстрове был открыт курзал, в котором давались балы и концерты, а роскошный парк с развалинами получил название «Тиволи»; в 1890‐х годах заведение превратилось в кафешантан (см.: Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. С. 60; Иллюстрация. 1845. С. 92; Указатель Петербурга для приезжих и иногородних // Северная пчела. 1845. 1 февр. (В Полюстрово уже ходит омнибус. В саду графа Кушелева-Безбородка в Полюстрово играет оркестр Й. Германа.)

637

См.: Новое заведение минеральных вод // Северная пчела. 1843. 9 июня (Построено вблизи Александровского парка осенью 1842 г.).

638

«Александрия» (1834–1846) – трактир с садом у набережной Невы, по Шлиссельбургском тракту.

639

«Фарс» (1905–1917) – Офицерская улица, 35–39.

640

См. сведения о «Луна-парке» (1912–1917): ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 13. Д. 397. Оп. 132. Д. 236. Оп. 137. Д. 638, 801. Оп. 139. Д. 180; ф. 569. Оп. 14. Д. 199.

641

«Луна-парк» (1912–1918) – Офицерская улица, 39.

642

«Буфф» (1901–1920‐е) – набережная Фонтанки, 116, у Измайловского моста (Театр и искусство. 1901. № 17. С. 333).

643

«Америка» (1894–1906) – Глазовская улица, 23.

644

Василеостровский (1873–1874) – Васильевский остров, 16-я или 17-я линия.

645

«Ливадия» (1876–1892) – Новодеревенская набережная.

646

«Кинь-грусть» (1885–?) – Новодеревенская набережная.

647

«Альгамбра» (1852–?) – Старая Деревня, на берегу Большой Невки, напротив стрелки Елагина острова; дача В. Д. Ослуфьева.

648

О своеобразии архитектурных сооружений в общедоступных садах и принципах формирования паркового пространства см.: Кириченко Е. И. К вопросу о пореформенных выставках России как выражении исторического своеобразия архитектуры второй половины XIX в. // Художественные процессы в русской культуре второй половины XIX в.

649

Русские народные гулянья… С. 140. Алексеев-Яковлев А. Я. – см. о нем в наст. изд. примеч. на с. 74–75 в статье «Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях».

650

Левинсон А. Г. Социальная роль и художественное строение народных гуляний в столичных городах России XIX века // Традиционные формы досуга. История и современность. М., 1993. С. 53–54.

651

См.: Описание Санктпетербургского Заведения искусственных минеральных вод. Спб., 1834.

652

Об Излере см. в наст. изд. примеч. на с. 177 в статье «„Трактирные заведения“ как факт быта и литературной жизни Старого Петербурга». Излер содержал также «воксал» в Полюстрове (Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. С. 60), а в 1860‐х годах владел балаганом на Адмиралтейской площади (ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1028).

653

См.: Публичный бал в Строгановском саду, бывший 7‐го августа // Северная пчела. 1832. 17 авг.

654

В начале 1860‐х годов на сценах увеселительных садов Петербурга впервые появляются исполнители французских шансонеток, ангажированные антрепренерами В. Н. Егаревым и И. И. Излером. В саду Излера гастролировал в 1867–1878 годах французский певец Иосиф Ру, который «сделал реформу в народившемся у нас „каскадном искусстве“, поставив, наравне с исполнением отдельных номеров, парижские оперетты и интермедии» (Театральный курьер // Петербургский листок. 1878. 25 февр.). См.: «Биографии парижских артисток» в кн.: А. Ф. Б. [А. Боссе]. Частные театры и французские артисты в С.-Петербурге. СПб., 1878; Каскадные песни, исполняемые известнейшими каскадными певцами на сценах петербургских и московских увеселительных заведений… СПб., 1880.

655

Василий Егарев – см. о нем в наст. изд. примеч. на с. 98–99 в статье «Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях».

656

О саде Излера см.: Санктпетербургские ведомости. 1849. 27 июля; Губерт К. Гулянье на искусственных минеральных водах близ Новой Деревни в С. Петербурге. СПб., 1852; Отечественные записки. 1853. Т. 90. № 10. С. 246; Полицейская газета. 1856. 5 июля; Петербургский листок. 1865. 1 июня; Голос. 1865. 15 (27) мая; Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. С. 10–12; Русский художественный листок 1852 (литография В. Ф. Тимма с изображением сада).

657

Михневич В. О. Петербург весь на ладони. С. 120. См. также: Северная пчела. 1863. 24 апр.; Всемирная иллюстрация. 1869. № 7; Русская старина. 1874. Т. 11. С. 469.

658

Берг – см. в наст. изд. примеч. на с. 76 в статье «Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях».

659

О гуляньях в Юсуповом саду в 1866–1911 гг. см.: ЦГИА СПб. Ф. 792. Оп. 1. Д. 1112, 1533; ф. 514. оп. 1. Д. 593, 644; ф. 513. Оп. 47. Д. 39; оп. 50. Д. 111, 185; оп. 137. Д. 955.

660

Дризен Н. В. Старый Петербург. С. 10.

661

Нива. 1898. № 35. С. 693.

662

Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 407.

663

Новое время. 1897. 17 февр.

664

Плещеев А. Как веселились в столице // Столица и усадьба. 1915. № 44. С. 21. См. также о саде Егарева: Петербургский листок. 1865. 29 июля; Петербургская газета. 1870. 5 апр.; 1878. 19 апр. и 9 мая; Всемирная иллюстрация. 1873. № 228. С. 320, 322; Новое время. 1888. 28 июля; Андреевский С. Демидов сад // Столица и усадьба. 1916. № 56. С. 14–15 (1860–1880‐е гг. Воспоминания о Демидовом саде – месте развлечений петербуржцев).

665

Демидов сад основан в 1830‐х годах на участке А. Н. Демидова (Офицерская улица, 39); в 1863 году на этом месте В. Н. Егарев открыл «Русский семейный сад».

666

Крестовский сад (1870–1910‐е).

667

Сад Шухардина (1860–1870‐е) – Литейный проспект, дом 26. О саде Шухардина, где часто собирались писатели и журналисты, см.: Лесков Н. Картины прошлого // Новое время. 1883. 12 янв.; Петербургский листок. 1874. 7 мар.

668

Михневич В. О. Петербург весь на ладони. С. 233–235. См. также: Михневич В. Петербургское лето. СПб., 1877 (очерк «Петербургские сады и их этнография»); Сведения о загородных театрах. 1874 г. см.: ЦГИА СПб. Ф. 961. Оп. 4. Д. 47; Плещеев А. А. Острова: (В конце прошлого столетия) // Столица и усадьба. 1914. № 19/20. С. 8–10 (увеселительные сады); Никитин Н. В. Петербург ночью. Бытовые очерки. СПб.: Тип. СПб. Т-ва Печ. и Издат. дела «Труд», 1903. С. 99–126 (общедоступные сады, их посетители, атмосфера увеселения); Алянский Ю. Веселящийся Петербург (По материалам собрания Г. А. Иванова). СПб.: ПРАНА, 1992.

669

«Бавария» (1865 – 1880‐е) – Петровский проспект.

670

Озерки (1877 – 1910‐е) – платформа Финлядской железной дороги (Всемирная иллюстрация. 1879. № 9. С. 164–165).

671

На Фонтанке сады находились на участках домов № 9, 13, 81, 80–86, 114 (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 159. Д. 74, 133; оп. 137. Д. 1322; оп. 139. Д. 182).

672

См.: Петербургские дачи и дачники. СПб., 1887; Окрестности Петербурга. В воскресенье вечером в Новой Деревне // Всемирная иллюстрация. 1878. № 3. С. 50–51; Божерянов И. Н. Острова и сборные пункты на них // Божерянов И. Н., Никольский В. А. Петербургская старина. С. 39–46.

673

ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 2097. Л. 137.

674

ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 64. Д. 538.

675

Особое место в постановке батальных представлений принадлежит Алексею Алексееву-Яковлеву. См. также в наст. изд. статью «Батальные постановки на сцене петербургских балаганов и под открытым небом в общедоступных увеселительных садах и парках».

676

О Крестовском саде см.: Максимов К. А. Крестовский остров // Наша старина. 1915. № 7. С. 674–675; Столпянский П. Н. Старый Петербург. Пг., 1916. С. 50–51; Всемирная иллюстрация. 1879. №. 9. С. 165; Петербургский листок. 1882. 4 апр.; Деловой и веселящийся С.-Петербург. СПб., 1894. С. 266; Русские народные гулянья… С. 130–131.

677

Новая феерия в Санктпетербургском «Зоологическом саду» // Нива. 1887. № 29. С. 730.

678

Русские народные гулянья… С. 136.

679

О Зоологическом саде (1865–1918) см.: Дризен Н. В. Сорок лет театра // Столица и усадьба. 1915. № 40–41. С. 24; Куплеты, исполняемые в С. Петербургском «Зоологическом саду» Н. Н. Богдановым. СПб., 1879; Театр в «Зоологическом саду» // Нива. 1879. № 28. С. 545; Столпянский П. Н. Петербург. Как возник, основался и рос Санктпитербурх. Пг.: Изд. т-ва «Колос», 1918. С. 91–94; Русские народные гулянья… С. 134–138; ЦГИА СПб. Ф. 514. Оп. 1. Д. 589; ф. 569. Оп. 14. Д. 2; ф. 921. Оп. 45. Д. 6.

680

См.: Плещеев А. Как веселились в столице. С. 21; Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 24; Петербургская газета. 1878. 21 апр.; Петербургский листок. 1878. 8 июля; Всемирная иллюстрация. 1878. № 3. С. 52; ОР РНБ. Ф. 341, арх. П. А. Картавова; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 159. Д. 101.

681

«Помпей» (1885–1905) – сад при ресторане на набережной реки Большой Невки, № 87 (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 160. Д. 23).

682

«Аквариум» (1886–1923) – Каменностровский проспект, № 10. Помимо упомянутых выше садов, появившихся в городе в 1880–1890‐х годах, П. А. Картавов называет также: «Сад Васильева» (бывший «Америка» – Глазовская улица, 23), «Сад Измайловский» (набережная реки Фонтанки, 116), «Сад Василеостровский» (В. О., Большой проспект, 73), «Сад Казино-Электрик» (Новая Деревня, у Строганова моста), «Сад Олимпия» (Греческий проспект, угол Бассейной улицы). См.: Картавов П. А. Указатель Петербурга. 1899 г. // ОР РНБ. Ф. 341, арх. П. А. Картавова. Ед. хр. 51.

683

См. об этом саде: Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 24; Плещеев А. Как веселились в столице. С. 22; Козлинский В. И. Воспоминания // ОР РНБ. Ф. 1226. Ед. хр. 101. Л. 101–102; ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 137. Д. 922.

684

«Аркадия» (1881–1914) – набережная реки Большой Невки, № 93; позже – Новодеревенская набережная, № 13 (ЦГИА СПб. Ф. 513. Оп. 159. Д. 89).

685

См.: «Аркадия»: Десятилетие со дня ее основания. 1881–1891. СПб., 1891 (в книге помещены фотографии театра и других садовых построек); Всемирная иллюстрация. 1884. № 809. С. 46–47; Родина. 1895. №. 4. С. 167; Дризен Н. В. Сорок лет театра // Столица и усадьба. 1915. № 40–41. С. 24; Плещеев А. Как веселились в столице // Столица и усадьба. 1915. № 44. С. 21–22; Русские народные гулянья… С. 131–132; ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 11. Д. 182. Л. 143–144; оп. 159. Д. 89.

686

Козлинский В. И. Воспоминания // ОР РНБ. Ф. 1226. Ед. хр. 101. Л. 103. См. также: Столпянский П. П. Каскадный жанр в старом Петербурге // Столица и усадьба. 1915. № 49. С. 19–20.

687

Плещеев А. Острова: (В конце прошлого столетия). С. 9. См. также: Плещеев А. Цыгане (Из жизни старого Петербурга) // Столица и усадьба. 1915. № 38–39. С. 10–11; Дон Жуир. Как мы веселились // Столица и усадьба. 1915. № 35. С. 16–17; Н. Н. К. Цыгане // Столица и усадьба. 1915. № 48. С. 6–9 (Конец XIX века. Выступления цыган в увеселительных садах «Аквариум» и «Крестовский сад»).

688

Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 23.

689

Михневич В. О. Петербургское лето. С. 52.

690

Блок А. А. О репертуаре коммунальных и государственных театров // Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М.; Л.: Худ. лит., 1962. С. 277–278.

691

Карпов Евг. Десятилетие народных гуляний за Невской заставой. 1885–1895. СПб.: Нев. общ. устройства нар. развлечений, 1895. С. 4.

692

В фонде тиражированной графики Музея истории Санкт-Петербурга хранятся программы петербургских общедоступных увеселительных садов («Аквариум», «Александрия», «Аркадия», «Крестовский сад», «Озерки», «Олимпия» и др.) с указанием платы за вход.

693

Впервые: Батальные постановки на сцене петербургских балаганов и под открытым небом в общедоступных увеселительных садах и парках // От слов к телу: Сборник статей к 60-летию Юрия Цивьяна. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 119–128. Исправленный и дополненный вариант.

694

Петербургская летопись // Санктпетербургские ведомости. 1854. 19 февр.

695

В 1854 году в серии «Раек» вышел лубок «Синопское сражение».

696

Петербургская летопись // Санктпетербургские ведомости. 1854. 18 апр.

697

Там же.

698

Малафеев В. М. – см. о нем в наст. изд. примеч. на с. 93.

699

Гнедич П. П. Старые балаганы. С. 327; Марина М. Указ. соч. С. 697–698.

700

Не исключена связь этих постановок с лубками: «Битва русских с кабардинцами» (1864), «Жизнь за царя Ивана Сусанина» (1866), «Ермак Тимофеевич – покоритель Сибири» (1868). В Отделе эстампов Российской национальной библиотеки хранится фотография 1860‐х годов балагана Малафеева с вывеской «Битва русских с кабардинцами» – одна из первых фотофиксаций площадных праздников.

701

Театр и музыка // Новое время. 1879. 6 февр.

702

На Марсовом поле // Петербургская газета. 1879. 4 апр.

703

Балаганы на Марсовом поле // Петербургская газета. 1882. 31 мар.

704

Лепковский Е. А. Указ. соч. С. 49–53.

705

Балаганы на Марсовом поле // Петербургская газета. 1882. 31 мар.

706

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 18.

707

Иванов Л. Балаганы: (Из воспоминаний) // Столица и усадьба. 1915. № 48. С. 4.

708

Алексеев (Яковлев) А. Я. – подробнее о нем см. в наст. изд. примеч. на с. 74–75.

709

Лейферт А. В. Балаганы. С. 35.

710

Ми-Ша. Масленица и балаганы // Петербургский листок. 1896. 1 февр.

711

Русские народные гулянья… С. 82.

712

Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 28.

713

На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1889. 17 апр.

714

Новое время. 1889. 14 апр.

715

На Марсовом поле // Петербургский листок. 1889. 12 февр. См.: Алексеев А. Я. Москва и русские в 1812 году, или Не в силе Бог, а в правде. Народное историческое представление. 1889 (Отдел рукописей и редких книг Санкт-Петербургской государственной театральной библиотеки; далее: ОР СПбГТБ, № 45513).

716

На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1889. 13 февр.

717

Театральное эхо // Петербургская газета. 1890. 31 мар. См.: Алексеев А. Я. Русские орлы на Кавказе. Представление в 4 д. и 6 карт. 1890 (ОР СПбГТБ, № 29639). С пометой: Разрешено к постановке под заглавием: Наши герои на Кавказе. Первоначальное заглавие: Первый лавр в венке славы царя Освободителя, или Русские орлы на Кавказе.

718

На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1890. 3 апр.

719

Третьи места – стоячие места в балаганном театре.

720

Петербургская газета. 1890. 4 февр. С. 1 (реклама). См.: Алексеев А. Я. Царь-богатырь. Большое историческое представление в 4 д. Наглядное изображение событий в эпоху преобразования России. 1889 (ОР СПбГТБ, № 25237).

721

На Марсовом поле и в манеже // Петербургская газета. 1890. 5 февр.

722

Среди живых картин, которыми Алексеев часто завершал представление в театре, две связаны с Петром I: «Петр Великий, застигнутый бурею» (Новое время. 1881. 11 февр. С. 4; картина с таким названием постоянно ставилась на гуляньях с 1840‐х годов) и «большая движущаяся картина» – «Наводнение в Санктпетербурге 7 ноября 1824 года, или Медный всадник» (Петербургский листок. 1884. 5 апр. С. 3).

723

На Марсовом поле // Петербургский листок. 1894. 18 и 21 февр. См.: Алексеев А. Я. Сестра милосердия, или Все в жертву Родине. Большое драматическое представление в 4 д. и 8 карт. из времен славянской борьбы за освобождение в 1875–1876 годах, с балетом, живыми картинами, взрывом и разрушением дома, пожаром селения, битвой в горах и блестящим апофеозом. 1894 (ОР СПбГТБ, № 40415).

724

На Марсовом поле и в манеже // Петербургская газета. 1895. 6 февр. См.: Алексеев А. Я. Суворов у Чертова моста. Сцены из военно-походной жизни великого русского полководца Суворова и его чудо-богатырей в Швейцарии в 1799 г. в 1 д. и 3 карт. с прологом и апофеозом. 1895 (ОР СПбГТБ, № 37408).

725

Предстоящие праздничные увеселения на Марсовом поле // Петербургский листок. 1895. 30 мар. См.: Алексеев А. Я. Славный подвиг русских моряков при Синопе. Военно-историческое представление в 3 карт. с апофеозом. 1895 (ОР СПбГТБ, № 34273).

726

Народные гулянья на Семеновском плацу // Петербургский листок. 1898. 7 апр.

727

«Под горами» – так горожане часто называли масленичные гулянья.

728

Русские народные гулянья… С. 130–131.

729

Инсценировка «Взятие Азова» (1913) в Петровском парке была без ведома Алексеева снята фирмой «Российское кинематографическое общество», и в 1913 году выпущен фильм «Взятие Азова» (оператор Иван Фролов; Т-во В. Функе). Алексеев подал в суд на Товарищество В. Функе, которое заявило, «что оно собственно имело в виду снять гулянье в Петровском парке, а инсценировка „Памяти Азова“ попала якобы в картину только случайно». Однако Функе был оправдан. Подробнее см.: Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908–1919). М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 136–137.

730

Там же. С. 144–146.

731

Подробнее см.: Из истории театров Петербургского попечительства о народной трезвости. С. 881–883.

732

Там же. С. 882.

733

Русские народные гулянья… С. 154.

734

Филиппов Б. М. Записки «домового». М.: Сов. Россия, 1983. С. 38–39.

735

См.: Русские народные гулянья… С. 164–166; III Интернационал // Жизнь искусства. 1919. 9 мая. С. 2; Б. Н-в. Под открытым небом // Жизнь искусства. 1919. 14 мая. С. 1.

736

Осипов М. Указ. соч. С. 17.

737

Ковалова А., Конечный А. А. Я. Алексеев и кино // Киноведческие записки: Историко-теоретический журнал. 2018. № 111. С. 247–248. Благодарю Анну Ковалову за предоставленную возможность сослаться на ее находки.

738

Короткий В. М. Операторы и режиссеры русского игрового кино 1897–1921. Биофильмографический справочник. М.: НИИ киноискусства, 2009. С. 74.

739

От торгового дома «Продафильм» нашим уважаемым покупателям // Кинематографический театр. 1911. № 10. С. 1.

740

Ковалова А, Конечный А. Указ. соч. С. 253. В Приложении к статье помещена «Фильмография» 17 картин, поставленных А. Я. Алексеевым в 1911 году.

741

Впервые: «Путешествия» и «прогулки» по Невскому проспекту // Чувствительные путешествия и прогулки по Невскому проспекту / Сост., вступ. ст., примеч. А. М. Конечного. СПб.: Петрополис, 2009. С. 7–24. Исправленный вариант.

742

Невский проспект проложен в 1713 году от Адмиралтейства к деревянному Невскому монастырю; «по обе стороны сей улицы посажены были тогда же березы» (Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. 1749–1751. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, 1997. С. 218; Башуцкий А. П. Панорама Санктпетербурга. СПб.: Тип. вдовы Плюшара с сыном, 1834. Ч. 2. С. 130; Греч А. Н. Указ. соч. С. 385).

743

С. Г. Рункевич в статье «Двухсотлетний юбилей Невского проспекта. 1712–1912», основываясь на архивных материалах Александро-Невской лавры, утверждает, что просека к монастырю была проложена в 1712 году не пленными шведами, а монахами (Новое время. 1912. 11 окт.).

744

Греч А. Н. Указ. соч. С. 385.

745

Реймерс. Петербург при императоре Павле Петровиче в 1796–1801 гг. / Пер. с нем. // Русская старина. 1883. Т. 39. № 7–9. С. 474.

746

«При Александре вдруг пешеходство вошло в моду, – вспоминает современник, – сам царь подавал тому пример» (Вигель Ф. Ф. Записки. М.: Университ. тип., 1892. Ч. 2. С. 32).

747

Воспоминания Фаддея Булгарина. СПб.: Изд. М. Д. Ольхина, 1846. Ч. 1. С. 199.

748

Греч А. Н. Указ. соч. С. 386.

749

Страхов Н. И. Мои петербургские сумерки. СПб.: Сенат. тип., 1810. Ч. 1. С. 29, 32, 76.

750

Имеется в виду Аничков дворец, который в эти годы принадлежал Николаю Павловичу, будущему Николаю I.

751

Ревербер – здесь: рефлектор.

752

Памятник Кутузову перед Казанским собором был открыт в 1837 году.

753

Отечественные записки. 1820. № 2. С. 342–346.

754

Александринский театр сооружен в 1832 году.

755

Ср.: «Был даже проект, предложенный одним французом, переменить название Невского проспекта на Rue de tolérance, т. е. равенства, причем поводом к подобному названию он указывал на существующие на Невском иностранные церкви: католическую, лютеранскую, протестантскую и армянскую. Проект этот, конечно, был отвергнут» (Северцев (Полилов) Г. Т. С.-Петербург в начале XIX века // Исторический вестник. 1903. Т. 92. Май. С. 621).

756

Смесь // Северная пчела. 1830. 4 мар.

757

См.: [Садовников В. С.] Панорама Невского проспекта. Воспроизведение литографий, исполненных И. Ивановым и П. Ивановым по акварелям В. С. Садовникова и изданных А. М. Прево в 1830–1835 гг. Л.: Аврора, 1974.

758

Подробнее см.: Невский проспект в изобразительном искусстве. XVIII – первая половина XIX века: Каталог выставки. Л.: Аврора, 1978.

759

Сиделец (уст.) – торгующий в лавке или магазине по доверенности.

760

Handlung – лавка (нем.). Verkauf – продажа (нем.). Vente – продажа (фр.).

761

Аматёр (от фр. amateur) – любитель.

762

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. С. 566–568.

763

Коренник – в тройке средняя лошадь, на которую приходилась главная нагрузка.

764

Кюстин А. де. Указ. соч. С. 141–142.

765

Башуцкий А. П. Указ. соч. С. 87.

766

Ср.: «С 1836 года Невский проспект, этот шумный, вечно шевелящийся, хлопотливый и толкающий Невский проспект упал совершенно: гулянье перенесено на Английскую набережную. Покойный император любил Английскую набережную. Она, точно, прекрасна. Но тогда только, когда начались гулянья, заметил я, что она немного коротка. Но гуляющие всё в выигрыше, потому что половину Невского проспекта всегда почти занимал народ мастеровой и должностной, и оттого на нем можно было получить толчков целою третью больше, нежели где-либо в другом месте…» (Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [в 14 т]). Т. 8: Статьи. [Л.]: Изд-во АН СССР, 1952. С. 187).

767

Речь идет о Пасхе.

768

Северная пчела. 1840. 27 мар.

769

Страхов Н. И. Указ. соч. С. 22, 25–27.

770

Ср. наблюдение французского литератора Франсуа Ансело, посетившего город в 1826 году: «Покинув монастырь и кладбище, двойное прибежище небытия, мы попадаем на самую красивую улицу Петербурга, именуемую Невским проспектом. Невозможно, дорогой Ксавье, удержаться от размышлений, на которые наводит ее расположение. На одном ее конце – огромное здание Адмиралтейства, на другом – Александро-Невская лавра, а между ними – роскошь и суета модных лавок. Глаз философа может охватить здесь разом место, где человек, мечтая о богатстве и славе, готовится к далеким странствиям, отрезок, на котором блещут плоды его тяжких трудов, и, наконец, последнее пристанище, где настанет конец его горделивым помыслам и надеждам» (Ансело Ф. Шесть месяцев в России / Пер. Н. М. Сперанской. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 46).

771

Башуцкий А. П. Указ. соч. С. 85–86.

772

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.]. Т. 3: С. 9, 45.

773

Городской вестник // Северная пчела. 1845. 18 авг.

774

См., напр.: Promenade ou itinéraire des jardins d’Ermenonville. Paris, 1788; Henri Marie de Bougrenet de la Tocnaye. Promenade d’un Français autour de la Grande Bretagne. Edinburgh, 1795; Timbs J. A Picturesque Promenade Round Dorking, in Surrey. L., 1822.

775

Журнальная всячина // Северная пчела. 1843. 26 июня.

776

См. ниже примеч. 27.

777

Dupaty. Lettres sur l’Italie en 1785 (переведены на русский язык в 1801 году).

778

Роболи Т. Литература «путешествий» // Русская проза: Сборник статей. Л.: Academia, 1926. С. 48.

779

По наблюдению Роболи, «характерно, что в первые три десятилетия XIX в. говорили о путешествиях, о нравственно сатирическом, об исторических романах и прочее, тогда как в эпоху [18]40–90‐х гг. – о Гоголе, о Тургеневе, Толстом, Достоевском» (Роболи Т. Литература «путешествий» // Русская проза: Сборник статей. Л.: Academia, 1926. С. 42).

780

Амелия А. д’. Тексты-прогулки и панорамы в русской культуре начала XIX в. // Евроазиатский межкультурный диалог: «Свое» и «чужое» в национальном самосознании культуры. Томск, 2007. С. 207.

781

Т. А. Роболи считает, что «пейзаж, столь характерный для повествования на всем протяжении XIX в., целиком вышел из „путешествия“» (Там же. С. 72).

782

Топоров В. Проза будней и поэзия праздника («Петербургские шарманщики» Григоровича) // Europa Orientalis. 1997. № 2. С. 98–99.

783

О П. Л. Яковлеве см.: Русский биографический словарь. СПб., 1913. Т. 25. С. 97.

784

Там же.

785

Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии. М.: Худ. лит., 1968. С. 550.

786

[Яковлев П. Л.] Чувствительное путешествие по Невскому проспекту. М., 1827. С. 3.

787

Там же. С. 2–3, 61.

788

Там же. С. 61.

789

Ксавье де Местр (Xavier de Maistre; 1763–1852) – граф, французский писатель, ученый, художник; с 1800 года постоянно жил в России; служил в русской армии; директор Морского музея императора Петра Великого в Петербурге. Автор ряда книг, в том числе на русские темы: «Пленники Кавказа» (1815), «Молодая сибирячка» (1815).

790

См.: Местр Ксавье де. Путешествие по моей комнате / Пер. с фр. Кряжева. М., 1802 (переиздана: Путешествие вокруг моей комнаты. М.: Грейта, 2003); Путешествие моего двоюродного братца в карманы / Пер. с фр. М., 1803.

791

Т. А. Роболи сообщает, что Местр – автор двух «путешествий по комнатам»: первая книга «Voyage autour de ma chambre» («Путешествие по моей комнате») опубликована в 1794 году (переведена в 1802‐м), а вторая книга «Expedition nocturne autour de ma chambre» («Ночная экспедиция вокруг моей комнаты») была переведена на русский язык в 1803 году. При этом Роболи отмечает, что в этих двух путешествиях «описание вещей, находящихся в комнате, составляет как бы официальную сторону „путешествия“, но главное – путешествие воображения… <…> В „Expedition nocturne autour de ma chamber“ де Мэстр говорит, что он будет путешествовать пеший и конный. Первый способ (á pied) заключается в том, что автор стоит у окна в то время, как воображение его довольно разнообразно путешествует на протяжении нескольких глав. Второй (á cheval) – осуществляется тем, что воображение путешествует в то время, когда автор сидит верхом на подоконнике» (Роболи Т. А. Указ. соч. С. 49).

792

Московский телеграф. 1828. Ч. XIX. № 2. С. 254–255.

793

«На фоне пародирования литературных путешествий развернут фельетонный материал „Чувствительного путешествия по Невскому проспекту“. Чувствительным „путешествие“ названо потому, что чувствительному путешественнику можно говорить о чем угодно; в кафе можно пойти, потому что все „путешественники“ посещали кафе, гостиницы и проч.» (Там же. С. 64).

794

С бельведера дома Котомина Булгарин наблюдал знаменитое наводнение (см.: Ф. Б[улгарин]. Письмо к приятелю о наводнении, бывшем в С.-Петербурге 7 ноября 1824 г. // Литературные листки. 1824. № 21/22. С. 61–81).

795

Подробнее см. в наст. изд.: «Булгарин-бытописатель и Петербург в его очерках».

796

Цит. по: Даль В. И. Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту // Прогулки по Невскому проспекту в первой половине XIX века / Сост., вступ. статья и коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2002. С. 91.

797

Там же. С. 92.

798

Там же. С. 95, 101, 102.

799

Финский вестник. 1846. Т. 10. Отд. V. С. 82.

800

Библиотека для чтения. 1846. Т. 76. Отд. VI. С. 60.

801

Финский вестник. 1846. Т. 10. Отд. V. С. 26.

802

[Расторгуев Е. И.] Указ. соч. (вступление, б. п.)

803

Там же. С. 1–2.

804

Там же. С. 5.

805

Там же. С. 9.

806

Там же. С. 36.

807

Там же. С. 38–39.

808

Там же. С. 40–41.

809

См., например: Бутков Я. П. Невский проспект, или Путешествия Нестора Залетаева: Повесть // Отечественные записки. 1848. Т. 60. № 9. Отд. I. С. 101–176; Крестовский В. В. Петербургские типы (Очерки). СПб.: В. Е. Генкель, 1865; Каратыгин П. П. Два часа пополудни в разных концах Петербурга. СПб., 1867 и др.

810

Невский проспект: Юмористический альбом. СПб.: Тип. Деп. уделов, 1865; Невский проспект: Юмористическо-сатирический иллюстрированный альбом. [СПб., 1869]; Невский проспект: Веселенький сборник современных куплетов, стихотворений и игровых рассказов разных авторов с поучительными рисунками и карикатурами. СПб., 1873; Невский проспект, его прошлое и настоящее. Рассказы, сцены из русского, еврейского и других бытов, куплеты, экспромты, каламбуры и т. п. СПб., 1882; Шалопай Невского проспекта: Юмористический альбом с карикатурами. СПб., 1883 и др.

811

Оболенский В. А. Указ. соч. С. 16.

812

Мандельштам О. Э. Шум времени // Мандельштам О. Э. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. / Сост. А. Г. Мец. Т. 2. Проза. М.: Прогресс-Плеяда, 2010. С 212–213.

813

Впервые: Быт петербургского купечества в XIX веке (по мемуарам и этнографической беллетристике) // Europa Orientalis. 1997. № 1. С. 373–403. Публикуется по: Быт петербургского купечества // Петербургское купечество в XIX веке / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2003. С. 5–42. С исправлениями.

814

Карнович Е. П. Наше купечество в прошлом веке // Новь. 1888. Т. 19. № 1. С. 32–33.

815

Юхнёва Н. В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Вторая половина XIX – начало XX века. Л.: Наука, 1984. С. 38.

816

Березин А. П.]. Сокращенная жизнь покойного Санктпетербургского купца первой гильдии Александра Петровича Березина, писанная по его воле незадолго до кончины… и наконец согласно образу его жизни и деяний вновь сочиненная Н. Н… в 1807 году // Русский архив. 1879. Кн. 1. Вып. 2. С. 226–235.

817

Карнович Е. П. Наше купечество в прошлом веке. С. 35.

818

Бурышкин П. А. Москва купеческая. М.: Столица, 1990. С. 98.

819

Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 338.

820

См.: Пятидесятилетие С.-Петербургской купеческой управы. 1847–1897. СПб., 1900.

821

Краткий очерк об учреждениях С.-Петербургского купеческого сословия. СПб., 1908. С. 126–128.

822

Устав С.-Петербургского русского купеческого собрания. СПб., 1880. С. 1–2.

823

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 118–121.

824

Георги И. Г. Указ. соч. С. 444–445.

825

Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. Ближайшее знакомство с С.-Петербургом. С. 52–55.

826

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 8: Статьи и рецензии. 1843–1845. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 407.

827

Бурышкин П. А. Указ. соч. С. 11.

828

Галёнок чаю – порция чая в харчевне; английская мера жидкости.

829

Чуйка – суконный кафтан без воротника.

830

Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 319–321.

831

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества в 1820‐х–1840‐х годах // Исторический вестник. 1901. Т. 85. № 8. С. 527.

832

Там же. № 7. С. 131, 137–139.

833

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 3.

834

«Большею частию доходнейших домов в Петербурге владеют купцы» (Башуцкий А. П. Панорама Санктпетербурга. СПб.: Тип. вдовы Плюшара с сыном, 1834. Ч. 3. С. 55).

835

Сапожникова Т. В. Дом Ковригиных // Общество «Старый Петербург». 1921–1923. СПб., 1923. С. 53.

836

Лейкин Н. А. Апраксинцы: Сцены и очерки из быта и нравов петербургских рыночных торговцев и их приказчиков полвека назад. Изд. 4‐е. СПб.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1904. C. 84–85.

837

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 8–10.

838

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 148.

839

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 27–29.

840

Там же. С. 36–37.

841

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 109.

842

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 151.

843

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 55.

844

Сапожникова Т. В. Указ. соч. С. 55.

845

Полилов А. Е. Из дневника юноши «тридцатых годов» // Вестник Европы. 1908. Т. 252. № 7. С. 97–120.

846

Сапожникова Т. В. Указ. соч. С. 55.

847

Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. С. 53, 62, 63.

848

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 149.

849

Воспоминания о Василии Федуловиче Громове. СПб.: Тип. дома призрения малолет. бедных, 1870. С. 104.

850

Засосов Д. А., Пызин В. И. Из жизни Петербурга 1890–1910‐х годов: Записки очевидцев. СПб.: Лениздат, 1999. С. 80.

851

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 10–12.

852

Лейкин Н. А. Сцены из купеческого быта. СПб.: Изд. книгопродавца С. В. Звонарева 1871. С. 1.

853

Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. С. 53.

854

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 123.

855

Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы: Бытовые картины начала XIX столетия. СПб.: Изд-во А. Ф. Девриена, 1907. С. 178.

856

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 149.

857

Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 321.

858

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 152.

859

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 51.

860

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 149.

861

См., например: Дон Жуир. Указ. соч. С. 16–17.

862

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 74.

863

Там же. С. 17.

864

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 110–111.

865

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 19.

866

Там же. С. 53.

867

Там же. С. 23.

868

Там же. С. 11.

869

Там же. С. 29.

870

Сибирка – короткий кафтан, «спереди на мелких пуговках или застежках, нередко с меховою опушкой и с невысоким, стоячим воротником» (В. И. Даль).

871

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 148.

872

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 5.

873

Альмавива – мужской широкий плащ-накидка без рукавов; особенно был популярен в первой половине XIX века.

874

Там же. С. 38.

875

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 136.

876

Канусовая кацавейка – просторная короткая кофта из шелковой ткани; особенное распространение получила у купечества, тяготевшего к национальному костюму.

877

Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 102.

878

Там же. С. 188.

879

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 7. С. 149.

880

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М.: Орбита, 1990. С. 301.

881

Лейкин Н. А. Шуты гороховые: Картинки с натуры. СПб., 1880. С. 2.

882

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. С. 466–468. О саде Ганина см. также: Касьянов К. Наши чудодеи: Летопись чудачеств и эксцентричности всякого рода. СПб.: Тип. В. Тушнова, 1875. С. 73–109; Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1994. С. 65–66; Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 416–417.

883

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 8. С. 505.

884

Там же. С. 501.

885

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 50.

886

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 138–139. См. также: Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 102–103; Пыляев М. И. Старый Петербург. С. 66.

887

Диван (Дневник купеческой девушки): // Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 102–103.

888

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 51–53.

889

Там же. С. 53, 56.

890

Там же. С. 56–57.

891

Каменка – булыжник в печи.

892

Там же. С. 51.

893

Кухмистер – содержатель специального заведения, в котором готовились обеды по заказу.

894

Просвирни – женщины в приходе, пекущие просвиру.

895

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 38–39.

896

Там же. С. 30–32.

897

Там же. С. 33–35. См. также: Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 130.

898

Полисоны – стоячие воротнички в мужских рубашках.

899

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 37–38.

900

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 35.

901

Там же. С. 29–30.

902

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 100.

903

Там же. С. 108.

904

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 39–40.

905

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 136.

906

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 24.

907

Северная пчела. 1837. 9 авг.

908

В очерке «Петербург летом» (Северная пчела. 1839. 7 июля) Булгарин писал: «Купцы живут у нас на дачах как бояре… <…> В городе остаются жить летом холостяки, те из женатых, которым вовсе не на что нанять, так называемую, дачу, т. е. уголок за городом».

909

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 21.

910

Лейкин Н. А. Наше дачное прозябание // Лейкин Н. А. Неунывающие россияне: Рассказы и картинки с натуры. Изд. 2‐е. СПб.: Экон. типо-лит., 1912. С. 227.

911

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: АО «Лига»; Титул, 1994. С. 38.

912

Ластовицы – «четырехугольные, разноцветные вставки под мышкою у русских мужских рубах» (В. И. Даль).

913

Лейкин Н. А. Наше дачное прозябание. С. 226–227.

914

Гичка – узкая и длинная лодка.

915

Там же. С. 282.

916

Елагинский пуант – стрелка Елагина острова.

917

Там же. С. 239, 267.

918

Там же. С. 240.

919

Там же. С. 216.

920

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 23.

921

Чухонцы – бытовое петербуржское прозвание пригородных финнов

922

Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 29–30.

923

Полилов Г. Т. (Северцев). Быт петербургского купечества… № 8. С. 513.

924

Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 133–135.

925

Медико-топографические сведения о С. Петербурге. С. 38–39.

926

Полилов-Северцев Г. Т. Наши деды – купцы. С. 121.

927

Лейкин Н. А. Апраксинцы. С. 42, 50.

928

Шведка – скандинавская порода лошадей.

929

Лейкин Н. А. Наше дачное прозябание. С. 291.

930

Лейкин Н. А. Мои воспоминания. С. 139.

931

Юхнёва Н. В. Указ. соч. С. 43.

932

Впервые: Петербургская мелочная лавка // Memento vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой. СПб.: Наука, 2009. С. 172–180.

933

Камка – шелковая китайская ткань с разводами.

934

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга 1749–1751. СПб.: Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, 1997. С. 170.

935

Георги И. Г. Указ. соч. С. 181.

936

Северная пчела. 1844. 23 мар.

937

Шугай – короткополая кофта (суконная или ситцевая) с рукавами, отложным круглым воротником и застежками.

938

Ливрейный – выездной лакей, сопровождавший экипаж.

939

Северная пчела. 1835. 30 нояб., 2 дек.

940

Великанова С. И. Указ. соч. С. 190–200.

941

Le sou – lié – игра на близком произношении слов и сочетаний: soulier – башмак и [un sans le] sou lié – связанный бедняк (фр.).

942

Quel beau nez – какой красивый нос (фр.).

943

Bonnet (фр.) – колпак, чепчик (фр.).

944

Mou – choir (mouchoire) – платок (фр.); mouchure – нагар (фр.).

945

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. С. 314.

946

Пушкарев И. И. Николаевский Петербург. С. 568–569.

947

Светлов С. Ф. Указ. соч. С. 30–31.

948

Горный С. Санкт-Петербург (Видения) / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2000. С. 45.

949

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 9.

950

Покой – в виде буквы «П».

951

Григорьев М. А. Петербург 1910‐х годов. Прогулки в прошлое / Сост., вступ. ст., коммент. Л. С. Овэс. СПб.: РИИИ, 2005. С. 122–123.

952

Пискарев П. А. Мелочная лавка // Пискарев П. А., Урлаб Л. Л. Указ. соч. С. 88–90.

953

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 1. С. 70.

954

Впервые: Петербургские уличные вывески XVIII – начала XX века // Параллели: Исследования по русской литературе и культуре. Антонелла д’Амелия. Universitá di Salerno e Venezia Ca’ Foscari: Europa Orientalis. 2014. № 22. С. 75–92. С исправлениями.

955

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703–1782. М.: Центрополиграф, 2004. С. 530.

956

Литературные листки. 1824. № 6. С. 203.

957

Бурьянов В. Указ. соч. Ч. 2. С. 158.

958

Заметки незаметного // Северная пчела. 1844. 5 окт.

959

Расторгуев Е. И.] Указ. соч. С. 39–41.

960

Дагерротип. СПб., 1842. Тетрадь пятая. С. 4 (2-я паг.).

961

Своеобразие петербургских вывесок отмечает и Гоголь. В повести «Нос» (1836) он упоминает безымянную вывеску цирюльника «на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его – где изображен господин с намыленною щекою и надписью: „и кровь отворяют“ – не выставлено ничего более)» (Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.]. Т. 3: Повести. Л.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 49).

962

Кони А. Ф. Петербург. Воспоминания старожила // Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. Л.: Лениздат, 1965. С. 66–67.

963

Готье обратил внимание на шрифтовые надписи, которые появились на вывесках в центре города в середине XIX века. Журнал «Иллюстрация» в заметке «Петербургские вывески» сообщал: «Нам кажется, что самые красивые вывески – простые надписи по черному грунту с накладными металлическими выпуклыми буквами, недавно изобретенными и уже украшающими многие лавки и мастерские в Санкт-Петербурге» (1848. № 30. С. 1).

964

Готье Т. Путешествие в Россию / Пер. с фр., комм. Н. В. Шапошниковой. М.: Мысль, 1988. С. 39–40.

965

Всемирный труд. 1867. № 5. С. 30–31.

966

Светлов С. Ф. Указ. соч. С. 28, 34, 55.

967

Руководство для изучения обязанностей городового С.-Петербургской полиции. СПб., 1902. С. 20.

968

Парикмахерские в Петербурге основали французы, даже в конце XIX века им принадлежали лучшие парикмахерские.

969

«Пристава обязаны иметь наблюдение, чтобы содержатели часовых магазинов выставляемые ими часы ежедневно регулировали по сигналу с Петропавловской крепости» (Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому градоначальству и полиции, извлеченных из приказов за 1891–1901 гг. СПб., 1902. С. 632).

970

Светлов С. Ф. Указ. соч. С. 28–33.

971

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. С. 338, 335.

972

На Западе художники также участвовали в создании вывесок. Известно, что молодой Леонардо да Винчи по просьбе отца написал вывеску для лавки крестьянина. Антуан Ватто изготовил огромную вывеску для лавки продавца картин. Жан-Батист Грёз исполнил вывеску для продавца табака, Франсуа Жерар – для трактира «Белая лошадь», Гюстав Кюрбе – для кабачка, а Теодор Жерико – для кузнеца.

973

Питейные вывески // Петербургская газета. 1892. 9 февр.

974

Алфавитный сборник распоряжений… С. 85.

975

Руководство для изучения обязанностей городового С.-Петербургской полиции. СПб., 1902. С. 18.

976

Пискарев П. А, Урлаб Л. Л. Указ. соч. С. 23–25.

977

«Содержателям мастерских и магазинов гробов воспрещено выставлять в окнах и дверях их заведений гробы» (Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому градоначальству и полиции, извлеченных из приказов за 1891–1901 гг. СПб., 1902. С. 541).

978

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 9.

979

Жар-Птица (Берлин). 1922. № 9. С. 33–34.

980

Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 37–39, 43–45.

981

Там же. С. 30.

982

Впервые: Мастерская художника в Старом Петербурге // Новый мир искусства. СПб., 1999. № 3. С. 10–16. С исправлениями.

983

Мюллер А. П. Быт иностранных художников в России. Л.: Academia, 1927. С. 40, 46, 127.

984

Т. Г. Шевченко в воспоминаниях современников. М.: ГИХЛ, 1962. С. 389–390.

985

Там же. С. 313.

986

Венецианов А. Г. Указ. соч. С. 83, 90.

987

Дружинин Ф. Воспоминания о русском художнике Павле Андреевиче Федотове. М., 1918. С. 31–32.

988

Там же. С. 37.

989

Николай Николаевич Ге. Письма, статьи, критика, воспоминания современников. М.: Искусство, 1978. С. 271.

990

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 214.

991

Борис Михайлович Кустодиев. Л.: Художник РСФСР, 1967. С. 316–317.

992

Там же. С. 398–399.

993

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 298.

994

Бенуа А. Мои воспоминания. Кн. 4. С. 71.

995

Там же. С. 72, 79.

996

«Уколы» Петербурга – название главки в кн.: Добужинский М. В. Указ. соч. С. 187–191.

997

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 190.

998

Там же. С. 173, 201.

999

Там же. С. 205.

1000

Столик бобиком – небольшой столик эпохи классицизма, столешница которого имеет округлую, вогнутую с одной стороны форму, напоминающую боб.

1001

Константин Андреевич Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников. М.: Искусство, 1979. С. 493–494.

1002

Маковский С. К. Указ. соч. С. 17–18.

1003

Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений [В 14 т.] Т. 3. С. 83–84.

1004

Там же. С. 94–95.

1005

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 215–216.

1006

Впервые: «Живые картины» в Старом Петербурге // Pietroburgo capitale della Russa. I. Salerno: Europa Orientalis, 2004. С. 265–274. С исправлениями.

1007

Пави П. Словарь театра / Пер. с фр. М.: Прогресс, 1991. С. 139.

1008

Лотман Ю. М. Об искусстве. С. 638–639.

1009

Соллогуб В. А. Указ. соч. С. 372.

1010

Старые годы. 1913. Июль-сентябрь. С. 217, 221–223.

1011

См.: Народные зрелища // Северная пчела. 1847. 27 мар; Ф. Б. [Ф. В. Булгарин]. Балаганы // Северная пчела. 1851. 13 апр.

1012

По свидетельству Николая Лейкина, подобные картины украшали стены купеческих квартир. У апраксинского купца висела картина: «неизбежный Петр Великий на Ладожском озере, – на темно-зеленых волнах лодка с переломленною мачтою, которую придерживают два гребца» (Лейкин Н. А. Апраксинцы: Сцены и очерки из быта и нравов петербургских рыночных торговцев и их приказчиков полвека назад. Изд. 4‐е. СПб.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1904. С. 85).

1013

Петербургская летопись // Санктпетербургские ведомости. 1854. 18 апр.

1014

Андрей Роллер (1805–1891) родился в Регенсбурге (Бавария), учился в Вене в Академии художеств, Университете и Политехническом институте. С 1834 по 1872 годы на сцене Императорских театров в Петербурге, как пишет он в автобиографии, «устроил и доставил декорации и машины к 83 балетам и 121 операм, в общем к 204 спектаклям; кроме того… поставил 982 живые картины» (Столпянский П. Н. Маг и чудодей Санкт-Петербургской сцены Андрей Адамович Роллер / Подг. текста, сост. и коммент. А. П. Кулиша. СПб.: Гиперион, 2002. С. 30, 34).

1015

Художник В. Д. Яковлев, посетивший в 1847 году миланский театр La Scala, обратил внимание, что «акты оперы, по итальянскому обычаю, перемежаются здесь актами балета. И – странная вещь! – лишь только танцовщицы появляются на сцене, шум и разговоры прекращаются точно силою волшебства; партер и ложи решительно слушают балет. Непостижимое торжество танцев над музыкой» (Яковлев В. Д. Италия. Письма из Венеции, Рима и Неаполя. СПб.: Тип. Королева и Комп., 1855. С. 372–373).

1016

Бем (Бём; Böhm) Франц (1789–1846) – популярный в столице скрипач-солист, преподаватель в Петербургском театральном училище. Маурер (Maurer) Людвиг Вильгельм (1789–1878) – композитор, скрипач и капельмейстер; с 1809 по 1816 годы гастролировал в России; с 1833 года постоянно жил в Петербурге.

1017

Fond – задний план (фр.)

1018

Р. З. [Зотов В. Р.] Концерты Театральной Дирекции и живые картины // Северная пчела. 1844. 17 мар.

1019

«Начав с 8 живых картин – большая часть которых были снимки с известнейших картин: Девери „Последние минуты жизни Иоанны Грей“, Поля Делароша „Последние минуты королевы Елизаветы“, Бендемана „Искусство у источника поэзии“, Бома „Обоюдная опасность“ и т. д. – Роллер увеличивал число этих картин до 17 и даже 21, и в число их считал необходимым включить одну со значительным количеством действующих лиц. В 1847 году таковой была картина Карла Брюллова „Последний день Помпеи“, а в 1848 году картина Штейбена „Наполеон при Ватерлоо“» (Столпянский П. Н. Маг и чудодей Санкт-Петербургской сцены Андрей Адамович Роллер… С. 63–64). Заметим, что Роллеру принадлежит идея открытия в Петербурге живописной «Панорамы Палермо» (рисованной Шинкелем, писанной Бирманном и поставленной Роллером) на Михайловской площади в 1846 году (Там же. С. 65).

1020

Северная пчела. 1848. 13 мар.

1021

Биржевые ведомости. 1873. 24 мар (рекламное объявление).

1022

Дневники Святого Николая Японского: В 5 т. / Сост. К. Накамура, сост. указателей К. Кумпан, А. Конечный. СПб.: Гиперион, 2004. Т. 1. С. 128.

1023

Подробнее см.: Петербургские балаганы. С. 16, 84, 114, 129, 130.

1024

Петербургская газета. 1890. 4 февр. С. 1; реклама.

1025

На Марсовом поле и в манеже // Петербургская газета. 1890. 5 февр.

1026

Новое время. 1881. 11 февр. С. 4. Картина с таким названием постоянно ставилась на гуляньях с 1840‐х годов.

1027

Петербургский листок. 1884. 5 апр. С. 3.

1028

Новое время. 1881. 11 февр. С. 4.

1029

Петербургская газета. 1883. 22 февр. С. 2.

1030

На Царицыном лугу // Петербургская газета. 1889. 17 апр.

1031

Русские народные гулянья… С. 120.

1032

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Кн. 2. С. 299. Здесь же Бенуа сообщает, что этой картиной завершалась постановка гоголевского «Ревизора».

1033

Маковский С. К. Указ, соч. С. 83–85.

1034

Известен и другой пример, когда живая картина послужила сюжетом для художника. В 1842 году император Николай I устроил в Царском Селе театрализованное зрелище – «великосветскую карусель». Программа карусели (верховой езды) тщательно готовилась в манеже, после чего кавалеры с дамами в средневековых костюмах предстали под звуки музыки перед Александровским дворцом (Паткуль М. А. Воспоминания за три четверти XIX столетия. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1903. С. 159). Это празднество вдохновило французского художника Ораса Верне написать картину «Царскосельская карусель 1842 года».

1035

Впервые: Общественные развлечения и городские зрелища в Царском Селе (XVIII – начало ХХ в.) // Этнография Петербурга – Ленинграда. Л.: Наука, 1988. Вып. 2. С. 13–21. С исправлениями.

1036

Голлербах Э. Город муз: Детское Село как литературный символ и памятник быта. Л., 1927. С. 11.

1037

Успенский А. Оперный дом: (Имп. «Китайский театр» в Царском Селе) // Ежегодник императорских театров. 1909. Вып. 3. С. 37.

1038

Дризен Н. В. Сорок лет театра. С. 100–101. См. также: Оперный дом: (Имп. «Китайский театр» в Царском Селе) // Записки имп. Московского археологического института. М., 1913. Т. 24. С. 367–370; Голлербах Э. Китайский театр // Жизнь искусства. 1919. 3 апр. С. 2–3; Иконников А. Китайский театр и «китайщина» в Детском Селе. М.; Л.: ОГИЗ-ИЗОГИЗ, 1931; Фомин Н. Китайский театр и китайские затеи в Детском Селе. Л.: Упр. дворцами и парками Ленсовета, 1935.

1039

Храм дружбы или Концертный зал // Записки имп. Московского археологического института. М., 1913. Т. 24. С. 361–364.

1040

См.: Яковкин И. Краткая летопись о Селе Царском. СПб., 1827.

1041

Катальная гора // Бенуа А. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. СПб.: Изд. Т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1910. С. 190. В книге помещены: чертеж горы из альбома Неелова (С. 190–191) и акварель М. М. Иванова «Павильон Катальной горы в Царском Селе в конце 1780‐х годов» (С. 193).

1042

См.: Бенуа А. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. С. 190–197; Успенский А. И. Катальная гора в Царском Селе в XVIII в. // Записки имп. Московского археологического института. М., 1913. Т. 24. С. 349–352; Опись Катальной горы в Царском Селе // Яковкин И. История Села Царского. СПб., 1829. Ч. II. С. 226–228.

1043

Георги И. Г. Указ. соч. С. 694–695.

1044

Яковкин И. История Села Царского. Ч. III. С. 60–61.

1045

Бенуа А. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. С. XXIX, примеч. 586.

1046

Старожил. Сенная площадь и ее предания // Петербургский листок. 1898. 2 апр.

1047

Пыляев М. И. Старое житье. С. 133.

1048

Качели // Свиньин П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. СПб., 1817. С. 124.

1049

Народные увеселения оказали своеобразное воздействие на придворные забавы. По указанию Николая I, который, как известно, проявлял интерес к народному быту и даже присутствовал на представлении в балагане Лемана, в зале Александровского дворца построили деревянную катальную горку для развлечений детей императора и приближенных – явный отклик на огромную популярность петербургских гуляний в 1830–1840‐х годах.

1050

Паткуль М. А. Указ. соч. С. 159. В Русском музее находится картина неизвестного автора «Царскосельская карусель 1842 года» (ГРМ. Ж-4879).

1051

Ф. Б. Нравы. Качели // Северная пчела. 1825. 2 апр.

1052

Иванов Е. П. Карусели и прочие монстры. С. 4.

1053

Царское Село получило статус города в 1808 году, и к 1825 году в нем «находилось жителей всякого состояния мужеска пола 4136 душ» (Яковкин И. Описание Села Царского. СПб., 1830. С. 169).

1054

Паткуль М. А. Указ. соч. С. 115. См. также: Царское Село // Воскресный досуг. 1863. № 30. С. 67.

1055

2 декабря 1839 года газета «Северная пчела» сообщала, что на вокзале в Царском Селе был дан «бал в верхнем этаже станционного здания», где «находится обширная танцевальная зала, убранная с изящным вкусом и несколько других комнат по сторонам… <…> При станции открыт немецкий буфет метрдотеля Фолька».

1056

ЦГИА СПб. Ф. 253. Оп. 3. Д. 2002. Л. 10.

1057

Там же. Д. 232. Л. 24.

1058

Золотницкий И. П. Путеводитель по Царскосельской дороге. СПб.: Типо-лит. Д. И. Шеметкина, 1882. С. 37.

1059

Вильчковский С. Н. Царское Село. СПб., 1911. С. 259.

1060

О праздновании 200-летнего юбилея гор. Царского Села. 1910 г. см.: ЦГИА СПб. Ф. 696. Оп. 1. Д. 583.

1061

Царскосельское дело. 1910. 2 июля. С. 2.

1062

Царскосельское дело. 1915. 11 сент.; 1916. 30 сент.

1063

ЦГИА СПб. Ф. 921. Оп. 34. Д. 6. Л. 2–3.

1064

ОР РНБ. Ф. 1073. Ед. хр. 62. Л. 10 об.

1065

Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // Памятники культуры: Новые открытия. Ежегодник 1981. Л.: Наука, 1983. С. 78.

1066

Царскосельское дело. 1909. 6 февр. С. 4.

1067

«Царь Эдип» на сцене «Китайского театра» в Царском Селе // Всемирная иллюстрация. 1893. Т. 49. № 17. С. 298–299.

1068

Анциферов Н. П. Пригороды Ленинграда. М.: Гос. лит. музей, 1946. С. 62.

1069

Мандрыкина Л. А. Из рукописного наследия А. А. Ахматовой // Нева. 1979. № 6. С. 197.

1070

Лавров А. В., Тименчик Р. Д. Указ. соч. С. 61–62.

1071

«О закрой свои бледные ноги» – моностих Валерия Брюсова. «Будем как Солнце» – начало стихотворения Константина Бальмонта и его же сборник.

1072

Н. Б. Театр на выставке // Царскосельское дело. 1911. 12 авг. См. также: Соловьев В. Исторические спектакли в Царском Селе // Студия. 1911. № 2. С. 6–7.

1073

Труппы представляли театры: Василеостровский, «Иллюзион», Малый, «Модерн», Новый.

1074

Царскосельское дело. 1909. 20 нояб.

1075

Вначале цирк находился в манеже А. А. Маршана (Бульварная улица, 91), а в 1912 году перебрался в зал «Спорт» (Госпитальная улица, 11).

1076

Царскосельское дело. 1909. 6 нояб.

1077

«Тиволи» размещался на Оранжерейной улице, 3, а с 1911 года – на Бульварной улице, 91.

1078

Царскосельское дело. 1915. 6 нояб.

1079

Оболенский В. А. Указ. соч. С. 13–14.

1080

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 13, 6.

1081

Ключева М. И.]. Страницы из жизни Санкт-Петербурга 1880–1910 // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 1997. Вып. III. С. 206.

1082

Добужинский М. В. Воспоминания. М., 1987. С. 10–12, 17–18.

1083

Кац Б., Тименчик Р. Анна Ахматова и музыка. Л., 1989. С. 98, 100–101.

1084

Ахматова А. А. Сочинения: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 249–250.

1085

Светлов С. Ф. Указ. соч. С. 42–45.

1086

Горный С. Альбом памяти: Санкт-Петербург (Видения). – Только о вещах / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2011. С. 40, 54, 60, 65, 68, 69, 72. См. в наст. изд. статью «Альбом памяти Сергея Горного».

1087

Горный С. Альбом памяти… С. 55–56.

1088

Лукаш И. С. Только о вещах // Возрождение. Париж. 1937. 10 апр.

1089

Лукаш И. С. Питерская мелодия // Memento vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой. СПб.: Наука, 2009. С. 518.

1090

Горный С. Альбом памяти… С. 29.

1091

Memento vivere… С. 509.

1092

Там же. С. 504–505.

1093

Кропоткин П. В русских и французских тюрьмах / Пер. с англ. Батуринского. СПб.: Т-во «Знание», 1906. С. 65.

1094

Там же. С. 66.

1095

Бенуа А. Н. Указ. соч. Кн. 1. С. 14, 16.

1096

Лукаш И. На Николаевском мосту // Memento vivere… С. 525–526.

1097

Лукаш И. Питерская мелодия // Memento vivere… С. 518–522.

1098

Известно, что столичная повседневная жизнь строго регламентировалась; это, в частности, касалось, пения, музыки и игры на музыкальных инструментах. Так, например, в обязанность речной полиции входило также «наблюдать, чтобы игра на гармонях на лодках не происходила» ([Высоцкий И. П.] Алфавитный сборник распоряжений по С.-Петербургскому градоначальству и полиции, извлеченных из приказов за 1891–1901 гг. СПб., 1902. С. 491). «Увеселения, как-то: оркестры музыки, пение тирольцев, хоры цыган и т. п. будут разрешаемы только тем [заведениям], которые помещаются в парках и садах, покрытых зеленью и деревьями, не менее как на пространстве 250 саж. и в загородных местах; зимою же подобные увеселения на тех же основаниях будут разрешаемы в тех только садах при трактирных заведениях, в черте города находящихся, где будут устроены катки и ледяные горы» (Алфавитный указатель к приказам по С.-Петербургской полиции. СПб., 1870. С. 594).

1099

Впервые: Булгарин бытописатель и Петербург в его очерках // Петербургские очерки Ф. В. Булгарина / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Петрополис, 2010. С. 5–42. Статья написана при участии К. А. Кумпан.

1100

Салупере М. Неизвестный Фаддей // Радуга (Таллинн). 1991. № 4. С. 32.

1101

См. сборник «Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение» / Публ., сост., предисл. и коммент. А. И. Рейтблата. М.: Новое литературное обозрение, 1998; включает обширный корпус архивных документов.

1102

См. письмо Булгарина к А. Ф. Орлову от 13 апр. 1845 г. // Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. СПб.: Изд. С. В. Бунина, 1909. С. 297.

1103

Первыми интерес к Булгарину в советской науке проявили младоформалисты, выступавшие с докладами о Булгарине в знаменитом семинарии по литературному быту Бориса Эйхенбаума. Одному из них, Николаю Степанову, принадлежит неопубликованная монография «Фаддей Булгарин» (1929) (см. рецензию Эйхенбаума: ОР РНБ. Ф. 709. Оп. 1. Ед. хр. 97, л. 1–1 об.; опубл. в кн.: Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…» М.: Книга, 1987. С. 333). Главу из нее о «Северной пчеле» Степанов позже в переработанном виде опубликовал в «Очерках по истории русской журналистики и критики» (Л.: ЛГУ им. А. А. Жданова, 1950. Т. 1. С. 310–323). Другой участник этого семинара, Владимир Орлов, также призывал обратить внимание на литературно-журнальную деятельность Булгарина (см. его примеч. в кн.: Эпиграмма и сатира… М.; Л.: ГИХЛ, 1931. Т. 1. С. 362).

1104

Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830‐х годов // Пушкин: Исследования и материалы. Л.: Наука, 1969. Т. 6. С. 150–170; Вацуро В. Э. От бытописания к «поэзии действительности» // Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. Л.: Наука, 1973. С. 200–223.

1105

Мы имеем в виду прежде всего большой корпус основательных работ Абрама Рейтблата, опубликованных в различных журналах и сборниках, начиная со статьи о Булгарине (в соавторстве с Виктором Мещеряковым) в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917» (М.: Сов. энциклопедия, 1989). Основные его статьи по «булгариноведению» вошли в книгу: Рейтблат А. И. Фаддей Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2016. Булгарину посвящены также монографии: Алтунян А. Г. «Политические мнения» Фаддея Булгарина: идейно-стилистический анализ записок Ф. В. Булгарина к Николаю I. М.: УРАО, 1998; Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: Литературная репутация и культурный миф. Хабаровск: Хабар. гос. пед. ун-т, 2002; Акимова Н. Н. Авторские стратегии Булгарина в литературном контексте первой трети XIX века // Известия Рос. гос. пед. ун-та им А. И. Герцена. 2002. № 3 (5). С. 149–161; Кузовкина Т. Феномен Булгарина: проблема литературной тактики. Тарту, 2007.

1106

В этой связи показательно, что существенная часть работ, появившихся в 1990‐е, посвящена проблеме «Булгарин и Гоголь». Провозглашение критикой 1840–1850‐х годов Гоголя основоположником новой школы обличительного направления дезавуировало роль и значение его оппонента. Специальному пересмотру подверглась и тема «Булгарин и Пушкин»: ее анализу посвящены статьи А. И. Рейтблата, в особенности обширное исследование «Пушкин как Булгарин: К вопросу о политических взглядах и журналистской деятельности Ф. В. Булгарина и А. С. Пушкина» (Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин… С. 57–91).

1107

Рейтблат А. И. Книги и статьи о Ф. В. Булгарине (1958–2014) // Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции.: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 564–604; 542 номера.

1108

См., напр., перечень заслуг Булгарина в статье: Рейтблат А. И. Видок Фиглярин (История одной литературной репутации) // Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин… С. 10–39.

1109

Акимова Н. Н. «Северный архив» и его издатель // Русская литература. 2001. № 3. С. 96–107.

1110

См., напр.: Вацуро В. Э. «Видок Фиглярин»: Заметки на полях «Писем и записок» // Новый мир. 1999. № 7. С. 195; Лебланк Р. «Русский Жильблаз» Фаддея Булгарина // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 51. Киселева Л. Н. Фаддей Булгарин о наполеоновских войнах: К вопросу о прагматике мемуарного текста // «Цепь непрерывного предания»: Сборник памяти А. Г. Тартаковского. М.: РГГУ, 2004. С. 101.

1111

По этой теме опубликованы краткие тезисы доклада: Акимова Н. Н. Булгарин-нравоописатель: от очеркового повествования к сюжету современной действительности // Материалы 43‐й научной конференции. Хабаровск, 1997. Вып. 6. С. 3–6.

1112

Ранние статьи о нравах Булгарин публиковал в своих изданиях: в журнале «Литературные листки» (1823–1824) (о роли, которую сыграл этот журнал в истории русской литературы, см. в статье: Рейтблат А. И. «Литературные листки» и «Северная пчела» // Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин… С. 92–107) и альманахе «Русская Талия… на 1825 год», а также в «Полярной звезде» (1823–1825) Бестужева. После 1825 года, кроме «Северной пчелы», очерки Булгарина печатались в журналах «Северный архив», «Сын отечества» и «Библиотека для чтения», в альманахах «Сто русских литераторов» (1840) и «Новоселье» (1845–1846). Список прижизненных публикаций Ф. В. Булгарина в периодических изданиях и сборниках см. в кн.: Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин… С. 511–563.

1113

Булгарин Ф. В. Замечания на письмо Н. Н. Новосильцева к графу А. А. Аракчееву от 28 декабря 1824 г. // Русская литература. 1993. № 3. С. 89 (публ. А. И. Рейтблата).

1114

Погодин А. Л. Адам Мицкевич. Его жизнь и творчество. М.: Изд. В. М. Саблина, 1912. Т. 1. С. 46.

1115

Сопоставление польских источников и очерков Булгарина см. в статье: Jatczak G. Szkice i obrazki Tadeusza Bułharyna // Studia Rossica Posnaniensia. 1986. Т. 18. С. 39–55.

1116

См. об этом, напр., вторую главу монографии: Mejszutowicz Z. Powieść obyczajowa Tadeusza Bułharyna. Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk: Ossolineum, 1978. Общую сводку материалов и литературы по теме см. в статье: Рейтблат А. И. Ф. В. Булгарин и Польша // Русская литература. 1993. № 3. С. 72–82. Впервые зависимость Булгарина от польской литературы на материале «Ивана Выжигина» проследил В. А. Покровский в своей книге «Проблема возникновения русского „нравственно-сатирического“ романа: (О генезисе „Ивана Выжигина“)» (Л.: Изд-во АН СССР, 1933. С. 11 и др.).

1117

Булгарин перевел «Уличные известия» еще более выразительно: «Площадные известия», определив газету как «сочинение нравственно-сатирическо-критическое» (Булгарин Ф. В. Краткое обозрение польской словесности // Сын отечества. 1820. Ч. 63. С. 263).

1118

Джозеф Аддисон (1672–1719) – английский публицист, драматург, издатель (совместно с Ричардом Стилом) журнала «Spectator» («Зритель»; 1711–1712).

1119

Северный архив. 1823. Ч. 8. С. 83. В сентябре 1824 года подобные же статьи Булгарин предполагал помещать в отделе «Нравы» «Северного архива» (см. анонс: Северный архив. 1824. Ч. 11. С. 268).

1120

Полярная звезда на 1824 год. СПб., 1824. C. 11–12.

1121

Цит. по известному Булгарину переводу С. де Шаплета: Жуи В. Антенский пустынник, или Изображение французских нравов и обычаев в начале XIX столетия. СПб., 1825. Ч. 1. С. 89.

1122

Северная пчела. 1825. 24 дек.

1123

Булгарин Ф. В. Краткое обозрение польской словесности // Сын отечества. 1820. Ч. 63. С. 259.

1124

Акимова Н. Н. Булгарин и Гоголь (Массовое и элитарное в русской литературе: проблема автора и читателя) // Русская литература. 1996. № 2. С. 10.

1125

Первенство Булгарина отметил и Белинский, который в 1834 году в «Литературных мечтаниях» писал: «Наша народность состоит в верности изображения картин русской жизни… <…> Зачинщиком [этого направления] был г. Булгарин» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 94).

1126

Московский телеграф. 1825. Ч. 2. С. 143.

1127

См.: Б.-п. Письма о Петербурге: Прогулка за город // Литературные листки. 1823. № 1. С. 1–7; № 2. С. 17–20; № 3. С. 29–32. Два других очерка, упомянутых в цитате, см.: Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 43–81, 313–319.

1128

Лебланк Р. Указ. соч. С. 22.

1129

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 67.

1130

Там же. С. 275–389.

1131

Эту идею использовал также Александр Башуцкий в главе «Город в различные часы дня» (Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. С. 77–95), которая, вероятно, явилась ближайшим источником очерка Булгарина.

1132

Перевод обоих очерков Жуи опубликован в выходившем при сотрудничестве Булгарина «Соревнователе просвещения и благотворения»; первый («Париж в разные часы») – в 1824 году (Ч. 28. С. 53–62), второй («День извозчика») – в 1825‐м (Ч. 30. С. 59–73).

1133

Распространенный финал включает этот очерк в круг беллетристических произведений 1830–1840‐х годов со счастливой развязкой, построенной на случайной находке и возврату владельцу честным извозчиком больших сумм денег. См.: Вершинина Н. А. Русская беллетристика 1830–1840‐х годов: (Проблемы жанра и стиля). Псков: Псковский гос. пед. ин-т, 1997. С. 128 и далее; Вершинина Н. А. Одиссея Булгарина // Булгарин Ф. В. Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. М.: Высшая школа, 2007. С. 27. Не исключено, что шаблонный добродетельно-счастливый финал повествования возницы в этом очерке Булгарина полемически дезавуирует трагическую развязку повести Михаила Погодина «Корыстолюбец», в которой герой-извозчик, возвратив ездоку оставленные в кибитке деньги, с горя «удавился» (Повести Михаила Погодина. М.: Тип. С. Селивановского, 1832. Ч. 1. С. 189).

1134

Московский телеграф. 1827. Ч. 18. С. 315.

1135

Письмо Булгарина к Полевому от 19 февраля 1828 г. // Русская старина. 1871. № 12. С. 678.

1136

См.: Северный архив. 1825. Ч. 17. С. 373–384; 1825. Ч. 18. С. 77–97; 1828. Ч. 31. С. 341–352; 1828. Ч. 32. С. 294–310 и т. д.

1137

В декабре 1823 года Михаил Каченовский писал Булгарину из Москвы: «Здешняя публика очень полюбила легкое, остроумное, замысловатое и смелое перо Ваше» (Русская старина. 1903. № 12. С. 608). Говоря о начале литературной деятельности писателя, Греч отмечал: «Небольшие… сатирические картины нравов и исторические очерки понравились публике и поощрили его (Булгарина. – А. К.) усердие» (Греч Н. И. Фаддей Венедиктович Булгарин. 1789–1859: Биографический очерк // Русская старина. 1871. Т. IV. С. 495).

1138

См. очерк «Модная лавка, или Что значит фасон?» // Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 249–256.

1139

Кюхельбекер В. К. Разговор с Ф. В. Булгариным // Мнемозина. 1824. Ч. 3. С. 163.

1140

Соревнователь просвещения и благотворения. 1824. Ч. 25. С. 38.

1141

Там же. 1823. Ч. 21. С. 108–109.

1142

Греч вспоминал, что эта «статья» Булгарина «открыла настоящий его талант и наделала шуму в нашей литературе» (Греч Н. И. Указ. соч. C. 518).

1143

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 113–135.

1144

Московский телеграф. 1829. Ч. 28. С. 73. Ср. также похвалу «Модной лавке» в более ранней статье Н. А. Полевого (Московский телеграф. 1827. Ч. 18. С. 315).

1145

Говоря о произведениях Булгарина, Бестужев в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года» отмечал: «Выбор предметов нов» (Полярная звезда на 1824. СПб., 1824. С. 5).

1146

Так охарактеризовал эту манеру младший современник Булгарина (см.: Каратыгин П. П. «Северная пчела» 1825–1859 // Русский архив. 1882. Кн. 2. С. 281).

1147

Полярная звезда на 1823 год. СПб., 1823. С. 38–39.

1148

Ср.: «Рассказ его [Булгарина] свеж и разнообразен» (Бестужев А. А. Указ. соч. С. 5).

1149

Московский телеграф. 1829. Ч. 28. С. 74.

1150

Отечественные записки. 1828. Ч. 34. С. 177.

1151

Письмо к П. А. Вяземскому от 6 июня 1827 г. // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 239.

1152

Обозрение русской словесности за 1827 год // Московский вестник. 1828. № 1. С. 77.

1153

О «быстром изображении», торопливой манере Булгарина и неотделанности произведений этого жанра писали тот же Бестужев (Полярная звезда на 1824 год. СПб., 1824. С. 5; Полярная звезда на 1825 год. СПб., 1825. С. 21–22) и тот же Полевой (Московский телеграф. 1827. Ч. 18. С. 313–314).

1154

Вацуро В. Э. От бытописания к «поэзии действительности». С. 200.

1155

Данилов В. Мелочи из литературного прошлого: III. Теньер в русской литературе // Русский архив. 1915. № 2. С. 167.

1156

Интересно, что здесь Булгарин также следует за Жуи, который в предисловии к очерку «День извозчика» призывает не бояться «унизить перо» описанием низкого сословия, «ибо хороший вкус равно восхищается красотами… <…> Рафаэля и Теньера» (Соревнователь просвещения и благотворения. 1825. Ч. 30. С. 60).

1157

Впервые опубл.: Северный архив. 1827. Ч. 25. С. 87–99.

1158

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 325.

1159

Перевод этого очерка см.: Соревнователь просвещения и благотворения. 1824. Ч. 28. С. 206–216.

1160

Там же. С. 212.

1161

Les Français peints par eux-mêmes: Encyclopédie morale du XIX-ème siècle. 8 т. Paris: L. Curmer, 1841. Т. 1. С. IV, V.

1162

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 190.

1163

Московский телеграф. 1827. Ч. 18. С. 315.

1164

На «фотографизм» Булгарина указывал в воспоминаниях его младший современник Осип Пржецлавский (Русский сборник. 1877. Т. 2. Ч. 1. С. 196).

1165

Это высказывание Одоевского см. в его критике на замечание «Сына отечества» (Мнемозина. 1824. № 3. С. 188).

1166

Письмо Булгарина к Р. М. Зотову от июля 1846 г. // Литературный вестник. 1901. Т. 1. Кн. 2. С. 179.

1167

Москвитянин. 1844. Ч. 1. С. 593.

1168

Отечественные записки. 1843. Ч. 27. Отд. VI. С. 18.

1169

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 8. C. 376.

1170

Напомним, что исследователи отмечали «слишком длинные описания» и обилие мелочей, не создающих характера, даже у Бальзака.

1171

Чудаков А. П. Предметный мир литературы: (К проблеме категорий исторической поэтики) // Историческая поэтика: Итоги и перспективы изучения. М.: Наука, 1986. С. 278.

1172

Якимович Т. Французский реалистический очерк 1830–1848 гг. М.: Изд‐во АН СССР, 1963. С. 177.

1173

Литературные листки. 1824. № XIX/XX. С. 49.

1174

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 117.

1175

Персонажей этого очерка один из критиков назвал «какими-то мифами», подчеркнув неправдоподобность булгаринских «княжон, графов и графинь» (Москвитянин. 1844. Ч. 1. С. 590).

1176

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 257–265, 375–389.

1177

Там же. С. 365–371, 329–341, 356–364.

1178

Как установил А. И. Рейтблат, очерк «Чиновник» был написан в 1832 году, и Булгарин намеревался поместить его в «Северной пчеле», но Главное управление цензуры запретило публикацию (подробнее см.: Переписка Н. И. Греча и Ф. В. Булгарина // Рейтблат А. И. Фаддей Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 348–349). Будучи опубликованным десять лет спустя, очерк был воспринят современниками как очередной плагиат Булгарина: «Известно всем, – писал Белинский, – что этот интересный класс русского и петербургского общества не раз был воспроизводим творческим пером Гоголя; тем не менее г. Булгарин покусился на подобный же подвиг» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 6. С. 245).

Заметим, что эта оценка перешла к исследователям. Так, появление «Очерков русских нравов» В. И. Кулешов считает попыткой Булгарина «пристроиться к моде на „физиологические очерки“» (Кулешов В. И. Знаменитый альманах Некрасова // Физиология Петербурга. М.: Наука, 1991. С. 238).

1179

Большая часть петербургских очерков, посвященных жизни столичных социальных низов (извозчика, водоноса, водовоза, коробейника-букиниста), написана была в начале 1840‐х годов, т. е. параллельно с произведениями писателей натуральной школы.

1180

Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: (Русский физиологический очерк). М.: Наука, 1965. С. 54.

1181

Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.: Гуттенбергова тип., 1836. Ч. 2. С. 300–301.

1182

Это удачное определение принадлежит Н. Н. Акимовой (Акимова Н. Н. Булгарин-нравоописатель: от очеркового повествования к сюжету современной действительности // Материалы 43‐й научной конференции. Хабаровск, 1997. Вып. 6. С. 4).

1183

Маркович В. М. О трансформациях «натуральной» новеллы и двух «реализмах» в русской литературе XIX века // Русская новелла: Проблемы теории и истории. СПб.: Изд-во СПб. Ун-та, 1993. С. 114.

1184

Ф. Б. Петербургские типы // Северная пчела. 1841. 28 янв.

1185

Это вменялось Булгарину в вину многочисленными критиками. Одним из первых указал на неоригинальность его нравописательства Степан Шевырев: «Г. Булгарин, кажется, завладел монополиею в описании нравов; но писатель без своего воззрения на мир, без глубокомыслия, с одними только обветшалыми правилами, без проницательности, без иронии, никогда не успеет в этом роде» (Московский вестник. 1828. № 1. С. 77–78).

1186

Эти тексты Булгарина можно, например, сопоставить с очерками «Парижский буржуа» («Le bourgeois de Paris») А. Базена (опубл. в сб.: Le livre des cent-et-un; 2‐е изд.: Bruxelles: Louis Hauman et cie, 1832. Т. 1. С. 35–52) или с очерком «Чиновник» («L’employé») Поля Дюваля (опубл. в сб.: Les Français peints par eux-mêmes: Encyclopédie morale du XIX-ème siècle: В 8 т. Paris: L. Curmer, 1841. Т. 1. С. 301–308).

1187

Булгарин Ф. В. Картинки русских нравов. Кн. 1. Салопница. Изд. 2‐е. СПб., 1842. С. IV.

1188

Исходя из сказанного, можно согласиться с Владимиром Топоровым, который в статье «Проза будней и поэзия праздника („Петербургские шарманщики“ Григоровича)» назвал Булгарина писателем «„пред-физиологического“ периода» (Europa orientalis. 1997. № 2. C. 98).

1189

Григорович находит «Салопницу» – представительницу «типа петербургской жизни» – наиболее удачным очерком (Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М.: Худ. лит., 1987. С. 77). Между тем рецензент «Москвитянина» «лучшей из всех статей» назвал «Извозчика-ночника» (Москвитянин. 1844. Ч. 1. С. 591).

1190

Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л.: Наука, 1979. С. 337.

1191

Каратыгин П. П. «Северная пчела» 1825–1859 // Русский архив. 1882. Кн. 2. С. 292.

1192

Розен Е. Ф. Воспоминания Фаддея Булгарина [Рецензия] // Сын Отечества. 1847. № 4. С. 12.

1193

Впервые этот термин зафиксирован в заметке Булгарина «Журнальная всякая всячина»: «Из разбора „Физиологии Петербурга“ читатели наши знают, что г. Некрасов принадлежит к новой, т. е. натуральной литературной школе, утверждающей, что должно изображать природу без покрова» (Северная пчела. 1846. 26 янв.).

1194

Предисловие Булгарина к роману «Димитрий Самозванец» (М.: Фирма «Кронос», 1994. С. 7).

1195

Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1846. 26 янв.

1196

Об этом, в связи с восприятием Гоголя, см.: Кузовкина Т. Гоголь и Теньер (К вопросу о том, как изображать низкую действительность) // Лотмановский сборник 3. М.: ОГИ, 2004. С. 295–304.

1197

Белинский, отвечая на аналогичные упреки, указывал, что образцы «грязности» встречаются у самого Булгарина, и в качестве примера приводил «описание подземных тайн винных откупов» в романе «Счастье выше богатырства» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 9. С. 51–52).

1198

Опубликован в его книге «Очерки русских нравов» (СПб., 1843).

1199

Это описание «как лучшее место во всем сочинении» (т. е. в «Очерках русских нравов») было отмечено рецензентом (Москвитянин. 1844. Ч. 1. С. 592).

1200

Можно согласиться с Тыняновым, который назвал булгаринскую защиту нравственности «маскировкой» (Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М.: Наука, 1968. С. 337).

1201

Северная пчела. 1831. 17, 18, 20–22 июля.

1202

Новая русская литература // Северная пчела. 1846. 12 апр.

1203

Литературная газета. 1842. 10 мая. С. 364.

1204

Литературная газета. 1842. 3 мая. С. 350–351. Эти характеристики больно задели Булгарина, который отозвался на них в разделе «Смесь» «Северной пчелы» (1842. 24 окт.).

1205

Вяземский П. А. Замечания на «Краткое обозрение русской литературы 1822 года», напечатанное в № 5 «Северного архива» // Новости литературы. 1823. № 19. С. 83.

1206

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 6. С. 167–169.

1207

В научной литературе влияние на стиль Булгарина сатирических журналов Новикова впервые отметил А. Л. Погодин в статье «„Иван Выжигин“, роман Фаддея Булгарина» (Записки Русского научного института в Белграде. Белград, 1933. Вып. 9. С. 143). Ср. указание самого Булгарина в очерке «Прогулка по тротуару Невского проспекта» на то, что его борьбу со «злоупотреблением французского языка» критики сравнивали со «сказанным в старых журналах „Живописец“ и „Собеседник“» (Петербургские очерки Ф. В. Булгарина / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Петрополис, 2010. С. 49).

1208

Памятные записки титулярного советника Чухина, сочинение Фаддея Булгарина. СПб.: в Тип. А. Смирдина, 1835. Ч. I. С. XIV.

1209

Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.: Тип. Н. Греча, 1827. Т. 1. С. III.

1210

Обозрение русской словесности за 1827 год // Московский вестник. 1828. № 1. С. 78.

1211

Из чернового письма Пушкина к М. П. Погодину (сент. 1832 г.) // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: [В 16 т.] Т. 15. М.; Л.: АН СССР, 1948. С. 220.

1212

Пчелка: Заметки, выписки и корреспонденции Ф. Б. // Северная пчела. 1849. 12 янв.

1213

Напомним, что Некрасов – один из авторов сборника «Физиология Петербурга» – рисует образ чиновника по принципу «от противного» булгаринскому: его чиновник – взяточник, ненавидящий журналистику и обличительную литературу. В этом случае можно согласиться с исследователем, указавшим, что русская физиологическая литература 1840‐х годов развивалась в отталкивании от булгаринского очерка (Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: (Русский физиологический очерк). М.: Наука, 1965. С. 129–130). Следует, однако, подчеркнуть, что противостояние было идеологическим, а не типологическим.

1214

Булгарин Ф. В. Комары. Всякая всячина. Рой первый. СПб.: в Тип. Journal de Saint-Petersbourg, 1842. С. 73.

1215

См. об этом в очерке «Прогулка в Екатерингоф» // Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 317.

1216

Рассуждения на эту тему приписаны дяде Миловидова в романе «Иван Выжигин» и в других произведениях, в частности в очерке «Гостиный двор» (Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 268, 272). Булгарин приветствует высочайший манифест об учреждении нового сословия почетных граждан, о чем говорит в очерке «Уездный вольноопределяющий учитель»: «Звание почетного гражданина, избавляя полезного и отличного члена общества от телесного наказания, подушного оклада и рекрутской повинности, истребит страсть лезть в чины и дворянство, размножившееся до бесконечности… <…> В сем-то почетном гражданстве образуются гувернеры, частные учители, художники, управители, начальники фабрик» (Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.: Гуттенбергова типография, 1836. Ч. 2. С. 158).

1217

Булгарин Ф. В. Комары. С. 55.

1218

Русская Талия, подарок любителям и любительницам отечественного театра на 1825 год. СПб.: Тип. Н. Греча, 1825. С. 168–181.

1219

Ср. рассуждения Булгарина в статье «Добро и зло. Опыты экспериментальной философии»: «Физический мир держится и движется по законам тяжести (или равновесия), начертанном волею зиждителя. <…> Тот же порядок царствует невидимо в нравственном мире: все основано на равновесии. Если в сердце человека злые склонности перевешивают добрые, он выходит из обыкновенного круга. <…> Но, по счастию, злых людей гораздо менее, ибо в противном случае они нарушили бы равновесие и расторгли бы общественную связь» (Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.: Тип Н. Греча, 1830. Ч. 7. С. 142).

1220

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 47.

1221

См. очерк «Извозчик-ночник» // Там же. С. 342.

1222

Памятные записки титулярного советника Чухина, сочинение Фаддея Булгарина. СПб., 1835. Ч. I. С. 22–23.

1223

Литературная газета. 1842. 3 мая. С. 350.

1224

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 5. С. 208.

1225

Булгарин Ф. В. Сочинения. М.: Современник, 1990. С. 356.

1226

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 308.

1227

Все перечисленные выше очерки см.: Петербургские очерки Ф. В. Булгарина.

1228

Там же. С. 144.

1229

Греч Н. И. Фаддей Венедиктович Булгарин. 1789–1859: Биографический очерк // Русская старина. 1871. Т. IV. C. 506.

1230

Каратыгин П. П. «Северная пчела» 1825–1859. С. 281.

1231

Лемке назвал такую рекламу «взяточничеством» и «самым низким шантажом» (Лемке М. К. Указ. соч. С. 248), а Степанов – «беспринципным и корыстным делячеством» (Степанов Н. Л. Указ. соч. Т. 1. С. 315).

1232

Например, в стихотворении А. Н. Апухтина «Перо» (1854) есть следующие стихи, обращенные к перу: «В руках Фиглярина в сей пасмурной юдоли / Ты лавочку в Гороховой хвалишь».

1233

Северная пчела. 1842. 20 июня.

1234

Похождение французского гувернера во время пребывания в России // Сочинения Фаддея Булгарина. СПб.: Тип. Н. Греча, 1828. Т. 5. С. 123.

1235

Булгарин Фаддей. Театральные воспоминания моей юности // Пантеон русских и всех европейских театров. СПб., 1840. Ч. 1. С. 78–95.

1236

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 375.

1237

«Я приехал ночью и остановился в Демутовом трактире. На другой день поехал я по городу, чтоб ознакомиться с положением улиц, которые знал по плану. Повсеместная чистота, порядок, какая-то милая простота в самом великолепии произвели во мне приятное впечатление и вселили высокое мнение об образованности жителей. Здесь я не встречал ни готических экипажей, как в Москве, ни арлекинской ливреи; не нашел ни грязных московских переулков, ни пестрых домов с уродливыми изваяниями, ни неопрятных лавок, ни полуразрушенных хижин рядом с пышными и пустыми палатами. Доселе я не имел никакого понятия о европейском городе и теперь только понял, отчего петербургские жители называют Москву огромною деревней. Правда, что Москва имеет преимущество пред Петербургом своим местоположением, древностями и историческими воспоминаниями. Москва есть сердце России, а Петербург голова. <…> Петербургское общество гораздо холоднее московского, и в каждом доме стараются перенимать этикет и приличия сверху. Присутствие иностранных послов сообщает обществам дипломатическую важность и какую-то воздержанность, которые чрезвычайно стесняют человека в обращении. Здесь не любят ни рассказчиков, ни весельчаков, ни людей, занимающих общество своими дарованиями, которых так честят в московских беседах. В петербургском обществе каждый человек должен говорить по нотам, ходить по плану и являться в дом по востребованию, как в комедии. Здесь каждое знакомство рассчитано и ведется по значению, по связям, по родству. <…> Московская откровенная болтливость, непринужденность в обхождении, старинное русское хлебосольство почитаются здесь грубостью и старинною дикостью. Здесь не просят так, как в Москве, с первого знакомства каждый день к обеду и на вечер, но зовут из милости, и в Петербурге, где все люди заняты делом или бездельем, нельзя посещать знакомых иначе, как только в известные дни, часы и на известное время. В Москве составлен какой-то причудливый язык из французских и русских слов, в Петербурге вы не услышите по-русски ни одного слова; должно говорить по-французски с такою чистотою произношения, как в Париже» (Булгарин Ф. В. Иван Иванович Выжигин: Нравственно-сатирический роман // Булгарин Ф. В. Сочинения. М.: Современник, 1990. С. 319–321).

1238

Воспоминания Фаддея Булгарина. С. 199.

1239

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 173.

1240

Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1845. 3 нояб.

1241

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина. С. 173.

1242

См. очерк «Петербург летом» // Там же. С. 285.

1243

Там же. С. 285.

1244

Отчасти этот пассаж полемически направлен против Башуцкого, который делит «петербургских жителей на пять отличительных разрядов»: «первый – высший круг, или большой свет»; «второй – публика»; «третий – tiers-état» (среднее сословие); «четвертый – иностранцы всякого состояния»; «пятый – народ или чернь» (Башуцкий А. П. Указ. соч. Ч. 3. Гл. 7. С. 12–13).

1245

Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1845. 3 нояб.

1246

Петербургские очерки Ф. В. Булгарина… С. 300, 302.

1247

Там же. С. 257–258.

1248

Об исторических пристрастиях Булгарина см.: Салупере М. Ф. В. Булгарин как историк: (К вопросу об авторстве «России») // Новое литературное обозрение. 1999. № 40. С. 142–155.

1249

См. примеч. 21 к настоящей статье.

1250

Якимович Т. Указ. соч. С. 122.

1251

Из письма Булгарина к А. Н. Голицыну от 4 мая 1824 г. (Н. Д [убровин]. К истории русской литературы: Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч: (как издатели журналов) // Русская старина. 1900. № 9. С. 567).

1252

Там же. С. 566.

1253

Там же.

1254

Подробнее см.: Герасимова С. В. Петербург в отделе «Смесь» толстых энциклопедических журналов 30–40‐х гг. XIX в. (по материалам «Библиотеки для чтения» и «Отечественных записок») // Печать и слово Санкт-Петербурга: Петербургские чтения. СПб., 2001. С. 44–54.

1255

Гоголь Н. В. О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 14 т.] Т. 8. С. 162–163.

1256

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: [В 13 т.] Т. 6. С. 380. Некрасов, вслед за Белинским, назвал произведения Булгарина «мелочной литературой» (Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: [В 15 т.] Т. 12 (1). СПб.: Наука, 1995. С. 23).

1257

Северная пчела. 1842. 20 июня.

1258

См.: Северная пчела. 1842. 28 окт., 4, 12, 27 нояб., 18 дек.; 1843. 21 янв., 19, 31 мар., 6, 9 апр., 5 нояб.; 1844. 22–24 мар., 17 окт.; 1845. 1 февр.; 1846. 27 мар. См. также: Указатель Петербурга в отношении хозяйственном: Новая прачечная машина // Северная пчела. 1843. 2 апр.; Указатель Петербурга по части фабричной и мануфактурной промышленности // Северная пчела. 1844. 26–27 апр.; Указатель Петербурга. Гастрономия // Северная пчела. 1846. 4 апр.; Указатель городской промышленности // Северная пчела. 1846. 22 мая; Указатель Петербурга для отъезжающего. Сборы в дорогу // Северная пчела. 1846. 19 июля.

1259

Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1846. 23 мар.

1260

Чудаков А. П. Мир Чехова: Возникновение и утверждение. М.: Сов. писатель, 1986. С. 51 и др.

1261

Чудаков А. П. Слово – вещь – мир: От Пушкина до Толстого. М.: Современный писатель, 1992. С. 34 и след.

1262

См. об этом, например, в статье: Щеглов Ю. К. Антиробинзонада Зощенко: Человек и вещь у М. Зощенко и его современников // Die Welt der Slaven XLIV. München, 1999. С. 225–254.

1263

См. об этом в наст. изд. («Альбом памяти Сергея Горного»).

1264

Впервые: Кумпан К. А., Конечный А. М. Наблюдения над топографией «Преступления и наказания» // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1976. № 2. С. 180–190. Исправленный и дополненный вариант также совместно с К. А. Кумпан.

1265

Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. М.: Худ. лит., 1964. С. 288.

1266

Достоевская А. Г. Воспоминания. М.: Правда, 1971. С. 49.

1267

Пушкин – «Вот перешед чрез мост Кокушкин…» (1829), Гоголь – «Записки сумасшедшего» (1835), Лермонтов – «Штосс» (1845).

1268

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. VI. Л.: Наука, 1973. С. 7. В дальнейшем цитаты приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы рядом с цитатой.

1269

Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. Пб.: Брокгауз-Ефрон, 1923. С. 61.

1270

На конференции в Пушкинском Доме (ИРЛИ) в 1971 году, посвященной 150-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского, Д. С. Лихачев выступил с докладом «Достоевский в поисках выражения реального»; опубл.: Вопросы литература. 1971. № 11. С. 177–183.

1271

Лихачев Д. С. В поисках выражения реального // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 1. Л.: Наука, 1974. С. 6.

1272

Холшевников В. Е. Достоевский // Литературные памятные места Ленинграда. Л.: Лениздат, 1968. С. 487. Гранин Д. Дом на углу // Литературная газета. 1969. 1 янв. См. также: Саруханян Е. П. Достоевский в Петербурге. Л.: Лениздат, 1970. С. 165–198; Кожинов В. «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского // Три шедевра русской классики. М.: Худ. лит., 1971. С. 108–109; Краснов Ю., Метлицкий Б. «Живу в доме Шиля» // Вечерний Ленинград. 1971. 11 нояб.; Бурмистров А. Дом Алонкина // Аврора. 1972. № 2. С. 68–71; Бурмистров А. Тринадцать ступеней вверх // Вечерний Ленинград. 1973. 6 авг.; Раков Ю. По следам литературных героев. М.: Просвещение, 1974; Батист Г. Дом Раскольникова // Белые ночи. Л.: Лениздат, 1974. С. 186–219; Лихачев Д. С., Белов С. В. Там, где жил Достоевский // Литературная газета. 1976. 28 июля.

1273

Лихачев Д. С. В поисках выражения реального. С. 5.

1274

Сопоставление быта в романе с событиями городской жизни, отраженной в текущей газетной хронике 1865–1866 годов, см. в публикации: Данилов В. В. К вопросу о композиционных приемах в «Преступлении и наказании» // Известия АН СССР: Отделение общественных наук. 1933. № 3. С. 249–263.

1275

«Пространство Петербурга организуется основной оппозицией срединный (внутренний) и периферийный (внешний)», – пишет В. Н. Топоров и далее прослеживает реализацию этой оппозиции на изменении нравственного состояния героя: максимальная несвобода в середине (в переулке, в доме, в каморке) и максимальная свобода на периферии – на широких пространствах – на Островах (Топоров В. Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мышления (Преступление и наказание) // Топоров В. Н. Петербургский текст. М.: Наука, 2009. С. 399 и далее.

1276

Топоров В. Н. Петербургский текст. М.: Наука, 2009. С. 402 и далее.

1277

Их перечень см.: Там же. С. 399–402.

1278

С Васильевского острова на Петербургскую сторону вел лишь Тучков мост, перейдя который Свидригайлов мог очутиться только на Большом проспекте.

1279

Свидригайлов «виновник» единственной сцены – своего самоубийства на улице. Раскольников на периферии также превращается из наблюдателя в «виновника» уличных эксцессов. Если вблизи Сенной он подает милостыню девочке, поющей под шарманку, и становится свидетелем несчастного случая с Мармеладовым, то на периферии ему подают двугривенный, и он сам чуть не попадает под лошадь.

1280

Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 92.

1281

О том значении, которое придавал Достоевский подбору домов, говорят и подготовительные материалы к роману. В третьей редакции, с пометой «Лица и места романа», писатель помещает фамилии персонажей вместе с их адресами: «Дом Шиля – Раскольников; Дом Бакалеева – помещаются дамы, невеста, Андрей Семенович Лебезятников; Дом Починкова № 47 – чиновник Бабушкин, Разумихин» (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. VII. С. 153).

1282

Достоевская А. Г. Указ. соч. С. 298.

1283

В романе трактир располагался на —ском проспекте: «Он находился на —ском проспекте, шагах в тридцати или сорока от Сенной, которую прошел. Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. <…> …Как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира увидел… Свидригайлова. <…> Трактир был грязный, дрянной и даже не средней руки» (VI, 355, 356).

1284

«Раскольников перешел через [Сенную] площадь… и пошел направо, по направлению к В-му. Он вышел в другую улицу: „Ба! «Хрустальный дворец!»“ <…> „Газеты есть?“ – спросил он, входя в весьма просторное и довольно опрятное трактирное заведение» (VI, 122, 123).

1285

Примечания А. Г. Достоевской к сочинениям Ф. М. Достоевского // Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1922. С. 57.

1286

Гостиница с рестораном «Хрустальный дворец» находилась на углу Большой Садовой улицы и Вознесенского проспекта (Санкт-Петербургские ведомости. 1862. 6–11 мая)

1287

В позднейшей памятной книжке указывалось: «К особого рода собраниям, подходящим к разряду кафешантанов, относятся: „Пале де Кристаль“, по Обуховскому проспекту, вблизи Сенной» (Памятная книжка: Описание и адресные сведения о Петербурге. СПб., 1880. С. 160–161).

1288

Там же. С. 56.

1289

Два «дома» Раскольникова – Столярный переулок, 9 и Гражданская улица, 19 (Раков Ю. По следам литературных героев. М.: Просвещение, 1974. С. 107; Батист Г. Дом Раскольникова // Белые ночи. Л.: Лениздат, 1974. С. 192; Лихачев Д. С., Белов С. В. Там, где жил Достоевский // Литературная газета. 1976. 28 июля; Гранин Д. Дом на углу // Литературная газета. 1969. 1 янв.; Краснов Ю., Метлицкий Б. «Живу в доме Шиля» // Вечерний Ленинград. 1971. 11 нояб.;), два «адреса» Сони Мармеладовой – канал Грибоедова (Екатерининский) – д. 63 и д. 73 (Раков Ю. Указ. соч. С. 112; Батист Г. Указ. соч. С. 192; Лихачев Д. С., Белов С. В. Указ. соч.). Два «дома» старухи-процентщицы – канал Грибоедова, 104 (Средняя Подьяческая, 15) и угол канала и Гороховой улицы (Раков Ю. Указ. соч. С. 112; Батист Г. Указ. соч. С. 192; Краснов Ю., Метлицкий Б. Указ. соч.; Лихачев Д. С., Белов С. В. Указ. соч.). Три «адреса» конторы полиции – Фонарный переулок, 9, канал Грибоедова, 67, угол Большой Подьяческой и Садовой улиц (Краснов Ю., Метлицкий Б. Указ. соч.; Раков Ю. Указ. соч. С. 120; Батист Г. Указ. соч. С. 192).

И только А. Бурмистров высказал предположение, что «„дом Раскольникова“ – собирательный, вобравший в себя детали по крайней мере трех зданий Столярного переулка».

1290

В русской литературе сокращение и зашифровка микропотомимов при описании Петербурга встречается только у Достоевского. Писатель как будто умышленно скрывает подлинные места, интригуя и намекая, что они ему известны, и убеждая этим в реальности событий.

1291

Примечания А. Г. Достоевской к роману (Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1922. С. 56) мы не принимаем во внимание, поскольку они отражают читательскую точку зрения, а не авторскую.

1292

Анциферов, ссылаясь на примечания А. Г. Достоевской к роману, раскрывает С-й переулок как Столярный (Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. Пб.: Брокгауз-Ефрон, 1923. С. 92–93). Однако этот путь не содержит других топографических указаний, подтверждающих, что речь идет именно о Столярном переулке: к Кокушкину мосту (этот топоним раскрывается однозначно) герой мог «отправиться» и со Спасского переулка.

1293

В этом районе с правой набережной канала на Сенную можно было попасть только через Кокушкин или Банковский мосты, Сенного моста в ту пору не было.

1294

«Раскольников шел туда, перейдя Кокушкин мост вблизи Сенной, а потом мимо Юсупова сада» (Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 98).

1295

Простившись с Разумихиным вблизи Сенной, Раскольников «дошел до Садовой и повернул за угол», «прошел прямо на —ский мост, стал на середине, у перил… и принялся глядеть вдаль» (VI, 131).

1296

Н. П. Анциферов считает, что Раскольников с моста отправился по Большой Подьяческой к конторе, которая находилась на углу Садовой и Б. Подьяческой улиц (Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 99). Б. В. Федоренко, первый директор Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского, указывает адрес конторы на противоположном берегу: Фонарный переулок, 9 (см.: Краснов Ю., Метлицкий Б. Указ. соч.).

1297

Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 94. Кстати, знаменитые тринадцать ступенек на последнем этаже и две ступеньки в дворницкую в «доме» Раскольникова типичны для доходных зданий в этом районе.

1298

Анциферов Н. Петербург Достоевского (Опыт литературной экскурсии) // Экскурсионное дело. 1921. № 2/3. С. 49–68.

1299

Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 96.

1300

Там же. С. 97.

1301

«–ая улица более соответствует Садовой. <…> …Людный переулок – Б. Подьяческая» (Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 98).

1302

Там же. С. 98.

1303

До 1882 года Малая Мещанская. – Примеч. К. К.

1304

Ныне канал Грибоедова. – Примеч. К. К.

1305

Там же. С. 97.

1306

«На канаве не очень далеко от моста (Вознесенского), и… дома, где жила Соня» (Анциферов Н. П. Петербург Достоевского. С. 95).

1307

Там же. С. 95.

1308

Там же. С. 20.

1309

Анциферов имеет в виду дом Шиля на углу Малой Морской и Вознесенского проспекта, в котором писатель жил (до ареста) в 1847–1849 годах.

1310

Ныне Гражданская. – Примеч. К. К.

1311

Там же. С. 95.

1312

Там же. С. 92.

1313

Там же. С. 99.

1314

Там же. С. 66.

1315

Любопытно, что в рукописной редакции дом Шиля имеет три ступни в дворницкую (VII, 6), а в основном тексте – две (VI, 59).

1316

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Сов. писатель, 1963. С. 302.

1317

В списках домовладельцев Петербурга не встречаются фамилии Бакалеев и Починков. Домовладелец Козель, коллежский советник (а не «слесарь»), имел в городе дома только в 1820‐х годах, и то в районе Марсова поля и на Аптекарском острове (Аллер С. Указатель жилищ изданий в Санктпетербурге, или Адресная книга… на 1823 год. СПб., 1822).

В списке городских обывателей числится Веноуель Козель, музыкант, проживающий по Екатерининскому каналу в доме № 29 (Всеобщая адресная книга С.-Петербурга. СПб., 1867–68). Домовладелец Бух был известен писателю (Неизданный Достоевский. Литературное наследство. М.: Наука, 1971. Т. 83. С. 234: «На Васильевском остр. 2-я линия дом Буха»), но за ним не значился дом у Пяти углов; ему принадлежал дом на углу Екатерининского канала и Спасского переулка (№ 44/2) и дома на Васильевском острове во 2‐й, 4‐й, 12‐й линиях и на Песочной улице. Шиль упоминается в адресных книгах с 1820‐х годов, но нет указаний на принадлежность ему домов в районе Сенной.

1318

Высказывания современников о «фантастическом реализме» произведений Достоевского приведены в работе: Соркина Д. Л. «Фантастический реализм» Достоевского // Ученые записки Томского университета. 1969. № 77. С. 112–124.

Особенность поэтики писателя впервые отметил Вяч. Иванов в статье «Достоевский и роман-трагедия»: «Необходимость с крайнею обстоятельностью и точностью представить психологический и исторический прагматизм событий, завязывающихся в роковой узел, приводит к почти судебному протоколизму тона». Далее критик-символист поясняет, что с помощью этих «приемов делового отчета и осведомления» писатель «достигает иллюзии необычайного реалистического правдоподобия, безусловной достоверности, и ею прикрывает чисто поэтическую, грандиозную условность создаваемого им мира, не такого, как мир действительный, в нашем повседневном восприятии, но так ему соответствующего, с таким ясновидением угаданного в его сношениях с миром реальным» (Иванов Вяч. И. Собрание сочинений. Брюссель, 1987. Т. IV. С. 415).

«Характерно, что и самое место действия романа – Петербург (его роль в романе огромна) – на границе бытия и небытия, реальности и фантасмагории, которая вот-вот рассеется, как туман, и сгинет. И Петербург как бы лишен внутренних оснований для определенной стабилизации, и он – на пороге» (Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Сов. писатель, 1963. С. 225).

1319

Леонид Долгополов в интересной и содержательной статье «Образ города в романе А. Белого „Петербург“» сдвиги и искажения топографии, создающие фантастическую картину города, считает исключительно новаторством А. Белого (Долгополов Л. К. Образ города в романе А. Белого «Петербург» // Известия АН СССР: Серия литературы и языка. 1975. Т. 34. № 1. С. 46–59).

1320

После выхода статьи я случайно столкнулся с Леонидом Долгополовым в гардеробе Музея Ф. М. Достоевского, и он, получая пальто, буркнул в мою сторону: «Я с вами не согласен» и ушел от разговора.

1321

Лихачев Д. С. Литература – Реальность – Литература. Л.: Сов. писатель, 1984. С. 44. (1‐е изд.: Л.: Сов. писатель, 1981).

1322

Г. Ф. Коган принимала участие в составлении примечаний к роману (Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Рукописные редакции. Т. 7. Л.: Наука, 1973), где (на с. 331) поместила заметку А. Бурмистрова «Тринадцать ступеней вверх» (Вечерний Ленинград. 1973. 6 авг.).

1323

Впервые: Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова // Анциферов Н. П. «Непостижимый город…»: Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина / Сост. М. Б. Вербловской, вступ. ст., примеч. А. М. Конечного и К. А. Кумпан. СПб.: Лениздат, 1991. С. 5–23. С исправлениями.

1324

Топоров В. Н. Петербург и Петербургский текст русской литературы // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. М.,: Прогресс, 1995. С. 277.

1325

Дело об оставлении при Петроградском университете Н. П. Анциферова // Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11096. Л. 7 (далее: ЦГИА СПб.) Дата рождения приведена по метрической книге города Умани.

1326

Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания / Вступ. ст., сост., примеч., аннотированный указатель имен А. И. Добкина. М.: Феникс; Культурная инициатива, 1992. С. 3–4.

1327

Бенуа А. Н. Указ. соч. Кн. 1. С. 183.

1328

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. д. 1865. Л. 25 об., 52; д. 1875. Л. 9 об.

1329

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С 132.

1330

Там же. С. 155.

1331

Там же. С. 201.

1332

Иван Михайлович Гревс (1860–1941) – историк, медиевист, профессор, специалист по истории Римской империи, педагог, теоретик экскурсионного метода; с 1925 года постоянно сотрудничал в Центральном бюро краеведения. См. о нем и его петербургских разработках: Коганович Б. С., Кобак А. В. Иван Михайлович Гревс и петербургское краеведение. СПб., 2010.

1333

Анциферов Н. П. Иван Михайлович Гревс / Публикация Б. С. Кагановича // Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник 1985. М.: Наука, 1987. С. 61.

1334

Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 203, 205.

1335

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 11096. Л. 3–19.

1336

«Лишь во Франциске Ассизском я ощутил себе родное… <…> Франциск Ассизский был одним из центров наших семинарских занятий. Его светлый аскетизм, вытекающий из его восприятия мира… все это бесконечно привлекало меня» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 250, 293).

1337

Конечный А. М. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга // Петербург и губерния. С. 155.

1338

Поэтика. Л.:«Academia, 1928. Вып. 4. С. 154.

1339

Штерн Г. А. Тенишевское училище. Машинопись. 1960 г. (хранится в домашнем архиве сына Г. А. Штерна; далее: Собрание А. Г. Штерна).

1340

Анциферов Н. П. Тетрадь наших деток: Таточки и Павлиньки. Выписки из дневников за 1917–1947 гг. // ОР РНБ. Ф. 27. Арх. Н. П. Анциферова. Ед. хр. 39. Л. 31 об – 32 об.

1341

Анциферов Н. П. Душа Петербурга. С. 223.

1342

Богданов Е. Три столицы // Версты. 1926. № 1. С. 148. Е. Богданов – псевдоним Г. П. Федотова (1880–1951), участника семинара И. М. Гревса, известного историка и религиозного мыслителя.

1343

Добужинский М. В. Указ. соч. С. 23. См. также альбом автолитографий М. В. Добужинского «Петербург в 1921 году» (Пг., 1923).

1344

Анциферов Н. П. Душа Петербурга. С. 223–224. «Петербургу быть пусту» – см. в наст. изд. примеч. на с. 32 в статье «Нева и белые ночи: Быль и миф».

1345

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53, архив Петроградского Экскурсионного института. Оп. 1. Д. 69. Л. 6 об.

1346

См.: Экскурсионное дело. 1921. № 2/3. С. 206–207; Экскурсионный вестник. 1922. Вып. 1. С. 5.

1347

См. в наст. изд. «Общество „Старый Петербург – Новый Ленинград“ (1921–1938)».

1348

См. в наст. изд. «К истории Гуманитарного отдела Петроградского научно-исследовательского Экскурсионного института (1921–1924)».

1349

Полный список докладов Анциферова см.: Конечный А. М. К истории Гуманитарного отдела…

1350

Штерн Г. А. Пригороды Ленинграда. Машинопись. 1960 г. (Собрание А. Г. Штерна).

1351

Вейнерт Я. А. Воспоминания о Николае Павловиче Анциферове. Машинопись. 1958 г. (Собрание М. Б. Вербловской). Опубл. по рукописи с другим названием, хранящейся в ОР РНБ (ф. 27. ед. хр. 390): Вейнерт Я. А. Как я помню Николая Павловича Анциферова / Публ. А. Крейцера // Звезда. 2014. № 8. С. 106.

1352

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 69. Л. 18.

1353

Центральное бюро краеведения // Краеведение. 1923. № 1. С. 46–47.

1354

Известия Центрального бюро краеведения. 1927. № 3. С. 83–86.

1355

Конечный А. М. Библиография работ Н. П. Анциферова по Петербургу, градоведению и краеведению // Петербург и губерния. С. 159–161.

1356

Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии и их воспитательно-образовательный смысл // Экскурсионное дело. 1922. № 4–6. С. 4–5.

1357

Анциферов Н. П. О методах и типах историко-культурных экскурсий. Пг.: Начатки знаний, 1923. С. 23.

1358

Об Александре Блоке. Пб., 1921. С. 285.

1359

Анциферов Н. П. Пути изучения города как социального организма: Опыт комплексного подхода. Л.: Сеятель, 1926. С. 147.

1360

См.: Гассерт К. Города: Географический этюд. М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1912; Вебер М. Город. Пг.: Наука и школа, 1923.

1361

Экскурсии в современность. Л., 1925. С. 5–51.

1362

На путях краеведения. М., 1926. С. 99–106.

1363

По очагам культуры: Новые темы для экскурсий по городу. Л., 1926. С. 57–108.

1364

Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. Л.: Время, 1926. С. 156–211.

1365

Анциферов Н. П. Наша улица // Экскурсии в современность. Л., 1925. С. 12.

1366

Рубинштейн Н. Борьба с классовым врагом в краеведческой литературе и задачи историков-марксистов // Против вредительства в краеведческой литературе. Иваново, 1931. С. 5, 7.

1367

Вангенгейм А. Ф. Краеведение и социалистическое строительство // Советское краеведение. 1930. № 6. С. 5.

1368

Подробнее об этом периоде см.: Анциферов Н. П. Три главы воспоминаний / Публ. С. Еленина, Ю. Овчинникова // Память: Исторический сборник. Париж, 1981. Вып. 4. С. 55–152; Анциферов Н. П. Из воспоминаний / Публ. А. И. Добкина, А. Б. Рогинского // Звезда. 1989. № 4. С. 117–165.

1369

Собрание А. Г. Штерна.

1370

Полную библиографию работ Н. П. Анциферова см.: Добкин А. И. Н. П. Анциферов: Материалы к биобиблиографии // Анциферовские чтения: Материалы и тезисы конференции (20–23 декабря 1989 г.). Л., 1989. С. 19–23.

1371

См.: Анциферов Н. П. Проблемы урбанизма в русской художественной литературе / Издание подготовила Д. С. Московская. М.: ИМЛИ РАН, 2009.

1372

Анциферов Н. П. Проблемы урбанизма в русской художественной литературе. Т. 2. (ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 85. Приложение. Л. 1–2).

1373

Собрание А. Г. Штерна.

1374

Там же.

1375

Штерн Г. А. Воспоминания о Николае Павловиче Анциферове. Апрель 1960 г. (Собрание А. Г. Штерна).

1376

А. Г. Смирнова в статье «Из истории отечественной экскурсионной школы: Петроградский (Ленинградский) Экскурсионный институт (1921–1924 гг.)» пишет: «Однако приходится признать, что до сих пор нет специальных исследований, посвященных не только экскурсионным институтам, но и в целом отечественной экскурсионной школе, сложившейся в первой трети ХХ в.» (Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. Региональная история. Краеведение». 2012. № 6 (86). С. 59). Работа А. Г. Смирновой (канд. ист. наук; доцент кафедры московедения РГГУ, зам. пред. Союза краеведов России) построена на материалах Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), где в фонде 2307 Главнауки (по большей части уничтоженном во время войны) хранятся некоторые дубликаты деловых документов Петроградского экскурсионного института, которые он посылал для отчета в Москву.

Однако в 1920‐х годах в Петрограде уже были две институции, деятельно занимавшиеся пропагандой экскурсионного дела и краеведения. См.: 1) Конечный А. М. Общество «Старый Петербург – Новый Ленинград». 1921–1938: По материалам Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина // Музей. [Сб.] 7. М., 1987. С. 249–252; 2) Конечный А. М. К истории Гуманитарного отдела Петроградского научно-исследовательского экскурсионного института (1921–1924) // Этнография Петербурга – Ленинграда. Вып. 3. С. 50–63.

Кроме того, Петроградский Экскурсионный институт (с указанием на ф. 53 ЦГАЛИ СПб.) и общество «Старый Петербург» упоминаются также в статье: Конечный А. М., Кумпан К. А. Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова // Анциферов Н. П. «Непостижимый город…»: Душа Петербурга. – Петербург Достоевского. – Петербург Пушкина. СПб. Лениздат, 1991. С. 12–14.

1377

Впервые: К истории Гуманитарного отдела Петроградского научно-исследовательского Экскурсионного института (1921–1924) // Этнография Петербурга – Ленинграда. СПб.: МАЭ РАН, 1994. Вып. 3. С. 50–63. Исправленный и дополненный вариант.

1378

Экскурсионное дело. 1921. № 2/3. С. 206–207.

1379

См.: Гревс И. М. Петроградский экскурсионный институт: (Его природа и задачи) // Экскурсионный вестник. 1922. Вып. 1. С. 2–3.

1380

Петроградский Экскурсионный институт «был создан практически одновременно с московским Центральным музейно-экскурсионным институтом в октябре 1921 года» (Смирнова А. Г. Из истории отечественной экскурсионной школы: Петроградский (Ленинградский) Экскурсионный институт (1921–1924 гг.) // Вестник РГГУ. Серия «Исторические науки. Региональная история. Краеведение». 2012. № 6 (86). С. 59).

1381

Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934) – востоковед-индолог, академик (с 1900); непременный секретарь Академии наук (1905–1929); в 1920‐е годы возглавлял Центральное бюро краеведения. См. о нем: Коганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург. Опыт биографии. СПб.: Феникс, 2006; 2‐е изд.: СПб.: Нестор-история, 2013.

1382

Николай Яковлевич Марр (1864–1934) – филолог и археолог, академик, член президиума Центрального бюро краеведения. О его неоднозначной роли в советском языкознании см.: Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. М.: УРСС, 2004.

1383

Эмма Васильевна Краснуха (1878 – после 1941) – выпускница Высших женских курсов, член РКП(б) с 1903 года; в 1920‐х сотрудник Экскурсионной секции Петрогубполитпросвета; в 1930‐х годах – зав. Политпросветотделом Музея антропологии и этнографии (Кунсткамеры). В 1933 году при Отделе народного образования была ответственной за выпуски «Методических пособий по истории классовой борьбы» для учащихся средней школы.

1384

Об Эрмитажном кружке см. в наст. изд.: «Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова».

1385

Общество «Старый Петербург». 1921–1923. СПб., 1923. С. 10. Подробнее см. в наст. изд.: «Общество „Старый Петербург – Новый Ленинград“ (1921–1938). По материалам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки».

1386

И. М. Гревс как авторитетный краевед постоянно поддерживал контакты с Обществом: так, в 1923 году группа сотрудников Экскурсионного института под председательством Гревса прослушала восемь членов Общества (по их желанию) и удостоила «звания практического руководителя по Петергофу».

1387

Общество «Старый Петербург». 1921–1923. С. 10.

1388

Н. П. Анциферов в 1923 году выступил с докладами на Экскурсионном бюро: «Задания Семинария по экскурсионному изучению Старого Петербурга», «Об экскурсионных методах»; а также на Семинарии по экскурсионному изучению Петербурга (которым руководил): «Методика гуманитарных экскурсий», «Тип экскурсии для приезжих», «Тип экскурсионного плана», «План экскурсий по городу и необходимые дополнения», «Принципы подбора тем для приезжих», «Принципы подбора тем для петербуржцев», «Принципы подбора тем для школьных групп», «Принципы подбора тем для внешкольных групп», «Типы экскурсий по городу». В 1923 году Анциферов – сотрудник Научно-исследовательского бюро общества «Старый Петербург».

1389

Т. В. Сапожникова возглавляла в обществе «Старый Петербург» Экскурсионное бюро (1922–1923). В 1922 году на открытом заседании Общества выступила с докладами «Дом Ковригиных» и «Мастера Павловского Дворца». На Васильевском острове в 1923 году по инициативе Общества и под руководством Т. В. Сапожниковой в доме купца Ковригина (6-я линия, дом 21) был основан Музей купеческого быта 1840–1860‐х годов (см.: Сапожникова Т. В. «Дом Ковригиных» // Общество «Старый Петербург». 1921–1923. СПб., 1923. С. 47–74). В 1923 году Сапожникова на заседании Экскурсионного бюро выступила с докладами: «Екатерина Павловна, дочь Павла I», «Опыт литературной экскурсии (Пушкин и Блок)»; вела занятия группы по изучению Шуваловского особняка; разработала тему по Петергофу «Интимная жизнь Александра II (Фермерский дворец)»; сделала доклад «Петергоф при Павле I и Александре I»; руководила экскурсиями по Павловску.

1390

А. В. Карлсон разработала тему «Смена вкусов и эпох (Большой дворец в 18 и 19 веках)»; в 1923 году на Педагогической комиссии Общества выступила с докладом «Изучение своего района (Смольный район)».

1391

В 1923 году К. К. Романов входил в комиссию Общества по приведению в порядок Лазаревского кладбища (некрополь XVIII века) «для устройства первого в России Музея-кладбища»; в 1923 году выступил с докладом «Петергоф Николаевской эпохи» на Семинарии по Петергофу. С 1923 года постоянный член Научно-исследовательского бюро Общества; в 1933‐м читал лекции по истории архитектуры.

1392

См.: Гревс И. М. Монументальный город и исторические экскурсии // Экскурсионное дело. 1921. № 1.

1393

Вейнерт Я. А. Как я помню Николая Павловича Анциферова. С. 108–109.

1394

См.: Гревс И. М. К живым образам истории и культуры русского Севера (экскурсия-экспедиция Московского и Петроградского экскурсионных институтов летом 1922 г.) // Север. Вологда, 1923. Кн. 1. С. 154–179.

1395

Так, в 1922 году Т. В. Сапожникова на заседании Гуманитарного отдела выступила с докладом «Об экскурсионной работе в обществе „Старый Петербург“».

1396

Михаил Петрович Кристи (1875–1956) – уполномоченный Наркомпроса в Петрограде (1918–1926), зам. начальника Главнауки (1926–1928).

1397

«Московский Центральный музейно-экскурсионный институт был ликвидирован как самостоятельное учреждение осенью 1923 г.» (Смирнова А. Г. Указ. соч. С. 73).

1398

Весной 1926 года Анциферов выступил на 1‐м краеведческом съезде Северо-Западной области (Известия ЦБК. 1926. № 5. С. 155). В мае-июле научный сотрудник ЦБК Анциферов по поручению бюро посетил Рыбинск, Тверь, Углич, Норский посад, Ярославль, Калужскую и Смоленскую губернии «для ознакомления с положением краеведческой работы» (Известия ЦБК. 1926. № 6. С. 180, 181). В августе – октябре он постоянно выступает на заседаниях ЦБК с докладами о состоянии краеведения, музеев, охране природы в различных уголках России (Известия ЦБК. 1926. № 7, 8, 9). В 1927 году участвует в 8‐м краеведческом съезде в Рыбинске с докладом о херсонских раскопках (Известия ЦБК. 1927. № 8). 11–14 декабря в Москве проходит 3-я Всероссийская конференция по краеведению, на которой Анциферов избирается в ленинградскую группу ЦБК (Известия ЦБК. 1927. № 10. С. 345, 352). 21 апреля 1928 года на заседании ленинградской группы президиума ЦБК была образована комиссия «для разработки проекта положения о центральном институте краеведения и курсов при нем», в состав которой вошел Анциферов (Известия ЦБК. 1928. № 6. С. 11–12).

1399

Впервые: Общество «Старый Петербург – Новый Ленинград». 1921–1938: По материалам Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина // Музей [Сб.] 7. М., 1987. С. 249–252. Исправленный и дополненный вариант.

1400

Цит. по: Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. С. 407.

1401

Филимонов С. Б. Общество «Старая Москва» // Памятники отечества. 1980. № 2. С. 113–116.

1402

ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100. Л. 8 об.–10, 23–23 об.

1403

ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 720 .Л. 132–133. В Отделе рукописей находится огромная, беспорядочная картотека П. Н. Столпянского.

1404

В фонде Н. П. Анциферова (ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. [4]) хранится запись об этом событии: «Семинарии пригородов. Павловск. Лето 1921 г. Организация (организованы? – А. К.) Обществом „Старый Петербург“ при деятельном участии С. Н. Жарновского. Директор Павловских дворцов-музеев В. Н. Талепоровский, при нем Конашевич. С семинарием связаны: И. М. Гревс, Александр Бенуа, Вл. Курбатов, Макаров (директор Гатчинского музея), художник Рылов, специалист по мебели П. Вейнер („Старые годы“). Занятия во дворце и парке с семинарами. Работы семинария по благоустройству. Экскурсии по парку (Курбатов) и по городу (Талепоровский – речь идет о Павловске. – А. К.). Разработка экскурсии по залам дворца. Работа Т. В. Сапожниковой по подготовке реставрации ансамбля первого этажа. Вечер в концертном зале дворца. Viola di gamba голландских музыкантов. Наша жизнь на антресолях правого крыла дворца. Асафьев» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 409).

1405

В 1923 году в издательстве «Брокгауз-Ефрон» вышли работы С. Н. Тройницкого: «Английское серебро», «Фарфор и быт», «Каталог вееров».

1406

Общество «Старый Петербург». 1921–1923. С. 10–11.

1407

Там же. С. 11.

1408

«Павловский семинарий был ядром. Это начало. Его первые руководители Петри и Анциферов. <…> Из наших семинариев вышли: Гайдукевич, Гейченко, [В. Н.] Орлов, Раков, Чирсков, Банк, [П. Н.] Шульц, [В. М.] Глинка…» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. С. 409).

1409

Общество «Старый Петербург». 1921–1923. С. 12.

1410

Там же. С. 13, 20–24.

1411

Там же. С. 22; ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 395. См.: Сапожникова Т. В. «Дом Ковригиных». Насколько удалось установить, в отчетах Общества музей упоминается и в конце 1920‐х.

1412

Общество «Старый Петербург». 1921–1923. С. 23–24.

1413

Для охраны памятника общество на свои деньги наняло сторожа, но вскоре тот пожаловался, что мальчишки зимой залили Медного Всадника водой и превратили его в горку, с которой катались на санках, не обращая внимания на крики сторожа (цитирую по памяти, т. к. выписку потерял). В газетной вырезке (август 1926 года) помещена фотография памятника, облепленного мальчишками, с подписью: «Гимнастические упражнения на хвосте „Медного Всадника“».

1414

Там же. С. 24.

1415

Там же. С. 25.

1416

Там же. С. 14.

1417

Там же. С. 34–35.

1418

Там же. С. 26–28, 35, 38–42.

1419

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 10. Л. 3. Афиша Общества «Старый Петербург» «Святочные увеселения на балаганах» в зале Городской думы 28–30 апреля и 1 мая 1922 года хранится в Отделе плаката ГМИ СПб (I-Б-3186а).

1420

См.: Кони А. Ф. Петербург: Воспоминания старожила. Пг.: Атеней, 1922. С. 53–54.

1421

См.: Лейферт А. В. Балаганы // Жизнь искусства. 1922. 25 апр. Об А. В. Лейферте см. примеч. на с. 60 в статье «Петербургские народные гулянья на Масленой и Пасхальной неделях».

1422

См.: Боцяновский Вл. Балаганный дед // Жизнь искусства. 1922. 4 апр.

1423

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 10. Л. 4.

1424

Общество «Старый Петербург». 1921–1923… С. 37.

1425

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 28. Л. 1, 5.

1426

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 28. Л. 14. Афиша Общества «Старый Петербург» «Грандиозное рождественское гулянье» со знаменательной датой 30 дек. 1923 г. – 7 янв. 1924 г. хранится в отделе плаката ГМИ СПб (I-Б-5905а). См. также: Обряд русской народной свадьбы в Государственном Экспериментальном театре // Краеведение. 1924. № 3. С. 356–357.

1427

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 92. Л. 1.

1428

ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 395. См. также: Пушкинский кружок при Обществе «Старый Петербург» (РГАЛИ. Ф. 2134).

1429

Устав Общества «Старый Петербург – Новый Ленинград». Л., 1926 // ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 796.

1430

Судя по материалам фондов Общества в ОР РНБ, В. М. Лосев оказался одним из самых деятельных сотрудников, выступив также с докладами «Окрестности Ленинграда в гравюре и литографии», «Художник В. С. Садовников – поэт Старого Петербурга» и др. (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100).

1431

ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 109.

1432

Там же. Ед. хр. 101, 110; Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 676.

1433

Там же. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 395; Ф. 443. Ед. хр. 109, 110.

1434

Там же. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 43; Оп. 2. Ед. хр. 676.

1435

Там же. Ф. 443. Ед. хр. 110, 113.

1436

На В. М. Лосева «была возложена работа по составлению библиографии Петербурга-Ленинграда, также как и собирание материалов по истории ленинградских заводов» (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100, л. 1). Кроме того, Лосев выступал с библиографическими обзорами и разбором старой и новой литературы по Петербургу-Ленинграду.

1437

В архиве В. М. Лосева (ОР РНБ. Ф. 443) находятся следующие библиографические картотеки: Архитектурные памятники города (ед. хр. 120); Иконография Петербурга-Ленинграда (ед. хр. 122); Ленинград (ед. хр. 119); Окрестности Ленинграда (ед. хр. 162); Гатчина (ед. хр. 165); Кронштадт (ед. хр. 166); Павловск (ед. хр. 168); Царское Село (ед. хр. 174).

1438

ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 111.

1439

Там же. Ед. хр. 115.

1440

ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 395.

1441

Там же. Ф. 443. Ед. хр. 108, 114.

1442

Общество организовало в Рабочем университете при Эрмитаже особую секцию (около 600 слушателей) по изучению и охране культурных ценностей города (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 109).

1443

Так, например, В. М. Лосев провел следующие экскурсии: «Основание Петербурга», «От Старого Петербурга к социалистическому Ленинграду», «Новостройки Ленинграда (Кировский р-н, Московский р-н, Выборгский р-н, правый берег Невы)», «Володарский мост и правый берег Невы», «Екатерингоф и новостройки Кировского р-на», «Каменный остров», «Старая и Новая Деревни», «Выборгская сторона», «Белая ночь» (историко-архитектурная и литературная экскурсия), «От Биржи до Тучкова моста», «Набережная Фонтанки», «Кировская площадь», «Проспект Максима Горького», «Пушкинский Петербург», «По Неве» (в двух вариантах), «Старый Петергоф», «Петергофские парки и дворцы», «Павловский парк и дворцы», «Детскосельские [Царскосельские] парки и дворцы», «Литературная экскурсия по Детскому Селу», «Гатчинский парк и дворец», «Стрельна», «От Стрельны до Петергофа» (пешеходная экскурсия), «Гостилицы» (название усадьбы К. Разумовского. – А. К.) (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100).

1444

Там же. Ед. хр. 108, 110, 113.

1445

Там же. Ед. хр. 111.

1446

Там же. Ед. хр. 113.

1447

Там же. Ед. хр. 109.

1448

Там же. Ед. хр. 106.

1449

С ощущением недосказанности я вернулся к этой публикации тридцать лет спустя и в толстой тетради с архивными выписками обнаружил приведенные выше сведения о начале конфликта Общества с городскими властями. Почему я раньше их не ввел в статью? В слабое оправдание могу сказать, что тогда на статью мне дали меньше авторского листа, и я стремился «втиснуть» как можно больше архивных фактов из двух фондов ОР РНБ (ф. 443 и ф. 741. Оп. 1 и 2).

1450

Там же. Ед. хр. 115.

1451

Там же. Ед. хр. 104, 114, 115.

1452

Памятники Отечества: альманах Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. М., 1987. № 2. С. 51. Автор, П. М. Блинов (председатель комиссии по документальным памятникам Ленинградского отделения ВООПИиК), приводит сведения из ф. 32 ЦГАЛИ СПб (Оп. 1. Д. 3. Л. 3, 42, 71; Оп. 1. Д. 4. Л. 66, 86; Оп. 1. Д. 29. Л. 1): общество обратило внимание на памятники архитектуры («разобран фасад Андреевского рынка», «снесена часть стены Литовского замка, разрушены некоторые дома на Мойке» – Д. 4. Л. 86); установлен контакт с Российским институтом истории искусств (Д. 3. Л. 3); «работа секций началась с учета и обследования зданий» (Д. 3, Л. 71); Управление научных учреждений Академического центра «поручило обществу охрану Летнего сада» (Д. 29. Л. 1); общество в своей работе «руководствовалось указаниями В. И. Ленина» (Д. 3. Л. 42); «общество установило тесную связь с Выборгским райкомом партии Ленинграда» (Д. 4. Л. 66). Приведенных П. М. Блиновым сведений явно недостаточно, чтобы получить самое поверхностное представление о деятельности общества «Старый Петербург – новый Ленинград». Фонд 32 ЦГАЛИ СПб содержит 362 ед. хр., которые охватывают период 1921–1934 годов.

1453

Из 467 членов: служащих – 407, учащихся – 45, рабочих – 15 (ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 112).

1454

ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 100. Л. 23–23 об.

1455

Ходасевич В. Ф. Литературные статьи и воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1954. С. 399–400.

1456

Впервые: Альбом памяти // Горный С. Альбом памяти: Санкт-Петербург (Видения). – Только о вещах / Сост., вступ. ст., коммент. А. М. Конечного. СПб.: Гиперион, 2011. С. 5–26. Исправленный вариант.

1457

См. о нем: Кушлина О. Б. Горный Сергей // Русские писатели. 1800–1917. Т. 1. С. 638–639 (с опечаткой: личное дело студента Александра Оцупа находится в фонде 963); Леонидов В. В. Горный Сергей // Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. М.: РОССПЭН, 1997. С. 133–135; Оцуп Р. Оцупы – моя семья: Генеалогическое исследование. СПб.: Петербург – XXI век, 2004; Фингер Арон (Александр Оцуп). Сын, отец и пять матерей. Израиль, 2005.

1458

Личное дело студента Горного института Оцупа Александра // ЦГИА СПб. Ф. 963. Оп. 1. Д. 11124. Л. 5. Авдей Мордухович Оцуп (1858–1907), мать – Рахиль Соломоновна Оцуп (урожд. Зандер; 1864–1936, Берлин).

1459

Михаил Авдеевич Оцуп (1887–1959) – учился в Психоневрологическом институте; позже стал успешным журналистом и фоторепортером, входил в ближайшее окружение Григория Распутина; публиковался под псевдонимом Михаил Снарский.

Сергей (Серхио) Авдеевич Оцуп (1889–1974) – учился на физико-математическом факультете Петербургского университета и в Военной академии; в эмиграции стал кинопродюсером, работал в Германии и Швейцарии.

Павел Авдеевич Оцуп (1891–1920, Петроград) – филолог, знаток санскрита; в 1920 году расстрелян большевиками.

Николай Авдеевич Оцуп (1894–1958, Париж) – поэт, критик, мемуарист; вместе с Николаем Гумилевым был одним из основателей второго «Цеха поэтов»; с 1922 года жил в Берлине, затем – в Париже, где издавал журнал «Числа» (1930–1934); дважды сидел в концлагере, откуда бежал в 1942 году; сражался в рядах итальянского Сопротивления.

Георгий Авдеевич Оцуп (1897–1963, Штутгарт) – поэт; печатался под псевдонимом Георгий Раевский; с 1920‐х жил в Берлине, с 1924 года – в Париже.

1460

Евгения Авдеевна Оцуп (1898–1942?) – после окончания Царскосельской Мариинской гимназии уехала в Берлин для получения медицинского образования.

1461

Надежда Авдеевна Оцуп (1901?–1958, Ленинград) – училась в гимназии Михельсона, окончила четыре курса Медицинского института; состояла в партии большевиков. В 1920‐х годах была сотрудницей ЧК, в 1937 году ее арестовали и осудили на пять лет лагерей, позже сослали в ссылку в Казахстан. Сергей Горный посвятил сестре очерк: Пять и одна: (Детство) // Жар-Птица (Берлин). 1925. № 13. С. 15–16, 18–22.

Берберова пишет, что Николай Оцуп как-то обмолвился о сестре: «Надя теперь служит в Чека, – сказал он спокойно и дружески посмотрел на меня. – Она ходит в кожаной куртке и носит револьвер. Я встретил ее недавно на улице, она сказала, что таких, как я, надо расстреливать, что они и делают» (Берберова Н. Н. Курсив мой: Автобиография. М., 1996. С. 145).

1462

В адресной книге «Весь Петербург» (СПб., 1895, 1899) указано: Оцуп Авдей Мордухович – купец. Царское Село. Церковная улица.

1463

Французский славист Луи Аллен в 1950‐х годах слушал лекции по русской литературе у Николая Оцупа в Сорбонне и, вероятно, со слов последнего, сообщает: «Отец (Николая Оцупа. – А. К.) был придворным фотографом в Санкт-Петербурге, и витрина его лавки красовалась на углу Литейного и Бассейной» (Оцуп Н. А. Океан времени. СПб.; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 3). Действительно, в Петербурге была «Фотография А. А. Оцупа» на Бассейной улице (дом 2/36), которая принадлежала Александру Адольфовичу Оцупу – племяннику отца Горного, почетному гражданину, фотографу при учреждении императрицы Марии Федоровны (см.: Весь Петербург. СПб., 1899, 1905, 1916).

1464

Горный С. Санкт-Петербург (Видения). Мюнхен: Милавида, [1925]. С. 32.

1465

Горный С. Бамбусь // Веретено (Берлин). 1922. Кн. 1. С. 49–51.

1466

Горный С. Дед // Веретено. С. 47–48.

1467

Горный С. Всякое бывало. Берлин, 1927. С. 124.

1468

См.: Горный С. Царское Село (Детство) // Рубеж (Харбин). 1935. № 35. С. 1, 4, 6.

1469

Горный С. Ранней весной. Берлин, [1932]. С. 21.

1470

ЦГИА СПб. Ф. 963. Оп. 1. Д. 11124. Л. 3–3а.

1471

Там же. Л. 33.

1472

Неизвестно, почему Горный выбрал именно этот институт, но, по его признанию: «Умел мой дед о железе говорить. Я это с самых ранних лет и запомнил. Еще до гимназии» (Горный С. Всякое бывало. Берлин, 1927. С. 128).

1473

См.: «На соседнем, к заводу, где я живу, пространстве раскинулся другой, необъятный завод. Мой – скромный» (Горный С. Почти без улыбки. Парадоксы. Силуэты. СПб., 1914. С. 117). Горного «я знавал на юге России. Горный инженер, директор одного из бельгийских заводов в Екатеринославле. <…> Его знали и ценили как талантливого инженера и администратора» (Баян В. Жизнелюбец // Русское время (Париж). 1927. 13 октября).

1474

26 октября 1933 года Горный в письме к Александру Амфитеатрову сообщает: «Сижу безвыездно 13 лет в Берлине», далее он говорит, что восьмой год работает консультантом-инженером. Итальянская исследовательница Элда Гаретто любезно сообщила мне ряд сведений из переписки Горного с Амфитеатровым.

Это признание корректирует расхожее мнение, что писатель в начале 1930‐х годов переехал из Германии в Париж (см.: Горный Сергей // Русские писатели. 1800–1917. Т. 1. С. 639; Российское зарубежье во Франции. 1919–2000: Биографический словарь. М.: Наука, 2008. Т. 1. С. 404). Горный вполне благополучно жил в Берлине с женой – Екатериной Николаевной и дочерьми. Людмила окончила Балетную школу, успешно выступала на сцене и снималась в кино. Старшая дочь Валентина получила образование химика и хорошую работу. В квартире Горного, судя по письмам к Амфитеатрову, находились полотна Виктора Васнецова, Константина Горбатова, Мстислава Добужинского, Бориса Кустодиева, Константина Юона и др. художников, библиотека на 1500 книг. Следует заметить, что Горный не только был лоялен к фашистскому режиму, но и полагал, что только фюрер спасет Россию от большевизма (см. например, письмо к Амфитеатрову от 15. VIII. 1941). «Апология фашизма, – пишет О. Р. Демидова, – столь явная в письмах Горного, достаточно полно отражает настроения определенных кругов эмиграции» (Демидова О. Р. Вести из провинции. Письма Сергея Горного Александру Амфитеатрову // Русская культура XX века на родине и в эмиграции. Имена. Проблемы. Факты. М.: МГУ, 2000. С. 199).

1475

См. Горный С. Из воспоминаний: Махно в Екатеринославле // Русская газета (Париж). 1925. 8 мая; Махновские дни // Там же. 1925. 9 мая.

1476

См.: Горный С. Янтарный Кипр. Берлин, 1922; Остров Кипр (Из книги скитаний). Миниатюра // Сегодня (Рига). 1923. 22 апр. С. 5; Кипр упоминается также в очерке «Кара-Бугаз» в книге «Только о вещах» (Берлин, [1937]).

1477

Новая русская книга (Берлин). 1922. № 1. С. 41.

1478

Горный С. Почти без улыбки. С. 71.

1479

Горный С. Всякое бывало. С. 151–153.

1480

Горный С. Ранней весной. С. 266, 269.

1481

Ср.: «Зачем я это вспомнил? А затем, что запрета в воспоминаниях нет. Они проплывают пятнами, как облака» (Горный С. Ранней весной. Берлин, [1932]. С. 174).

1482

Горный С. На родине: Незабываемое. Дед. У реки // Веретено (Берлин). 1922. Кн. 1. С. 39–55. Очерки «Незабываемое» и «Дед» вошли в его книгу «Всякое бывало».

1483

См., например: Пильский П. «Санкт-Петербург» Сергея Горного // Сегодня (Рига). 1926. 24 янв.; Татаринов В. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» // Руль (Берлин). 1926. 3 февр.; Г-б. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» (Видения) // Русь (София). 1926. 13 февр.; Тэффи. О «Санкт-Петербурге» // Возрождение (Париж). 1926. 18 февр.; Н. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» // Последние новости (Париж). 1926. 18 февр.; Шумлевич К. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» // Новое время (Белград). 1926. 24 июля; Б. Н. [Николаевский]. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» // Перезвоны (Рига). 1926. № 17. С. 552.

1484

В. Юбилей Сергея Горного // За свободу (Варшава). 1931. 2 июля. См. также: И. Л. Сергей Горный // Возрождение (Париж).1931. 8 июля; Татаринов Вл. О человеке, который любил жизнь // Руль (Берлин). 1931. 11 июня.

1485

Горный Сергей. Автобиография // Калифорнийский альманах. Сан-Франциско, 1934. С. 98–99.

1486

Пильский П. «Санкт-Петербург» Сергея Горного // Сегодня (Рига). 1926. 24 янв.

1487

Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 26.

1488

Там же. С. 24.

1489

Там же. С. 9–10.

1490

«Память – это талант, притом далеко не щедро отпускаемый людям, талант, хранящий в себе источник неизъяснимых наслаждений и невыразимых печалей. Этим талантом Горный одарен в какой-то чудовищной пропорции. <…> Чудовищная память! Мне представляется, что в мозгу у Горного помещается какой-то замечательный оптический прибор, кинематографический аппарат, какие наверное будут в 25-ом веке, все схватывающий, все запечатлевающий, не упускающий ни одной черточки, ни одного оттенка. И в любой момент, когда захочется, Горный пускает уже проявленную, обработанную ленту, и она бесшумно отбрасывает на призрачный экран картины яркие и четкие. И в этот свой кинематограф он пускает простых смертных. <…> Прошлое, облагороженное памятью, становится таким драгоценным, что невольно с Горным повторяешь нашу молитву русских Фаустов: „Господи, верни…“, а „если не заслужили, чтобы вернулось, пусть придет новое, совсем новое, иное, – но пусть бережно останется под овальным стеклом нерушимое лицо заповедное, крепко, навеки сродненное лицо с родинками, смешными пятнышками, морщинками улицы. Лицо бессмертное. Санкт-Петербург“. <…> Это не книга, а чудесный аппарат, ввергающий вас в гипнотический транс и магически переносящий из холодного и скучного города в милую страну воспоминаний. На родину» (Татаринов В. Сергей Горный. «Санкт-Петербург» // Руль (Берлин). 1926. 3 февр.).

1491

Там же. С. 11.

1492

Там же. С. 24–25.

1493

Там же. С. 52.

1494

Неслучайно книга имеет подзаголовок: «Видения».

1495

Там же. С. 12, 13, 27.

1496

Горный С. Почти без улыбки. С. 113.

1497

«Да, пришлите все на Фурштатскую. Дайте, я запишу адрес» (Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 24).

1498

«Казанская всегда была какой-то сумеречной. Комната хотя большая, но толстенная, с узкими окнами. Ничего не видно» (Горный С. Только о вещах. Берлин, [1937]. С. 175).

1499

ЦГИА СПб. Ф. 963. Оп. 1. Д. 11124. Л. 29.

1500

«Почему-то я помню себя в этот час всегда на Николаевском мосту» (Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 9). Ср.: «И налево к Николаевскому мосту и по самому мосту, по доскам, легким, уносившим в жизнь, чудесную, незнаемую, желанную» (Горный С. Только о вещах. Берлин, [1937]. С. 194; очерк «Вон!»).

1501

«Маленькие каретки… текли вдоль Гороховой. <…> Так и доносились они, маясь и томясь, к устью Загородного, пропадая в его прохладной пасти и смешною, горбатенькой повозкой останавливались у Царскосельского вокзала» (Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 10). «Я часто проезжал на убогой кукушке (дилижансе Гороховой)» (Там же. С. 28).

1502

«И между обоими спокойными массивами, Сенатом и Синодом, которые, понятно, стояли здесь вечно, – была арка и под ней шла улица (Галерная. – А. К.), казавшаяся тупиком» (Там же. С. 53).

1503

«Домой можно пройти или по пустынной Морской или по улице Гоголя» (Там же. С. 42).

1504

Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 53.

1505

Там же. С. 8.

1506

Там же. С. 43.

1507

Там же. С. 21–22.

1508

В книге «Всякое бывало», вспоминая гимназические годы в Царском Селе, Горный говорит: «Вот до сих пор – в местах чужих, в жизни недоброй – достаточно, чтобы наступил этот час: слегка стемнело, почуялся, угадался за окном легкий снежный холодок, и донесся далекий засыпающий перезвон, чтобы Божьим чудом опять настал тот самый вечер, живой, непреходящий. Вечер Царского Села <…> Кто сказал, что время есть? Времени нет! Ибо не сегодняшний день памятен мне, не вчерашний, а этот, на фоне неясного морозно-дымчатого забора. Такого, какой бывает во сне» (С. 131–133).

1509

«При заказах у Мирвиса („военный и статский портной“) касторовых брюк, много раз и повторно указывалось: „Так не забудьте. Маленький кармашек для часов“» (Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 41).

1510

Горный С. Почти без улыбки. С. 49.

1511

Жар-Птица (Берлин). 1922. № 9. С. 33–34.

1512

Горный С. Дед // Веретено (Берлин). 1922. Кн. 1. С. 46.

1513

Горный С. Санкт-Петербург (Видения). С. 12.

1514

Торговый дом «Аболинг И. Я. с сыновьями» основал в Петербурге в 1898 году Иоганн Яков Аболинг (1846–?) – купец первой гильдии, потомственный почетный гражданин, владелец ламповой и бронзовой фабрики (с 1872 года). Магазин Аболинга (Вознесенский проспект, 23) торговал осветительными приборами, деталями для керосинового и электрического освещения.

1515

Герман Андреевич Донберг (1852–1900) – профессор медицины, крупный специалист по офтальмологии.

1516

Горный С. Только о вещах. Берлин, [1937]. С. 171–173 (очерк «Вон!»).

1517

Торговый дом аптекарских и красильных товаров «Штоль и Шмидт» был основан в 1849 году Владимиром Федоровичем Штолем и Карлом Ивановичем Шмидтом (?–1886); с 1876 года фирмой владел Шмидт. В 1880 году архитектор Виктор Шретер построил специально для фирмы здание на Малой Морской (дом 11).

1518

Там же. С. 182–184 (очерк «Вон!»).

1519

«Вещь – нечто, предмет, отдельная единица, всякая неодушевленная особь; в обширном смысле – все, что доступно чувствам» (В. И. Даль).

1520

Горный С. Почти без улыбки. С. 65–66.

1521

Горный С. Всякое бывало. С. 183, 185, 186.

1522

Откликаясь на выход книги «Всякое бывало», Б. К. Зайцев отмечал: Горный «воскрешает прошлое в его бытовой уютности, с осязательностью, иногда почти чудодейственной» (Зайцев [Б.] К. Россия, виденная из детской. Сергей Горный. «Всякое бывало» // Россия (Париж). 1927. 22 окт. № 9). См. также: Ладыжинский Вл. Сергей Горный. «Всякое бывало» // Возрождение (Париж). 1927. 20 сент.

1523

Горный С. Ранней весной. С. 21.

1524

Там же. С. 202, 205, 206.

1525

Там же. С. 152.

1526

Руманов А. Сергей Горный. «Только о вещах» // Иллюстрированная Россия (Париж). 1937. № 16. С. 7.

1527

«Горный и Розанов» – особая тема, приведем лишь одно высказывание Горного. В письме из Берлина от 14 мая 1922 года Э. Ф. Голлербаху он признается: «Когда очень тяжело было жить – совсем тяжело – (штыковое ранение в живот и в душе тоже – еще хуже) – думалось: вот был Розанов, он говорил ВСЁ, – обнаженный человек, святой и страшный, родной и нужный. Сразу становилось вкусно жить» (ОР РНБ. Ф. 207, арх. Э. Ф. Голлербаха. Ед. хр. 30). Откликаясь на выход книги Горного «Всякое бывало», В. Баян отмечал, что для Горного, как и для Розанова, «поэма жизни – в прозе ее, и жизнелюбство, как органическая связь каждой клеточки их бытия с каждой клеточкой бытия окружающего, было почти религией. У Розанова эта религия была более плотской (специфически половой), у Горного она устремляется от плоти к духу» (Баян В. Жизнелюбец // Русское время. Париж. 1927. 13 окт.).

1528

Лукаш И. С. Только о вещах.

1529

Пильский П. Молитва вещам и о вещах // Сегодня (Рига). 1937. 2 апр.

1530

Чудаков А. П. Мир Чехова. Возникновение и утверждение. С. 5.

1531

Чудаков А. П. Предметный мир литературы (К проблеме категорий исторической поэтики). С. 278.

1532

Горный С. Только о вещах. С. 19–20 (очерк «Бахрома»).

1533

Там же. С. 155–156 (очерк «За письменным столом»).

1534

Степун Ф. А. Советская и эмигрантская литература 20‐х годов // Степун Ф. А. Встречи и размышления. L.: ЛТД, 1992. C. 223.

1535

Горный С. Только о вещах. С. 97 (очерк «Альбом бытия»).

1536

Там же. С. 49 (очерк «Бутылки»).

1537

Щеглов Ю. К. Указ. соч. С. 230–232.

Content

Альбин Конечный
Былой Петербург Проза будней и поэзия праздника

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ОТ АВТОРА

Часть I. Проза будней и поэзия праздника

НЕВА И БЕЛЫЕ НОЧИ: БЫЛЬ И МИФ

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ДАЧА

ПЕТЕРБУРГСКИЕ НАРОДНЫЕ ГУЛЯНЬЯ НА МАСЛЕНОЙ И ПАСХАЛЬНОЙ НЕДЕЛЯХ

РАЕК В СИСТЕМЕ ПЕТЕРБУРГСКОЙ НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЫ

Приложение

«ТРАКТИРНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ» КАК ФАКТ БЫТА И ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ СТАРОГО ПЕТЕРБУРГА

Приложение

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ОБЩЕДОСТУПНЫЕ УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЕ САДЫ В XIX ВЕКЕ

Приложение

БАТАЛЬНЫЕ ПОСТАНОВКИ На сцене петербургских балаганов и под открытым небом в общедоступных увеселительных садах и парках

«ПУТЕШЕСТВИЯ» И «ПРОГУЛКИ» ПО НЕВСКОМУ ПРОСПЕКТУ

БЫТ ПЕТЕРБУРГСКОГО КУПЕЧЕСТВА В XIX ВЕКЕ

ПЕТЕРБУРГСКАЯ МЕЛОЧНАЯ ЛАВКА

ПЕТЕРБУРГСКИЕ УЛИЧНЫЕ ВЫВЕСКИ XVIII – НАЧАЛА XX ВЕКА

МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА В СТАРОМ ПЕТЕРБУРГЕ

«ЖИВЫЕ КАРТИНЫ» В СТАРОМ ПЕТЕРБУРГЕ

ОБЩЕСТВЕННЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ И ГОРОДСКИЕ ЗРЕЛИЩА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ (XVIII – НАЧАЛО XX ВЕКА)

МЕЛОДИЯ ПИТЕРА

Часть II. Петербурговедение

БУЛГАРИН-БЫТОПИСАТЕЛЬ И ПЕТЕРБУРГ В ЕГО ОЧЕРКАХ

НАБЛЮДЕНИЯ НАД ТОПОГРАФИЕЙ «ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ»

К ИСТОРИИ ПОЯВЛЕНИЯ СТАТЬИ «НАБЛЮДЕНИЯ НАД ТОПОГРАФИЕЙ „ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ“»

ПЕТЕРБУРГ В ЖИЗНИ И ТРУДАХ Н. П. АНЦИФЕРОВА

К ИСТОРИИ ГУМАНИТАРНОГО ОТДЕЛА ПЕТРОГРАДСКОГО ЭКСКУРСИОННОГО ИНСТИТУТА (1921–1924),

Приложение

ОБЩЕСТВО «СТАРЫЙ ПЕТЕРБУРГ – НОВЫЙ ЛЕНИНГРАД» (1921–1938) По материалам Отдела рукописей Российской национальной библиотеки

АЛЬБОМ ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ГОРНОГО

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

1