Елена Глазова

От философии к прозе Ранний Пастернак

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Мне было пятнадцать лет. Я жила с бабушкой на Цветном бульваре в Москве. Папа дал мне на несколько дней первый машинописный вариант воспоминаний Зои Афанасьевны Масленниковой о Пастернаке, и я обратила внимание на фразу, которую Масленникова услышала от поэта: «Философия – это хребет рыбы, а в искусстве рыба плавает». Я была поражена этим образом, никак не думая, что когда-нибудь он станет столь значимым для меня. Как ни странно, этой фразы я потом не нашла ни в воспоминаниях Зои Афанасьевны, ни в других источниках. Полвека спустя мне иногда кажется, что эти строчки мне приснились, но я явственно помню тот осенний день, белые кружевные занавески на двух больших окнах комнаты, через которые я так любила смотреть во двор, когда о чем-то думала; помню, как спешила, читая рукопись, чтобы вовремя возвратить ее, и мое первое внимание к мыслям поэта, так сильно повлиявшего на меня сначала в юности, а потом на протяжении многих десятилетий.

В 1972 году папа был вынужден уехать из России. Я не хотела уезжать, но расстаться со своей семьей не могла: мы были связаны не просто узами родства, но общими интересами и любовью ко всему, в чем чувствовалось дыхание совести и вдохновенная мысль. Эти слова звучат несколько пафосно, но, как бы то ни было, их смысл определил все дальнейшее.

Моя глубочайшая благодарность всегда – Юрию Яковлевичу Глазову, моему отцу и любимейшему другу, столь рано ушедшему от нас, и моей приемной матери, мудрому собеседнику Марине Рафальской-Глазовой, человеку с уникальным литературным даром, – мы вместе идем по жизни. Они с отцом подарили мне целый круг своих московских друзей и, что не менее важно, двух братьев, Григория и Якова. Голос дружбы, нас всех связавшей, – «властный, как полюдье, плавит всё наперечёт».

Мир, который мы оставили в России и все же увезли с собой, влился в новую, западную действительность. Я мечтала стать филологом, научилась писать статьи и книги, но к тому, чтобы сказать что-то толковое о Пастернаке, шла много лет. Читатели этой книги будут, вероятно, удивлены тем, что я часто цитирую Кристофера Барнса, хотя уже существует много более поздних биографий поэта. Кристофер Барнс был моим учителем в Университете Торонто, и я бережно храню в памяти его увлеченность русской культурой и совестливое внимание к Борису Пастернаку. Моя самая искренняя благодарность этому замечательному ученому, с такой элегантностью рассказавшему англоязычному миру о жизни русского поэта.

Уже два десятилетия, как я живу в Америке и работаю в Университете Эмори. В этом городе, столь отдаленном от России, у нас постепенно сложился свой дружеский круг, для которого судьбы страны, где мы родились, никогда не уходят на второй план. Дружба с Верой и Олегом Проскуриными, Николаем Копосовым, Диной Хапаевой – радостная сторона нашего бытия. Особенно тепло я хочу поблагодарить Михаила Эпштейна и Марианну Тайманову. Их преданность миру мысли, разговоры с ними, книги, ими написанные или переведенные, стали необходимыми не только мне, но всей моей семье, и это включает моего мужа Кевина Корригана и наших четверых детей. Марианна – самая глубокая благодарность Вам. Сколько вариантов этой книги Вы перечитывали и правили! С какой настойчивостью Вы подчеркивали места, где текст «провисает», и с какой убежденностью советовали избегать повторов, которые я не всегда замечала. Если я упорствовала, на совет вызывался Михаил Эпштейн. Никогда Миша не жаловался, что мы прерываем его работу, но быстро, четко и доброжелательно разрешал наши споры. Восстанавливался мир – легкий, радостный.

Данное издание – расширенный вариант книги, вышедшей в Америке в 2013 году. Хочу искренне поблагодарить переводчиков Владимира Правосудова, Александру Глебовскую и Елену Дунаевскую, а также дизайнера обложки Дмитрия Черногаева. Самая искренняя благодарность Евгению Александровичу Шкловскому, выпускающему редактору издательства, а также Дмитрию Макаровскому, ответственному за верстку книги, и арт-менеджеру Андрею Черкасову, которые поразили меня своей профессиональной точностью и редкой доброжелательностью.

Работая над книгой на русском языке, я потеряла возможность советоваться с Кевином, самым ценным критиком моей прозы; но первый вариант книги, написанный по-английски, он знал досконально. Не могу не вспомнить, как радовался Кевин, когда я получила письмо от Ирины Прохоровой, главного редактора «Нового литературного обозрения», о том, что издательство собирается опубликовать эту книгу. НЛО неизменно дает возможность ученым из других стран дойти до широкого круга русских читателей. Пастернак сказал бы, что подобный мост должен быть особенно ярко освещен, и за этот свет или освещение – глубочайшая благодарность.

Я посвящаю эту книгу моим детям, выросшим удивительно быстро. В моих мальчиках, Джоне и Юрии, я часто вижу манеру держаться и черты моего отца. Главы о Жене Люверс были написаны с мыслями о моих дочерях, Марии и Саре. Есть в этих главах что-то неизбывно личное и вселяющее надежду на все доброе, что не исчезает из нашей жизни.

ВСТУПЛЕНИЕ

Перед любым исследователем Бориса Пастернака встает вопрос: в какой степени изучение философских тем, нашедших отражение в ранней прозе поэта, будет способствовать новому прочтению его творчества? На это трудно ответить однозначно. Общеизвестная усложненность ранних нарративов Пастернака и заявленное им впоследствии неприятие их экспериментаторского стиля выявляют, по сути, два творческих образа автора: ранний и несомненно загадочный Пастернак-авангардист и поздний Пастернак, автор «Доктора Живаго». Этот контраст сказался и на исследовании обоих периодов его прозаического творчества: благодаря их удаленности друг от друга, сегодня, когда политические бури, бушевавшие при его жизни, улеглись, автор «Доктора Живаго» предстает в глазах изощренных знатоков постмодернизма изученным до мелочей и едва ли не банальным сочинителем, тогда как загадочность его ранних рассказов и повестей остается необъяснимо оторванной от изучения остального его творчества.

При этом скудость новых возможностей интерпретации Пастернака-прозаика отнюдь не вызвана недостатком его популярности по обеим сторонам Атлантики. Через полвека после его кончины Пастернака по-прежнему читают по всему миру: он остается одним из немногих русских писателей ХХ века, который сумел стать частью западной культуры – и как автор «Доктора Живаго», и как много переводившийся стихотворец. История его жизни продолжает поражать (или как минимум занимать) читателей, на книжном рынке появляются все новые переводы его знаменитого романа, постоянно публикуются архивные материалы и биографии, а фильмы по «Доктору Живаго» и документальные фильмы о самом Пастернаке, «несоветском» советском писателе, выходят на экран с завидной регулярностью. Но даже если отсутствие новаторских критических подходов к исследованию прозы Пастернака не повлияло на его популярность среди читателей, оно заметно отразилось на энтузиазме исследователей его творчества и усложнило понимание его значения в глазах философов и культурологов. Как и над таинственным Цветковым, персонажем из «Детства Люверс», над Пастернаком нависла опасность стать «посторонним» не только для развития современного искусствоведения и литературоведения, но и для самой сути научного межкультурного дискурса, а именно – опасность остаться в стороне от связей между литературой, философией и психологией – тремя дисциплинами, которые несомненно привлекали писателя на разных этапах жизни. И хотя Пастернак всячески избегал разговоров о влиянии философии на свое мироощущение, нельзя забывать, что летом 1912 года его понимание как философской, так и психологической стороны неокантианства было настолько глубоким, что сам Герман Коген (и это Пастернак любил подчеркивать в своих воспоминаниях) видел в нем будущего философа и предложил остаться в Германии.

Биографические данные неоспоримы. Мы знаем, что в 1909/10 году молодой Пастернак приступил к изучению философии в Московском университете, а весной 1912-го, увлекшись, как и многие, неокантианством, отправился в Марбург, продолжить учебу у ведущих философов того времени Германа Когена и Пауля Наторпа (досконально изучив их работы). Более того, паломничество Пастернака в Марбург не было праздным развлечением, а преследовало крайне амбициозную цель: он намеревался сформулировать (ни много ни мало) теоретическое основание всех научных дисциплин и философии в целом, дабы объяснить эстетику тех, кто являлся менторами его поколения литераторов (Fleishman 1990, 29). Но для осуществления столь эпохальной задачи поездка в Марбург оказалась весьма недолгой: Пастернак отправился в Германию 21 апреля 1912 года и после углубленных занятий и нескольких очень успешных выступлений на семинарах пришел к решению оставить философию. Решение это было столь же стремительным, сколь и непреклонным: 5 июля он все еще собирался поехать в Берлин к Эрнсту Кассиреру, а 17 июля уже подтвердил в письме к другу Александру Штиху новость, которую сообщил родным и друзьям неделей ранее: «Я ставлю крест над философией» (VII: 124)[1]. Однако в течение следующего года Пастернак продолжал изучать философию в Москве, но уже без прежнего воодушевления, а потом ушел из философии навсегда.

И все же, несмотря на явное нежелание Пастернака обсуждать какие-либо последствия и долговременные влияния ранних философских интересов на будущее творчество, собранные исследователями архивные данные свидетельствуют о том, что увлечение философией было для него глубоким и по-настоящему серьезным[2]. Необходимо также отметить, что пропасть, разделяющую в глазах исследователей и читателей ранний и поздний периоды творчества Пастернака, легче переосмыслить именно теперь, в контексте новых научных подходов к Марбургской философской школе. Неокантианство Марбурга, сыгравшее важнейшую роль в формировании культуры Серебряного века, оказалось почти на век отодвинуто в тень философией Мартина Хайдеггера и Франкфуртской школой. Но поскольку этот период почти полного забвения Марбургской школы ушел в прошлое, к философскому багажу Пастернака теперь легче подступиться посредством новых исследований, посвященных философии Германа Когена. Существуют и другие причины, облегчающие подход к этой все еще малоизученной стороне творческого формирования Пастернака.

Опубликованные в 1996 году его студенческие конспекты времен учебы в Москве и Марбурге – двухтомник «Pasternaks Lehrjahre. Неопубликованные философские конспекты и заметки Бориса Пастернака»[3] – приоткрывают завесу над этим «наиболее темным и загадочным периодом» его жизни (Lehrjahre I: 11). Иными словами, публикация собственноручных заметок Пастернака обеспечивает фактографическую сопоставительную базу, позволяя «ввести философские труды Пастернака в контекст напряженных идеологических баталий, которые велись в русской культуре Серебряного века» (Там же).

Насколько же важен этот ранний период занятий философией и сможет ли он оказать нам существенную помощь в осмыслении ранних прозаических произведений Пастернака? Издатели двухтомных «Неопубликованных философских конспектов» удерживаются от каких-либо категорических заключений и не считают возможным или даже желаемым установить прямые взаимосвязи между философскими заметками Пастернака и его литературным творчеством. Кроме того, издатели двухтомника оценивают крайне критически попытки предшественников отыскать в философии Канта, Бергсона, Когена и Гуссерля ключ к Пастернаку-писателю, называя подобные мнения однобокими или даже «ошибочными» (Там же: 13). Свою осторожность они объясняют следующим образом: эту сторону его увлечений нельзя полагать «механически, напрямую связанной с другим вопросом – вопросом о характеристике пастернаковского поэтического мироощущения. Философские чтения были лишь одним и, может быть, не самым главным компонентом этого целого» (Lehrjahre I: 13).

Данный вывод несомненно справедлив, но именно с такой же осторожностью следует подходить к абсолютно всем взаимоотношениям Бориса Пастернака с его наставниками и творческими предшественниками – это касается даже его безусловного восхищения немецким поэтом Райнером Марией Рильке[4]. Ни один из интеллектуальных интересов Пастернака, как задокументированных, так и выводимых умозрительно, нельзя «механически или напрямую» применять к его творчеству: как правило, любые прямые или косвенные сравнения его с другими литераторами и философами не становятся плодотворными для исследования. В 1923 году Евгений Замятин, прозорливый критик и блистательный литератор, прочитав «Детство Люверс», отметил, что даже среди других талантливых экспериментаторов Серебряного века Борис Пастернак остается «без роду и племени»[5]. Флейшман, собрав архивные материалы о социальном окружении Пастернака в 1920‐е годы, отмечает, что его творческая жизнь протекала в изоляции от конкретных событий литературной и культурной жизни того времени (Флейшман 1980, 7). Неоспоримая творческая самобытность раннего Пастернака подтверждается и сохранившимися воспоминаниями, которые свидетельствуют об эксцентричности его общения с окружающими. В изданной в серии ЖЗЛ биографии поэта Дмитрий Быков с удовольствием цитирует замечание Фазиля Искандера о том, что впечатление от лирики молодого Пастернака сильно напоминает общение с «очень пьяным, но интересным человеком» (Быков 2006, 57). И, подчеркнув эту особенность, Быков оценивает раннюю прозу как не заслуживающую серьезного внимания: она «и субъективная, и фрагментарная, и трудная подчас для понимания» (Там же: 434). К этому легко прибавляется вывод А. Жолковского о Пастернаке как «экстатической» личности: «На каждой странице у Пастернака – образы взлета, восторга, сверкания, великолепия» (Жолковский 1994, 283). Действительно, портрет Пастернака, и в особенности раннего Пастернака (равно как и оценка его ранней прозы), сложился уже давно: он предстает как необычно талантливый и пылкий литератор, с трудом понимаемый собеседниками: обычно он «гудел», причем все знакомые отмечали его интонацию – «диковатую, веселую, изумленную» (Быков 2006, 54).

Рассматривая философские мотивы в ранних произведениях Пастернака, я ставлю перед собой задачу переосмыслить этот устоявшийся портрет – воплощение восхищенной и эксцентрической несдержанности. При всей пылкости поэта невозможно не отметить явную уклончивость Пастернака в ответах на вопросы, как именно любимые им художники повлияли на него как литератора. Как замечают почти все его исследователи, не только Юрий Живаго, но и его автор «еще с гимназических лет мечтал о прозе, о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнезд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать» (IV: 66). Более того, упорная уклончивость Пастернака в том, что касалось влияний на его творчество, не исчезла и в послереволюционный период, когда Пастернак уже отказался от своего «веселого гудения» и начал избегать нарочитой усложненности[6]. Он, конечно, никогда не переставал указывать на всех мастеров, которым поклонялся, но на всем протяжении его творческого пути – вне зависимости от того, простым или сложным был его стиль, – концептуальная основа его произведений продолжает ставить нелегкие задачи и перед читателями, и перед критиками.

Как все вышеизложенное влияет на основной замысел нашего исследования, где работы Пастернака будут рассмотрены в свете философских тем? Поясним сразу: мы не намереваемся перечислять всех его предшественников-философов. Цель данной работы более масштабна: показать, что материалы, связанные с его учебой в Москве и Марбурге, помогают осветить один из самых сложных аспектов его поэтики – способность переосмысливать самым радикальным образом те идеи и представления, которые затронули его особенно глубоко. Для Пастернака ученичество – несомненная влюбленность, но всегда поиск нового видения. Так в 1930-e годы он писал в «Охранной грамоте» о цели нового, истинно оригинального искусства, в мире которого он сформировался как художник:

Какое же это было искусство? Это было молодое искусство Скрябина, Блока, Комиссаржевской, Белого, – передовое, захватывающее, оригинальное. И оно было так поразительно, что не только не вызывало мыслей о замене, но, напротив, его для вящей прочности хотелось повторить с самого основания, но только еще шибче, горячей и цельнее. Его хотелось пересказать залпом, что было без страсти немыслимо, страсть же отскакивала в сторону, и таким путем получалось новое (III: 210).

Иными словами, занятия Пастернака философией будут рассматриваться нами как один из наиболее важных ключей к пониманию динамической напряженности его мышления – того, что он называл так прозаично и ненаучно «отскакиванием в сторону». Мы покажем также, что оригинальность его подхода к корневым положениям философии проследить легче, особенно после появления «Неопубликованных философских конспектов», чем его часто неуловимое взаимодействие с художниками, для него особенно близкими. Отметим также, что на первых страницах «Охранной грамоты» Пастернак охотно признается в том, что постоянно расширявшаяся пропасть между ним, его читателями и предшественниками возникала не из чистой случайности или по писательской мимолетной прихоти: эта пропасть являлась для него необходимым условием создания художественной прозы:

Ему [читателю] по душе места, дальше которых не простирались его прогулки. Он весь тонет в предисловиях и введеньях, а для меня жизнь открывалась лишь там, где он склонен подводить итоги. Не говоря о том, что внутреннее члененье истории навязано моему пониманью в образе неминуемой смерти, я и в жизни оживал целиком лишь в тех случаях, когда заканчивалась утомительная варка частей и, пообедав целым, вырывалось на свободу всей ширью оснащенное чувство (III: 150).

Сравнение собственного творчества с птицей, которая, налакомившись с тарелок прошлого, наконец вырвалась на волю, сопровождается здесь упоминанием о смерти, и это подчеркивает, что Пастернак воспринимает сам процесс принятия того или иного влияния как радикальную метаморфозу, которая видоизменяет или даже стирает разрозненные элементы прошлого. И, уже не удивляясь растерянности читателей, Пастернак как бы наслаждается своим тщательно спланированным побегом.

Любил ли Пастернак, став «артистом в силе», свою раннюю прозу или разочаровался в ней – для нашего анализа это менее важно, чем необходимость продемонстрировать, что настоящая проблема ранней прозы Пастернака – тщательно скрытые концептуальные корни его видения – отнюдь не тривиальна. Если в докладе «Символизм и бессмертие» в 1913 году Пастернак говорил о необходимости субъективного «взгляда» – «в субъективности мы поучаемся видеть нисколько не принадлежность личности, но свойство, принадлежащее качеству вообще» (V: 318), то, написав «Доктора Живаго», он определял свою роль в искусстве гораздо проще: «…жизнь – это большое заседание. Каждый на нем может сказать свое слово. Но нельзя же говорить вечно – надо уступить свое место другому. Я сказал свое слово – мысль о смерти меня не пугает…» (Ивинская 1978, 339). То есть при всем различии стиля и тона Пастернак никогда не отказывается от необходимости личностного видения, даже когда художник, по его определению, является частью индивидуального «качества» человечества или принят на «большое заседание» сказавших свое слово. Эта манера творческой работы сыграет важнейшую роль в его понимании роли художника в мире, где этические стороны поведения определялись уже новой и неприемлемой для него идеологией.

Будучи начинающим поэтом, Пастернак мечтал о поприще прозаика, и наше исследование направлено на изучение его художественных поисков именно в прозе, хранящей, как мы собираемся доказать, следы его несомненно глубокого увлечения философией. Из всех ранних прозаических опытов, написанных до 1918 года, только «Апеллесова черта», «Письма из Тулы» и «Детство Люверс» нашли издателя вскоре после их создания. Однако анализ этих произведений невозможен без обращения к более обширному корпусу прозаических работ, включая ранние художественные, критические и литературные статьи и, конечно, его философские заметки. Взаимоотношения поэзии и прозы предполагают отдельное исследование, и по этой причине в данной работе основное внимание будет уделено именно прозе, а разговор о поэтическом творчестве Пастернака, при всей его важности, будет сведен к минимуму. Основной замысел этой книги – показать, что, когда мы встречаем в текстах Пастернака увлечение тем или иным философом, писателем, поэтом, близким ему по духу и мировоззрению, дело не только во «взлете, восторге, сверкании» (Жолковский 1994, 92), но и в серьезном переосмыслении творчества его предшественников и собеседников, причем именно к такому искусству Пастернак всегда целенаправленно стремился.

Глава 1, О характере философских влияний в ранней прозе Пастернака, посвящена загадочному нежеланию Пастернака раскрывать источники в целом и философские влияния в частности; для этого проведено сопоставление его воспоминаний о марбургском периоде в «Охранной грамоте» с сохранившимися архивными материалами того периода.

Глава 2, Ассоциативные связи по сходству и по смежности: Борис Пастернак и Роман Якобсон, содержит анализ философских корней оппозиции метафора/метонимия, которую к прозе Пастернака в 1935 году впервые применил Роман Якобсон. Аналитический tour de force Якобсона, его мастерское использование теоретического и прикладного анализа, по-прежнему является определяющим для всех научных подходов к прозе поэта[7], даже когда исследователи выражают несогласие с выводом Якобсона, что метафоры и символы в произведениях Пастернака не определяют «разработку и развитие лирической темы» (Якобсон 1987, 328). Теоретические открытия Якобсона подвергаются здесь сомнению ввиду того, что Пастернак в 1913 году первым предложил противопоставить ассоциации по смежности и сходству, позаимствовав эти термины у Дэвида Юма и расширив соответствующую проблематику в контексте критики Канта. Тщательно проанализировав философские заметки Пастернака, ранние рецензии и статьи, в том числе и «Вассерманову реакцию», столь важную для выводов Якобсона, мы приходим к заключению, что сам Пастернак никогда не рассматривал как жесткую оппозицию взаимоотношения между сходством и смежностью, а видел в этих понятиях полюса изменчивого континуума взаимоотношений с языком, считая данный континуум характерным для подлинного поэтического творчества.

Глава 3, «Апеллесова черта»: поэт, окруженный мраком, служит отправной точкой для литературоведческого анализа ранней прозы Пастернака. Глава посвящена рассказу, написанному в 1914 году, довольно трудному для анализа и понимания. Загадочный герой «Апеллесовой черты», Генрих Гейне, рассматривается нами не как странствующий поэт, носящий имя знаменитого немецкого поэта, а как вневременной «априорист лирики», вернувшийся из темной ночи блужданий в бескрайнем времени и пространстве, а потом вновь исчезнувший в ней, но при этом переиначивающий каждодневную реальность силой своей личности и таланта.

Глава 4, «Письма из Тулы»: Was ist Apperzeption? – средоточие основных тем книги. В ней предпринята попытка продемонстрировать способность Пастернака не просто аргументировать конкретные философские идеи, a превращать философский аргумент в художественное пространство со множеством взаимосвязей и образных оттенков. Здесь рассматривается непростой и на первый взгляд наименее интересный из его рассказов, «Письма из Тулы». Однако по ходу анализа мы подчеркиваем главенствующую роль кантовской теории апперцепции – предмета, которому Герман Коген, согласно воспоминаниям Пастернака о Марбургской школе в «Охранной грамоте», обучал своих студентов с особым рвением. Пересмотр Пастернаком идей Канта понимается в этой главе как ключ не только к структуре повествования; философский подтекст проливает свет на более широкое понимание Пастернаком преобразующей и всеинтегрирующей силы творческого видения. Здесь же рассматривается мотив роли «другого» в автономном развитии личности. Эта установка Германа Когена на роль «другого» трактуется нами как фундаментальный сдвиг философской парадигмы, который Пастернак осмыслил и применил в одном из самых смелых и недооцененных литературных экспериментов, по сути предвозвещающем художественные находки Хорхе Луиса Борхеса (писателя, на которого, кстати, повлиял другой студент из Марбурга, Хосе Ортега-и-Гассет).

Глава 5, Поиск интеллектуального контекста: от «Писем из Тулы» к «Детству Люверс», посвящена рассмотрению писем за 1918 год, дневников, а также отрывков, не включенных в повесть «Детство Люверс». Сравнивая в корне на первый взгляд различные концепции этих двух произведений, мы проследим, как интерес Пастернака перенаправляется с описания сознания поэта к сознанию взрослеющей девочки и, что не менее важно, к пониманию возрастной психологии в том ее варианте, в котором она была представлена у ближайшего соратника Когена – Пауля Наторпа. В этом же контексте мы рассмотрим незаконченное произведение Пастернака «Заказ драмы» (1910), где автор концентрирует внимание на трех ступенях развития музыкально одаренных детей. Разбор «Заказа драмы» позволяет предположить, что в композицию «Детства Люверс» включены именно три эти ступени (или уровни сознания), но в отличие от «Заказа драмы» Пастернак не акцентирует их столь отчетливо. Рассматривается здесь опять же и роль «другого», столь значительная для этики Германа Когена.

Глава 6, «Долгие дни» в «Детстве Люверс»: хронология восприимчивого сознания, посвящена анализу первой части повести. Структура повествования «Долгих дней» сравнивается с двумя первыми уровнями конструкции незаконченного раннего рассказа Пастернака «Заказ драмы». Из этого сравнения становится очевидным, как виртуозно Пастернак использует ряды ассоциаций по смежности, называемые Якобсоном приемами метонимии. Действительно, ассоциации по смежности помогают писателю показать процесс взросления маленькой девочки. В конце главы приведена таблица I «Проницаемые границы личности и хронология восприимчивого сознания».

В главе 7, «Посторонний» в «Детстве Люверс»: разрывы в хронологии и столкновение с другими мирами, рассматривается возникновение новых метафорических тропов, которые помогают представить становление и развитие творческой личности. Так растущая девочка начинает замечать то, что можно назвать духом времени, – подноготную событий, приходящих в ее жизнь как бы извне. Одновременно эта вторая часть повести может восприниматься как интертекстуальная реверсия сюжета лермонтовского «Демона». Здесь также прослеживается отражение влияния Александра Скрябина (и «сверхчеловеческого» духа его музыки) на становление раннего Пастернака. В конце главы приведена таблица II «Столкновение обитаемых и необитаемых пространств», в которой отражена трансформация метонимических отношений в метафорические тропы, сконструированные как более сложные и многомерные миры, не существующие друг без друга.

В заключении, Мир символов Пастернака: проза и философия, суммируются результаты исследования и феномен неприятия Пастернаком своей ранней прозы. Здесь мы подчеркиваем, что отказ Пастернака от ранних произведений связан не только с усложненностью их повествовательного стиля, но и с переоценкой духовной роли «другого». В молодости он воспринимал духовную интенсивность творческого сознания как отблеск высшего мира, который, проникая в повседневность, меняет ее, но поздний Пастернак не доверяет полностью этому юношескому видению, и мы наблюдаем его растущее сопротивление этим высшим личностям-духоносителям. Одновременно Пастернак также отходит от тем, основополагающих для эстетики кантианской и неокантианской школы. В поздней прозе Пастернака место носителей высокого априорного духа занимает природа, и понимание ee сущности влияет не только на человеческую судьбу или становление личности, но и на ход истории. Поэтому в первых главах «Доктора Живаго» не Цветков, Гейне или Скрябин, а метель стучится в окно и будит маленького Юрия Живаго, зазывая его в будущее. Это явное различие между ранним и поздним творчеством, более существенное, чем может показаться изначально, проливает свет на художественные искания писателя. Несомненно, подход Пастернака к судьбе человека, родившегося в тяжелейший период истории, потребует с годами нового видения и нового построения образов, и все же, как мы покажем в нашей книге, наиболее значимые концепции, метаморфозы и смыслы его творческих поисков нельзя выявить без внимания к его ранней прозе.

ГЛАВА 1

О ХАРАКТЕРЕ ФИЛОСОФСКИХ ВЛИЯНИЙ В РАННЕЙ ПРОЗЕ ПАСТЕРНАКА

Михаил Бахтин, которому так и не довелось побывать в Марбурге, говорил о Германе Когене как о мощнейшем факторе своего внутреннего становления: «Это был замечательный философ, который на меня оказал огромное влияние, огромное влияние, огромное» (Дувакин 1996, 36). У Пастернака мы нигде не находим отражения подобных чувств или любой четко обозначенной оценки философии Когена, и это несмотря на то что в «Охранной грамоте» предложение поехать на учебу в Марбург представлено как незабываемое событие, насыщенное множеством скрытых отсылок и смыслов. Если верить описанию в «Охранной грамоте», совет поучиться у Когена Пастернаку дает Дмитрий Самарин[8] во время встречи в холодной, полузаброшенной кофейне Café Grec[9]. Слово «Марбург» произнесено, образ города обозначен, и почти сразу же после этого февральская метель начинает мести все сильнее и сильнее. Похожие на крупу снежинки, увлекаемые ветром, свиваются в восьмерки (или, если посмотреть под другим углом, в знаки бесконечности) – точно такими же движениями моряки наматывают трос и сворачивают сети… или возвещают о готовности юноши отправиться в судьбоносное странствие длиною в жизнь:

Погода переменилась. Поднявшийся ветер стал шпарить февральскою крупою. Она ложилась на землю правильными мотками, восьмеркой. Было в ее яростном петляньи что-то морское. Так, мах к маху, волнистыми слоями складывают канаты и сети. […] Я не мог позабыть о слышанном, и мне жалко было городка, которого, как я думал, мне никогда, как ушей своих, не видать (III: 165–166).

После столь многозначительной и многообещающей увертюры отсутствие сколько-нибудь четких отсылок к философии Когена или прямого признания его интеллектуального влияния на автора – будь то в «Охранной грамоте» или же в других произведениях – заставляет теряться в догадках. Особенно странным это выглядит, если учесть, что в Марбурге Пастернак не просто изучал философию, а погрузился в нее с головой и в итоге получил самые высокие оценки (о чем сам не раз упоминал)[10].

Разумеется, отсутствие прямых упоминаний о том, что именно привлекало Пастернака в неокантианстве Когена, является не единственным примером его нежелания истолковывать идеи, когда-то интересовавшие его в области философии, но от этого сам факт молчания не становится менее удивительным. Ни один исследователь ранней прозы Пастернака не стал бы отрицать влияния неокантианства на писателя, равно как и не забыл бы отметить важность его учебы в Марбурге. В то же время невозможно не обратить внимания на некоторую недосказанность в критических работах, предметом которых является поиск и установление философских основ творчества Пастернака[11]. В предисловии к публикации философских конспектов Пастернака Флейшман лаконично и убедительно отмечает, что попытки пролить свет на систему философских предпочтений, связанных с Марбургом, были пресечены самим поэтом: «В „Охранной грамоте“ он признавался в своем глубоком интересе к философии. Однако, описав свою учебу, Пастернак оставил читателей в неведении относительно того, в какой именно философской школе следует искать „философский ключ“ к его творчеству» (Lehrjahre I: 12).

И эта недосказанность оставалась присуща писателю на протяжении всей его жизни. Даже когда Пастернак создает в «Докторе Живаго» портрет философа, способного оказать сильное и продолжительное влияние на главного героя романа, он не забывает заверить читателя в том, что Николай Николаевич Веденяпин не принадлежит ни к одной из философских школ, что Толстой повлиял на него куда сильнее, чем Кант, и что даже в Московском университете того времени он держится особняком:

Скоро среди представителей тогдашней литературы, профессоров университета и философов революции должен был появиться этот человек, который думал на все их темы и у которого, кроме терминологии, не было с ними ничего общего. Все они скопом держались какой-нибудь догмы и довольствовались словами и видимостями, а отец Николай был священник, прошедший толстовство и революцию и шедший все время дальше. Он жаждал нового (IV: 10).

О каких бы то ни было определенно обозначенных философских истоках веденяпинской мысли в романе тщательно и решительно умалчивается.

Каковы же причины этой явно сознательной недосказанности, типичной для Пастернака при очевидном значении той роли, которую философия сыграла (или была должна сыграть) в его личностном становлении? В «Моем Пушкине» Цветаева говорит, что ей (как в искусстве, так и в жизни) нравятся влюбленные расставшиеся или расстающиеся[12]. Пастернак же в равной мере настойчиво описывает в виде череды расставаний и прощаний именно интеллектуальные и творческие влюбленности[13]. Большинству читателей Пастернака хорошо известны те отрывки из «Охранной грамоты», где он объясняет причины своего решения порвать как со Скрябиным, так и с Когеном; доступна и собранная фактологическая информация по этому вопросу. Однако ключ к пониманию мотивов писателя лежит не столько в поиске прямых объяснений в его воспоминаниях, сколько в восприятии этих текстов как хранилищ скрытых и довольно сложных загадок, тонких ускользающих намеков и ложных ориентиров.

В этой главе мы воспринимаем такую уклончивость Пастернака как прямой вызов, на который наше исследование должно найти ответ, чтобы яснее понять принципы и тропы, лежащие в основе его рассказа о сделанном выборе. Нашей целью становится анализ известных и все же загадочных решений: порвать с музыкой, а затем с философией, так детально (и не всегда правдиво) описанных в «Охранной грамоте» (разделы 1.1–1.2). По ходу анализа мы сравним страницы воспоминаний Пастернака с его философскими дневниками и архивными свидетельствами периода пребывания в Марбурге, а также с письмами родным и друзьям, написанными в столь важном для него июле 1912 года (раздел 1.3). Те фрагменты «Охранной грамоты», где Пастернак объясняет свое бесповоротное решение порвать как со Скрябиным, так и с Когеном, равно как и собранные по этому поводу факты, знакомы читателям Пастернака[14]. Однако суть нашего анализа заключается в том, чтобы подойти к его воспоминаниям не как к прямолинейным «лобовым» объяснениям, а как к примерам уклончивого и отчасти хитроумного лицедейства (раздел 1.4). Далее мы покажем, что тропами описаний этих событий руководит сложная нарративная стратегия, которую мы надеемся выявить при сопоставлении воспоминаний поэта с более однозначными архивными свидетельствами[15].

1.1. «Охранная грамота»: прощание с музыкой и расправленные крылья души

Несмотря на то что в «Охранной грамоте» содержатся на первый взгляд непоследовательные и сбивающие с толку обоснования резких и бесповоротных решений, сопоставление двух моделей расставания – с музыкой и философией – все же позволяет понять ту роль, которую предстояло сыграть философии в творческой жизни Пастернака. Тщательнейшим образом исследовав «Охранную грамоту», Кристина Поморска приходит к выводу, что основные паттерны «инвариантов» отношений Пастернака будь то с композитором Александром Скрябиным, философом Германом Когеном или, позднее, с поэтом Владимиром Маяковским остаются удивительно устойчивыми: «Всё […] оборачивается неудачей» (Pomorska 1975, 66). Но так ли это? Даже если неудачи представляются очевидными при поверхностном рассмотрении этих событий, неизменно связанных с расставанием, Пастернак выстраивает повествование таким образом, чтобы дать понять: его решения, пусть и кажущиеся излишне жесткими или беспорядочными[16], свидетельствуют о глубоких внутренних процессах, непостижимых для любого стороннего наблюдателя, но при этом как бы полускрывающих осознание личной победы и даже торжества. Более того, представления о будущем, выстраиваемые поэтом в момент прощания с музыкой, а затем с философией, ни в коей мере не идентичны. Скорее наоборот, различия между ними, пусть и очерченные как бы вскользь, формулируют часть ключевых тем творчества Пастернака[17] – а именно манеру его взаимодействия с предшественниками. Иными словами, речь далее пойдет о том построении повествования, в которое облекаются его признания или, скорее, сокрытия влияний со стороны кого бы то ни было.

Так, решение Пастернака бросить музыку сопровождается рядом образов, в высшей степени характерных для его творчества, включая обращение к «окрыленной воле». Описывая свою растерянность и трудность выбора, Пастернак указывает – как бы мимолетно – на готовность к полету и на рождение свободного «я», не сковываемого и не унижаемого наложенными на самого себя ограничениями[18]:

Но музыка была для меня культом, то есть той разрушительной точкой, в которую собиралось все, что было самого суеверного и самоотреченного во мне, и потому всякий раз, как за каким-нибудь вечерним вдохновеньем окрылялась моя воля, я утром спешил унизить ее, вновь и вновь вспоминая о названном недостатке (III: 153; курсив мой. – Е. Г.).

Вольный прорыв души не столько декларируется, сколько угадывается в описании настроения, с которым Пастернак покидает дом Скрябина: само событие плотно упаковано в один стремительно прочитываемый абзац, который именно в силу своей краткости и сдержанности звучит столь убедительно. В первую очередь, Пастернак нарочито подчеркивает яркость переживаний: «Как ни возбуждала весть, которую я нес домашним, на душе у меня было неспокойно» (III: 156). При этом благодаря тщательному подбору слов, акцентирующих повторяющееся слово «душа», сам процесс принятия решения подразумевает не столько крушение былых стремлений (хотя боль от крушения прошлого несомненна)[19], сколько формирование нового внутреннего душевного состояния. И эта как бы вдруг родившаяся возбужденность начинает влиять на окружающий мир. Если сразу после встречи со Скрябиным перемена ощущается только Пастернаком, само решение, пока еще глубоко личное и сугубо внутреннее, ищет выход во внешнее пространство, и душевное беспокойство уже пронизано предчувствием будущей победы над окружающим миром – Москвой, родным городом Пастернака[20]:

Но все больше походило на радость сознанье, что именно этой грусти мне ни во чьи уши не вложить и, как и мое будущее, она останется внизу, на улице, со всей моею, моей в этот час, как никогда, Москвой (III: 156).

Способность души растворяться в окружающем пространстве всепоглощающим вибрирующим эхом (троп, характерный для Пастернака[21]) уверенно, но при этом как бы мельком обозначается поэтом в ходе инстинктивно совершаемого поворота к его подлинному призванию. Его будущее как поэта на этом этапе еще скрыто: после прощания со Скрябиным Москва демонстрирует свое независимое и уравновешенное «единодушие московской ночи» (Там же). Но уже чуть позднее Москва меняется, обещая победу в не столь далеком будущем, и сам город становится соучастником нового состояния поэта. В то же самое время старый «мир» рушится и преобразуется: «Совершенно без моего ведома во мне таял и надламывался мир, еще накануне казавшийся навсегда прирожденным»[22] (III: 155).

«Окрыление воли», традиционный образ освободившейся души, впервые появляется в «Охранной грамоте» в форме быстро мелькнувшего видения будущего победного завоевания Москвы[23], но отголоски этого образа постоянно встречаются у Пастернака, когда речь идет о роли поэзии в его жизни. Радость, вызываемая полетом, находит отражение в названиях (равно как и в самих стихотворениях) его первых поэтических сборников «Близнец в тучах» (декабрь, 1913) и «Поверх барьеров» (1914–1916). Образ расправленных крыльев, как своего рода вызов, брошенный смерти, появляется в знаменитых «программных» стихотворениях Пастернака, написанных в самые разные периоды его творческой деятельности. Это и «Рослый стрелок, осторожный охотник» (1928), и «Ночь» (1956). Та же тема присутствует в последней строфе «Августа» (1953): «Прощай, размах крыла расправленный, / Полета вольное упорство» (IV: 532). Чувство падения свысока – это стремительное прекращение полета длиною в жизнь – вложено в одно из последних его стихотворений, «Божий мир» (1959): «Я ведь тоже упал с облаков» (II: 195). В том же стихотворении Пастернак размышляет о том, что настало время, когда не он сам, а его книги будут продолжать полет по странам и континентам. Самому же ему, потерпевшему крушение и упавшему на землю, остается лишь ходить «по кошачьим и лисьим следам» – очевидная отсылка как к царству зверей, так и к управляемому инстинктами поведению других писателей, соседей Пастернака по Переделкину (и, вполне вероятно, к его собственной, проявившейся на инстинктивном уровне, как бы прирученной и одновременно зверино-дикой способностью выжить в катастрофе и прожить еще немного):

По кошачьим следам и по лисьим,

По кошачьим и лисьим следам

Возвращаюсь я с пачкою писем

В дом, где волю я радости дам.

Горы, страны, границы, озера,

Перешейки и материки,

Обсужденья, отчеты, обзоры,

Дети, юноши и старики (Там же).

Итак, тяга, порыв к свободному полету, то есть обращение к поэзии и погружение в нее, наглядно присутствует в этом первом автобиографическом произведении Пастернака, когда решение бросить музыку оказывается связанным с внутренним пробуждением, с душевным ростом и с совершенно сознательным пониманием потенциальной властной энергии этого решения.

1.2. Ви́дение философии «во плоти»

Не менее примечательным представляется то, что образ распростертых в свободном полете крыльев, несмотря на всю очевидность его отсылок как к Платону, так и к Владимиру Соловьеву[24], не дает никаких подсказок относительно отъезда Пастернака из Марбургского университета, где ранее он записался на два семинара: по Готфриду Лейбницу – к Николаю Гартману и по Канту – к Герману Когену[25]. Скорее, уход от философии, описанный в «Охранной грамоте», предлагает читателю абсолютно новый собирательный образ, тщательно выстроенный из нарративных загадок и уловок, являющихся при этом искуснейшим описанием интеллектуальной пропасти, лежавшей между двумя философскими школами, занимавшими мысли Пастернака в Марбурге.

На первый взгляд содержание его занятий кажется скрытым за противоречиями повествования, и читатель переживает настоящее потрясение, когда Пастернак с поразительным равнодушием сообщает о решении прекратить посещать оба семинара, прервать обучение у Когена (о котором он с таким восторгом и увлеченностью отзывался не только в «Охранной грамоте», но и в письмах, написанных буквально за пару дней до столь неожиданного решения)[26]. Количество загадок, связанных с этим ключевым для судьбы Пастернака решением, увеличивается по нарастающей, если мы обратимся к новым исследованиям, указывающим на его несомненную увлеченность философией[27]. Более того, в описаниях своего неожиданного выбора пути в «Охранной грамоте» поэт как бы старается убедить читателей, что он решил сменить специальность и вообще род занятий из‐за – ни больше ни меньше – беспорядка в его комнате, образовавшегося вследствие его полнейшего погружения во всезахватывающую работу.

Действительно, пастернаковское описание комнаты отражает атмосферу полной сосредоточенности, но невозможно не заметить, что он связывает книжный хаос с подчеркнуто некантианской концепцией мышления, которое начинает жить своей растительной жизнью – независимой ни от целей приезжего студента, ни от его логических умственных построений, ни даже от упорядоченной обстановки дома, в котором молодой человек снимает комнату:

Я переживал изученье науки сильнее, чем это требуется предметом. Какое-то растительное мышленье сидело во мне. Его особенностью было то, что любое второстепенное понятье, безмерно развертываясь в моем толкованьи, начинало требовать для себя пищи и ухода, и когда я под его влияньем обращался к книгам, я тянулся к ним не из бескорыстного интереса к знанью, а за литературными ссылками в его пользу. Несмотря на то, что работа моя осуществлялась с помощью логики, воображенья, бумаги и чернил, больше всего я любил ее за то, что по мере писанья она обрастала все сгущавшимся убором книжных цитат и сопоставлений. А так как при ограниченности срока мне в известную минуту пришлось отказаться от выписок, взамен которых я просто стал оставлять авторов на нужных мне разгибах, то наступил момент, когда тема моей работы матерьялизовалась и стала обозрима простым глазом с порога комнаты. Она вытянулась поперек помещенья подобьем древовидного папоротника, налегая своими лиственными разворотами на стол, диван и подоконник (III: 182–183).

Так, несмотря на всю странность решения бросить философию из‐за необычно сильного увлечения ею, ярко выраженного во множестве раскрытых книг, в этом описании довольно четко кристаллизуется троп, обладающий стратегической значимостью: описание органического, интертекстуального, разнонаправленного мыслительного процесса, который подрывает, пусть на данном этапе имплицитно, неорганические принципы кантианской и посткантианской философии разума.

Раскинувшийся подобно грозному дракону, это новое комнатное растение, «древовидный» книжный папоротник постоянно расширяющихся научных интересов, разрастается, пускает извивающиеся корневые побеги, ищущие питательную среду, и «материализует», по словам Пастернака, «тему его научной работы», в которой нечто похожее на лейбницевское «органическое тело» – «всякое органическое тело живого существа […] своего рода божественная машина, или естественный автомат, который бесконечно превосходит все автоматы искусственные» (Лейбниц 1982, 423), – противостоит логическому миру философии Канта и Когена. Иными словами, комната отражает не просто изучение философии, а описание интеллектуальных составляющих двух семинаров, на которые Пастернак записывается в Марбурге. И в таком случае возникает неизбежный вопрос: не рисует ли здесь Пастернак, пусть бегло, сам процесс размышлений как разрастающееся живое органическое тело, требующее питания и ухода и представляющее угрозу абстрактной и логической деятельности разума?

Заметим, что этот как бы скрытый и одновременно явно обозначенный контраст между «лиственными разворотами» книг и неорганическим мышлением, характерным для философии Канта и его последователей, навсегда сохранится в произведениях Пастернака. Даже беглое и самое поверхностное знакомство с его образной системой позволяет сделать вывод о том, что он предпочитает не противопоставлять, а объединять мир природы и неорганические формы мысли, рассматривая их в рамках единого органического процесса и отказываясь проводить различия между ними[28]. Так, в ранних стихотворениях 1913 года «Эдем» и «Лесное» голос поэта можно услышать в разговорах леса[29]: «Я историческим лицом вошел в семью лесин» (I: 64)[30]. И он с полной уверенностью заявляет, что сам является непосредственным выразителем изначально беззвучных процессов в природе[31], поскольку даже сырость травы и густота листвы в непроходимом лесу живут и обретают свой голос через его творчество:

Лишенный слов – стоглавый бор

То – хор, то – одинокий некто…

Я – уст безвестных разговор,

Я – столп дремучих диалектов (I: 327).

В его поздней прозе мы продолжаем видеть то же ясное и четкое сопоставление процессов умственного труда с созреванием природных сил. Мы припоминаем, например, что любовь Юрия Живаго к Ларе становится еще пронзительнее благодаря ее способности читать «так, точно это не высшая деятельность человека, а нечто простейшее, доступное животным» (IV: 291). И, именно это потенциальное единство между реальностью, доступной разуму, и живой природой предстает в «Охранной грамоте» как объяснение ухода от философии Марбурга. И несмотря на незавершенность этого (словно наскоро) эскизно намеченного образа, мы уже видим зарисовки «ризомы» Делёза и Гваттари – понятия, которое эти современные философы, оппонирующие Канту, сформулируют гораздо позднее, как «победное вторжение растительного в нас» (Deleuze, Guattari 1987, 12).

Иначе говоря, мы начинаем различать довольно необычную черту в образной системе пастернаковской прозы. С одной стороны, автор заставляет нас поверить в некую эксцентричность, даже нелепость своего темперамента, характеризуя себя как человека, запутавшегося в объяснениях и уверяющего читателя, что занятия философией были брошены по причине воцарившегося в комнате хаоса. Но одновременно, завладев вниманием читателя через это несуразное объяснение, он дает четкий прообраз предстоящего ему как писателю при помощи одной-единственной фразы, брошенной как бы невзначай: «И когда дорогой я видел в воображении мою комнату, я, собственно говоря, видел во плоти свою философию и ее вероятную судьбу» (III: 183). Так, создавая видимость себя как рассказчика, пребывающего в беспечном неведении относительно противоречий в собственных воспоминаниях, Пастернак рисует будущее своей творческой судьбы, увиденное разом «во плоти», и слова эти не обязательно истолковывать исключительно как повод для полного разрыва с философией. Образ раскрытых книг с «лиственными разворотами», которые тянутся «за литературными сносками», может оказаться и рассказом об открытии нового пути в философии, требующего, однако, ухода от университетских занятий и от прежней лояльности неокантианству.

Именно это прочтение представляется более правдоподобным, если вспомнить о том, что увиденное растение из раскрытых книг является воплощением постоянных перекрестных связей между философскими идеями, развиваемыми «с помощью логики, воображенья, бумаги и чернил» и литературными текстами, не имеющими ничего общего с логикой: «Когда я […] обращался к книгам, я тянулся к ним не из бескорыстного интереса к знанью, а за литературными ссылками в его пользу» (III: 182–183). Инстинктивно ощущаемая правильность этого нового пути поддерживается и вполне очевидным лингвистическим каламбуром или созвучием между пастернаковским «растительным мышлением», «сидящим в нем», и «овощными» коннотациями его собственной фамилии[32]. Но, скорее всего, этот папоротник из книг можно интерпретировать как отображение непосредственного осознания, что бурный вегетативный рост «философии во плоти» обладает всеми природными свойствами вида и будет упорно, по-дарвиновски, бороться за выживание, не позволяя поэту полностью отвергнуть философию: просто его занятия примут иную, в высшей степени индивидуальную форму существования, свойственную лишь ему и абсолютно чуждую для других.

Иными словами, описание беспорядка из разрастающихся книг представляется своего рода образной декларацией, заявляющей о новом способе существования в ареале философской мысли[33], скрытой, пожалуй, даже в многозначной игре со словом «лист». Веер листьев-страниц, раскинувшихся по пути от философии к литературе, в равной мере пропитан и сокрыт буйством жизни, привычками и интересами, смятением и видением будущего. Но при этом растущая «вегетативная» книга-растение[34] представляет собой тщательно продуманный вызов неокантианству Марбурга и его подчеркнуто логической методологии, оторванной от вторжения природы в мысленные процессы человека. Образ этого вызова и его отзвуков в глубокой древности, с ее драконами и живыми ветвями могучих растений, занимает место рядом с представлениями о туго спеленатых крыльях души, настойчиво требующих свободы в тех фрагментах текста, которые посвящены музыке и сокрушительному великолепию Скрябина[35].

1.3. Между Лейбницем и неокантианством. Архивные материалы и неопубликованные философские конспекты

Поскольку в объяснении отъезда из Марбурга имплицитно прослеживается философская дилемма единства и противоположности природы и разума, Пастернак, по всей видимости, осознавал, что предпосылок у этого древа познания гораздо больше, чем листьев и страниц у «древовидного» растения, разлегшегося в его комнате. В неполный список входят неоплатоническое представление о том, что созерцание природы можно дополнить интеллектуальным осмыслением[36], кантовское исследование многопричинности через образ древесных листьев[37], и еще более четко – исследование природы и инстинктов у Спинозы и Лейбница[38], столь важное для мыслителей-романтиков[39]: в первую очередь, сюда относятся «натурфилософия» Шеллинга и «Опыт объяснения метаморфозы растений» Гете. Но для Пастернака в этом образе отразился еще и более конкретный интеллектуальный контекст, имеющий непосредственное отношение к семинарам по Лейбницу и Канту.

Еще до Марбурга Пастернак должен был ощущать нестыковки между погружением в неокантианство[40] и своим прежним восхищением Лейбницем и «Натурфилософией», интерес к которым в нем пробудил его московский преподаватель Густав Шпет[41]. Был Пастернак и прекрасно осведомлен о философских спорах, касавшихся возможной преемственности или отсутствия таковой между умственной деятельностью и жизнью природы. В этом смысле его письма из Марбурга за июнь и июль 1912 года весьма красноречивы: во-первых, они проясняют, что его решение уехать из Марбурга созрело самым буквальным образом между его двумя выступлениями с рефератами на семинарах: первый был зачитан 27 июня на семинаре Гартмана, где Пастернак говорил о Лейбнице (VII: 113), а последний, посвященный этике Канта, встретил на семинаре у Когена 8 июля особо теплый прием (VII: 117), когда почти сразу же, несмотря на успех, решение об отъезде было принято.

Как подчеркивает Флейшман, самые тягостные переживания Пастернака не были напрямую связаны с курсом Когена. Скорее всего, их источником были «отрицательные впечатления» от семинара Николая Гартмана о Лейбнице (Lehrjahre I: 83). Но поскольку Гартман в 1912 году был ярым приверженцем неокантианства и Марбургской школы, раздражение Пастернака свидетельствует не только о резкой антипатии к Гартману, но и о довольно серьезном разочаровании в самом подходе Марбургской школы к философским истокам романтизма. Так, в письме к Александру Штиху, датированном 27 июня, то есть сразу после своего первого выступления, Пастернак ставит под сомнение подход Гартмана и хвалит свое «старое» московское понимание Лейбница, еще раз повторяя, что более всего он сам согласен с прочтением, предложенным именно Гербартом, – оно куда правильнее, чем трактовка Гартмана:

О Лейбнице я прочел. Сложно: проф. не дал мне развить тех мест, где я если не оригинален, то, во всяком случае, стараюсь восстановить тонкое и единственно правильное понимание Лейбница, которое в свое время дал Гербарт (VII: 113).

Хотя остается непонятным, в каких именно местах Пастернак считал себя особенно осведомленным, «Неопубликованные философские конспекты» за 1910 и 1911 годы (когда его интерес к Лейбницу был особенно интенсивным[42]) проясняют многое. Вслед за Гербартом[43] Пастернак увлекся духовным раскрытием идей, идущим через материальное содержание природы и развивающимся посредством агрегации монад. Соответственно, изучая интерпретацию Лейбница через Гербарта, Пастернак прежде всего интересовался динамической последовательностью, даже прогрессией, духа и души в нашем физическом «организме»:

Л<ей>бн<и>ц – монист. Монады духовн<ые> непротяж<енные> единицы, которым присуще внутр<енние> состоян<ия>: способн<ость> пр<е>дст<а>вл<ения>. […] Монады – духовн<ые> атомы. Организм наш = комплекс монад с иерархич<еским> отношением. Монада души господствует. Мон<ада> души – прост<ая> субстанция – неразрушима.

Гербарт: реалии. Одна из реалий душа (Lehrjahre I: 174)[44].

Уже в студенческих «конспектах», говоря о Лейбнице и иллюстрируя прогрессивный континуум проникновения духовной эссенции в физическую материю посредством конгломерации монад, Пастернак создает замечательную картину разноголосого и разнонаправленного взаимодействия существ и сущностей в иерархическом развитии природы. По сути, его образы уже предвещают книжный папоротник в марбургской комнате:

Мир – совокупн<ость> воль различн<ой> степени сложности […]. Отс<юда> природа —самораскрытие духа: внешн<яя> стор<она> космич<еского> мира – материя; внутренн<яя> – чувств<а>, влечен<ия>, духовн<ое> тв<орче>ство. […]

Природа = дух сознающий, достигающ<ий> самосознания в человеке. Различие сложности межд<у> отд<ельными> волев<ыми> единицами. […] Цель жизни – реализация духовности в творчестве, распростран<ение> духовности, превращение природы в субстрат для достиж<ения> духовн<ых> целей (Там же: 185–186).

Сходство между содержанием этих московских заметок (с их изображением мира как «совокупн<ости> воль различн<ой> степени сложности») и образом комнаты в Марбурге перевоплощается в «Охранной грамоте» в еще один образ – во вневременной непрекращающийся разговор, в течение которого многочисленные авторы на открытых листьях-листах уже беседуют как друг с другом, так и с учеником-неофитом.

По мнению ученых, которые анализировали отношение Канта к Лейбницу, Кант в своей «Критике чистого разума» высказывает особо сильное неприятие лейбницевского организованного континуума, его «подчеркнутого пристрастия к понятию бесконечности или бесконечно малых систем, организованных в функционально дифференцированные группы»; более того, Кант начисто отвергал как «невозможное» представление Лейбница о том, что процесс этой организации может продолжаться до бесконечности (Grene, Depew 2004, 95). Можно ли сделать из вышеизложенного вывод, что Пастернак решил согласиться с лейбницевским пониманием континуума между природой и разумом и в этой связи отошел от неокантианства?[45] И возможно ли, что обида на Гартмана была оборотной стороной реакции Пастернака на неприятие Марбургом лейбницевской модели природы как «духа сознающего, достигающего самосознания в человеке» – модели, которой придавали такую важность Шеллинг, Гете и другие романтики.

Дело, конечно, не в философии Лейбница, хотя весьма вероятно, что в спорах о взаимоотношениях между природой и разумом Пастернак склонялся на сторону Лейбница и романтиков[46]. Например, в письме Штиху от 8 июля, написанном сразу после выступления у Когена, Пастернак использует образы, в которых легко увидеть разочарование в неокантианстве. Расхваливая друга и стиль его письма, Пастернак объединяет ботанику, литературу и жизнь в одно органическое целое, способное к бесконечному делению: «Так, твое письмо – ботанический сад, от которого отделилась жизнь – со всем парным налетом природы» (VII: 117). Здесь живая отделившаяся клетка, соединяя природу и умственную деятельность, продолжает делиться на новые, самостоятельные и все же взаимосвязанные единицы. То есть сразу после семинара у Когена Пастернак в письме говорит о своем отношении к природе и к естественному росту, которые в совокупности дают начало человеческой жизни и мысли.

Впрочем, присутствие Готфрида Лейбница ощущается не только в тоне и образности этого важнейшего письма от 8 июля. Пастернак, по сути, здесь прямолинеен и однозначен: что касается его будущего и его пока еще не написанных стихов, привязанность и предпочтения явно остаются с Лейбницем. Принимая решение уехать из Марбурга, он подчеркивает, что попал к Когену слишком поздно, но при этом, описывая свое согласие пойти к Когену на ужин, заявляет, что, если когда-нибудь ему удастся опубликовать свои стихи, он посвятит их «философу инфинитезимальной методы». Для большинства исследователей «философ инфинитезимальной методы» здесь – неоспоримая отсылка к Когену и его работе «Принцип инфинитезимального метода и его история» (1883)[47], а расставленные в письме акценты говорят будто бы о том, что мысли Пастернака всецело заняты Когеном. Однако довольно странно, что, собираясь уйти от Когена, Пастернак говорит о его книге, написанной тридцатью годами раньше:

Это досадно, – что поздно. Я не буду его учеником. Но я пойду к нему на ужин. А если бы я когда-нибудь издал стихи – я посвятил бы их философу инфинитезимальной методы; и ради этого, за неимением собственных – я пошел бы даже на кражу во всей противоречивости этого словообразования. Десять лет назад у него учились Гавронский, Hartmann, etc. etc. Я мог бы стоять среди них. Теперь я пойду ужинать к нему. Ничего, ничего. Это досадно (VII: 118; курсив мой. – Е. Г.).

Но стоит ли пастернаковедам проходить мимо того факта, что философ, куда более широко известный как изобретатель инфинитезимального метода[48], – это Лейбниц, открывший исчисления «бесконечно малых» величин, и именно к Лейбницу Коген постоянно обращался в вышеупомянутой книге. Таким образом, отсылка в письме Пастернака в высшей степени неоднозначна: здесь преданность Когену, у которого надо было учиться гораздо раньше, связана с тем аспектом когеновского видения, в котором он ближе всего к Лейбницу.

Помимо этого, уже в следующем абзаце письма Пастернак противопоставляет объективный метод философской самодисциплины творческому духу романтизма. Его истинное «я», пишет он Штиху, не в Марбурге; оно было отброшено в 1910 году, в конце того знаменательного августа, когда он запретил себе «романтический» подход к творчеству и вместе с этим свободу воображения[49]:

Как же увеличивается досада, когда… Марбург… Коген… 1912… – когда, говорю я, это сочетание входит в непредвиденную – запоздавшую связь с… августом 1910… в Спасском… после Петербурга… с проектом коренного «самоперевоспитания» для сближения с классическим миром Оли и ее отца etc. Отдаление от романтизма и творческой и вновь творческой фантастики – объективизация и строгая дисциплина – начались у меня с того комического решения. Это была ошибка (VII: 118).

Для Пастернака крайне характерно то, что роль Лейбница, первого философа инфинитезимальной методы, отца романтизма и натурфилософии, не обозначена прямо. Как и безымянные авторы книг в марбургской комнате Пастернака, «инфинитезимальное» влияние Лейбница–Когена преломляется через призму других голосов и подходов. Речь тут идет не о философии Лейбница как таковой, а о непрекращающемся влиянии и жизненном значении Лейбница в творчестве поэтов и философов-романтиков – о «романтизме и творческой и вновь творческой фантастике». Мы не знаем, сможет ли такое влияние послужить для Германа Когена доказательством того, что литература способна стать достойной собеседницей философии. Однако для Пастернака подобный путь не только возможен, но и инстинктивно-органичен.

1.4. Многоголосие философских тем в поисках литературной пищи

Тема взаимозависимости разума и природы была всегда в высшей степени характерна для Пастернака, став его своеобразным творческим автографом, и он хранил ей верность с самого своего возвращения из Марбурга в Москву – в город, где поэты могут быть философами, а философы – поэтами[50]. Позднее в статье «Несколько положений» (1918) Пастернак сравнивает рождение «книги» с шумом множества древесных вершин, беседующих друг с другом. В этой программной статье Пастернак утверждает, что рукопись его мечты рождается вместе с самой жизнью и бесконечная книга, мерещащаяся ему столь постоянно, составлена из множества разных голосов и наблюдений. Зарождаясь как «лесной шум», книга провозглашает свою «укорененность» в природном инстинкте и продолжается в неистребимых интеллектуальных и духовных порывах человека:

Без нее духовный род не имел бы продолжения. Он перевелся бы. Ее не было у обезьян.

–

Ее писали. Она росла, набиралась ума, видала виды, – и вот она выросла и – такова. […] Жизнь пошла не сейчас. Искусство никогда не начиналось. […] Ни у какой истинной книги нет первой страницы. Как лесной шум, она зарождается Бог весть где, и растет, и катится, будя заповедные бредни, и вдруг, в самый темный, ошеломительный и панический миг, заговаривает всеми вершинами сразу, докатившись (V: 24–25).

Характерное слияние разума, природы и мира прошлого и будущего проявится через много лет в «Докторе Живаго». Например, в описании библиотечного зала в Юрятине Пастернак, по сути, помещает в новую обстановку более ранние тропы заговоривших древесных вершин из «Нескольких положений» и книги-папоротника из «Охранной грамоты». Вобрав в себя множество голосов, личностей и реальностей разной степени проявленности и напряженности, юрятинская библиотека наполняет пространство «скрещением» не только открытых книг и мыслей, но также и солнца, домов, улиц, жизней и людей, реальных и воображаемых, находящихся рядом и вдали:

И когда на его глазах зал постепенно наполнялся юрятинскими жителями, садившимися то поодаль от него, то совсем по соседству, у Юрия Андреевича являлось чувство, будто он знакомится с городом, стоя на одном из его людных скрещений, и будто в зал стекаются не читающие юрятинцы, а стягиваются дома и улицы, на которых они проживают (IV: 287).

С еще более полной силой пастернаковское представление о взаимосвязи природных, растительных, интеллектуальных и духовных процессов выражено в «толстовских» фрагментах «Доктора Живаго»[51], особенно в тех главах, где Юрий Живаго подчеркивает, что история, пребывающая в постоянном движении, развивается в своей тяге вверх согласно зачастую не видимым законам «растительного царства»:

Он снова думал, что историю, то, что называется ходом истории, он представляет себе совсем не так, как принято, и ему она рисуется наподобие жизни растительного царства. […] Весной в несколько дней лес преображается, подымается до облаков, в его покрытых листьями дебрях можно затеряться, спрятаться (IV: 451; курсив мой. – Е. Г.).

В свете столь очевидных отсылок к «натурфилософии» и ее темам уклончивость Пастернака при упоминании философских истоков выглядит уже не такой озадачивающей. «Жизнь пошла не сейчас. Искусство никогда не начиналось. […] Ни у какой истинной книги нет первой страницы» (III: 25), – отмечает Пастернак в «Некоторых положениях» в 1918 году. И в «Докторе Живаго» герой Юрий, вернувшийся в 1918 году с войны, рассуждает о колоссальном масштабе предстоящих событий, подчеркивая, что и у них нет ни единой причины, ни единственного автора. Как и большинство важнейших жизненных явлений, процессы истории являются многопричинными и в этом опять же подобны первобытному лесу или облакам в небе:

Все же истинно великое безначально, как вселенная. Оно вдруг оказывается налицо без возникновения, словно было всегда или с неба свалилось.

[…] Наставший порядок обступит нас с привычностью леса на горизонте или облаков над головой (IV: 180–181).

Судя по всему, представления Пастернака о преемственности между мышлением и природой шли рука об руку с основной творческой задачей, которую он перед собой поставил: изобразить взаимосвязь между идеями, чувствами, стремлениями и действиями как развивающийся процесс, порожденный многообразием причин и влияний, поколениями мыслителей, природными явлениями и историческими событиями. Иными словами, примеры из его художественных текстов, основанные на философских темах, не стремятся прояснить четкие контуры его взаимоотношений с философией. Их цель – показать постоянно растущее число участников этого разговора.

Соответственно, Пастернак уехал из Марбурга не для возвращения к Готфриду Лейбницу, а вырваться из тенет определенной философской школы. Листы книжного папоротника в марбургской комнате открылись среди текстов, количество которых не подлежало исчислению, и привлекательность такого видения не зависела от способности отсылать читателей к страницам некой философской школы. Вместо этого вокруг писателя собирался целый живой мир переменчивых собеседников. Подобным же образом влияние дяди-философа Николая Веденяпина на Юрия Живаго подарило последнему – в отличие, например, от Миши Гордона – свободу мысли, а не верность определенному подходу: «Юру дядино влияние двигало вперед и освобождало, а Мишу – сковывало» (IV: 67). То есть обращение Пастернака к искусству в 1912 году стало прежде всего «освобождающей» реакцией на философию – открытием литературной формы как разговора с множеством адресатов, вовлеченных в непрекращающийся диалог и с самого начала помещенных в широчайший круг философских вопросов.

Значит ли это, что четкие данные, содержащиеся в его философских конспектах, уводят читателей в чуждые Пастернаку-писателю обсуждения определенных и четко намеченных философских вопросов? Скорее наоборот: огромная ценность «Boris Pasternaks Lehrjahre», философских конспектов московского и марбургского периодов, заключается в том, что они дают нам доступ ко все более пространным беседам между Пастернаком, ушедшим от философии, но понимавшим целый ряд философски поставленных вопросов, и Пастернаком-литератором[52]. Помимо того, издание этих студенческих записей помогает объяснить, чему Пастернак-писатель научился в период занятий философией, что заимствовал и от чего отошел.

В последующих главах будет предложено новое прочтение рассказов Пастернака, написанных до 1918 года. Мы, конечно, помним, что 1918 год воссоздан в «Докторе Живаго» в части, названной «Московское становище», где Россия прошлого сходит со сцены, но не без последнего значимого разговора между Юрием, публикующимся поэтом, уже мечтающим о поприще прозаика, и его дядей-философом Николаем Веденяпиным. Встретившись на важнейшем историческом перекрестке, они ведут разговор, явно необходимый им обоим, и их встреча подчеркивает сходство между двумя основополагающими силами – литературой и философией. И, как и всегда у Пастернака, при всей важности встречи мы не можем определить четких очертаний философских вопросов, так сильно занимавших собеседников; здесь пересечения, смывая узы родства, открыты для целого ряда подходов и размышлений:

Встретились два творческих характера, связанные семейным родством […] но едва лишь речь зашла о главном, о вещах, известных людям созидательного склада, как исчезли все связи, кроме этой единственной, не стало ни дяди, ни племянника, ни разницы в возрасте, а только осталась близость стихии со стихией, энергии с энергией, начала и начала. […]

Оба поминутно вскрикивали и бегали по номеру […] потрясенные доказательствами взаимного понимания (IV: 176–177).

Возможно, что в этом фрагменте есть и автобиографические штрихи. К 1918 году Пастернак уже мог похвастаться значительными достижениями в написании прозы, которая, как мы покажем далее, представляла собой пылкий диалог между литературой и философией. Однако, как и разговор Юрия Живаго и Николая Николаевича, подход Пастернака к философии, представленный в его ранних художественных нарративах, не предполагает отдельных и дискретных частей или четко определяемых микротем, искусственно насаждаемых в интеллектуальное пространство его прозы. Акцент, поставленный на множественности голосов и «лабиринте листьев», свидетельствует о том, что философские темы функционируют здесь как масштабные нарративные рамки – в форме сюжетообразующих идей и вопросов, даже если указывает на эту художественную стратегию лишь некая эксцентричность изложения. Так, глубинные процессы, которыми сопровождалось расставание Пастернака с музыкой, обозначены лишь мимолетным упоминанием расправленных крыльев в постоянно меняющемся «единодушии московской ночи», а беспорядок, созданный множеством раскрытых книг, как философских, так и литературных «ссылок», предлагается в качестве объяснения его отъезду из Марбурга.

По сути, ранние нарративы Пастернака уникальны именно тем, что теряют расплывчатость в широком поле текстуальных перекличек, куда входит и философский субстрат. Как будет показано в главе 2, подход нашего исследования идет вразрез с утверждением Якобсона, что попытки Пастернака использовать метафоры придают его нарративам «банальность цитат», когда «в теоретических отступлениях автор объявляет себя поборником общих мест» (Якобсон 1987, 335). Скорее, проза Пастернака бросает серьезный вызов литературоведам, которые не всегда способны расслышать в его художественных образах полифонию философских голосов и литературных перекличек.

ГЛАВА 2

АССОЦИАТИВНЫЕ СВЯЗИ ПО СХОДСТВУ И ПО СМЕЖНОСТИ

БОРИС ПАСТЕРНАК И РОМАН ЯКОБСОН

В «Охранной грамоте» Пастернак приводит довольно любопытный список философов, которые занимали его мысли в годы университетской учебы в Москве и Марбурге: «Вместе с частью моих знакомых я имел отношение к „Мусагету“. От других я узнал о существовании Марбурга: Канта и Гегеля сменили Коген, Наторп и Платон» (III: 159). Платон поставлен в этом ряду на последнее место (почетное, но не соответствующее хронологии, даже с точки зрения учебной программы Пастернака)[53], и, что характерно, больше в «Охранной грамоте» он не упоминается. Впрочем, и другие философы, например Дэвид Юм – хотя ему и посвящен семинарский реферат Пастернака «Психологический скептицизм Юма», начатый в 1910 году, – в этот ряд не попали вообще[54]. В данном случае эта недоговоренность Пастернака имеет четкие политические причины: в 1930 году, невзирая на восторжествовавший тогда идеологический материализм, Пастернак подчеркивает свое юношеское увлечение идеалистической философией[55], утверждая, что «Мусагет»[56], Гегель, Кант, неокантианство и Платон оказали на него в дореволюционные годы определяющее влияние. Как будет показано дальше, речь идет не просто о мимолетном воспоминании.

Ряд аспектов, характерных для подхода Пастернака к использованию философских теорий, был озвучен по ходу дебатов в связи с программной статьей Якобсона, по мнению которого лирические темы Пастернака определяются отнюдь не метафорами и, пожалуй, даже не символами, а «системой метонимий»: «Его лиризм, в прозе или в поэзии, пронизан метонимическим принципом, в центре которого – ассоциация по смежности» (Якобсон 1987, 329). Суждение Якобсона часто ставят под сомнение, однако никто еще не оспорил его в теоретическом поле, и этот несомненно увлекательный анализ продолжает задавать вектор всему изучению творчества Пастернака, ввергая при этом критиков в серьезные затруднения[57].

Необходимо здесь учесть и тот факт, что метонимия, по мнению Якобсона, предполагает ослабление роли персонажа-человека[58]: «Но предпочтительный его прием – упоминание какого-нибудь рода деятельности вместо самого действующего лица; какого-то состояния, выражения или свойства, присущего личности, на месте и вместо самой этой личности – и такие абстракции имеют тенденцию, развиваясь, объективироваться и приобретать автономность» (Якобсон 1987, 330). Как в таком случае соотнести этот факт с тем, что стиль Пастернака с его обилием метонимических конструкций контрастирует с основным предметом его философских исследований – выявлением личности и самосознания (Fleishman 1990, 29)?

Федор Степун, один из виднейших членов «Мусагета» (упомянутый Пастернаком по имени в «Охранной грамоте»), был убежден, что Пастернак в своей прозе создает не «отдельного эмпирического человека, а как бы человека с большой буквы, носящего у Канта название „трансцендентального субъекта“, у Фихте – абсолютного „я“, у Гегеля – абсолютного духа, а у Пастернака – образа Человека, который больше человека» (Степун 1962, 48). Разглядеть взаимосвязь между этим суждением и метонимическим мировоззрением не так-то просто. При этом позиция Степуна полезна тем, что позволяет Пастернаку, мастеру метонимии[59], встать рядом с Пастернаком-символистом[60]. Иными словами, соглашаясь с мнением Якобсона, Степун тем не менее настаивает на том, что Пастернак «ощущает каждую метафору не как свое изобретение, а как некое обретение таящейся в мире истины» и повторяет этим «мысли ивановской теории религиозного символизма» (Степун 1962, 48).

Здесь нельзя забывать и еще об одной проблеме: в целом теоретический посыл, представленный в статье Романа Якобсона 1935 года, сильно напоминает проведенное самим Пастернаком различие между ассоциативными связями по сходству и по смежности в «Вассермановой реакции»[61], его довольно раздраженной рецензии на стихи Вадима Шершеневича. Поскольку в Советской России при жизни автора эта полемическая статья, написанная в 1914 году, не переиздавалась, исследователи и читатели многие десятилетия не подозревали о любопытной взаимосвязи между теоретическими заявлениями самого Пастернака и высказанными позднее теоретическими наблюдениями Якобсона; а когда они наконец обнаружили эту взаимосвязь, то не спешили отметить влияние статьи Пастернака на Якобсона. Так, английский филолог Ливингстон, прибегая десятилетиями к понятию метонимии, указывает на прямое влияние Пастернака на Якобсона только в 2008 году, что свидетельствует о возникающем научном консенсусе: «Различие, которое Пастернак проводит между метафорой, основанной на смежности, с одной стороны, и метафорой, основанной на сходстве предметов и идей, с другой, подхватил Роман Якобсон, а вслед за ним и еще ряд исследователей, которые считали, что для собственных стихов Пастернака характерна метонимия» (Livingstone 2008, 70).

Таким образом, не Якобсон, а Пастернак постепенно становится первоисточником парадигмы «метафора – метонимия», хотя писатель никогда не говорил о метонимии, а только об ассоциативной связи по смежности. Якобсон же в своей статье, по сути, ставит знак равенства между ними. Но при этом введение Пастернака в качестве основного источника в самую гущу спора о метафоре/метонимии сильно видоизменяет суть дискуссии: речь теперь идет о прямой взаимосвязи между теоретическими выкладками Пастернака, связанными, вполне возможно, с его знаниями философии, и его пониманием поэтической практики. Флейшман, например, предпочитает характеризовать «метонимическое» мировоззрение Пастернака как свидетельство его приверженности феноменологии, а также влиянию Гуссерля (Флейшман 1977, 19–21); позднее он называет в качестве другого вероятного источника Эрнста Кассирера[62]. Но при этом издатели «Lehrjahre» все же подчеркивают отсутствие четких философских предшественников, способных пролить свет на проведенное самим Пастернаком различие между ассоциацией по смежности и сходству (Lehrjahre I: 132–133).

Рассматривая в данной главе эти темы как у Якобсона, так и у самого Пастернака, я попытаюсь доказать, что акцент на важности «ассоциативной связи по смежности», сделанный Пастернаком в статье «Вассерманова реакция», основан на куда более широком философском контексте, чем представляется большинству исследователей (см. раздел 2.1). Прежде всего здесь необходимо отследить основные параллели между терминологией Пастернака и знаменитой классификацией, предложенной Дэвидом Юмом, то есть тремя принципами ассоциативного мышления: законами сходства, смежности во времени и пространстве и причинностью (раздел 2.2). Юм нигде не применяет эти философские постулаты к поэтической теории, тогда как Пастернак, двигавшийся от философии к поэзии, со всем пылом найденного призвания перенаправляет свои философские познания в новое русло. В то же время характерный для Пастернака упор на особую важность для поэта «умения видеть» был наверняка подкреплен (если не навеян изначально) утверждениями Юма, для которого идеи производны от ощущений и впечатлений, то есть постериорны по отношению к силе увиденного и личному опыту: «Каждая идея, которую доставляет воображение, впервые появляется в виде соответствующего впечатления» (Юм 1996, I: 148). Помимо прочего, отношение Пастернака к Юму также определялось не менее знаменитыми понятиями «априорных категорий», то есть возражением Юму со стороны И. Канта – классической точкой соприкосновения материализма и идеализма в современной философии (раздел 2.3). «Этот априорист лирики» (V: 14) – так Пастернак охарактеризовал поэта-футуриста в статье «Черный бокал», написанной примерно в то же время, что и «Вассерманова реакция»[63]. Это определение поэтического воображения – явная отсылка к Канту, который, возражая Юму, утверждал, что не все идеи возникают апостериорно как производные от наблюдения и опыта; определенные сегменты ощущений времени и пространства возникают априорно и опыту предшествуют.

Как будет показано далее, этот терминологический резонанс в полемических статьях Пастернака 1913–1914 годов не случаен. Сводя воедино принципиально разные философские позиции – в данном случае скептицизм Юма и идеализм Канта (а в более широком смысле – идеализм всей классической философской традиции, восходящей к Платону), Пастернак ставит перед собой задачу подчеркнуть зависимость поэзии от каждодневных ощущений, но при этом сохраняет ее связь с априорными прозрениями. С его точки зрения, сама задача сведения воедино апостериорных и априорных ощущений в поэтическом творчестве не поддастся решению, если не учитывать важности для поэзии связей по смежности, и он формулирует этот теоретический контекст со всей юношеской запальчивостью, излагая свою трактовку философских понятий так, словно это самоочевидные и всем понятные факты. Его манера переводить познания из области философии в литературно-полемический дискурс ставила в тупик многих исследователей, но она вдохновила Романа Якобсона на знаменитое рассуждение об оппозиции между метонимией и метафорой, хотя стоявший за этим конфликт между Юмом и Кантом важного значения для знаменитого теоретика не имел. Но поскольку наша задача – изучить полуутраченные теоретические основания ранних полемических статей Пастернака, мы не сможем уйти от прояснения различий между его представлением об «ассоциативной связи по смежности» и «метонимическим принципом» Якобсона (раздел 2.4).

2.1. «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего»

На первый взгляд «Вассерманова реакция» представляет собой воинственный выпад против Вадима Шершеневича за его полное пренебрежение «ассоциативной связью по смежности» и за его приверженность метафорам, которые, как настаивает Пастернак, диктуются обывателем и рынком. Стиль этой полемической рецензии Пастернака динамичен, но при этом сумбурен и уклончив[64]. Только в заключительных абзацах автор однозначен, когда он проводит наконец четкую оппозицию между смежностью и сходством – или, по его собственным словам, между «ассоциацией по смежности» и метафорой. С помощью этих заключительных размышлений можно суммировать аргументацию его основных выводов следующим образом:

а) только обыватели считают, что метафоры и символы составляют суть стихосложения, и Шершеневич принял их сторону: «Фигуральная образность, вот что связывалось всегда в представлении обывателя с понятием поэзии» (V: 10);

б) создание ассоциативных связей по смежности является обязательной частью поэтической работы, поскольку только она позволяет добиться интенсивности, необходимой для дальнейшей деятельности по преображению образов;

в) метафоры «оправданы» в поэтической работе, когда они возникают из интенсивного брожения творческих сил, вызванного динамизмом ассоциаций по смежности;

г) метафоры, не обусловленные ассоциативной связью по смежности, являются продуктами рынка;

д) ассоциативные связи по смежности, плоды поэтической наблюдательности, вызывают потребность в метафорах, и без этого взаимоотношения настоящее стихотворчество невозможно.

Хотя стиль Пастернака может показаться переусложненным, его представление о рыночных метафорах, то есть образах, отражающих исключительно экономические и социальные коды, значительно опередило свое время. Подобный подход к метафоре, являвшийся однозначно новаторским в 1914 году, превратился с 1970‐х в одну из основ литературоведческого анализа[65]. Однако в отличие от современных литературоведов и лояльных последователей постструктурализма Пастернак настаивает на существовании поэтического процесса, в рамках которого метафоры могут быть обновлены (то есть «оправданы»), но это возможно только в том случае, когда они окажутся частью вдумчивого осмысления явлений, непосредственно окружающих поэта, – иными словами, явлений близкого или «смежного» характера:

Однако и строй метафоры Шершеневича таков, что не кажется она вызванною внутренней потребностью в ней поэта, но внушенною условиями внешнего потребления. […]

Факт сходства, реже ассоциативная связь по сходству и никогда – по смежности – вот происхождение метафор Шершеневича. Между тем только явлениям смежности и присуща та черта принудительности и душевного драматизма, которая может быть оправдана метафорически. Самостоятельная потребность в сближении по сходству просто немыслима. Зато такое и только такое сближение может быть затребовано извне (V: 10–11).

Весь строй аргументации в «Вассермановой реакции» ведет к выводу, что метафора должна отражать явления, схваченные изначально непосредственным восприятием поэта, – то есть должна быть обусловлена прежде всего интенсивностью «ассоциаций по смежности» – «лирик[ой] замысла, согретого интимностью лично взлелеянного приема» (V: 6). В случае Шершеневича метафоры не опираются на непосредственно увиденное и «взлелеянное», а указывают прежде всего на влияние моды, для которой поэзия является побочным продуктом, подпитывающим вкусы обывателей: «Ключи от Шершеневических затворов – в руках любителей из толпы» (V: 11).

Резкость этого полемического выпада следует трактовать как часть куда более масштабной картины, поскольку, по мнению Пастернака, связи по смежности и сходству в поэзии не должны являться противоположными ассоциативными принципами, существующими независимо друг от друга[66]. И если роль ассоциаций по смежности заключается в том, чтобы увидеть то, что рядом, метафора, возникающая благодаря процессу интеграции увиденного, является почти магическим процессом – это «узорчатый замóк» от самых потайных покоев (V: 9), где различные элементы зрительного и прочего опыта подвергаются преображению. В результате именно процесс интеграции имеет величайшую ценность, а все остальные ступени поэтической работы, преображающей увиденное, – лишь необходимая подготовка к этому синтезу, в результате которого рождается метафора:

Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего. Элементы, которые подвергаются такой интеграции или, лучше, от нее только получают свою жизнь, глубоко в сравнении с нею несущественны.

[…] [M]етафору хочется сравнить с тем узорчатым замкóм, ключ от коего хранит один лишь поэт, да и то – в худших случаях с замком, сквозь скважину[67] которого разве только подсмотришь за таящейся в stanz’е затворницей (V: 9–10).

Несколько таинственный образ «затворницы» (со сносками на Данте) заставляет читателя призадуматься и кое-что вспомнить. Например, Юм неоднократно писал, что хотя идеи, несомненно, возникают из впечатлений, сам процесс этого преображения остается загадочным или даже непонятным:

Каждая идея, которую доставляет воображение, впервые появляется в виде соответствующего впечатления. Эти более поздние восприятия являются настолько ясными и очевидными, что не допускают никаких споров, хотя многие из наших идей настолько темны, что точно охарактеризовать их природу и состав почти невозможно даже для ума, который образует их (Юм 1996, I: 180; курсив мой. — Е. Г.).

По сравнению с Юмом Пастернак усиливает ощущение таинственности, поскольку при рождении стихов мы имеем дело не просто с возникновением идей, как у Юма, а с поэтическим процессом. И если в «Вассермановой реакции» поэтическая строфа названа «обителью таинственных преображений», то в более поздних произведениях Пастернака слово «затворница» будет почти неизменно ассоциироваться с присутствием чего-то неизмеримого или бесконечного. Затворница – это либо душа, «пленница лет» (I: 84), как, например, в стихотворении «Душа» (1915), либо знак присутствия Муз (как в «Люверс», где три дамы в черном заставляют девочку вспомнить «слово „затворница“ в песне» (III: 54)[68], либо запретное будущее, все еще не оформившееся и потайное[69], или предвкушение возможности найти время для художественной работы: «Прикинул тотчас я в уме, Что я укроюсь, как затворник» (II: 176). Соответственно, вне зависимости от того, какие неопределенные коннотации выражают образы «затворниц», «затвора» и «затворников» в более поздних произведениях Пастернака[70], в 1914 году роль «таящейся в stanz’е затворницы» (V: 10) заключается в том, чтобы указать на существование процесса противоположного созданию конъюнктурных образов для рынка.

Таким образом, «Вассерманова реакция», при всей своей полемической браваде, с первого же абзаца направлена против рыночной атмосферы современности, где мода диктует упаковку и сборку поэтических образов подобно изготовлению и поставке продуктов на конвейере, заставляя наблюдателей (а также читателей поэзии) отказаться от вех «седой старины» – и любых примет сакральности, еще сохранившейся в языке прошлого. Именно с этих утверждений и начинается «Вассерманова реакция»:

В наш век… демократизма и техники понятия призвания и личного дара становятся вредными предрассудками. «Laisser faire, laisser passer» проникает и в область художественного производства. […] К седой этой старине нужно отнести и такие смысла лишившиеся выражения, как талант, feu sacré, и т. п. […]

Как и всегда, знак был подан с рынка. У читателя нет потребности в сношениях с деятелем Dei gratia, как не занимает его вопрос о том, задуман ли узор его сукна ланкастерским сукноделом или безымянно подкинут машиною (V: 6–7).

Так в самом начале полемики (и под прикрытием внешнего фанфаронства поэта-жизнелюба) вводятся в разговор трансцендентные смыслы, проникая в текст вместе с французскими и латинскими терминами, брошенными как бы мимоходом («feu sacré и т. п.» и «Dei gratia»). Эти термины тем не менее вкупе с загадочной «затворницей», «спрятанной за метафорическим замком» (V: 9–10), создают сеть имплицитных связей, отстаивающих право поэта на интуитивные прозрения, даже когда миром владеет рынок, в равной степени охвативший политику и искусство. Соответственно, речь в «Вассермановой реакции» идет не просто о нападках на Шершеневича, а о возникновении нового общественного порядка, при котором из поэтического призвания откровенно изымается самое потайное – и именно такой вариант футуризма Пастернак яростно отрицал с самых первых своих шагов на поэтическом поприще[71].

2.2. «Аналитическая зоркость Дэвида Юма»

Юм полагал, что существуют только три принципа связи между идеями: сходство, смежность во времени или пространстве и причинность. Судя по студенческим дневникам и письмам Пастернака, важность ассоциаций не только по сходству, но и по смежности, основывающихся на главенствующей роли перцепции, произвела на молодого Пастернака сильнейшее впечатление. В философских заметках за 1910 год Пастернак подробно фиксирует процесс генерации идей посредством впечатлений и отмечает, что воображение, основываясь на перцепции, идет дальше «простых впечатлений» и осуществляет сложную интеграцию взаимоотношений сходства и временных или пространственных связей:

Фантазия (вообр<ажение>) стремится из простых perceptions образовать комбинации ideas, не соответствующие impressions, по определенному принципу. Эти принципы: отношения сходства, времен[н]ой, пространственной и причинной связи. В этом совпадают воображение и память; обе деятельности связывают простые восприятия по тем же трем принципам (Lehrjahre I: 209; курсив мой. – Е. Г.).

В тех же записях, посвященных Юму, Пастернак рисует схему, с подписями по-английски, где изображает «развилку» от перцепций к впечатлениям и идеям, дополняя ее размышлениями по поводу причинно-следственного перехода от впечатлений к простым и сложным идеям:

«Ideas» в причинной зависимости (?) от impressions; первое появление каждой idea обязательно impression; простые и сложные, прост<ые> вызываются, простые ideas соответствуют прост<ым> impressions, сложные не соответствуют (Там же).

Более того, в университетских дневниках он не скрывает своего восхищения философией Юма: «Аналитическая зоркость Юма не знает ничего равного себе» (Там же: 222).

Не прошел Пастернак мимо и крайне спорного утверждения Юма в «Трактате о человеческой природе» о том, что впечатления, идущие от перцепции, обладают сильнейшей энергией, но, превращаясь в идеи, бледнеют и ослабевают:

Те восприятия, которые входят [в сознание] с наибольшей силой и неудержимостью, мы назовем впечатлениями, причем я буду подразумевать под этим именем все наши ощущения, аффекты и эмоции при первом их появлении в душе. Под идеями же я буду подразумевать слабые образы этих впечатлений в мышлении и рассуждении […] (Юм 1996, I: 55).

В «Вассермановой реакции», как мы видели выше, Пастернак объявляет, что мир, воспринятый через перцепцию, то есть через ассоциации по смежности, является обязательной предпосылкой для создания метафор. И не влияние ли Юма прослеживается в июле 1914 года, когда Пастернак утверждает в письмах к родителям, что поэтический дар – это прежде всего умение не столько мыслить, сколько «видеть»[72]: «Мне кажется, художественное дарование заключается вот в чем: надо роковым, инстинктивным и непроизвольным образом видеть так, как все прочие думают, и наоборот, думать так, как прочие видят» (VII: 185).

Разумеется, не стоит рассматривать заметки и письма студенческих лет как точный аналог взглядов Пастернака в 1914 году, но все же нельзя отрицать, что эти записи дают возможность проследить общую суть философских влияний. К тому же эти материалы особенно важны, поскольку Пастернак никогда не следует слепо ни за какими философскими позициями и любой фактологический материал, включая дневниковые записи и мысли, изложенные в письмах, помогает увидеть более четко, как философские концепции видоизменяются в его творчестве.

2.3. Идеи как копии впечатлений и априорность времени и пространства

На основе перекличек между философскими постулатами Юма, с одной стороны, и заметками, письмами и ранними статьями Пастернака, с другой, можно предположить, что, низводя метафору на уровень зависимости от ассоциаций по смежности, Пастернак бросает вызов традиционному пониманию поэзии, воспроизводя на свой манер вызов, брошенный Юмом традиционным понятиям классической философии. Юм, как мы видели, фактически переворачивает представления, идущие от Платона, о том, что материальная реальность является копией «идей»[73]; для Юма, наоборот, идеи – копии впечатлений, полученных через опыт и наблюдения:

Сперва какое-либо впечатление поражает чувства и заставляет нас воспринимать тепло или холод, жажду или голод, удовольствие или страдание того или иного рода. С этого впечатления ум снимает копию, которая остается и по прекращении впечатлений и которую мы называем идеей. Эта идея удовольствия или страдания, возвращаясь в душу, производит новые впечатления – желание и отвращение, надежду и страх, которые, собственно, могут быть названы впечатлениями рефлексии, так как извлечены из последней. Эти впечатления снова копируются памятью и воображением и становятся идеями, которые, быть может, в свою очередь дадут начало другим впечатлениям и идеям (Юм 1996, I: 55).

И если Юм отказывается от представлений о примате идей, свойственном идеалистической философии, то Пастернак следует за ним, когда во всеуслышание отказывается от представлений о центральной роли метафор и заявляет, что только «обыватели» видят в метафорах суть поэзии.

Но не только философия Юма прослеживается в «Вассермановой реакции» и особенно в эссе «Черный бокал». Для Юма, как для Локка и для всех эмпириков, любая мысль начинается с перцепции, что, конечно, подмечено Пастернаком, когда он цитирует фразу, сформулированную в Средние века Фомой Аквинским: «Nihil est in intellectu, quod antea fuerit in sensu»[74] (Lehrjahre II: 51). И все же если идеи у Юма, будучи бледными копиями опыта, по сути своей «постериорны», то Кант настаивает на существовании априорных категорий, которые предшествуют постериорным аспектам познания. По знаменитому утверждению Канта на первых страницах «Критики чистого разума», именно априорные принципы, лежащие в основе перцепции, имеют сильнейшее воздействие на сознание:

Но хотя всякое наше познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта. Вполне возможно, что даже наше опытное знание складывается из того, чтó мы воспринимаем посредством впечатлений, и из того, чтó наша собственная познавательная способность (только побуждаемая чувственными впечатлениями) дает от себя самой […].

Поэтому в дальнейшем исследовании мы будем называть априорными знания, безусловно независимые от всякого опыта, а не независимые от того или иного опыта. Им противоположны эмпирические знания, или знания, возможные только а posteriori, т. е. посредством опыта (Кант 1994, 31–32).

Согласно Канту, мы не способны были бы воспринимать время и пространство в каждый конкретный момент, не обладай они априорной реальностью, не зависящей от нашего восприятия:

Пространство не есть эмпирическое понятие, выводимое из внешнего опыта. […] Пространство есть необходимое априорное представление, лежащее в основе всех внешних созерцаний. Никогда нельзя себе представить отсутствие пространства, хотя нетрудно представить себе отсутствие предметов в нем (Там же, 49–50).

Время не есть эмпирическое понятие, выводимое из какого-нибудь опыта. В самом деле, одновременность или последовательность даже не воспринимались бы, если бы в основе не лежало априорное представление о времени (Там же, 53–54).

Как следует из студенческих дневников Пастернака, философия неокантианства обернулась для него средоточием понятий о синтетическом характере восприятия (и перцепции), в чьих рамках явления апостериорных и априорных представлений сливаются воедино. Но и в множестве заметок, сделанных Пастернаком еще до Марбурга, характеристика времени и пространства указывает на четкое понимание, что пространство и время для Канта имеют не только имманентную, но и априорную сущность, отделенную от чувственного восприятия[75]:

Пространство и время <имеют> имманентную, свойственную самой сущности созерц<ательной> деятельности закономерность. П<ространство> и в<ремя> – конститутивные принципы кажд<ого> отдельн<ого> восприятия. Когда мы освобождаем их, в абстракции, от всего чувственного содержания, мы только приводим в сознание ту закономерность, кот<орая> действительна в генезисе каждого восприятия (Lehrjahre II: 12).

Как известно, процессы апперцепции (то есть установка на синтетическое объединение апостериорных и априорных аспектов познания внутри трансцендентального субъекта) ставились в основу философской традиции Марбургской школы. И Пастернак, отдавая дань работам Германа Когена о синтезе, представляет в «Охранной грамоте» педагогический подход знаменитого марбуржца как драматичную схватку между идеалистической философией, предшествующей Канту, и Юмом. Разыгрывая напряженность этой борьбы, Коген, по мысли Пастернака, приготавливал студентов к Канту и к теме синтетического мышления:

Уже я знал, как в другом каком-нибудь случае, вкрадчиво подъехав к докантовой метафизике, разворкуется он, ферлякурничая с ней, да вдруг как гаркнет, закатив ей страшный нагоняй с цитатами из Юма. Как, раскашлявшись и выдержав долгую паузу, протянет он затем утомленно и миролюбиво: «Und nun, meine Herrn…» И это будет значить, что выговор веку сделан, представленье кончилось и можно перейти к предмету курса (III: 175).

Заметим также, что все ощущение Марбурга в «Охранной грамоте» представлено как эксперимент по синтезированию временных и пространственных последовательностей, идущих через непосредственное восприятие, но при этом связанных с чем-то неизмеримым. Даже город показан лежащим в «низине», которую впервые обнаружила святая Елизавета по ходу своих легендарных ночных блужданий, когда эксцентричная женщина направляла свои стопы к «недостижимым» основаниям Марбурга и в процессе как бы разметила и интегрировала высоту и глубину городского пространства:

С тех пор город, расположившийся по пути ее ночных вылазок, застыл на возвышеньи в том виде, какой принял к середине шестнадцатого столетья. Низина же, растравлявшая ее душевный покой, низина, заставлявшая ее нарушать устав, низина, по-прежнему приводимая в движенье чудесами, шагала в полную ногу с временем (III: 174).

Согласно этому описанию, город продолжает функционировать в соответствии с его организацией, установленной неугомонной святой; то есть в городском пространстве Марбурга интегрируются не только возвышенности и низины, а также хронологическое и нехронологическое время, «приводимое в движение чудесами».

Студенческие заметки Пастернака по поводу книги Когена «Kants Theorie der Erfahrung» («Теория опыта у Канта») также свидетельствуют о крайне увлеченном осмыслении всевозможных значений вневременного слоя впечатлений. Как Пастернак отмечает, корни трансцендентализма Канта, по мнению Когена, – платонические, и, следовательно, кантианские принципы априорности взаимосвязаны напрямую с платоновским миром идей[76]. Таким образом, идеи априорны и столь же независимы от субъективных впечатлений, как и законы математики и географии[77]:

Начало истории критики познания лежит в Платоновском различии восприятия, кот<орое> не призывает научного рассмотрения, от такого восприятия, кот<орое> дает повод к мышлению чисел и созерцанию геометрич<еских> тел. Это – ἐγερτικὰ – разума, они отвращают от чувственного, направляя на созерцание сущего […] Такое восприятие есть ὁλκὸν ἐπὶ τὴν οὐσίαν ἢ παρακλητικὰ τῆς διανοίας[78] […] Систематичность этой философии роднит Платона с Кантом (Lehrjahre II: 41).

Мы можем предположить, что представление об априорном существовании трансцендентальных принципов и их мощной энергии – «созерцание сущего» и форм внутреннего и внешнего интуитивного постижения времени и пространства[79] – является важнейшей составляющей художественного ви´дения молодого Пастернака с его идеалистическими и даже метафизическими обертонами, которые неизменно подчеркиваются и столь же неизменно маскируются и затушевываются[80]. Так, принципы априорности «сущего», которые присутствуют в виде имплицитного подтекста в «Вассермановой реакции» (например, «feu sacré и т. п.» и «Dei gratia»), всплывают еще более отчетливо в «Черном бокале», статье, опубликованной во втором номере «Центрифуги», сразу после «Вассермановой реакции».

Если в «Вассермановой реакции» Шершеневич, как сбившийся с пути футурист, подвергается критике за то, что он использует лишь малую толику арсенала, необходимого для переработки поэтических образов, то в «Черном бокале» упор на взаимоотношения между перцепцией и ассоциациями по смежности как бы отброшен в сторону. Но при этом центральный образ «Черного бокала» – перемещающиеся из века в век «летающие сундуки» – подразумевает ту же самую «ассоциацию по смежности», но только не в пространстве, а во времени: плотно упакованное «добро» в этих сундуках – плоды поэтических прозрений, собранные по всему временному пространству и подвергшиеся тесному сближению в воображении поэтов. И футуристы, «эти априористы лирики», должны быть способны, в отличие от Вадима Шершеневича, мгновенно «собирать и упаковывать добро» в максимально плотное соседство:

Искусство импрессионизма – искусство бережливого обхождения с пространством и временем – искусство укладки; момент импрессионизма – момент дорожных сборов, футуризм – впервые явный случай действительной укладки в кратчайший срок. […] Вообще, движения всех скоростей, наблюдаемых нами, представляют собою одну из многоразличнейших статей всего предназначенного к этой укладке добра.

[…] Позвольте же импрессионизму в сердцевинной метафоре футуризма быть импрессионизмом вечного. Преобразование временного в вечное при посредстве лимитивного мгновения – вот истинный смысл футуристических аббревиатур.

[…] Но только с сердцем лирики начинает биться сердце футуриста, этого априориста лирики (V: 13–14; курсив мой. – Е. Г.).

Иными словами, статья «Черный бокал», местами несомненно сумбурная, пронизана прямыми отсылками к априорным реалиям, названным сутью футуризма, поскольку, по утверждению Пастернака, именно в мире футуристов можно найти «истинн[ую] лирик[у], это поистине априорное условие возможности субъективного» (V: 14; курсив мой. – Е. Г.). Вместе с тем, как и следует из названия этого движения, футуризм является прежде всего экспериментом с априорными и постериорными категориями во времени, поскольку эти «импрессионисты вечного» ищут свои метафоры через «преобразование врéменного в вечное при посредстве лимитивного мгновения» (V: 13). Так полемический накал, отражающий жаркие споры в кругах русских модернистов, наводит Пастернака на мысль, что интеграция идей Дэвида Юма с идеями Иммануила Канта может произойти именно в поэзии – в мире таинственных процессов, почти не замеченных в споре философов.

2.4. Связи по смежности: Роман Якобсон и ранняя проза Пастернака

В статье Якобсона «Заметки о прозе поэта Пастернака» (1935), изначально написанной как послесловие к переводу «Охранной грамоты» на чешский язык, говорится, что в прозе Пастернака «образы внешнего окружения оказываются отброшенными бликами, метонимическими выражениями лирического „я“ (Якобсон 1989, 329). Сам Пастернак никогда не пользовался словом «метонимия», однако его представления об ассоциативных связях по смежности безусловно перекликаются с примерами метонимии, приведенными Якобсоном, что, конечно, замечено критиками[81]. Но у Якобсона метонимия является прежде всего приемом пространственных реалий, под которые подпадают окружение, пейзаж, материальные объекты, природные явления и сам человек – и все они сливаются через ассоциации по смежности с лирическим лицом, наблюдающим окружающий мир. При этом Якобсон прошел мимо экспериментов Пастернака со временем, будучи также абсолютно безразличным к принципам кантовской внешней и внутренней интуиции (усложняющей предложенное Юмом деление идей и впечатлений по принципу сходства, смежности и причинности).

Влияет ли это упущение не только на качество анализа, проведенного Якобсоном, но на его теоретические выводы? По мнению Вулетич, Якобсон в своем анализе самых частотных случаев метонимии в прозе Пастернака выделяет следующие метонимические отношения: а) предметы, представленные через другие предметы; б) предметы, представленные через их состояния; в) люди, представленные через предметы; г) люди, представленные через действия; и д) целое, представленное через часть и наоборот (Vuletić 2004, 485). Действительно, с точки зрения Якобсона, герои Пастернака живут в единственном временнóм слое, и одушевление окружающего мира, как и «разодушевление» персонажа-человека – вся цепь ассоциаций по смежности, – развертывается в одной и той же временнóй плоскости:

Его лиризм, в прозе или в поэзии, пронизан метонимическим принципом, в центре которого – ассоциация по смежности. […] Так обстоит дело в стихах Пастернака и еще больше в его прозе, где совершенно откровенный антропоморфизм захватывает мир неодушевленных предметов: бунтуют уже не герои, но окружающие вещи; неподвижные очертания кровель любопытствуют; дверь затворяется с тихой укоризной; повышенный жар, происходящий от усердия и преданности ламп, говорит об их радости по поводу семейного сбора; и, когда поэт получил отказ возлюбленной, «гора выросла и втянулась, город исхудал и почернел» (Якобсон 1987, 328–329).

В результате для Якобсона поэтическое «я» Пастернака, равно как и его персонажи, становится неотделимой частью пейзажа, который определяется этим же «я» и одновременно включает в себя окружающий мир:

Покажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты. Нам представлена среда существования героя, героя с метонимическими контурами, разбитого на куски синекдохами, отъединяющими его свойства, реакции, душевные состояния: мы видим, каковы его привязанности, чем он обусловлен, какова будет его судьба (Там же, 334).

Метонимические протагонисты, как правило, заняты наблюдением, а не активными действиями: «Пастернак в своей лирической прозе любит – как формулу перехода – путешествие по железной дороге: здесь его протеический герой в огромном возбуждении и вынужденном бездействии претерпевает перемену мест» (Там же). Иными словами, при всей точности и меткости анализа изложение Якобсоном основных стилистических свойств ассоциативных соотношений у Пастернака на удивление ограниченно, поскольку в прозе поэта существует и ярко выраженная система временных и вневременных взаимоотношений, осложняющих мир пространственных ассоциаций.

Начнем с того, что, говоря о пространстве и времени как о категориях локальных, Пастернак выстраивает свои пейзажи таким образом, что метонимические образы, постигаемые через наблюдения, постоянно пронизываются отзвуками бесконечного пространства и времени, и именно эта манера видения навсегда останется художественной особенностью Пастернака. Примечательно, что в 1956 году, возвращаясь к ранним поэтическим наброскам 1912 года, он подчеркивает, что даже в его самых начальных опытах зрительная картина, при всей силе реального впечатления, не отражала только наблюдаемую действительность. Образы стихов как бы прорастали внутрь в расширяющееся пространство мысли:

Я ничего не выражал, не отражал, не отображал, не изображал. […]

Совсем напротив, моя постоянная забота обращена была на содержание, моя постоянная мечта, чтобы само стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало новую мысль или новую картину. Чтобы всеми своими особенностями оно было вгравировано внутрь книги и говорило с ее страниц всем своим молчанием и всеми красными строками своей черной, бескрасочной печати (III: 325).

Однако, настаивая в воспоминаниях на том, что стихотворение должно обострять и углублять открытые для восприятия чувства, Пастернак все же отходит в сторону от того, что Юм считал самыми важными элементами впечатлений, – яркость увиденного и наблюдаемого. У Пастернака непосредственное восприятие усложняется, распространяясь за пределы наблюдения, ограниченного пространственными и временными рамками. И поэтому, когда Пастернак объясняет свое состояние в этих ранних стихотворных опытах и вспоминает свое стихотворение «Венеция», как будто бы связанное напрямую с реальной поездкой по Италии, он говорит о картине города не только как о зарисовке удлиняющихся рядов зданий, предметов или полученных от них впечатлений и даже не об их «копиях» на воде: он подчеркивает постоянно разрастающееся число взаимосвязей, интенсивность которых затмевает материальность города, уходя в многочисленные формообразования «на горизонте» за пределами непосредственного пейзажа[82]. Образ «восьмерки отражений», включенный как бы невзначай, подчеркивает здесь не только расходящиеся круги в воде, но и напоминает о знаке бесконечности:

Например, я писал стихотворение «Венеция» или стихотворение «Вокзал». Город на воде стоял передо мною, и круги восьмерки его отражений плыли и множились, разбухая, как сухарь в чаю. Или вдали, в конце путей и перронов, возвышался, весь в облаках и дымах, железнодорожный прощальный горизонт, за которым скрывались поезда и который заключал целую историю отношений, встречи и проводы и события до них и после них (Там же).

Как бы вспоминая, пусть уже совсем отдаленно, то, что Юм назвал яркостью реальных впечатлений[83], Пастернак движется в направлении противоположном не только юмовскому отрицанию силовой интенсивности идей, но и тому поэтическому приему, в котором, по Якобсону, заключается основная черта его поэтики – метонимическая картина мира или преимущество связей по смежности.

Иными словами, знаменитый вывод Якобсона все же не принимает во внимание важные художественные средства поэта: лирический герой Пастернака не просто наблюдатель мира, на который спроектированы его непосредственные чувства, когда он «рассыпается на ряды деталей и подробностей, замещается цепью объективных состояний и действительных объектов – одушевленных и неодушевленных, которые его окружают» (Якобсон 1987, 333). Дело еще в том, что Пастернак постоянно разрушает рамки так называемых «объективных состояний». Возможно, что «Детство Люверс» (по крайней мере, первая часть повести), описывая рост ребенка, может служить подтверждением предложенной Якобсоном трактовки метонимии у Пастернака. Но хотя Якобсон часто ссылается именно на эту повесть, его статья непосредственно связана с другим текстом – с «Охранной грамотой».

Заметим прежде всего, что «Охранная грамота» изобилует фрагментами[84], ставящими под сомнение утверждение теоретика о том, что элементы пейзажа и сам человек сливаются и могут быть взаимозаменяемыми. Первый же персонаж «Охранной грамоты», Райнер Мария Рильке[85], садится в тот же поезд, что и другие пассажиры, и говорит на широко распространенном языке могучей европейской нации, но при этом он является обитателем неведомого мира, не связанного по смежности ни с кем из смертных[86]:

[H]езнакомец же говорит только по-немецки. Хотя я знаю этот язык в совершенстве, но таким его никогда не слыхал. Поэтому тут, на людном перроне между двух звонков, этот иностранец кажется мне силуэтом среди тел, вымыслом в гуще невымышленности (III: 148).

К тому же приему Пастернак прибегает при описании Германа Когена[87], философа, чей разум существует в мире мыслей, которые контрастируют и даже конфликтуют с непосредственной временнóй повседневностью Марбурга 1912 года:

Этот университетский профессор в широком сюртуке и мягкой шляпе был в известном градусе налит драгоценною эссенцией, укупоривавшейся в старину по головам Галилеев, Ньютонов, Лейбницев и Паскалей (III: 191–192).

С другой стороны, личная трагедия Маяковского показана как судьба могучего таланта, способного достигать «со средневековой смелостью» самых древних слоев лирики и говорить «языком почти сектантских отождествлений»[88] (III: 223). Исключительность этого дара дает Маяковскому возможность войти во временны´е слои, недоступные его современникам, но, испугавшись своего одиночества в современности, он выбирает для себя – по мнению Пастернака, совершенно сознательно – соседство и слияние с «другой традицией», отождествившись с непосредственным «местным» миром и его «карликовыми» обитателями:

[O]н так же широко и крупно подхватил другую традицию, более местную.

Он видел под собою город, постепенно к нему поднявшийся со дна «Медного всадника», «Преступления и наказания» и «Петербурга», город в дымке […]. Он обнимал такие виды и наряду с этими огромными созерцаньями почти как долгу верен был всем карликовым затеям своей случайной, наспех набранной и всегда до неприличья посредственной клики (III: 223).

«Покажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты», – суммирует Якобсон пространственные метонимии Пастернака (Якобсон 1987, 334). Но что же делать тогда с утверждениями Пастернака в «Охранной грамоте», что он никогда не чувствовал себя как дома в своем непосредственном окружении. В молодости это отчуждение распространялось даже на Московский университет, где он ощущал неудержимую тягу к некоему вневременному полюсу, призывающему к себе еще не созревшего прозаика. Этот же полюс перетягивал «в свой поселок» с почти магнетической силой и обитателей совсем иных миров:

Вот отчего ощущенье города никогда не отвечало месту, где в нем протекала моя жизнь. […] Там также сотнею аудиторий гудел и замирал серо-зеленый, полузаплеванный университет.

[…] Покажись я тогда врачу, он предположил бы, что у меня малярия. Однако эти приступы хронической нетерпеливости лечению хиной не поддавались. […] Объединяя их в какое-то поселенье, среди них мысленно высилась антенна повальной предопределенности. Лихорадка нападала именно у основанья этого воображаемого шеста. Ее порождали токи, которые эта мачта посылала на противоположный полюс. Собеседуя с далекою мачтой гениальности, она вызывала из ее краев в свой поселок какого-то нового Бальзака (III: 160–161).

Итак, возникает поразительное несоответствие между многочисленными зарисовками людей, не вписывающихся, по мнению Пастернака, в свое непосредственное окружение, и утверждениями Якобсона, что герой пастернаковской прозы чаще всего является наблюдателем и частью пространства, в котором он «в огромном возбуждении и вынужденном бездействии претерпевает перемену мест» (Якобсон 1987, 334).

Но вернемся к сопоставлению исходных точек в «Вассермановой реакции» Пастернака и «Заметках» Якобсона. Ассоциации по смежности, названные Якобсоном метонимией, в применении которых Пастернак, несомненно, мастер, весьма характерны для его прозы, но все же приемы метонимии не являются идеальным инструментом для анализа тех случаев, когда в повествование вводятся персонажи, способные жить на соседней улице, но при этом быть частью мира[89], уходящего во вневременные дали интересов и взаимоотношений. Даже если основная бинарная оппозиция в статье Якобсона – метонимические и метафорические полюса поэтического мышления – точна и четко очерчена, в ней не учитывается тот факт, что Пастернак экспериментировал с ассоциациями по смежности не только в пространственных, но и во временны´х соизмерениях. И знакомство Пастернака с философией апостериорности и априорности восприятия, пусть объясняя только определенное и ограниченное направление в его творчестве, все же помогает раскрыть важные аспекты его образного мышления.

В этом контексте крайне полезно рассмотреть еще один документ – письмо, написанное Пастернаком в декабре 1913 года своему дяде Михаилу Филипповичу Фрейденбергу, русскому ученому и изобретателю. Это письмо содержит не только обсуждение причин отъезда будущего поэта из Марбурга, но и набросок замыслов о личности будущих персонажей. Пастернак пишет, что сильнее всего он мечтает «жизненно или художественно запечатлеть» тот тип человека, рядом с которым время и пространство могли бы раскрыть смысл своих бесконечных категорий. Далее из письма следует, что дядя служит для него примером именно такой личности – человеком, который не определяется соседством неодушевленных предметов из своего окружения. Михаил Филиппович, утверждает Пастернак, наделен «даром времени», и его впечатления способны вызвать (или даже материализовать) «дух» города и пригласить глубинные слои времени и пространства занять место у его «станков», заполнив своим магнетизмом все окружающие предметы:

Люди захвачены настоящей минутой, которая никому не принадлежит и обнимает их общей бесцветною средою данного времени – действительности. […]

Однако я встретил несколько личностей, которые как бы дышат своим собственным временем, у которых показанья их часов, может быть, только – уступка общественному порядку. Что это означает? Это означает, во-первых, некоторую черту бессмертия, проникающую их движения. И затем это говорит о какой-то одинокой их близости со своей судьбой. […]

В таких выражениях трудно дать об этом представление. Гораздо счастливее была бы попытка жизненно или художественно запечатлеть свой энтузиазм перед ними. И если бы такая задача была по силам мне, я неизменно думал бы о Вас.

Я думал бы о том, как невозмутимо и с каким странным неведением об этом завладеваете Вы тем хаотическим и близким к грезе впечатлением, которое оставляет по себе Петербург, как город-дух.

И о том, как […] фантазируете Вы над своими станками, вечером, с бескровною пустотой за спиной.

И о том, как заражается этой, драматически разыгранной Вами жизнью мир предметов вокруг, вся эта тайна обстановки и комнат (VII: 157).

Это письмо, с его акцентом на появление вневременного «города-духа» и также на способности мыслящего «я» намагничивать драматической интенсивностью целый мир окружающих предметов, показывает довольно отчетливо, что Пастернак сохранил многое из того, что влияло на него во время изучения философии. Как станет видно из его будущих замыслов, кантовские априорные принципы времени и пространства никогда не уйдут бесследно.

Внимательные читатели могут различить в тексте этого декабрьского письма образы времени и пространства, которые предвосхищают не только будущие портреты Рильке, Скрябина, Когена и (с определенными оговорками) Маяковского, но также и поэзию доктора Живаго – его «Магдалину», которую по ночам у стола ждет вечность[90] и «[в]се мысли веков, все мечты, все миры» (IV: 538), в стихотворении «Рождественская звезда».

Отголоски интересов молодого поэта мы видим и в стихотворении «Гефсиманский сад»: в кровавом поту Христос пытается в последний раз зацепиться за клочок земли, но он уже окружен непроницаемыми и необитаемыми провалами вечности, подступившими к нему столь ужасающе близко:

Простор вселенной был необитаем,

И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,

Пустые, без начала и конца,

Чтоб эта чаша смерти миновала,

В поту кровавом он молил отца (IV: 547).

Но, может быть, мы забежали слишком далеко вперед и нам следует вернуться к таинственному страннику Генриху Гейне: выхваченный из своего непосредственного времени и пространства, он появляется в начале 1915 года во тьме города Пизы в первом опубликованном рассказе Пастернака «Апеллесова черта».

ГЛАВА 3

«АПЕЛЛЕСОВА ЧЕРТА»

ПОЭТ, ОКРУЖЕННЫЙ МРАКОМ

Для Пастернака поэзия часто определяется как сила, разгоняющая мрак и уныние. Цветаева сравнивала энергию его стихов со «световым ливнем», а Мандельштам утверждал, что поэзия Пастернака может быть эффективным лекарством, излечивающим от туберкулеза[91]. Эти интуитивные отклики коллег по поэтическому цеху интересны не только их образным и эмоциональным описанием творчества Пастернака. В них обозначена одна из важнейших тем его раннего периода, по какой-то причине не привлекавшая внимания профессиональных критиков и исследователей. Речь идет о сравнении и даже соперничестве между способностью художника воздействовать на окружающий мир, с одной стороны, и силой солнца и чистого воздуха, с другой. Здесь мы рассмотрим тему этого соперничества, представляющую собой скрытую пружину сюжета его первого опубликованного прозаического произведения «Апеллесова черта». Как мы покажем далее, техническая новизна этого рассказа также включает в себя инверсивное представление (или, скорее, новое художественное видение) платоновского постулата о солнце как высшем благе.

Стоит отметить, что, описывая в «Докторе Живаго» жизнь российской столицы накануне революции, Пастернак затрагивает тему соперничества с солнцем или уподобления ему, когда говорит о презрительном отношении к культуре Серебряного века со стороны толстовца Выволочнова:

Нда. А теперь эти фавны и ненюфары, эфебы и «будем как солнце». Хоть убейте, не поверю.

Чтобы умный человек с чувством юмора и таким знанием народа. … Оставьте, пожалуйста. …

Или, может быть, я вторгаюсь. … Что-нибудь сокровенное? (IV: 43)

Образы солнца и заката, света и тьмы едва ли можно назвать чем-то новым для литературы (даже если отвлечься от значимости этой темы в музыке и литературе Серебряного века и от ее мощного присутствия в послереволюционной культуре)[92]. Интертекстуальные взаимодействия в этой области просто не поддаются исчислению[93]. Соответственно, нашей задачей в этой главе будет не локализация пастернаковского художественного отображения солнца в культурном контексте его эпохи, но выявление философских основ той уверенности, с которой Пастернак – без сомнений и каких бы то ни было церемоний – ворвался в, казалось бы, давно заезженную и исчерпанную тему, обогатив вполне устоявшуюся образную систему новым видением, которое никак нельзя назвать шаблонным или тривиальным.

Традиционно непростой представляется задача определения преобладающего философского влияния (или же воздействия того или иного конкретного философа) на творчество любого писателя, время становления которого приходится на период интенсивного «перекрестного опыления» в культуре. Для того чтобы выявить такое влияние в предельно трудных для толкования текстах Пастернака, в чьем творчестве просматривается отражение самого широкого спектра философских идей, направлений и литературных смыслов[94], мы разделим анализ «Апеллесовой черты» на три части. Сначала (в разделе 3.1) мы рассмотрим, как сам Пастернак в своих воспоминаниях о юности и ее тревогах касается темы солнца. Обращаясь к тексту «Охранной грамоты», мы уделим особое внимание фрагментам, посвященным университетским годам автора и его описаниям той тяги, которая, по его словам, «обгоняла солнце» (III: 186). В ходе анализа мы отметим частотность появления «бессолнечной» темы в текстах Пастернака вплоть до его «второго рождения». Во второй части (раздел 3.2) мы обратимся к философским дневникам и письмам писателя за 1910–1913 годы, а также к начатому, но оставшемуся незавершенным реферату по философии, посвященному «законам мышления и категории динамического предмета»[95]. Одним из основных направлений нашего анализа станет modus operandi Пастернака в отношении платоновских «идей», которые он (наравне с философами неокантианцами[96]) рассматривал как формы энергии, а не как интеллектуальные «абстракции». Разбор «Апеллесовой черты» в третьей части главы (раздел 3.3) выявит связь этих философских тем с мотивом солнечного света или, скорее, его отсутствия, на чем и строится вся конструкция этого произведения.

3.1. Поэзия, рожденная во мраке: o ненаписанной философской эстетике

Любой критик, исследующий ранние прозаические произведения Пастернака, не может не обратить внимание на многочисленные эпизоды, в которых присутствует образ заходящего солнца[97]. По сути, нарративная канва всех ранних пастернаковских рассказов и повестей содержит схожий набор образов: солнечные лучи – либо последние лучи заката (обычно в начале), либо лучи раннего утра, вновь появляющиеся на небе (в финале рассказов); при этом достаточно часто эти образы сопровождают описания путешествий или поездок: заходящее солнце освещает железнодорожные пути, станции и чередование улиц или же просто быстро меняющиеся декорации. Так, если отвлечься от тщательно нарисованного заката, с описания которого начинается «Апеллесова черта», следует отметить, что этот образ довольно часто предстает в полускрытом, словно затененном виде: например, на первой странице «Детства Люверс» мы читаем о девочке, напуганной огнями завода и новым состоянием реальности, подсвеченной и раскрашенной закатным солнцем. В «Воздушных путях» акцент ставится не на солнечном свете как таковом, а на наэлектризованной грозовой туче, погружающей мир во тьму. Но во всех этих сценах мы можем отметить взаимодействие и противостояние света и тьмы. Даже в самых ранних сохранившихся рукописях 1910 года пастернаковский герой Реликвимини неизменно оказывается в полумраке: на закате, в сумерках или в полной темноте[98]. Только свои детство и юность Реликвимини помнит как пространство, наполненное дневным светом, причем юность он сравнивает с рассветом, странным образом «предшествующим» детству и формирующим его:

Уже темнеет. Сколько крыш и шпицей. И все они, цепко обрывая, нагнули небо, как туманный кустарник, и выпустили его из рук (III: 420).

Вот посмотрите на этот хаос теней и пятен и силуэтов, на всю эту журчащую, проточную оттепель почерневших, оперенных копотью красок […] (III: 422).

Сумерки, понимаете ли вы, что сумерки это какое-то тысячное бездомное волнение, сбившееся и потрясшее себя, и лирик должен разместить сумерки (III: 428).

Детство запомнило полдни […] юность связала себя с рассветом. Поэтому юность Реликвимини настала для него раньше его детства. Юность предшествовала детству Реликвимини (III: 436).

И практически во всех прозаических произведениях Пастернака, вышедших вслед за «Апеллесовой чертой», мы видим устойчивую последовательность сцен, действие которых разворачивается в темноте, обрамленной или светом заката, или первыми лучами приближающегося рассвета. «Безлюбие» (1918) начинается с непроглядного бурана и с признаков неотвратимого возвращения солнца, которое, однако, не торопится. При этом близость или удаленность рассветных лучей измеряется не часами, а протяженностью пути, проделанного главными героями:

[…] и давно было уже время взойти солнцу, но до солнца было еще далеко.

До солнца было еще далеко. До солнца оставалось еще верст пять пути, короткая остановка на въезжей […].

Тогда оно выглянуло. Оно вошло вместе с ними в кабинет, где оно разбежалось по коврику и, закатившись за цветочные горшки, усмехнулось […] (III: 408).

«Письма из Тулы» (1918) начинаются на закате: «В поезде, шедшем из Москвы, везли задыхавшееся солнце на множестве полосатых диванов. Оно садилось» (III: 26). Заканчивается же это произведение упоминанием восхода, что дает нам право предположить, что все описанные в рассказе события, очевидно, произошли в промежуток между заходом солнца и началом нового дня:

Шел поезд в Москву, и в нем везли огромное пунцовое солнце на множестве сонных тел. Оно только что показалось из‐за холма и подымалось (III: 32).

Первая сцена «Детства Люверс» (1918) – детский испуг. Девочка, разбуженная кошкой, готова расплакаться, неожиданно обнаружив, каким чужим и незнакомым выглядит мир на закате:

Женю в те годы спать укладывали рано. Она не могла видеть огней Мотовилихи. […] Зато нипочем нельзя было определить того, что творилось на том берегу, далеко-далеко: у того не было названия и не было отчетливого цвета и точных очертаний […] (III: 34).

«Воздушные пути» (1924) начинаются с описания тьмы, драматично подминающей под себя мир:

Когда огромная лиловая туча, встав на краю дороги, заставила умолкнуть и кузнечиков, знойно трещавших в траве, а в лагерях вздохнули и оттрепетали барабаны, у земли потемнело в глазах и на свете не стало жизни (III: 86).

Таким образом, критический анализ «Апеллесовой черты», как и любого из ранних прозаических произведений Пастернака, следует производить в рамках более широкой темы, а именно – тех художественных ориентиров, достижение которых требовало от автора настойчивого обращения к образам исчезающего солнца.

Невозможно не учитывать истоков этого образа в западной культуре; в платоновском тропе в диалоге «Государство» солнце, приносящее в материальный мир не только свет, но и саму возможность рождения и роста, предстает как универсальная сила, объясняющая действие высшего блага «за пределами существования»:

Солнце дает всему, что мы видим, не только возможность быть видимым, но и рождение, рост, а также питание, хотя само оно не есть становление.

Считай, что и познаваемые вещи могут познаваться лишь благодаря благу; оно же дает им и бытие, и существование, хотя само благо не есть существование, оно – за пределами существования, превышая его достоинством и силой (Платон 1994, III: 509b).

Душа для Платона всегда влечется в мир идей, в котором «сияют истина и бытие», в то время как мрак приносит душе смятение и даже отупение. Идеи же насыщены силой и остротой воздействия на весь доступный для восприятия мир:

Всякий раз, когда [душа] устремляется туда, где сияют истина и бытие, она воспринимает их и познает, а это показывает ее разумность. Когда же она уклоняется в область смешения с мраком, возникновения и уничтожения, она тупеет, становится подверженной мнениям, меняет их так и этак, и кажется, что она лишилась ума (Там же: 508d5–d9).

Отмечаем также, что, описывая в «Охранной грамоте» период изучения философии и происходившее параллельно «рождение поэзии», Пастернак явно дистанцируется от наиболее известных платоновских топосов высшего блага, подчеркивая, что пробуждение его поэзии произошло в сгущающейся атмосфере темноты. Только годы детства и ранней юности были залиты ярким светом, озарившим «весь кругозор» его занятий музыкой. Но, как и в жизни Реликвимини, этот свет уходит из внутреннего и внешнего миров Пастернака в тот момент, когда ему исполняется восемнадцать лет, то есть когда детство и юность заканчиваются и занятия музыкой навсегда заброшены:

Хотя к этому располагал рассказ, я вопроса о том, что такое музыка и что к ней приводит, не ставил. Я не сделал этого не только оттого, что, проснувшись однажды на третьем году ночью, застал весь кругозор залитым ею более чем на пятнадцать лет вперед и, таким образом, не имел случая пережить ее проблематику. […] Однако того же вопроса в отношении искусства по преимуществу, искусства в целом, иными словами – в отношении поэзии, мне не обойти. Я не отвечу на него ни теоретически, ни в достаточно общей форме, но многое из того, что я расскажу, будет на него ответом, который я могу дать за себя и своего поэта (III: 158).

Читая пастернаковские воспоминания о его уходе из музыки, неизменно насыщенной сиянием, мы также узнаем о четкой дозировке солнечного света, проникающего в дом в строго ограниченные часы, когда Пастернак, теперь уже юный читатель Гегеля и Канта, выходит на новую стезю. В том же контексте автор упоминает бывшие учебные классные комнаты, превратившиеся в казенную квартиру, занимаемую в тот период его семьей:

Солнце вставало из‐за Почтамта и, соскальзывая по Кисельному, садилось на Неглинке. Вызолотив нашу половину, оно с обеда перебиралось в столовую и кухню. Квартира была казенная, с комнатами, переделанными из классов. Я учился в университете. Я читал Гегеля и Канта (III: 158).

Пожалуй, в данном случае не следует выдвигать категоричное утверждение о скрытой реконструкции образа платоновской пещеры, «где во всю ее длину тянется широкий просвет», а «вход в нее расположен далеко наверху» (Платон, указ. соч.: 514a). Но все же не мешает отметить, что пастернаковские воспоминания о его собственных философских занятиях, сменивших музыку, похожи на развернутую пародию на платоновских учеников, ищущих просветления. Действительно, сравнение с платоновским описанием философов, освобождаемых от оков в темноте пещеры, предстает довольно очевидным, когда Пастернак говорит о нравах и привычках студентов-философов Московского университета (и, в более широком смысле, юных друзей автора из московской творческой среды). Просыпаясь ближе к вечеру, молодые люди, стоически глухие к запросам собственного тела, настойчиво ищут альтернативных источников света и просветления. Высокомерно поглядывая на прочих смертных, жалких в своей непросветленности[99], они глухой ночью встречаются на вокзале и едут в Сокольники или на стык с Ярославской железной дорогой – куда-нибудь на окраину Москвы или за ее границы.

Но почему это странное занятие должно происходить ночью, до рассвета? Никто из молодых людей не может на это ответить толком, но именно в этом контексте Пастернак узнает о Марбурге, городе, который становится новым пунктом назначения на его пути к внутреннему освобождению. И в этих же сценах в открытую упоминается Платон, причем назван он в почетном ряду самых важных на тот момент для Пастернака мыслителей – наравне с Когеном и Наторпом:

Часто подымали друг друга глубокой ночью. Повод всегда казался неотложным. Разбуженный стыдился своего сна, как нечаянно обнаруженной слабости. К перепугу несчастных домочадцев, считавшихся поголовными ничтожествами, отправлялись тут же, точно в смежную комнату, в Сокольники, к переезду Ярославской железной дороги. […] Иллюзия самостоятельности достигалась такой умеренностью в пище, что ко всему присоединялся еще и голод и окончательно превращал ночь в день в пустопорожней квартире. […] Вместе с частью моих знакомых я имел отношение к «Мусагету». От других я узнал о существовании Марбурга: Канта и Гегеля сменили Коген, Наторп и Платон (III: 159).

Этим открытым упоминанием Платона и создается фон для описания «рождения поэзии», когда на смену занятиям музыкой, светом которой пространство было залито «более чем на пятнадцать лет вперед», приходит новая страсть: теперь она направляет ночную жизнь автора и представляется почти независимой от солнечной энергии, которая, согласно Платону, движет душу к «идее блага», различимой «с трудом» (Платон 1994, III: 517b–c). Пастернак же вспоминает о том, что новая сила, вошедшая в его жизнь, как и любовь, способна на соперничество со всеми формами энергии, порождающими жизнь, включая могучий свет солнца.

Но постепенно выясняется, что энергия стихотворного творчества также направлена к тем сторонам реальности, которые обычно оказываются забытыми и обнаруживаются где-то на периферии самых затененных уголков памяти:

[Я] тут же и спрошу себя, где и в силу чего из нее рождалась поэзия. […]

Она [поэзия] рождалась из перебоев этих рядов, из разности их хода, из отставанья более косных и их нагроможденья позади, на глубоком горизонте воспоминанья.

Всего порывистее неслась любовь. Иногда, оказываясь в голове природы, она опережала солнце. Но так как это выдавалось очень редко, то можно сказать, что с постоянным превосходством, почти всегда соперничая с любовью, двигалось вперед то, что, вызолотив один бок дома, принималось бронзировать другой, что смывало погодой погоду и вращало тяжелый ворот четырех времен года.

А в хвосте, на отступах разной дальности, плелись остальные ряды (III: 159).

Иными словами, как и энергия солнца, рождающаяся поэзия обладает совершенно самостоятельной и даже самобытной способностью пробуждать жизнь в забытых и уже почти безжизненных закутках памяти[100]. И, оглядываясь на ушедшие и полузабытые состояния, уже почти исчезнувшие и тоскливо зовущие, поэт испытывает вдохновение:

Я часто слышал свист тоски, не с меня начавшейся. Постигая меня с тылу, он пугал и жалобил. Он исходил из оторвавшегося обихода и не то грозил затормозить действительность, не то молил примкнуть его к живому воздуху, успевшему зайти тем временем далеко вперед. В этой оглядке и заключалось то, что зовется вдохновеньем. К особенной яркости, ввиду дали своего отката, звали наиболее отечные, нетворческие части существованья (III: 159–160).

Поэзия – наряду с состраданием к уходящей памяти – рождается именно тогда, когда какая-то безымянная сила, принадлежащая творческому видению, оживляет забытые стороны реальности, умоляющие поэта о спасении, о предотвращении их окончательного исчезновения[101]. Параллель с яркостью и энергией солнца опять же настоятельно поддерживается, но солнце в этих описаниях уже не является основным двигателем. Есть здесь и некая связь между пастернаковской «оглядкой», зовущейся вдохновением, и знаменитым актом поворота или «обращения» узника платоновской пещеры, освобожденного и принужденного «вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх – в сторону света» (Платон, указ. соч.: 515c7–d). Возможно предположить, что Пастернак в данном случае предлагает читателю свой вариант «обращения»: для творческого вдохновения необходим живительный взгляд назад, в прошлое – взгляд, сосредотачивающийся на полузабытых ощущениях, впечатлениях, событиях[102]. И в жизни молодого поэта это ощущение рождающейся созидающей силы, наравне с любовью, может опередить солнце, стать важнее него.

В финальных главах «Охранной грамоты», уже после описания занятий в Марбурге, Пастернак заявляет о формировании новой теории эстетики, в которой искусство опять же тесно переплетается с определенной силовой энергией, проявляющей себя не только в выявлении забытого, но и в преобразовании (или даже в перемещении) статических объектов. Заменив этим квазитеоретическим повествованием предыдущие описания соперничества с солнцем, Пастернак все же заявляет, что рождение искусства сопровождается возникновением новой силовой реальности, действующей параллельно с солнечным светом:

В начале «Охранной грамоты» я сказал, что временами любовь обгоняла солнце. Я имел в виду ту очевидность чувства, которая каждое утро опережала все окружающее с достоверностью вести […]. В сравненьи с ней даже восход солнца приобретал характер городской новости, еще требующей проверки. Другими словами, я имел в виду очевидность силы, перевешивающую очевидность света (III: 186).

Заметим, что, отказываясь от образов света в описании рождения поэзии, Пастернак явно дистанцируется и от платоновской теории искусства как мимесиса, имитации или даже теней, бросаемых светом. Если в платоновском понимании искусства как отражения, трижды отдаленного от реальности, «вся эта сбивчивость присуща нашей душе, и на такое состояние нашей природы как раз и опирается живопись со всеми ее чарами», то у Пастернака безымянная тяга, пробуждающая живую энергию в материальном мире, никоим образом не обусловлена «обманом зрения из‐за окраски [предметов]» (Платон, указ. соч.: 602c8–d3). Силовой поток, движущий поэтическое или художественное мышление, отличает этот скрытый энергетический источник от всех других идей и «остальных сторон сознанья»:

Собственно, только сила и нуждается в языке вещественных доказательств. Остальные стороны сознанья долговечны без замет. У них прямая дорога к воззрительным аналогиям света: к числу, к точному понятью, к идее. Но ничем, кроме движущегося языка образов, то есть языка сопроводительных признаков, не выразить себя силе, факту силы, силе, деятельной лишь в момент явленья (III: 187).

Со всей возможной серьезностью Пастернак даже предлагает формулу обнаруженной творческой силы, действующей независимо от силы света:

Если бы при знаньях, способностях и досуге я задумал теперь писать творческую эстетику, я […] показал бы, что, в отличье от науки, берущей природу в разрезе светового столба, искусство интересуется жизнью при прохожденьи сквозь нее луча силового (III: 186).

И, в соответствии с этой новой теорией, сила художественных образов, созданных под влиянием «луча силового», воздействует на реальность посредством еще не изученного магнетизма. Силовой поток поэзии, например, проявляет себя не только в искусстве, поскольку «тяга», испытываемая поэтом, способна «смещать» окружающую действительность:

Искусство […] реалистично тем, что не само выдумало метафору, а нашло ее в природе и свято воспроизвело. Переносный смысл так же точно не значит ничего в отдельности, а отсылает к общему духу всего искусства, как не значат ничего порознь части смещенной действительности. Фигурой всей своей тяги и символично искусство. […] Взаимозаменимость образов, то есть искусство, есть символ силы (III: 187).

Более того, в этом процессе неподвижные объекты не освещаются или преобразуются; они одушевляются и возвращаются к жизни:

Как вдруг постигается, каково становится видимому, когда его начинают видеть. Будучи запримечена, природа расступается послушным простором повести, и в этом состоянии ее, как сонную, тихо вносят на полотно (III: 205).

Вместе с тем, соперничая с энергией любовной страсти и силой солнца, энергия поэзии оказывается более мощной и всеохватывающей, выявляя скрытую реальность всех остальных сил, бушующих в мироздании:

Когда мы воображаем, будто в Тристане, Ромео и Юлии и других памятниках изображается сильная страсть, мы недооцениваем содержанья. Их тема шире, чем эта сильная тема. Тема их – тема силы (III: 186).

Эти знаменитые строки из «Охранной грамоты» критики традиционно интерпретируют как эстетический манифест раннего Пастернака[103]. При этом упускается тот факт, что Пастернак, противопоставляя поэзию силе света и часто противореча самому себе, опирается на идеалистическую традицию, у истоков которой все же стоит Платон[104]. И даже заявляя о том, что он переписывает заново классическую философию эстетики, Пастернак заимствует древнегреческое положение о потенциальной силе абстрактных «идей»[105]; в этом смысле его позиция идет вразрез со взглядами Юма, утверждавшего, что идеи представляют собой лишь бледные копии впечатлений (Юм 1996, I: 55).

Насколько далеко заходит Пастернак в своем довольно противоречивом противостоянии классической метафизике (и физике) света, у которой он все же заимствует понятие силового потока? Противоречия можно найти во множестве фрагментов его произведений: они обнаруживаются даже в попытке Пастернака объяснить Рильке сложности в своей личной жизни (в тексте неоконченного и неопубликованного послесловия к «Охранной грамоте»). Убежденный в том, что Рильке сможет понять всю серьезность затруднительной семейной ситуации при намечающемся разводе, Пастернак подчеркивает отличия в красоте двух близких ему женщин. Одной для того, чтобы быть красивой, утверждает Пастернак, требуется освещение лучами света или счастья, тогда как другая сама представляет некую силу, которая воздействует на мир вне зависимости от наличия или отсутствия солнечного света. Второй тип красоты, по его словам, обнаруживается в самых глубинных подземных слоях земли и не нуждается практически ни в чем от этого мира, тогда как сам мир не может существовать без нее:

Улыбка колобком округляла подбородок молодой художницы, заливая ей светом щеки и глаза. […] И так как она всегда нуждалась в этом освещеньи, чтобы быть прекрасной, то ей требовалось счастье, чтобы нравиться.

Скажут, что таковы все лица. Напрасно, – я знаю другие. Я знаю лицо, которое равно разит и режет и в горе и в радости и становится тем прекрасней, чем чаще застаешь его в положеньях, в которых потухла бы другая красота. Взвивается ли эта женщина вверх, летит ли вниз головою; ее пугающему обаянью ничего не делается, и ей нужно что бы то ни было на земле гораздо меньше, чем она сама нужна земле, потому что это сама женственность, грубым куском небьющейся гордости целиком вынутая из каменоломен творенья (III: 522–523).

Так противостояние солнца и поэзии указывает на существование самодостаточных, самоподпитывающих энергетических центров, и, как мы увидим ниже, именно эта мысль неоднократно повторяется в многочисленных учебных работах Пастернака, посвященных как Платону, так и философии в целом.

3.2. «Я докопался в идеализме до основания»

Уезжая в Марбург, Пастернак планировал работать над диссертацией, тема которой звучала следующим образом: «Законы мышления и динамизм материального объекта». Эта работа была прекращена резко и бесповоротно (см.: Пастернак Е. Б. 1997, 144). Однако сохранившиеся записи, посвященные Платону, указывают на то, что в период своих систематических занятий философией Пастернак проявлял особый интерес именно к живительной энергии идей и форм.

Уже в 1909–1910 годах, занимаясь философией под руководством Л. М. Лопатина, Пастернак берет на себя смелость свести определение платоновских идей (или «форм») к понятию идеи как энергетического потока. Например, идея добра представляется наиболее «мощным» источником привлечения материальных объектов и наделения их собственным динамизмом. Слово «тяга», применяемое к объектам, уже выступает здесь неким предзнаменованием использования однокоренного с ним «притяжения» в образном языке «Охранной грамоты»:

Мощность и жизненность идеи прямо пропорц<иональны> ее объему. […] Верховная, всеобъемлющ<ая> идея = идея добра, благости = Высш<ее> существо, обладающ<ее> разумом и творчеством, притягивающее к себе (Lehrjahre I: 356; курсив мой. – Е. Г.).

Мы также видим явную последовательность в пастернаковском восприятии идеи «добра»: если высшее «добро» – энергетический источник, а не абстрактный «принцип», то все идеи представляют собой полные жизни, динамичные и влекущие к себе центры[106]:

Но идеи – живые духовн<ые> центры. Отн<ошение> между вещ<ами> и идеями обратно тому, что между делами и понятиями. Мощность. […] Идея как идеал, не отвлеченно порождаемый рассудком, а имеющий полную действительность. Идеал к<а>к верховн<ая> сила, притягивающая вещи к себе (Lehrjahre I: 356–357; курсив мой. – Е. Г.).

Формирование этого четкого понимания (с позиции, полностью противоположной точке зрения Юма) предшествует учебе в Марбурге. Мысли о Когене, записанные еще до поездки, опять указывают на то, что молодой человек был прекрасно знаком с приложением платоновского динамизма идей к основным постулатам неокантианства. Изучая ход когеновских размышлений, Пастернак фиксирует переходный момент, когда познавательная сила мышления смешивается с гегелевским духом, а потом и с кантовскими априорными принципами, лежащими в основе наиболее глубоких слоев восприятия:

Cohen исследует априорный, реформирующий элемент этого духа, кот<орый> по-новому апперцепировал апостериори материал науки (Там же: 394).

В своих первых письмах из Германии Пастернак воспринимает когеновскую школу как прямое наследие живой энергии академии Платона, провозглашая, что все философские интерпретации, следующие за Платоном, были просто «туго набиты» удушающе безмолвным «веществом идей». Вслед за Кантом только Коген оказывается единственным философом, способным в полной мере ощутить и пропустить через себя живительный мир платоновских идей:

Странно и жутко сознавать, что следующей, за Платоном и Кантом сваей, водруженной всемирно на все века, оказывается вот эта закопченная аудитория и этот чудной, запутанный и вдохновенно ясный старик, который дрожит и сам от потрясающего изумления, от того поразительного чуда, что история не была понята до него, что эти века, туго набитые жизнями, мириадами сознаний, мириадами мыслей, так тускло молчат, именно там, где его осеняет ясностью (VII: 93).

Пастернаковские комментарии к когеновской «Эстетике» опять же указывают на его несомненную увлеченность витальностью и динамизмом материальной реальности, энергетически напитанной субстанцией идей[107]. Остается неясным, в какой момент философия – изучение идей, способных одушевлять и преобразовывать материальную реальность, вдруг выявляет себя как просто «надежная профессия», но именно тогда решение отойти от философии и уехать из Марбурга уже зреет, причем стремительно.

В письме Штиху от 11 июля 1912 года Пастернак, объясняя свое окончательное решение оставить философию, все же констатирует свою глубокую увлеченность силой мышления как «категорией динамического предмета», но этот интерес как будто уже не нуждается в философских штудиях:

Я докопался в идеализме до основания. У меня начаты работы о законах мышления как о категории динамического предмета. Эта одна из притягательных логических тем, которые иногда могут сойти за безобидный наркотик. Но безобидности я не хочу. Боже, как успешна эта поездка в Марбург. Но я бросаю все; – искусство и больше ничего (VII: 122).

Разумеется, переход от занятий философией к свободным искусствам происходил не так однозначно. Например, в 1913 году, когда Пастернак представлял в «Мусагете» доклад «Символизм и бессмертие» (текст, в котором к поэтике был применен целый ряд неокантианских постулатов), публика слушала его практически в полном молчании – настолько сложными и насыщенными были его философские рассуждения[108]. В докладе самые высокие ожидания от искусства были сформулированы Пастернаком следующим образом: искусство – это живое хранилище динамизма идей, преображающих материальную реальность.

По сохранившимся «тезисам» этой лекции и из позднейших воспоминаний об этом событии, вошедших в «Автобиографический очерк», можно как бы вычленить тему незаконченной диссертации Пастернака – «Законы мышления как категории динамического предмета». Понятия идей у Платона, которые в своих философских записях Пастернак называл «живыми духовн<ыми> центрами», «мощностью», «имеющую полную действительность» (Lehrjahre I: 356–367), становятся теперь «качествами» материальной реальности, и увидеть эти качества можно только через медитативное восприятие, присущее настоящему художественному видению. Занятые субъективным творческим поиском, художники передают личный отпечаток своих индивидуальных силовых ощущений миру искусства. И поскольку искусство сохраняет следы преобразившихся окружающих предметов, художник идет дальше любых объективных исторических характеристик и зарисовок; его произведения – «содержания души» – касаются вечности, обретают бессмертие, став свидетелями собственного погружения в переживаемый и раскрываемый процесс одушевления реальности:

Качества объяты сознанием, последнее освобождает качества от связи с личной жизнью […]. Бессмертие овладевает содержанием души. Такой фазис есть фазис эстетический.

[…] Итак, бессмертие есть Поэт, и поэт никогда не существо, а условие для качества.

[…] Действительность, доступная личности, проникнута поисками свободной субъективности, принадлежащей качеству. Признаки этих исканий, исходящих от самой действительности и в ней же сосредоточенных, воспринимаются поэтом как признаки самой действительности. Поэт покоряется направлению поисков, перенимает их и ведет себя как предметы вокруг. Это называют наблюдательностью и письмом с натуры (V: 318).

И даже если мы не видим в сохранившихся тезисах доклада «Символизм и бессмертие» никаких упоминаний реальности, измененной солнечными силовыми лучами или их отсутствием, Пастернак все же разъясняет, что действительность в искусстве схвачена силовым столбом мысли. Художественное видение качественно изменяет пространство, и эти «качества» пространства в искусстве остаются навсегда «объятыми сознанием».

Заметим сразу, что в рассказе «Апеллесова черта» мир смещается и не оттого, что он освещен солнцем. Некий поэт по имени Генрих Гейне, сопровождаемый «целым войском косых зарев и косых теней», появляется на многолюдных улицах Пизы (к жизни исторического Гейне этот сюжет отношения не имеет). Таинственный путешественник возникает на пороге гостиницы в тот самый момент, когда солнечные лучи оказываются «подкошенными». В результате создавшийся теневой фон отражает гораздо более сложный контекст, чем соперничество между Пастернаком и Владимиром Маяковским[109] или предлагаемый критиками контраст между романтическим видением, воплощающим метафорический подход, и более спокойным, «пассивным» метонимическим типом художественного мышления, олицетворением которого выступает Эмилио Релинквимини[110]. Несмотря на утверждения критиков, что речь идет именно об этом, в тексте содержится совсем немного сведений о Релинквимини, и потому интерпретации подобного рода не кажутся убедительными.

Но, воспользовавшись несколько вычурной и многозначной фразеологией из пастернаковского «Черного бокала», можно сделать предположение, что Гейне в этой новелле предстает «априористом лирики», возникающим из coffres volants (сундуков-самолетов) культурного наследия (V: 14), или же, выражаясь на языке сохранившихся тезисов «Символизма и бессмертия», он путешествует как «живая душа, отчуждаемая от личности в пользу свободной субъективности» (V: 318). А если мы решим предпочесть язык пастернаковских философских записей, посвященных классической философии, то Гейне может предстать носителем силы вневременной бессмертной человеческой мысли – носителем «идеи», которая оказывает животворящее влияние на материальную действительность. Тема неоконченной диссертации – «Законы мышления и динамизм материального объекта» – становится в таком случае организующим принципом литературной конструкции, и парадоксальная структура рассказа проясняется именно когда Пастернак-философ приходит на помощь Пастернаку-прозаику.

3.3. Композиция «Апеллесовой черты»

Написанный еще в 1915 году рассказ «Апеллесова черта» был опубликован уже в России 1918 года – в стране, требовавшей новых тем и убеждений. Архивные материалы указывают на упорное нежелание издателей публиковать эту работу. Получив в 1915 году отказ от нескольких более-менее традиционных журналов[111], Пастернак предложил рукопись Сергею Боброву для третьего выпуска «Центрифуги»[112]. В сопроводительном письме, датированном 30 декабря 1916 года, он описал трудности реализации замысла этого произведения, не объясняя своих целей и ограничившись только указанием на то, что его «увлечение и подъем» во время работы сказались на «горизонтальной стремительности» повествования, выделяясь этим от его последующих опытов в прозе. Однако Пастернак высказал сомнение в успехе именно «технической» стороны рассказа:

[П]о технике «Апеллес» не на высоте современности […] Но написана была вещь с увлечением и подъемом. […] Может быть, сугубая техничность, по моей неумелости, подъем изложения исключает, отымая много сил на вертикальные насыщения и для горизонтальной стремительности их не оставляя (VII: 299; курсив мой. – Е. Г.).

В том же письме к Боброву он признает и то, что после «Апеллесовой черты» его эксперименты с техникой прозы стали еще менее успешными. И даже если после «Второго рождения» Пастернак не признавал свою раннюю прозу, в молодости он явно считал рассказ достойным внимательного рассмотрения:

Одно скажу тебе. С той весны, как я написал «Апеллеса», я делал не одну попытку прозой заняться, клонясь в сторону техничности. И не в силу ли этого остались они бесплодны? Так что осудить совершенно «Апеллесову черту» я не мог по справедливости (VII: 299–300).

Действительно, критики часто отмечают яркость и почти «детективную» загадочность «Апеллесовой черты»[113]. Очевидным является и тот факт, что организующим элементом композиции становится противостояние двух соперников, означающее «иносказательное заявление о природе искусства» (Barnes 1989, 195), даже если, по меткому замечанию Флейшмана, «труднее оказывается установить, что именно составляет противоречие между двумя героями, чем понять, что само противопоставление не менее значимо, чем то, что противопоставляется друг другу» (Fleishman 1990, 77)[114]. Это чувство неясности требует разъяснений.

При этом направление сюжета не подлежит сомнению; оно задается эпиграфом – коротенькой историей о соревновании между двумя легендарными художниками – Апеллесом и Зевксисом. В самом рассказе это соперничество происходит не между художниками, а между поэтами и развивается следующим образом: феррарец Эмилио Релинквимини, написавший знаменитую поэму «Il Sangue», приглашает вестфальского путешественника Генриха Гейне дать определение любви и предоставить «Апеллесово удостоверение личности», доказав таким образом свою «принадлежность к аристократии крови и духа» (III: 7). Релинквимини и Гейне не встречаются, но в письме, содержащем вызов, Релинквимини указывает, что он исполняет роль не Апеллеса, а Зевксиса[115]. Письмо, заметим, не подписано, а на визитной карточке гостиницы, оставленной Релинквимини для Гейне, можно разглядеть только «побуревшее, запекшееся пятно» крови (III: 8). Однако Гейне немедленно принимает вызов, едет в Феррару и устраивает встречу с возлюбленной Релинквимини Камиллой Арденце. Для этого он размещает в местной газете объявление о том, что к нему попала потерянная записная книжка Релинквимини, и выражает готовность передать находку заинтересованной стороне. Камилла отзывается на объявление и, встретившись с Гейне, не может устоять перед его очарованием. Гейне, в свою очередь, также проникается страстью. Поединок, судя по всему, вчистую выигрывает Гейне: ставка Релинквимини – капля крови – оказывается битой. Можно предположить, что, соблазняя возлюбленную своего соперника и влюбляясь в нее, Гейне проводит собственную «апеллесову черту»: грань между жизнью и искусством стирается, и жизнь всех трое героев меняется навсегда. Тем не менее его триумф оказывается омрачен в финале повествования, обрывающегося слишком резко. Утром, выйдя в коридор, Гейне выключает свет, и рассказ на этом заканчивается. Любовники, окутанные темнотой, исчезают, прервав свое существование на полуслове. Из-за странности такого конца рассказ кажется незавершенным, но мы также знаем, что, несмотря на все отказы издателей, Пастернак не изменил столь необычный финал. Этот факт сам по себе уже говорит о многом.

Иными словами, любой анализ рассказа упирается в трудность концовки, а также в расплывчатый характер самого поединка. Пастернак, как известно, вырос в семье художника. По всей вероятности, популярные рассказы о легендарных творениях исторического Зевксиса не раз обсуждались знатоками живописи в пастернаковском доме (Marvin 2008, 50). Так, согласно знаменитому полотну Франсуа-Андре Венсана (1746–1816), выставленному в Лувре (а также легенде, лежащей в основе картины), Зевксису предложили написать портрет самой красивой женщины в мире – Елены Прекрасной. Тогда Зевксис выбрал в качестве натурщиц пять красивейших женщин и соединил самые прекрасные черты каждой из них в одном собирательном идеальном образе. Существует и достаточно известная история о немецком художнике Антоне Рафаэле Менгсе (1728–1779), который любил сравнивать творения Зевксиса и Апеллеса, отдавая предпочтение Апеллесу – за подбор оттенков в его палитре (Marvin 2008, 126). Но даже если Пастернаку были знакомы все эти сюжеты (и он в равной мере мог ожидать, что и его читателям эти факты, по крайней мере, доступны), Гейне в «Апеллесовой черте» не сводит воедино разрозненные элементы и не добивается победы подбором разнообразных цветов и оттенков. Его победа (если он все же победил) определяется самим его присутствием. Однако с появлением утреннего света все завоеванное им мгновенно исчезает.

К этому прибавляются постоянные смещения или даже намеренная путаница в самом тексте рассказа, включая неясный смысл знака или «черты», оставленной Апеллесом. Если следовать псевдолегенде, помещенной в эпиграфе[116], то именно этот знак подталкивает Зевксиса ответить на вызов. Но в тексте «Апеллесовой черты» Апеллес-Гейне принимает вызов Релинквимини-Зевксиса[117]. В то же время сам сюжет рассказа делает невозможным сколь-нибудь абсолютизирующий вывод, кто есть кто, и в случае с Гейне эти намеренные неточности встречаются постоянно. Например, персонаж по имени Генрих соотносится с ролью «Энрико», героем из порванной рукописи, возможно написанной Релинквимини, но и это прочтение меняется по ходу сюжета, то представляясь очевидным, то отходя на второй план. Все перемешивается еще раз в сцене одностороннего, но вполне информативного телефонного разговора с раздосадованным редактором газеты, желающим – хотя бы на последней странице рассказа – узнать имя загадочного путешественника. В ответ редактор слышит:

– Сегодня я не вижу к этому никаких препятствий. Генрих Гейне.

…

– Вот именно.

…

– Очень лестно слушать (III: 24).

Значит ли это, что победа над Релинквимини позволяет Гейне, чья слава уже дошла до редактора газеты, признаться, что он известный писатель? И та же победа делает Гейне достойным имени реального великого поэта?

Проблема в том, что все смысловые аспекты текста находятся в постоянном движении, непрерывно перемещаясь относительно образов вымышленных героев. Если Гейне – действительно Энрико из рукописи Релинквимини, то его победа – это и, косвенным образом, победа Релинквимини, ибо триумф Гейне показывает, что сам Релинквимини сумел вдохнуть жизнь в своих персонажей. Но такое объяснение не помогает приоткрыть тайну Генриха Гейне: его не только – вполне предсказуемо – критики соотносят с «Энрико» из разорванной рукописи, но и довольно часто рассматривают как «воскресшего Гейне […] совершающего второе путешествие по Италии»[118] (Barnes 1989, 195). С другой стороны, критики утверждают, что Гейне Пастернака является либо персонажем, «не имеющим отношения к реальному Гейне» (Fleishman 1990, 79), либо просто фигурой, «в первом приближении соотносящейся с самим Пастернаком», но не имеющей «сколько-нибудь очевидной связи с немецким тезкой» (Hingley 1983, 44).

Однако, если стереть воображаемую преграду между пастернаковскими размышлениями о философии и его планами заняться искусством, то перед нами открывается возможность выстроить новое и, пожалуй, более убедительное толкование этого загадочного текста. Оно во многом будет опираться на искренность слов Пастернака о несомненном успехе его учебы в Марбурге: «Боже, как успешна эта поездка в Марбург. Но я бросаю все; искусство, и больше ничего» (VII: 122). Высказанная похвала Марбургу позволяет предположить, что молодой Пастернак, уже не скованный методологией философской дискуссии, теперь вправе, не забывая о динамической силе идей, создать в рассказе идеал поэта, вокруг которого все время перемещаются не только материальные объекты, но и пространственные и временные измерения.

В «Апеллесовой черте» именно эта подвижность образов сбивает читателя. Барнс, один из немногих критиков Пастернака, обративших внимание на удивительный закат в начале рассказа, подчеркивает хронологическое противоречие в самом первом предложении «Апеллесовой черты». Авторский голос, упомянув, что действие происходит в «один из сентябрьских вечеров», почти сразу же вспоминает точную дату события – 23 августа:

В один из сентябрьских вечеров, когда пизанская косая башня ведет целое войско косых зарев и косых теней приступом на Пизу, когда от всей вечерним ветром раззуженой Тосканы пахнет, как от потертого меж пальцев лаврового листа, в один из таких вечеров, – ба, да я ведь точно помню число то: 23 августа, вечером […] (III: 6).

Барнс трактует это противоречие как сугубо личное «примечание автора»: по его мнению, описываемый закат связан с воспоминаниями Пастернака о его собственной «поездке в Италию в августе 1912 года» (Barnes 1989, 194). Однако использование столь очевидной хронологической неточности, усиленной целым рядом нестыковок и смещений в повествовании, может иметь под собой и еще одну цель – подчеркнуть, сделать более выпуклым противопоставление между реальной и размеренной жизнью Пизы при свете дня и миром теней, оживающих во мраке ночи[119] – когда взволнованный мир выявляет воочию, что «бессмертие есть Поэт» (V: 318).

Буквально с первого абзаца и далее по всему тексту Пастернак развивает оппозицию материального и поэтического. Постепенно между ними разворачивается настоящая битва: сразу после захода солнца остро отточенные тени яростно обрушиваются на мирную повседневность Пизы. Этот вечер настолько переполнен эмоциями, что привычный последовательный ход времени рвется в клочья, и наступившее смятение еще более усиливается из‐за одурманивающих свежих лавровых листьев. Но не только невероятный закат и запахи приближающейся ночи нарушают равновесие вечера. Сражение между кровоточащим солнцем (отметим порозовевшее небо на закате) и мрачными тенями приходит к кульминации в тот самый момент, когда Гейне появляется в гостинице, из которой только что уехал Релинквимини.

Яростный поединок явно разворачивается не столько между людьми или разными цветами и оттенками, сколько между солнечным светом и ползучими тенями, ведомыми в бой накренившейся Пизанской башней – воплощенной иллюзией вечного падения, движения, пойманного и запертого в стоп-кадре. Заходящее солнце, конечно, еще цепляется за свою власть, то есть еще ничего не решено и, кажется, есть надежда на победу: «Зарева, как партизаны, ползли по площадям». Но именно в тот миг битва проиграна. Лакей принимает из рук Релинквимини визитную карточку с пятном крови (его вызов Гейне), и мир меняется: «Пизанская башня косила наотмашь, без разбору, пока одна шальная исполинская тень не прошлась по солнцу… День оборвался» (III: 6). Однако даже после этой передачи карточки дневной свет не смиряется с поражением: когда Гейне в первые мгновения после заката получает вызов Релинквимини, последние лучи все еще витают в воздухе: «Лакей… же успел за несколько мгновений до полного захода солнца вручить нетерпеливому постояльцу карточку с побуревшим, запекшимся пятном» (III: 7).

После того как появление Гейне (а не только тень Пизанской башни) напрямую соотносится с той самой «шальной исполинской тенью», прошедшейся по заходящему солнцу (III: 6), мы видим, что все действия Гейне против Релинквимини укладываются в промежутки времени между закатом и рассветом. Следовательно – яростная борьба в течение двух ночей только разгорается. И в самом деле, текстовые рамки, пусть тщательно завуалированные, абсолютно убедительно прослеживаются в рассказе: Гейне может действовать только в темноте:

1. Гейне принимает вызов в сентябре, 23 августа, на закате дня и в ту же ночь уезжает в Феррару.

2. За ночь он добирается до Феррары и ни свет ни заря врывается в редакцию газеты Voce, успев появиться до того, как очередной номер будет отправлен в печать. В тексте четко указано: в момент прибытия Гейне в Феррару и во время его срочного визита к редактору лучи солнца еще не показались над горизонтом. К тому же на город опустился туман. «Феррара! Иссиня черный, стальной рассвет. Холодом напоен душистый туман» (III: 10). Именно в этот еще черный утренний час Гейне удается разместить объявление о потерянной Релинквимини записной книжке.

3. Наступает утро 24 августа. Гейне спит в гостинице, и спокойствием этого сна он обязан тому, что ставни на окнах отказываются пропускать солнечный свет в помещение. Пока Гейне отдыхает, солнцу удается добраться лишь до пола гостиничного номера, на котором тотчас же образуется узор из темных и светлых пятен, подобный ковру, свитому из множества соломинок. Авторский голос, внимательно следящий за хронологией событий, обещает нам, что Гейне проснется, как только этот ковер исчезнет под натиском всепобеждающей темноты (иными словами, после того как уйдет солнечный свет). Однако в рамках нарратива темнота как бы черпает свою силу, разрастаясь в изысканном, постоянно меняющемся узоре этого иллюзорного ковра. Сам же ковер – порождение игры света и тени – продолжает напряженный бой солнечных лучей и теней, начавшийся у подножия Падающей башни. Лучи, проникшие в гостиничный номер и разлившиеся лужицей по полу комнаты, представляют для Гейне опасность: прорвавшийся через щели в ставнях огонь вот-вот разожжет воображаемый пожар, от которого вспыхнет сухой соломой ткань теней. Но лучи опять же побеждены: соломенная плетенка на полу редеет и постепенно превращается в свалявшийся веревочный половик. Темнота вновь одерживает победу, но только после ожесточенной борьбы:

Жалюзи в его номере, нагретые дыханием утра, горят, точно медные перепонки губной гармоники. У окошка сетка лучей упала на пол расползающейся соломенной плетенкой. […] Проходит час. Соломинки уже плотно прилегают друг к другу, уже солнечною лужицей растекается по полу плетенка. […] Гейне спит. Солнечная лужица разжимается, словно пропитывается ею паркет. Снова это – редеющая плетенка из подпаленных, плоящихся соломин. Гейне спит. […] Проходят часы. Они лениво вырастают вместе с ростом черных прорезей в плетенке. […] Плетенка выцветает, пылится, тускнеет. Уже это – веревочный половик, свалявшийся, спутанный. […] Гейне спит.

Сейчас он проснется (III: 11).

4. Ковер исчезает с пола, солнечный свет ниспровергнут, но вечерней жаре все же удается нанести последний удар: от перегрева ломается колесо тележки, на которой везут газеты. Силы дневного солнца явно сражаются на стороне Релинквимини, тщетно стремясь даже вечером помешать распространению тиража: пачки газет падают с тачки на землю, но остаются неповрежденными. Происходит это под самым окном комнаты Гейне, и он просыпается. Слышно, как где-то на заднем плане раздается металлический лязг: так звучит готовность Гейне вступить в бой. И вновь властный авторский голос не позволяет ему испытать восторг сражения: прекрасно понимая, что при дневном свете план Гейне рискует остаться нереализованным, рассказчик нагнетает ожидание неизбежного конфликта:

Сейчас он проснется. Сейчас Гейне вскочит, помяните мое слово. Сейчас. Дайте ему только до конца доглядеть последний обрывок сновиденья.

От жара рассохшееся колесо раскалывается вдруг по самую ступицу […] тележка со стуком, с грохотом падает набок, кипы газет вываливаются. Толпа, парасоли, витрины, маркизы. Газетчика на носилках несут – аптека совсем поблизости.

Вот видите! Что я говорил! – Гейне вскакивает. – Сейчас!

[…] Чуть что не металлически брякнув, тяжело опускается на пол правая нога (III: 11–12).

5. Любовные эпизоды с участием Камиллы, пришедшей в гостиницу по объявлению в газете, начинают разворачиваться с вечера 24 августа. Гейне великолепно проводит колдовской обряд соблазнения, но и сам – ближе к ночи – влюбляется в собеседницу. Хронологическая последовательность вновь идет вспять – и комната под номером восемь наполняется ароматом весны, а перед самым рассветом, но еще во мраке, влюбленных будит телефонный звонок. Говорить Гейне выходит в коридор: он признается редактору в том, что сообщение о найденной записной книжке было обманом с его стороны, но заявляет собеседнику, что действительно является тем человеком, именем которого представляется, – и, вполне возможно, тем самым знаменитым немецким автором. Камилла выходит в холл, куда проникает свет электрической лампочки из коридора. Уже утро. Гейне случайно поворачивает выключатель, и влюбленные пропадают в темноте. Рассказ, как уже указывалось, обрывается на этой неожиданной ноте – как раз в тот момент, когда в гостиницу вот-вот должны ворваться лучи восходящего солнца:

Гейне машинально повертывает выключатель.

– Не туши, Энрико, – раздается в темноте из глубины коридора.

– Камилла?!! (III: 25).

6. Влюбленные существуют и действуют только «при свете ночи»: ночную темноту «освещает» некий особый источник энергии, существующий вне мира, где правит солнце.

Эта зависимость существования любовников от темноты оставляет вопрос окончательной победы в поединке практически неразрешаемым и даже бессмысленным. Влюбленные исчезают в ночи, Релинквимини же, согласно скрытому смыслу его имени[120], остается: его возвращение должно совпасть с появлением первых солнечных лучей раннего утра[121]. Еще в поезде, направляясь в Феррару, Гейне твердо знает, что Релинквимини «сорвется на вокзал, как только лакей ему скажет о моем маршруте!» (III: 10).

Как уже говорилось, «Апеллесова черта» – не первое произведение Пастернака, выстроенное вокруг конфликта между солнцем и тьмой. В сохранившихся набросках «Реликвимини», датируемых 1910 годом, мы находим неожиданные описания игры теней и отражений: «…движутся опадающие скопища и пучки, как бутоньерки, наколотые руками» (III: 420). На страницах этих ранних набросков, так и оставшихся незавершенными, Реликвимини умирает, окруженный темнотой, предвосхищая, по наблюдениям Юнггрен, смерть Юрия Живаго (Ljunggren 1984, 81). Кроме того, «Апеллесова черта» была написана вскоре после «Сказки о Карпе и Нафталэне» – утраченного прозаического произведения, датировавшегося концом 1913-го – началом 1914 года. Описывая сказку в письме Боброву, Пастернак опять же подчеркнул сугубо техническую сторону зарисовки: «Карп красочен, сгущен и техничен» (VII: 299). По воспоминаниям Лидии Пастернак, темой этой сказки было четко обозначенное соперничество солнца и ночи, причем солнце в этом противостоянии в конечном счете побеждало: «Это было открытое противопоставление откровенной яростной вульгарности и дикости Карпа (он же солнце, он же лето) и бледного, строгого, словно освещенного лишь луной благородства, воплощенного в образе князя Нафталэна. Я думаю, что в финале сказки Карп наверняка убивал Нафталэна и похищал княжеские регалии» (Barnes 1989, 193). Соответственно, «Апеллесова черта» строится по уже реализованной автором, ранее выстроенной схеме с той лишь поправкой, что аналогии смерти Реликвимини и победы Карпа над находящимся под покровительством Луны князем Нафталэном предстают в «Апеллесовой черте» в более сложном виде. Релинквимини бросает вызов Гейне непосредственно перед закатом, но проигрывает этот поединок двое суток спустя – перед самым рассветом. Однако победа Гейне рассеется, как только свет дня зальет гостиницу.

Иными словами, мы видим, что эта история не про триумф и не про победу над соперником. В поиске художественных средств для отображения силы, пронзающей тьму подобно солнечному свету, конечной задачей для Пастернака было не просто выстраивание конфликта между солнцем и тенью и не только фиксация преобразования окружающей реальности: Пастернака явно занимала дальнейшая разработка этих образов. Несомненно, что в способности Гейне порождать беспокойство и увлеченность также угадывается модная тема конфликта дионисийского и аполлоновского начал. Дионисийские силы, окружающие Гейне и возбуждаемые его присутствием, несут с собой, по крайней мере в начале рассказа, напряжение и хаос – чего, впрочем, и следовало ожидать как от «добропорядочного поэта-футуриста, всегда готового нанести удар по романтическому укладу» (Aucouturier 1969), так и от молодого человека, влюбленного в ранней юности в музыку Скрябина.

Действительно, как только пастернаковский Гейне (оживающий во вневременной Италии значительно позднее исторического Гейне) материализуется в тексте, разрушая его хронологическую последовательность, упорядоченному существованию Пизы приходит конец. Город подавлен и потрясен тенями и ароматами, на жителей обрушивается ветер и волны запахов сорванных лавровых листьев, и это, несомненно, еще одна деталь дионисийского мотива: «…когда от всей вечерним ветром раззуженной Тосканы пахнет, как от потертого меж пальцев лаврового листа» (III: 8). Стремительный отъезд Гейне в Феррару описывается на фоне задыхающегося от напряжения и жары пейзажа, и в час появления на небе созвездия Кассиопеи[122] утомленные жители Пизы проклинают духоту и сгущающуюся тьму, а сам город как бы рушится: «И так же, как распадался без прекословия коснеющий город на кварталы, дома и дворы, так точно состоял ночной воздух из отдельных неподвижных встреч, восклицаний, ссор» – пока «не положила пизанская ночь крепкий предел человеческой выносливости» (III: 8).

Но наряду с явным влиянием Фридриха Ницше и Александра Скрябина[123] образы хаотической действительности и клубящейся темноты ни в коей мере не являются единственным объяснением композиции рассматриваемого произведения. Даже когда хаос уже полностью охватывает пространство, Пастернак ограничивает происходящее одной строкой, которая преобразует создавшееся смятение: «Все это находилось за пределами человеческой выносливости. Все это можно было снести» (Там же). Так, наследуя модный конфликт, Пастернак не останавливается только на дионисийской ноте. Его Гейне вполне способен контролировать эту неспокойную, искрящуюся, расплескивающуюся брызгами реальность; он пробуждает ее, но он и управляет ею. Весь этот хаос оказывается не способен потревожить то изящество и ту утомленную и пресыщенную элегантность, с которой странствующий поэт, наподобие штиля в «глазе тайфуна», перемещается в растревоженном пространстве:

Тут же, об этот предел рукой подать, начинался хаос. Такой хаос царил на вокзале. […]

Место у самого окна. В последний миг – совершенно пустой перрон из цельного камня, из цельной гулкости […].

Гейне едет на авось. Думать ему не о чем. Гейне пытается вздремнуть. Он закрывает глаза (III: 9).

Спокойствие Гейне посреди напряженного и беспорядочного волнения вводится автором в текст рассказа в нескольких ключевых моментах, причем с разной степенью интенсивности. В Ферраре Гейне спит «мертвым свинцовым сном» (III: 11), а забаррикадировавшийся ставнями город тем временем пылает пламенем жизни с такой силой, что даже ковер из теней и пятен света, раскинутый у кровати поэта, охватывается воображаемым пожаром. Ковер выцветает, рассыпается от ветхости и постепенно стирается, но за окном с треском подламывается колесо тележки продавца газет. В Пизе Гейне на каждом шагу сопровождали проклятия, ругательства и нечленораздельная речь, но и в Ферраре «на улице заговариваются, клюют носом, на улице заплетаются языки» (Там же). Сам поэт остается молчалив и невозмутим. И даже когда ему удается очаровать и зачаровать Камиллу, его поцелуй словно успокаивает и вносит гармонию в ее смятение: «Поет поцелуем влекомое, поцелуем взнузданное, вытянувшееся ее тело» – и это пение тела продолжается несмотря на то, что их объятия окружает «итальянская ругань, страстная, фанатическая, как молитвословие» (III: 17).

Внутреннее спокойствие, сохраняющееся посреди почти первобытного хаоса, характерно и для понимания законов поэзии, отстаиваемых молодым Пастернаком. В стихотворениях 1913 года он с явным удовольствием играет двумя значениями словоформы «стих» (глагол «стихать» в прошедшем времени и существительное, обозначающее стихотворное произведение), чтобы описать рождение поэзии. Стихи появляются на свет благодаря как пробуждению, так и успокоению сил стихий; сам процесс действия и преобразования этих первобытных сил создает поэзию:

Вдруг, громкая проснулась ты и стихла

И сон, как отзвук колокола, смолк (I: 64).

Все было тихо, и, однако,

Во сне я слышал крик, и он

Подобьем смолкнувшего знака

Еще тревожил небосклон.

. . . . . . . . . . . . .

Теперь он стих (I: 68).

Значит – вправду волнуется море

И стихает, не справясь о дне (I: 69).

Впрочем, Пастернак стремится охарактеризовать пребывание Гейне в Ферраре не только через привносимое им спокойствие посреди накаляющегося напряжения. Проявление новой пока еще не изученной энергии, пробивающейся сквозь непроходимость темноты и хаоса, предполагает дар порождения поэтом нового видения – так углубляется ученичество поэта в акте восприятия, скорее синтезирующего, чем разъединяющего свободные и пока еще не собранные воедино явления.

Рождение нового синтетического восприятия, несмотря на сумятицу и бедлам окружающего мира[124], напоминает, пусть отдаленно, учение об апперцепции или трансцендентном эго, интегрирующее разноплановые аспекты видимого (понятие, которое Коген перенял у Канта (см. далее раздел 4.4)). В тексте это представляется как преобразующая энергия, рождающаяся в глубинах хаоса (пространственного, временного или эмоционального): собственно говоря, взгляд, умеющий собрать воедино разнонаправленные и многослойные реальности, и есть та самая апеллесова черта, скрытая в ткани повествования, являющаяся отличительным знаком истинного искусства, доказательства существования которого Релинквимини требует от Гейне. Причем испытать, развить в себе это новое ви´дение в вихре экстатического экспериментирования и эмоционального смятения должен не столько сам поэт, сколько его второе «я» – сторона, воспринимающая его творчество. Зарождение этого нового восприятия в других – вот единственное, на что может надеяться Гейне, стремительно уехав в Феррару, чтобы отдать себя на милость неведомому, несмотря на всю неопределенность сложившейся ситуации:

Что-нибудь да выйдет из этого. Наперед загадывать нет проку, да и возможности нет. Впереди – упоительная полная неизвестность.

[…]

Это – наверняка. Что-нибудь да выйдет. […]

Апеллесова черта […] Рондольфина. За сутки, пожалуй, ничего не успеть. А больше нельзя (III: 9–10).

В рассказе черта, проведенная Апеллесом, – это свойство зрения, доступное не только Гейне, но и узнанное им в Камилле Арденце: именно эта черта должна представлять собой не произвольный, блуждающий взгляд, но креативное и разделенное с другим человеком восприятие, вычленяющее и обнажающее самую суть воспринимаемого.

Не потому ли комплимент Гейне Камилле относительно ее способности видеть суть происходящего и найти синтез всех черт его характера звучит почти как фрагмент университетской лекции? Пастернак действительно заставляет своего Гейне сформулировать основные признаки апеллесовой черты: «Что за проницательность! Одною чертой, чертой Апеллеса, передать все мое существо, всю суть положения» (III: 15). Более того, этот новый дар представляет собой не одну-единственную отметину или пусть даже линию, но является непрерывным потоком энергии, которому никак нельзя позволить иссякнуть. Вот почему Гейне умоляет Камиллу продолжать, протягивать далее и далее эту апеллесову черту – ибо способность к восприятию, угаданная в Камилле, является потоком живительной энергии для всего, на что Камилла обращает свой взгляд:

Но вы умеете глядеть так чудотворно. И уже овладели линией, единственной, как сама жизнь. Так не упускайте же, не обрывайте ее на мне, оттяните ее, насколько она сама это позволит. Ведите дальше эту черту. […]

Провели ли вы уже эту черту? (III: 16).

Чем бы ни была сама эта черта, вновь пробужденная, она становится первопричиной процесса, сходного по своим свойствам с электрическим током – не столько световой энергией, сколько силовой мощностью. Даже если Гейне сумел воспламенить Камиллу, его собственное новое зрение, дарованное ее взглядом, приходит на смену его былой театральности: черта Апеллеса приобретает волновой характер; волна эта объединяет двоих влюбленных через их восприятие и возбуждает в них и вокруг них новые силовые волны:

– Синьора, – театрально восклицает Гейне у ног Камиллы […] – провели ли вы уже ту черту? Что за мука! – полушепотом вздыхает он, отрывает руки от внезапно побледневшего лица… и, взглянув в глаза все более и более теряющейся госпожи Арденце, к несказанному изумлению своему замечает, что…

IV

…что эта женщина действительно прекрасна, что до неузнаваемости прекрасна она, что биение собственного его сердца, курлыча, как вода за кормой […] ленивыми, наслаивающимися волнами прокатывается по ее стану… (III: 16–17).

Взаимность восприятия объясняет, почему в разорванной рукописи имя возлюбленной Энрико – Рондольфина: это круг или цикл, не стихающий, даже когда цель достигнута, и Рондольфина – движение по кругу – остается бесконечным. Добавим: вполне вероятно, выбор этого имени был сделан Пастернаком под влиянием шубертовского цикла «Schwanengesang» («Лебединая песня», 1828), включающего стихотворения Гейне; однако в стихотворении «Der Doppelgänger» («Двойник») тема бесконечно возвращающейся силы, сопровождающей влюбленного, звучит несравненно более трагически, чем отношения влюбленных в «Апеллесовой черте»[125].

С учетом всего вышесказанного можно попытаться сформулировать следующие выводы. Несомненного внимания заслуживают в этом рассказе не только синтезирующее видение или кантовское понимание апперцепции, но и платоновские идеи высшего блага, света и тьмы. Точно так же рассмотрению подлежит и роль поэта в обществе. Гейне Пастернака появляется на закате, избегает солнечного света и знает, что рано или поздно он обречен «скрыться бесследно» (III: 10). Он явно не вампир, пробуждающийся в ночи, чтобы соблазнить искреннюю почитательницу искусств и поэзии, хотя в его портрете использованы как романтические, так и готические черты. Скорее всего, Гейне «Апеллесовой черты» создан автором как некий дух, «вырывающийся» из толщи истории, не имеющей ни начала, ни конца; он говорит от имени силового потока, a priori существующего, если следовать Канту, на стыке пространственного и временнóго измерений. Доверившись Камилле, Гейне объясняет свою сущность как прорыв вечного среди обыденности: «Существуют часы, существуют и вечности. Их множество, и ни у одной нет начала. При первом же удобном случае они вырываются наружу» (III: 16).

Вместе с тем Гейне из рассказа, созданный как образ силы, существующей вне времени[126], возникает в той точке времени и пространства, где силы тьмы и света, преходящего и вечного, приобретают новое, пожалуй пророческое значение. Как мы обсуждали выше, с появлением Гейне усиливается и тревожное ощущение надвигающегося хаоса, порожденного там, где «в жизни сильнее всего освещаются опасные места: мосты и переходы» (Там же). Поэт здесь не просто баловень судьбы. Рано или поздно его жизнь окажется в опасности. Так, изображая в рассказе самые затемненные «перекрестки» судьбы и силы, порождающие вдохновение, Пастернак формулирует новую тему – нарастающее ощущение угрозы, подстерегающее эти питательные, животворящие «идеи – живые духовн<ые> центры» (Lehrjahre I: 356). Природа и происхождение этих источников настолько неясны, что человечеству требуется еще больше света, чтобы раскрыть их тайну. Но когда Гейне оправдывает перед Камиллой театральную манеру своей речи, применяя опять же образы конфликта между светом и тьмой, ощущение опасности становится особенно явным:

– Да, это снова подмостки. Но отчего бы и не позволить мне побыть немного в полосе полного освещения? Ведь я не виной тому, что в жизни сильнее всего освещаются опасные места: мосты и переходы. Какая резкость! Все остальное погружено во мрак. На таком мосту, пускай это будут и подмостки, человек вспыхивает, озаренный тревожными огнями, как будто его выставили всем напоказ, обнесши его перилами, панорамой города, пропастями и сигнальными рефлекторами набережных […] (III: 15–16).

Получается, что размышления Гейне, вплетенные в первоначально легкий или даже непритязательный разговор, на самом деле отражают не просто опасность темноты. В речах Гейне поэт, вышедший на подмостки, предстает объектом преследования: за ним гонятся с фонарями, обкладывают флажками, отсекают ему путь заборами, а загнав в тупик, начинают долгую осаду.

Ирония заключается в том, что этот театральный образ из «Апеллесовой черты» критики (например, Aucouturier 1969) связывали с лицедейством и паясничанием в «Нескольких положениях», где выступление на эстраде противопоставляется той форме искусства, которая скрывается в темноте среди зрителей:

[А] в наши дни оно познало пудру, уборную и показывается с эстрады […]. Оно показывается, а оно должно тонуть в райке, в безвестности, почти не ведая, что на нем шапка горит, и что, забившееся в угол, оно поражено светопрозрачностью и фосфоресценцией, как некоторой болезнью (V: 24).

Однако прямая параллель между описываемым Гейне поэтом на подмостках и искусством гримирования в «Нескольких положениях» приводит к ошибочному прочтению главной движущей силы «Апеллесовой черты»[127]. Если «подмостки» в значении театральной сцены по своей этимологии родственны слову «мост» (то есть переходу из одной сферы реальности в другую, или переходу через что-то неизведанное и даже грозящее опасностями), то «эстрада» – это сцена, на которой разворачиваются представления массовой культуры. В отличие от выходящего на эстраду артиста из «Нескольких положений» Гейне, взошедший на мост-переход, воспринимается как личность, призванная или даже вынужденная пройти по этому узкому мостику между двумя мирами.

Тема подмостков «в сумраке ночи» спустя много лет получит развитие в знаменитом стихотворении Пастернака «Гамлет»[128]. Но в отличие от этого изначально трагического героя Гейне в рассказе ведет себя уверенно и даже вызывающе, оказываясь в опасности совсем неожиданно. Ощущение угрозы нагнетается именно в связи с образовавшейся устойчивой связью между действиями Гейне и отсутствием солнечного света. Иными словами, в нарастающем конфликте произведения – противостоянии света и тьмы – нельзя не усмотреть отсылки к платоновской аллегорической пещере и возвращению в нее философа. Как мы уже отмечали, эти аллюзии представлены в рассмотренной ранее «Охранной грамоте» (раздел 3.1) – во фрагментах, посвященных воспоминаниям Пастернака о его решении бросить философию ради поэзии. Более того, в «Охранной грамоте» Пастернак признает, что решение человека, всерьез занимавшегося изучением философии, посвятить себя поэзии и писательскому ремеслу будет абсолютно не понятым его марбургским учителем. Вскинутые в удивлении брови профессора и его реакцию на такое признание Пастернак описывает живо и реалистично:

Что я скажу ему? «Verse?» – протянет он. «Verse!» Мало изучил он человеческую бездарность и ее уловки? – «Verse» (III: 189).

То есть в «Апеллесовой черте» Пастернак затрагивает множество тем, знакомых ему по учебе в Марбурге, но при этом не соглашается с презрительным отношением своего учителя к поэзии. И, защищая поэзию, он возвращается к хрестоматийно известному образу пещеры – к той загадочной и находящейся в опасности фигуре философа, возвращающегося в сгущающуюся тьму.

Настаивая в «Охранной грамоте» на существовании в искусстве силы, способной соперничать с силой света, Пастернак фактически спорит с Платоном. И обращение к аллегории пещеры, звучащее в словах Гейне, когда тот говорит об опасностях, грозящих поэту, обретает дополнительное и совершенно неожиданное значение: Платон, создавая образ пещеры, провозглашает примат философии как дороги в мир вечности, где солнце выступает изначальным, неотъемлемым образом добра и блага. И если в начале Книги VII платоновского «Государства» именно философ возвращается в пещеру, то в «Апеллесовой черте» эту роль берет на себя поэт. Полностью сбитый с толку, он теряется в новой обстановке, и теперь его движения приходят на смену неловкому и беспорядочному поведению платоновского философа во мраке пещеры:

– А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут – а на это потребовалось бы немалое время, – разве не казался бы он смешон? О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки? (Платон, указ. соч.: 517a).

Помещая искусство в контекст и обстоятельства, отведенные Платоном исключительно философам, Пастернак бросает вызов Платону, а это означает, что «Апеллесова черта» является новым прочтением давнего конфликта между философией и поэзией.

У Пастернака персонаж, стоящий на стороне вневременного и вечного, неизменно вступающий в единоборство с темнотой сцены, где он реализует свой дар, – уже не философ. Поэт «Апеллесовой черты» предстает не таким неловким и неуклюжим, как философ Платона; пастернаковский Гейне более изящен и уверен в себе, быть может, он даже склонен обольщать и соблазнять, но при этом все так же раним и уязвим. Вполне вероятно, что Пастернак абсолютно неосознанно касается здесь впервые темы, впоследствии вышедшей далеко за пределы «Апеллесовой черты», реальность которой ему еще предстоит отстоять не только перед лицом литературных критиков или неблагосклонных редакторов и издателей. Актуальность этой темы будет раскрыта и признана самой историей, которая в 1915 году неотвратимо приближается к хаосу, к затмению, скрывшему солнце в надвигающейся тьме.

ГЛАВА 4

«ПИСЬМА ИЗ ТУЛЫ»

WAS IST APPERZEPTION?

Необычная судьба выпала на долю рассказа «Письма из Тулы». Исследователи Пастернака хранят по поводу этого произведения молчание[129], почти такое же глубокое, как и тишина, ощущаемая главным героем: «В душе настанет полная физическая тишина. Не ибсеновская, а акустическая» (III: 30). Подобная реакция критиков напоминает прохладный прием, оказанный ранее «Апеллесовой черте», но имеет при этом свои особенности. Отсутствие споров и разногласий по поводу «Писем» представляется довольно странным, если учесть, что автор создавал рассказ, намереваясь вызвать теоретические споры модных идеологов послереволюционных лет[130]. Было здесь лестное для молодого писателя приглашение участвовать в предполагаемом сборнике «идеологических работ об искусстве» (III: 540), и сам Пастернак связывал с этим произведением весьма амбициозные, если не сказать дерзкие надежды. В письме родителям, написанном в столь судьбоносном феврале 1917 года, он подчеркивал, что в предполагаемом рассказе «будет много теории», и провозглашал свое желание дистанцироваться от всяких терминологий и создать произведение в форме своего рода дневника из писем, перемешав теоретические размышления с «конкретными» цитатами из придуманных, несуществующих источников. Участие в сборнике, посвященном роли идеологии в искусстве, казалось бы, давало Пастернаку редкую возможность в новой политической обстановке сформулировать свое собственное понимание эстетики и продемонстрировать владение философской тематикой, пусть и не имеющее ничего общего со специфическим наукообразием.

Однако ничего впечатляющего и яркого (по крайней мере, на первый взгляд) мы в этом рассказе не находим, и не потому ли критики относятся к нему хотя и с пиететом, но без особого интереса? В «Письмах», по их мнению, в рассказе о никому не известных актерах, обсуждающих съемки какого-то фильма, разрешается бесконечный спор автора с Маяковским. Действие происходит, напомним, в катастрофическом 1918‐м, оказавшемся очень непростым и для самого Пастернака. Не потому ли в доброжелательности критиков сквозит некая снисходительность? Большинство исследователей находит здесь лишь одну, достаточно банальную тему[131]: речь идет о поэте, который крайне эмоционально переживает разлуку с возлюбленной. И вот этот-то поэт, сбитый с толку и растерянный, жалуется на актеров, поскольку, «сам того не желая, вынужден провести параллель между собой и их напыщенной театральной жестикуляцией и фразеологией» в то же самое время, как старейший из актеров, утомленный и подавленный процессом съемок, возвращается домой и «начинает заново проигрывать сам для себя одну из своих былых ролей» (Barnes 1989, 267–268). Помимо противопоставления поэтического и драматического, аутентичного и наигранного, рассказ обнаруживает явную «тенденцию к морализаторству» (Fleishman 1990, 94), довольно необычную для Пастернака: автор и правда обращается к аргументам из области высокой морали[132], прибегая для этого к примеру Толстого «Ведь это Тула! […] Это случай на территории совести» (III: 29).

Убежденность Пастернака в том, что рассказ будет включать в себя немалую долю теории, позволяет сделать предположение о несомненной эксцентричности критических суждений Пастернака, в особенности когда он касается поставленных перед собой задач. Действительно, если он пытался добиться этого, включив в рассказ несколько общих мест и избитых истин, то Пастернак-прозаик предстает весьма заурядным мыслителем, практически не имеющим ничего общего с взрывающим каноны поэтом, создавшим «Сестру мою – жизнь»[133]. Но Пастернак запутывает нас еще больше: неужели, так и не осознав очевидных недостатков этой экспериментальной прозы, он тем не менее еще несколько лет старался опубликовать рассказ, даже когда проект сборника уже сошел на нет? В любом случае, какова бы ни была его цель, думается, что начинающему прозаику не удалось донести ее до читателей. Но в то же время можно предположить здесь и некую поверхностность критических исследований, не заметивших ход художественной мысли писателя.

В этой главе мы показываем, что на протяжении долгого времени исследователи чаще всего проходили мимо важной философской составляющей «Писем из Тулы». Для Пастернака одним из основополагающих принципов мастерства является способность художника видеть разнообразные и порой взаимоисключающие стороны реальности и при этом отвечать на противоречия виденного, находя живую, а не унифицированную личностную позицию. Его философское образование сыграло в этом немалую роль. Но сразу же надо заметить, что в «Письмах из Тулы», именно в ту пору, когда окружающий мир стремительно теряет этические ориентиры, наблюдения главных героев рассказа на редкость разбросаны и несфокусированны. Возможно, однако, что именно эта разрозненность впечатлений крайне значительна.

Пастернак, как нам думается, не мог вдруг, раз и навсегда, забыть основной предмет своих многолетних университетских занятий, а именно утверждения Канта в «Критике чистого разума» о том, что единство личности выявляется только на уровне трансцендентного эго, соединяющего воедино априорные и апостериорные формы мышления и чувственности. Для Канта этот процесс не был сведен просто к суммированию сведений, предоставленных восприятием (перцепцией); установление тождества самосознания указывало на существование специфического синтезирующего процесса, называемого апперцепцией:

Что касается содержания, которое может быть дано определенным образом только эмпирически, мы можем иметь о нем a priori лишь неопределенное понятие синтеза возможных ощущений, поскольку они принадлежат к единству апперцепции (в возможном опыте). Что же касается формы, мы можем свои понятия определить a priori в созерцании, создавая себе в пространстве и времени посредством однородного синтеза самые предметы и рассматривая их только как quanta. Первое применение разума называется применением согласно понятиям; в нем мы можем достигнуть лишь того, что подводим явления по их реальному содержанию под понятия, тем самым явления могут быть определены не иначе как эмпирически, т. е. a posteriori (однако сообразно упомянутым понятиям как правилам эмпирического синтеза). Второе применение разума есть применение его посредством конструирования понятий, причем эти понятия, уже a priori направленные на созерцание, могут быть благодаря этому даны в определенной форме в чистом созерцании a priori и без всяких эмпирических данных (Кант 1994, 427–428).

Вопросы апперцепции, априорного и апостериорного знания были центральными для всей неокантианской школы. Как замечает Пастернак в своем студенческом дневнике, «Апперцепция в отличие от перцепции; единство сознания как особенность сознания, а не содержаний» (Lehrjahre I: 268).

Но при любом обсуждении философской составляющей творчества Пастернака мы сталкиваемся с отсутствием прямого доступа к документам, подтверждающим многолетнее влияние философского образования на его художественные произведения. Не проще ли, например, уравнять эксперименты этого рассказа – расщепление наблюдаемого и увиденного его героями – с новейшей живописью и достижениями постимпрессионизма, кубизма или концептуализма?[134] Несомненно, это влияние налицо, и сам Пастернак неоднократно подчеркивал свою близость к новейшей живописи[135], и все же эта близость не отрицает концептуальных связей искусства и современной ему философии. Мы читаем у Сезанна: «Искусство – это личная апперцепция, которую я воплощаю в ощущениях и прошу свое соображение найти воплощение сему в картине»[136]. Не отрицая эти связи и переклички, наша цель – найти к «Письмам из Тулы» критический подход, способный осветить всю цепь образов и тематических переплетений в более широком контексте, прежде всего включающем философские знания Пастернака.

Сам Пастернак никогда не разъяснял напрямую направление своей мысли, даже когда подчеркивал важность «теории» в письмах к родителям (VII: 322)[137]. Так, при анализе «Писем из Тулы» исследователь должен пойти на сознательный риск – сделать решительный шаг к осмыслению следов самоуничтожающегося философского контекста, когда, по словам самого поэта, именно конкретизация теоретической темы в задуманном рассказе уводит его со стези «разных физицсских, эстетитсских и цских и ицских терминов» (VII: 323).

Иными словами, сквозная задача этой главы – показать если не близость, то определенную перекличку между такими понятиями, как ви´дение философа в темноте пещеры у Платона (раздел 4.1) или как апперцепция у Канта и неокантианцев, с одной стороны, и тематикой «Писем из Тулы», с другой (раздел 4.2). Нет смысла оспаривать тот факт, что существует тема, постоянно занимавшая Пастернака, – сила творческого мышления в процессе синтеза разносторонних впечатлений. В «Письмах из Тулы» эта тема проявляется в реакциях молодого поэта и стареющего актера (раздел 4.3) или же, по контрасту, в манере поведения «киноактеров» из Москвы, вызывающих такую резкую антипатию у молодого поэта (раздел 4.4). В дальнейшем, рассматривая способности героев рассказа творчески синтезировать разнородные впечатления, мы обратимся, пусть и ненадолго, к пастернаковским студенческим размышлениям об апперцепции, отметив по ходу анализа, что Герман Коген не был просто абстрактным мыслителем – его работы по философии были посвящены целому ряду проблем, включая вопросы гражданственности, этики, религии, эстетики и нравственности (раздел 4.5). Именно тематический контраст между нравственными и эстетическими вопросами дает нам основание предположить, что в «Письмах из Тулы» Пастернак ищет художественное решение для крайне важной проблемы, оставшейся навсегда в его творчестве: выбор художника в эпоху радикальных социальных изменений. Этот интерес Пастернака к вопросам гражданской ответственности во многом объясняет его неизменное внимание к фигуре Льва Толстого (раздел 4.6).

Толстой для Пастернака – не просто феноменальный художник и genius loci Тулы, но и человек, взваливший на себя огромное количество задач и, верный голосу совести, готовый пожертвовать искусством ради морали и справедливости. Но, выбирая гражданственность как важнейшую ценность, Толстой, по мнению Пастернака, сохраняет уникальный всеобъединяющий дар «страсти творческого созерцания». В «Письмах из Тулы», как мы постараемся показать ниже, понимание всей важности этого дара разрешает Пастернаку выразить свое мнение о процессе, уже отдаленно напоминающем «синтетическую мощь апперцепции», столь часто обсуждаемую в его юношеских дневниках.

4.1. Поэт в мире отражений

Заметим, что, создавая портрет Германа Когена в «Охранной грамоте», Пастернак подчеркивает обстоятельства, при которых марбургский философ был особенно требователен[138]:

И я вспомнил, как он педантичен и строг. «Was ist Apperzepzion?» – спрашивает он у экзаменующегося неспециалиста, и на его перевод с латинского, что это означает… durchfassen (прощупать), – «Nein, das heisst durchfallen, mein Herr» (Нет, это значит провалиться), – раздается в ответ (III: 188).

Пастернак, как нам видится, не разочаровал бы Когена. Его увлечение именно идеалистическими направлениями философии, и в особенности неокантианством, в полной мере отразило состояние интеллектуального языка того времени. Как отмечал Флейшман, «повсеместное применение неокантианской терминологии в литературных спорах и в сугубо литературоведческих изданиях способствовало дальнейшему распространению идей Марбургской школы среди московской творческой элиты» (Fleishman 1990, 28). Увлечение Пастернака неокантианством подчеркивают почти все критики, включая одного из первых его биографов на Западе, Кристофера Барнса: по его словам, это направление в те годы являлось преобладающим как в «философском кружке Мусагет (руководимом Федором Степуном, последователем фрайбургского неокантианца Генриха Риккерта»), так и среди университетских «студентов и молодых преподавателей, утонувших в изучении Анри Бергсона, немецкого неокантианства и феноменологии Эдмунда Гуссерля» (Barnes 1989, 121–122).

Заметим также, что основное внимание критиков, рассматривавших влияние неокантианства на Пастернака, традиционно уделяется феноменологическому процессу Wesensschau, описанному Гуссерлем, – стиранию четкой грани между наблюдателем и наблюдаемым[139]. Однако стирание демаркационной линии между субъектом и объектом, столь важное, по мнению исследователей, для понимания «Детства Люверс»[140], оказывается почти неэффективным при анализе «Писем из Тулы». В то же время значимость рассказа сильно возрастает, если «неокантианство» Пастернака выводится за рамки феноменологического смешения субъекта и объекта и направляется к темам, связанным с вопросами перцепции. И если мы учитываем также аналитический материал, использованный нами при разборе платоновских тем в «Апеллесовой черте», прочтение рассказа становится еще более занимательным.

В предыдущей главе мы оставили Генриха Гейне в окружении теней на самом «опасном переходе» – из реальности в искусство и, может быть, из земного мира в вечность. В «Письмах из Тулы» мы опять видим вечернее пространство со множеством пересекающихся путей между часто неизвестными нам точками назначения. Именно на таком перекрестке дорог и событий безымянный поэт оплакивает свое одиночество, а стареющий актер[141], вернувшись в свою комнату, разыгрывает довольно необычный театральный этюд. Более того, в самых начальных сценах «Писем» не только окружающий мир, но и люди пребывают в постоянном движении, пытаясь понять свое состояние через поток отблесков, теней и размышлений в той или иной конкретной точке, где каждый из объектов отображается в другом. Только природа живет «на воле» в то время, как какое-то большое, пусть пока еще и не названное, но уже ушедшее в прошлое событие продолжает влиять как на настоящее, так и на будущее, отражаясь на всем происходящем:

Налицо здесь и многообразие философских тем. В философской системе Платона, столь значительной для неокантианской школы, материальный мир как таковой – это мир теней, состоящий из одних лишь отблесков, силуэтов и подобий (имитаций идей). Но далеко не все философы легко соглашаются с идеализмом Платона, и, как мы уже не раз отмечали, в юмовской терминологии именно ландшафт живых впечатлений насыщен наиболее яркими ассоциациями и совпадениями, в то время как по Канту эти противоречивые феномены, представленные чувственному восприятию, требуют интеграции с априорными формами созерцания, процесса возможного только на максимально глубоком, трансцендентальном уровне сознания. Но как влияют эти позиции на концептуальную канву «Писем из Тулы»?

По мнению издателей «Неопубликованных философских конспектов», Пастернак-философ никогда не был подражателем: его «самостоятельность, независимость и оригинальность выразилась не только в характере его литературных дебютов, но и в философских исследованиях и размышлениях его в бытность слушателем Московского и Марбургского университетов» (Lehrjahre 14). Действительно, активный критический настрой проступает с первых же страниц рассказа: если Пастернак и комментирует здесь жизнь узников в пещере в окружении быстро меняющихся отражений, он делает акцент на отображениях как на средстве коммуникации. Вполне возможно, что таким образом он вступает и в определенный конфликт с Кантом: в первом же абзаце он отрицает самостоятельность (или автономность) сознания и предлагает ознакомиться с миром, подтверждающим существование восприятия через отражения как общего всечеловеческого опыта и общих, совместных впечатлений.

Но, вспомнив агрессивность теней в «Апеллесовой черте», мы опять же подозреваем, что рано или поздно в «Письмах из Тулы» появится персонаж, встревоженный и даже испуганный тенями в окружающем его мире. И, действительно, на первой же странице мы встречаем растерянного поэта, который жалуется уехавшей возлюбленной на ужасы мира отражений: «Какое горе родиться поэтом! […] Как страшно видеть свое на посторонних» (III: 27–28). Заметим также, что его растерянность во многом напоминает состояние, описанное Пастернаком в стихотворении «Марбург» (1916, 1928), где лирический герой, «туземец планеты на новой планиде», потеряв возлюбленную и окруженный теперь только миром подобий, старается привыкнуть к этому незнакомому миру, уже не освещенному страстью:

Плитняк раскалялся, и улицы лоб

Был смугл, и на небо глядел исподлобья

Булыжник, и ветер, как лодочник, греб

По лицам. И все это были подобья.

Но как бы то ни было, я избегал

Их взглядов. Я не замечал их приветствий.

Я знать ничего не хотел из богатств.

Я вон вырывался, чтоб не разреветься

(I: 110; курсив мой. – Е. Г.).

В «Государстве» Платона Сократ говорит о состоянии, в котором окажется философ, вышедший на солнечный свет и затем вернувшийся назад в пещеру: «А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут – а на это потребовалось бы немалое время, – разве не казался бы он смешон? О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь» (Платон, указ. соч.: 517a). Гейне «Апеллесовой черты» влюбляется в Камиллу, когда, всмотревшись в нее, он потрясен удивительным свойством ее взгляда – не только отражать, но и творить: «Но вы умеете глядеть так животворно. И уже овладели линией, единственной, как сама жизнь» (III: 16). Поэт же «Писем», оказавшись на станции в Туле и принимая отражения за действительность, видит вокруг себя только враждебный ему мир. «Какой мучитель воображенье! Солнце – в пиве. Опустилось на самое донышко бутылки. […] Ах, родная, все чужие кругом. […] Ведь они думают, свое солнце похлебывают с молоком из блюдец» (III: 27) – пишет он своей возлюбленной. O каком-либо животворящем взгляде здесь говорить бессмысленно: глаза молодого человека явно не могут адаптироваться к окружающим условиям, и сам он не в состоянии отличить предметы, находящиеся близко, от того, что оказалось «очень, очень далеко, за горизонтом» (Там же). Так, в начале рассказа молодой человек, постоянно сетующий на происходящее, скорее всего, раздражает читателей, и все же именно в этом мире отражений творческое видение растерянного поэта будет искать способ прорваться к «территории совести» (III: 29).

Отметим, что во всех своих ранних произведениях Пастернак говорит о том, что некое, очень специфичное качество восприятия художника – самого его взгляда – является неотъемлемой составляющей его творчества. В тезисах доклада «Символизм и бессмертие» Пастернак развивает мысль о том, что в искусстве скрещиваются субъективный опыт и ощущение вечности, и он тут же подчеркивает необходимость для поэта не размышлять, а именно видеть: «Чувство бессмертия сопровождает пережитое, когда в субъективности мы научаемся видеть нисколько не принадлежность личности, но свойство, принадлежащее качеству вообще» (V: 318). В «Нескольких положениях» Пастернак опять же отмечает важнейшую роль созерцания: «Современные течения вообразили, что искусство […] может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия» (V: 25). Но какую роль все же играет здесь предмет его студенческих занятий – кантианское понятие апперцепции? [142]

4.2. Was ist Apperzeption? Поиск продуктивного подхода к анализу «Писем из Тулы»

В рамках Марбургской школы воплощалась в жизнь мечта Когена: разработать формальные категории для априорных принципов пространства и времени[143]. В когеновской интерпретации кантианских принципов единство синтетического суждения (представляющего собой, так же как и у Канта, смесь априорных и апостериорных аспектов восприятия) предполагает многообразие данных, поступающих от апостериорных категорий в форме опыта и посредством впечатлений. Но при этом Коген подчеркивал целую «рапсодию восприятий», которые подлежали обработке и унификации в сознании индивида:

Для нашей концепции существенная точка для понятий априори заключается исключительно в том, что здесь содержится формальное условие опыта. Следственно, в «синтетическом единстве соединений многообразия» заключается априорная категория. Для опыта вообще невозможно без этого. Таким образом «рапсодия восприятий» становится «синтетическим единством явления» (Cohen 1918, 101; перевод мой. – Е. Г.).

Заметим, что в традиции критического анализа ранней поэзии Пастернака (включая цикл «Сестра моя – жизнь», написанный в основном несколько раньше «Писем из Тулы») способность поэта охватить как вечность, так и историческую перспективу обычно относится на счет экстатического темперамента автора и характерной для него манеры соотнесения высших и низших сфер в лирическом субъекте (Жолковский 1994, 286–287; Фатеева 2003, 176–179). Однако внимание, неизменно уделяемое синтезу конечного и бесконечного в пространственном и временном измерениях, можно истолковать и как отзвук философских влияний, сразу же ставших частью внутреннего мира будущего поэта. И если Пастернак-студент увлекался синтезом априорного и апостериорного в апперцепции, то Пастернак-поэт говорит о вдохновении поэта как о зове многомерного временнóго пространства[144].

Сквозь фортку крикну детворе

Какое, милые, у нас

Тысячелетье на дворе?

(«Про эти стихи», I: 115).

Любимая – жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный,

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.

Глаза ему тонны туманов слезят.

Он застлан. Он кажется мамонтом

(«Любимая – жуть!..», Там же).

У позднего Пастернака ощущение вечного в каждодневном (и далеко не всегда ласкающем поэта) пространстве – неотъемлемая часть его видения, столь органически вплетающаяся в цикл стихотворений из «Доктора Живаго»:

И странным виденьем грядущей поры

Вставало вдали все пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры.

Все будущее галерей и музеев […]

(«Рождественская звезда», IV: 538).

Когда б ночами у стола

Меня бы вечность не ждала,

Как новый, в сети ремесла

Мной завлеченный посетитель

(«Магдалина. I», IV: 545).

Но возвратимся к студенческим дневникам Пастернака. Его неизменные темы, посвященные Канту и марбуржцам, – апперцепция, синтетическая целостность, трансцендентальное эго, априорные категории, трансцендентальное сознание с интуитивным чутьем «a priori синтетических единств» (Lehrjahre II: 88). И все же, анализируя его реакцию на эти теоретические темы, мы сталкиваемся с серьезными отличиями от неокантианства, особенно показательными в записях, посвященных когеновской трактовке «синтетического суждения».

Там, где неокантианцы вслед за Кантом видят «рапсодию» впечатлений и единство сознания, синтезирующие все «формы восприятия», Пастернак уже в студенческие годы подчеркивает контраст (а позднее – и противоречие) между синтетическим сознанием и логическими «формами мыслительных процессов». В его записях антагонизм впечатлений – это шок для сознания, но именно конфликт в сознании и вызывает живое спонтанное восприятие. Характерна для Пастернака и другая деталь. Уже в юности он подчеркивает выявление не «трансцендентного», а творческого потенциала, разбуженного конфликтом впечатлений:

<E>сть антагонистическая встреча творчества в потенции (не суждения о творчестве, а творчество) с суждением об объекте, на почве которого в нас <?> это творчество так или иначе пробудилось, в роде антагонизма между ассоциацией представлений и трансценд<енталь>ным синтезом (Там же: 140).

Пастернак, конечно, не мог знать в ту раннюю пору, что тема антагонизма в явлениях, представленных творческому сознанию, станет для него впоследствии столь существенной. Забегая на несколько десятилетий вперед, мы увидим подробнейшее развитие этой темы. В «Докторе Живаго» искусство – это прежде всего ответ на глубокое потрясение для сознания, на опустошение, производимое смертью[145]. И, оплакивая умирание столь любимого им города в революционные годы, Юрий, при всем смешении предчувствий и мыслей, испытывает, как это ни странно, творческий порыв, вызванный противоречиями этих ощущений:

Он понимал, что он пигмей перед чудовищной махиной будущего, боялся его, любил это будущее и втайне им гордился, и в последний раз, как на прощание, жадными глазами вдохновения смотрел на облака и деревья, на людей, идущих по улице, на большой, перемогающийся в несчастиях русский город, и был готов принести себя в жертву, чтобы стало лучше, и ничего не мог (IV: 182; курсив мой. – Е. Г.).

Мы узнаем тот же антагонизм впечатлений в пастернаковском описании шекспировского Гамлета: «Когда обнаруживается, что видимость и действительность не сходятся и их разделяет пропасть, [то] волею случая Гамлет избирается в судьи своего времени и в слуги более отдаленного» (V: 75). То есть именно разверзающаяся «пропасть» между видимым и сущным, желаемой целью и реальностью опыта, представляется Пастернаком в его «Предисловии к переводам Шекспира» как призвание, когда, вопреки традиционным пониманиям, Пастернак назовет судьбу Гамлета «драмой высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного назначения» (V: 75).

Иными словами, то, что для Пастернака-студента было зоной синтеза трансцендентальных категорий и многоплановых форм опыта, находящихся в конфликте друг с другом, становится для Пастернака-писателя одной из его наиболее характерных тем – адаптация зрения у обитателя вечности (называемого в «Черном бокале» «этим априористом лирики» (V: 14)) к конкретным и все более грозным историческим условиям. Но следует ли в данном случае говорить о единстве сознания? Этот вопрос остается в большей мере открытым, но мы видим, что Пастернак больше никогда не отходит от этой темы. Эстетическое и этическое, подражательное и пронзительно личное, инстинктивное и логически выводимое – эти реальности опыта не всегда желают согласовываться друг с другом, но именно поэтому в ответе на происходящее необходимо выявить глубочайший жизненный потенциал. Иными словами, чуткость к противоречивости впечатлений понимается Пастернаком как необходимая предпосылка для творческой работы. И если мы рассматриваем «Письма из Тулы» именно с этой точки зрения, то история жалоб молодого поэта и его растерянности – банальная и замкнутая сама на себя – обнаруживает неожиданную целостность и тематическое богатство, предлагая тем самым новое и довольно благодатное поле для анализа.

4.3. Между любовью и искусством в мире отражений: адаптация зрения главных героев рассказа

В обеих частях «Писем из Тулы» читатель ощущает сугубо личностную драму каждого из героев: один из них, молодой поэт, находится в самом начале своего творческого пути, а другой, стареющий актер, подходит к концу своей как артистической, так и земной жизни. Но при всем отличии опыта и состояний поэта и актера путь обоих простирается между двумя одинаково интенсивными и все преобразующими центрами притяжения, двумя вечными страстями – любовью и всепоглощающим творческим призванием. Мы помним, что в «Охранной грамоте», объясняя масштабность любовной страсти в «Тристане» и «Ромео и Джульетте», Пастернак подчеркивает, что «тема этих работ шире, чем эта сильная тема», что «[т]ема их – тема силы» (III: 186). В «Письмах из Тулы» силы, движущие искусство и любовь, не только отделены друг от друга во времени и пространстве, их действие также сталкивается с опасными и грозными отражениями, заполонившими пространство, пересекаемое поездами, только временно остановившимися в Туле.

«Развилья» и скрещения страсти, желаний, дорог и пространств станут впоследствии фирменным знаком, своего рода авторской подписью Пастернака. Тут сразу вспоминается «Вокзал», одно из его самых ранних стихотворений (1913), где поэт хочет сорваться с рельсов на «волю», став частью ветра и уносящегося дыма, однако его путь среди пересекающихся дорог и состояний управляет его жизнью явно и бесповоротно – как «глухая пурга»:

Вокзал, несгораемый ящик

Разлук моих, встреч и разлук,

Испытанный друг и указчик,

Начать – не исчислить заслуг.

…

И глохнет свисток повторенный,

А издали вторит другой,

И поезд метет по перронам

Глухой многогорбой пургой.

И вот уже сумеркам невтерпь,

И вот уж, за дымом вослед,

Срываются поле и ветер, —

О, быть бы и мне в их числе! (I: 67–68).

Впервые в прозе, и, быть может, не самым удачным образом, эти пересечения дорог и состояний обозначаются в описании ландшафта Тулы. И именно в этом контексте применение кантовских принципов перцепции и апперцепции помогает четче обозначить рамки художественного видения, которое при любой иной трактовке становится неопределенным и, вполне возможно, невпечатляющим и невыразительным[146].

При всей фрагментарности[147] в повествовании создается довольно убедительное целое. Поэт и актер, не зная о существовании друг друга, проводят бессонную ночь – от заката до рассвета, – и оба сбиты с толку, одиноки и погружены в отчаяние. Как и пастернаковский Гейне, они застигнуты на «перекрестке» повседневности и вневременной реальности, где внезапно пробуждаются и исчезают обрывки и вспышки воспоминаний, никоим образом не объясняя происходящее в окружающем пространстве. Именно для того, чтобы преодолеть эту обрушивающуюся на него неопределенность, молодой поэт в своем письме возлюбленной советует ей найти том Ключевского: «Дорогая, справься с учебником […] клал сам в чемодан» (III: 28). А сам он мечется в обреченно бесплодных попытках разыскать квитанцию из того ломбарда, в котором, по всей видимости, когда-то заложил что-то важное из своего прошлого, то, чьи очертания он уже забывает[148].

В отличие от Гейне из «Апеллеса» герои «Писем» – люди неизвестные. Как мы помним, в письме родителям Пастернак излагал свои планы «переплесть эту идеологию с наивозможнейшей конкретностью разных вымышленных ссылок на никому не известные авторитеты» (VII: 323). Действительно, в рассказе мы встречаем безымянного поэта, чей творческий талант еще не сформирован, и актера, лучшие времена которого уже в прошлом. Этот стареющий актер, Савва Игнатьевич, наделен сочетанием имени и отчества настолько редким, что при всем желании не удается отыскать его прототипа ни в каких исторических хрониках или литературных текстах. Однако есть в рассказе и знаменитая личность: поэт неожиданно для себя самого осознает, что находится в Туле, совсем недалеко от Ясной Поляны, и эта деталь «срабатывает как рычаг»[149]. Но при чем тут Толстой?

Отметим, что даже в 1956 году, упоминая Толстого в автобиографическом очерке «Люди и положения»[150], Пастернак подчеркивает находящиеся в постоянном противоборстве направления толстовского мировоззрения[151]. При этом, обращая внимание на противоречивость, свойственную ходу мысли «этого моралиста, уравнителя, проповедника законности, которая охватывала бы всех без послаблений и изъятий», Пастернак выдвигает на первый план именно всеобъединяющую «силу» толстовского ви´дения – его «ни на кого не похожую, парадоксальности достигавшую оригинальность»:

[Ч]то сказать о Толстом, ограничив определение одной чертой? […]

Он всю жизнь, во всякое время обладал способностью видеть явления в оторванной окончательности отдельного мгновения, в исчерпывающем выпуклом очерке, как глядим мы только в редких случаях, в детстве, или на гребне всеобновляющего счастья, или в торжестве большой душевной победы.

Для того чтобы так видеть, глаз наш должна направлять страсть. Она-то именно и озаряет своей вспышкой предмет, усиливая его видимость.

Такую страсть, страсть творческого созерцания, Толстой постоянно носил в себе (III: 322; курсив мой. – Е. Г.).

Следовательно, даже в последнее десятилетие своего творчества Пастернак продолжает подчеркивать этот необыкновенный дар восприятия Толстого, очень возможно, возвращаясь пусть уже совсем отдаленно к философским понятиям об унифицирующем синтезе апперцепции. Но, пожалуй, нет смысла говорить здесь о возвращении: мировоззрение Пастернака формировалось на протяжении всей жизни писателя, и способность синтезировать увиденное никогда не отходила на второй план.

Конечно, главные герои «Писем из Тулы» не достигают ни уровня, ни масштаба «страсти творческого созерцания» Толстого: скорее всего, оба отчаянно бьются за способность более ясного видения. Молодой герой в своем дневнике, а точнее – в письмах возлюбленной в форме дневника, – ужасается несвязностью и расчлененностью наблюдаемого им мира. Особенно смущает его то, что он обязан делить наблюдаемое с людьми[152], которых боится или даже презирает. Именно поэтому его впечатления сопровождаются не просто жалобами, но и тревогой: он болезненно ощущает, что чужой и враждебный ему мир выявляет и его собственную причастность к столь отвратительной для него артистической среде. Поэт-наблюдатель становится частью мира, наблюдаемого другими, и, осуждающий других, он понимает, что и его легко осудить, пользуясь той же меркой[153]:

Дорогой друг! Мне тошно. Это – выставка идеалов века. Чад, который они подымают, – мой, общий наш чад. Это угар невежественности и самого неблагополучного нахальства. Это я сам. […]

Как страшно видеть свое на посторонних. Это шарж на (оставлено без продолжения). […] (III: 27–28).

Так, кажущаяся бессобытийность ночи подвергается все большему сомнению: в обеих частях рассказа мы наблюдаем резкие и значительные перемены во внутреннем состоянии героев, а следовательно, и в характере их восприятия.

На первых порах поэт оплакивает потерянную возлюбленную и ту силу любви, которая уходит в прошлое. Однако, не осознавая того, что с ним происходит, но фиксируя свои чувства в письмах, молодой человек мало-помалу готовится отдать себя уже новой непреходящей страсти – своей будущей жизни в искусстве. При этом последовательность воспоминаний и образов, всплывающих в его памяти, в корне меняется. Он забывает о девушке; его творческий путь – вот что постепенно заполняет его сознание. Старый актер движется в своих мыслях как бы в обратном направлении. Изначально он мечтает об искусстве – в его случае он жаждет настоящего театрального чуда, глубоко огорчаясь тем, что за целый день не услышал ничего по-человечески трагичного и пробуждающего душу: «Оно оставило неудовлетворенной его потребность в трагической человеческой речи» (III: 31). Но, совсем расстроившись от своих неудач и изолированности, он неожиданно для себя вдруг испытывает потрясение от воспоминаний о потерянной любви.

Пользуясь приемом резкого контраста, Пастернак выстраивает схему повествования, в которой оба главных героя «Писем» переживают резкие переходы, хотя оба находятся на пересечении привычных и трансцендентальных плоскостей реальности. Но если поэт проходит от тоски по возлюбленной к творческому служению, то старый актер возвращается к давно забытому и, по всей видимости, самому подлинному, самому глубокому чувству своей жизни – любви к женщине со столь подходящим случаю именем Любовь Петровна. И эти внутренние движения между двумя центрами притяжения переплетаются с темой адаптации зрения к новой жизненной реальности.

Поэт изначально поглощен личными воспоминаниями. Необходимость принять повседневность, вернуться к жизни без потерянной возлюбленной, близкой ему в самом главном, воспринимается им исключительно болезненно. Мысль о новых стихах появляется, но поначалу исчезает очень быстро: стихи могут заглушить боль разлуки только на время:

О тоска! Забью, затуплю ее, неистовую, стихами. […] Ах, середины нет. Надо уходить со второго звонка или же отправляться в совместный путь до конца, до могилы. Послушай, ведь будет светать, когда я проделаю весь этот путь целиком в обратном порядке, а то во всех мелочах, до мельчайших. А они будут теперь тонкостями изысканной пытки (III: 26–27).

Биографы упоминают в этой связи привязанность Пастернака к Надежде Синяковой[154], уехавшей в Харьков в апреле 1915 года (III: 540), но столь глубокая тоска и тревога, вызванные расставанием, и последующие перемены в душевном состоянии главного героя (равно как и новые планы, касающиеся его творчества) указывают скорее на горечь расставания, описанного в «Охранной грамоте»[155], где, возвращаясь к разрыву с Идой Высоцкой, Пастернак вспоминает о том, как сила неразделенной любви потребовала от него «перехода в новую веру». Сделать этот внутренний шаг ему опять же помог стремительно удаляющийся поезд. И Пастернак «Охранной грамоты», отброшенный страстью в мир повседневности, должен был заново привыкать к другому и гораздо более мелкому масштабу чувств и ощущений:

Это была поза человека, отвалившегося от чего-то высокого, что долго держало его и несло, а потом отпустило и, с шумом пронесясь над его головой, скрылось навеки за поворотом. […]

Меня окружили изменившиеся вещи. В существо действительности закралось что-то неиспытанное. Утро знало меня в лицо и явилось точно затем, чтобы быть при мне и меня никогда не оставить.

[…] Конец, конец! Конец философии, то есть какой бы то ни было мысли о ней.

Как и соседям в купе, ей придется считаться с тем, что всякая любовь есть переход в новую веру (III: 181, 184).

«Письма из Тулы» можно также рассматривать как подробное описание «перехода в новую веру» – здесь мы явно сталкиваемся с неотвратимостью расставания влюбленных, которых поезда увозят в противоположных направлениях. Возвращаясь если не в пещеру, то в материальный мир отражений, уже не намагниченный любовной страстью, поэт начинает осознавать необходимость путешествия в одиночестве[156] – обратно в город, тогда как его возлюбленная, с томом «Истории» Ключевского[157], совершает свой собственный «переход»: «Ты значит перешла, как мы договорились, с проводником»[158] (III: 26). Боль, вызванная разлукой с чем-то самым близким, возможно непреходяще родным, дает право предположить, что поэт теряет связь с запредельностью и что понадобится какое-то время, чтобы после долгой ночи его зрение смогло приспособиться к наступающему рассвету.

Но не все так просто, поскольку с молодым человеком происходят странные, необъяснимые перемены: к концу ночи «он» (в тексте неожиданно отброшено лирическое «я», и поэт превращается в «третье лицо»)[159] забывает не только цель своей поездки, но и адресата наполненного такой страстью дневника и не может найти ни ее имени, ни адреса. Связь с миром вневременности радикально преобразовывается: она больше не выражается через личные страсти и переживания, а оборачивается осознанием своего призвания – призвания художника, проживающего превратности судьбы другого, того самого «третьего лица». Резкая боль уходит, сметенная мыслями о будущем в творчестве, и только тогда зрение героя начинает адаптироваться к окружающей реальности:

Писавший прохаживался. Он думал о многом. Он думал о своем искусстве и о том, как ему выйти на правильную дорогу. Он забыл, с кем ехал, кого проводил, кому писал (III: 30).

Поэт уже готов приобрести билет и продолжить свое путешествие, и с наступлением серого рассвета читатель оставляет его на платформе, где опять переплетаются свет и тьма:

Серел восток, и на лицо всей, еще в глубокую ночь погруженной совести выпадала быстрая, растерянная роса. Пора было подумать о билете. Пели петухи и оживала касса (Там же).

Переход к «третьему» лицу также указывает на смену жанра: поэт думает уже не о поэзии, чтобы преодолеть тоску и «заб[ить], затуп[ить] ее, неистовую, стихами» (III: 26). Вопрос, пока еще очень неопределенно, ставится о поприще прозаика, поскольку художественной прозе скорее свойственно повествование от третьего лица (или лиц), тогда как обращение к читателю от первого лица характерно для лирической поэзии[160]. Таким образом, опыт адаптации зрения, начавшийся в Туле, ведет не просто к синтезу различных слоев личного опыта, выявляющих существование автономного трансцендентального сознания. Искусство, о котором мечтает теперь поэт, – это создание другого «я» или появление на свет «его» вместо «меня».

Потерявший возлюбленную, молодой человек противопоставлен Савве Игнатьевичу, для которого чувство вечного в искусстве проявляется с самого начала повествования. Однако тяга Саввы Игнатьевича к театральному миру сразу же сталкивается с чуждой исторической реальностью, когда эпизоды насилия, разыгрываемые московскими «киноактерами», поняты пожилым человеком не как новая действительность, порожденная революционной эпохой, а как свободная фантазия – отвратительный спектакль, из которого он оказывается исключен. Шок от нового и столь чуждого ему представления ведет к эмоциональному пробуждению. Придя домой, усталый и одинокий актер пытается найти хоть кого-нибудь, кто бы мог назвать его по имени, ласково и любовно, – Саввушкой. Потребность ощутить присутствие близких людей сохраняется в нем до тех пор, пока он не проживает, словно историческую реконструкцию, встречу с собой молодым в сладостный и горький момент вернувшейся памяти:

[И] вздрогнул, когда, как это полагалось, на расстоянии двух с половиной десятков лет услыхал за той перегородкой милое, веселое: «До-о-ма»… Старика душили беззвучные рыданья (III: 32).

Но, даже возвращаясь к любви своей молодости, потерянной на долгие годы, стареющий человек не забывает о творчестве[161]: встречу с собой в прошлом он переживает как пьесу, где может сыграть роль «с иллюзией, которая составила бы гордость иного его брата» (III: 32). Двигаясь мысленно в обратном временном направлении и как будто обретя свою Любовь Петровну, старик не отбрасывает при этом свое творческое «я», но достигает единения, пока еще не дарованного поэту.

Но опять же не все просто и в этой перемене сознания. Возраст героя и пошатнувшееся чувство реальности позволяют предположить, что его творческая удача знаменует собой приближение совсем нового состояния: на своем жизненном пути этот старик подошел к черте столь же конечной, сколь бесконечным представляется его стремление к вневременному театральному чуду[162]. В этот же момент в ткани повествования возникает еще одна точка зрения: до нас доносится авторский голос, подчеркивающий, что нарративная канва представляет собой художественное произведение и что неожиданный актерский успех Саввы Игнатьевича обрамлен полной тишиной не только в жизни, но и в рассказе: «Он тоже, как главное лицо, искал физической тишины. В рассказе только он нашел ее, заставив своими устами говорить постороннего» (III: 33; курсив мой. – Е. Г.). Иными словами, актер в оборвавшемся повествовании входит в мир, где уже нет движения и голоса, ощутив «физическую тишину» и покинув действие так же неожиданно, как персонажи «Апеллесовой черты».

Сбивающая с толку манера повествования сопровождается целым рядом радикально меняющихся, но при этом тщательно детализированных точек зрения. Это опять же подчеркивает необычный ход восприятия, столь характерный для центральных героев[163]. Описывая, например, поэта, неразумно ищущего ночью почтовый ящик, чтобы послать письма своей уже полузабытой возлюбленной, Пастернак проводит масштабный эксперимент со сменой точек зрения, когда крупный план с отражением берез в воде или хлопающие спинки сидений появляются практически одновременно, но при этом существуют в совершенно разных локациях. Перспективы наблюдаемого с большого расстояния направлены снизу вверх (движение ввысь, к звездам) и сразу же сменяются обзором сверху вниз (поезда, «лежащие» на земле, словно рассматриваемые с какой-то высокой точки), и все это дается на фоне уходящих вдаль железнодорожных путей. Результат – подчеркнутое смещение виденного и смешение в нем образов и деталей, принадлежащих к совершенно разным пространственным точкам, что не позволяет понять, кто и в каком направлении смотрит или движется в этом рассказе и почему вся эта сцена поиска почтового ящика темной ночью описывается словно «издалека»:

Прошло пять часов. Была необычайная тишина. На глаз нельзя было сказать, где трава, где уголь. Мерцала звезда. Больше не было ни живой души у водокачки. В гнилом продаве мшаника чернела вода. В нем дрожало отраженье березки. Ее лихорадило. Но это было очень очень далеко. […] Кроме нее, не было ни души на дороге.

Была необычайная тишина. Бездыханные котлы и вагоны лежали на плоской земле, похожие на скопления низких туч в безветренные ночи. […] Последний вагон Тульской конки подошел из города. Захлопали откидные спинки скамей. Последним сошел человек с письмами, торчавшими из широких карманов широкого пальто. Остальные направились в зал, к кучке весьма странной молодежи, шумно ужинавшей в конце. Этот остался за фасадом, ища зеленого ящика. Но нельзя было сказать, где трава, где уголь. […] Ночь издала долгий горловой звук – и все стихло. Это было очень, очень далеко, за горизонтом (III: 27).

И именно здесь мы чувствуем, что, если бы Пастернак в 1918 году стал художником, кубизм был бы для него особенно близким направлением. Но тот же отрывок, помещенный в контекст «трансцендентной апперцепции» Канта («важнейшее основание синтетического единства опыта» [Runes 1984, 15]), свидетельствует о том, что Пастернак как художник и рассказчик описывает способность человеческого сознания и восприятия к расширению границ сознания. И как писатель, в отличие от Канта, он ищет тот опыт ви´дения, который ведет не просто к интеграции внешних явлений, а усиливает (и даже делает необходимой) тягу к творческой работе и к новым творческим открытиям.

Вместе с тем в тяге к искусству Пастернак выделяет два проявления, радикально противопоставленные друг другу: с одной стороны, творческую самоотдачу, взывающую к внутренней переоценке и к дальнейшему поиску далеко не простого синтеза личностной свободы и нравственных решений, а с другой – богемное, модное и, скорее всего, фальшивое лицедейство, основанное на способности к подражанию, в котором целостное сознание и самосознание уже не затребованы.

4.4. В поисках синтеза: искусство, лицедейство и киноактеры из Москвы

В годы Гражданской войны Тула стала местом вооруженных столкновений и серьезнейших беспорядков. Периоды революционного натиска сменялись короткими затишьями[164]: этот город, являющийся крупным железнодорожным узлом и стратегически важным промышленным центром (со знаменитым Тульским оружейным заводом), оказался заложником неопределенности, царившей в государстве, – его будущее решалось не в провинции или на окраинах, а в столицах страны. Ощущение неуверенности в окружающей политической реальности и намеки на происходящее вокруг – тема «смутного времени»[165] – вводятся в рассказ в форме мучительной дезориентации главных героев, причина которой не всегда понятна. Но объясняется она и еще одним «отражением» – сюжетом фильма, как бы снимаемого в Туле, с инсценировками убийств и насилия, в которых задействованы молодые актеры из Москвы, что позволяет Пастернаку вкладывать в текст комментарии, касающиеся революционного духа эпохи.

В «Докторе Живаго» неконтролируемая тревога обитателей Москвы восемнадцатого года будет четко описана и непосредственно включена в повествование: «Нависало неотвратимое. Близилась зима, а в человеческом мире то, похожее на зимнее обмирание, предрешенное, которое носилось в воздухе и было у всех на устах» (IV: 182). Но, создавая «Письма из Тулы», Пастернак пытается передать дух тревоги и ощущение неуверенности в будущем через восприятие людей, бесконечно далеких друг от друга просто в силу разницы в возрасте и стиле жизни. Однако есть деталь, явно объединяющая главных персонажей: поэт и стареющий актер одинаково раздражены, наблюдая шумных актеров из Москвы, вовлеченных в какую-то масштабную историческую драму о бунте и казнях в «смутное время».

Нечеткость границы между реальностью и ее отражением позволяет Пастернаку сравнительно безопасно коснуться рискованной в те времена темы: описание бесцеремонной, упивающейся своей безнаказанностью толпы, которую и воплощает шумная компания киноактеров. Некоторые сцены фильма, как мы узнаем из рассказа, были сняты в Кремле, а здесь, в Туле, снимается «эпизод с Петром и Болотниковым». Свое неприятие сцен бунта и казней поэт проявляет через упоминание «Истории» Ключевского, повествующей о том, как в «смутное время» в 1607 году сподвижники Ивана Болотникова были утоплены в реке Упе. Эта страница российской истории – несомненно, одна из самых жестоких и трагичных[166] – рассматривается критиками в контексте «Писем из Тулы» как прямое свидетельство неприязненного отношения поэта (и молодого) Пастернака к исключительно кинематографу[167], но не более того.

Однако в сценах фильма всплывает не только историческая память, поскольку Пастернак словно мельком сообщает, что эпизод казни съемочная группа поставила «точка в точку», снимая ее, как ни странно, уже на новом берегу. То есть одна из самых кровавых страниц истории воспроизведена как бы заново:

Они гениальничают, декламируют, бросаются друг в дружку фразами […]. Ставили «Смутное Время» в Кремле и где были валы. Прочти по Ключевскому, – не читал, думаю, должен быть эпизод с Петром и Болотниковым. Это и вызвало их на Упу. Узнал, что поставили точка в точку и сняли с другого берега (III: 28).

Пастернак в рассказе крайне осторожен, но при этом он явно старается выразить нечто большее, чем просто нелюбовь к кино и киноактерам. Отсылая читателей к событиям бунта и его жестокому подавлению в Туле, он впервые в своих прозаических фрагментах намечает необходимость выбора, от которого ему лично уже не удастся отклониться.

Как и его персонажи, Пастернак тоже стоит на перепутье и не только посреди железных дорог. Обдумывая свою роль в искусстве, он может продолжать прославлять революцию и восхвалять, имитируя других, убийства и насилие, поскольку это модно и востребовано. Или все же он будет искать свой путь, не теряя творческого «я»[168]. И, развивая эту тему, с ее несомненной (пусть уже отдаленной) перекличкой с кантовской теорией апперцепции, Пастернак рисует необходимость, ощущаемую его героем – молодым поэтом, не только научиться обобщать весь опыт происходящего и увиденного, но и не забывать о необходимости синтеза, способного соединить преданность искусству с требованиями совести.

Так мы сталкиваемся с первоначальным обозначением темы, ставшей крайне важной в поздней прозе Пастернака. В «Докторе Живаго» противопоставление художника имитатору проявляется в одной из самых значительных сцен романа – момент встречи Юрия с Пашей Стрельниковым (кстати, встреча происходит, опять же, на железнодорожной станции, называемой «Развилье»). Совесть Стрельникова все еще легко справляется с массовыми расстрелами и убийствами: полный энтузиазма, он «судил, приговаривал, приводил приговоры в исполнение, быстро, сурово, бестрепетно» (IV: 250). Но интересно и то, что внутренний мир этого яростного революционера раскрывается прежде всего через его способность к имитации, включающей и подражание героям прошлого:

Дар, проглядывавший во всех его движениях, мог быть даром подражания. Тогда все кому-нибудь подражали. Прославленным героям истории. Фигурам, виденным на фронте или в дни волнений в городах, и поразившим воображение. Наиболее признанным народным авторитетам. Вышедшим в первые ряды товарищам. Просто друг другу (IV: 248).

Личность Стрельникова, и это подчеркивается в повествовании, – исключительно цельная: «Неизвестно почему, сразу становилось ясно, что этот человек представляет законченное явление воли» (Там же). Но при этом оказывается, что далеко не все четко «синтезируемые явления», даже в таком цельном характере, пробуждают независимое и самостоятельное (и, по Канту, трансцендентальное) «я». Скорее всего, этот ярый инициатор и участник насилия подпитывает свой пыл копированием поведения и реакций других людей, также являющихся отражением духа времени. И позднее Юра, уже как доктор, стремится объяснить этот процесс: «Я помешан на вопросе о мимикрии, внешнем приспособлении организмов к окраске окружающей среды. Тут, в этом цветовом подлаживании скрыт удивительный переход внутреннего во внешнее» (IV: 405)[169]. Здесь мимикрия – не только явление биологическое: выживать в столь беспокойном и небезопасном мире легче всего, пребывая в хамелеонообразном состоянии. И поскольку главные герои романа выделяются из общей толпы, их жизни угрожают напыщенные и непоколебимые политические деятели, мастерски имитирующие социальные требования окружающей среды.

Неспособность видеть дальше риторических лозунгов, требующих подражания, – именно таким образом Лара Антипова определяет причину перемены в прежнем Паше. По ее мнению, ее честнейший Паша стал жертвой эпидемии, усиливающейся из‐за стадного инстинкта толпы:

[Т]еперь надо петь с общего голоса и жить чужими, всем навязанными представлениями. Стало расти владычество фразы, сначала монархической – потом революционной.

Это общественное заблуждение было всеохватывающим, прилипчивым. Все подпадало под его влияние. Не устоял против его пагубы и наш дом. Что-то пошатнулось в нем. Вместо безотчетной живости, всегда у нас царившей, доля дурацкой декламации проникла и в наши разговоры, какое-то показное, обязательное умничанье на обязательные мировые темы (IV: 401).

К подражательной манере, присущей как лидерам, так и участникам революционных действий, Пастернак обращается и в своих поэтических произведениях. Он говорит о российской предреволюционной среде как об актерах, которым вот-вот предстоит уйти со сцены («Высокая болезнь»)[170], а Владимир Ленин[171] для него опять же актер – новая звезда, вспыхивающая на подмостках (I: 259).

Возвращаясь к «Письмам», уместно предположить, что группа киноактеров, хорошо вжившихся в свои роли, не слишком отличается от когорты реальных революционеров, воплотивших свой непревзойденный замысел в Кремле. Как замечает поэт, теперь эти представители богемы продолжают совершенствовать свое мастерство в Туле. Под маской сбитого с толку наблюдателя Пастернак обвиняет этих современных законодателей моды со всеми их идеологиями

и «измами»[172] в самом примитивном лицедействе. Заметим, однако, что поэт, герой рассказа, вымарывает эту мысль из своего письма; при всей своей потерянности он не лишен инстинкта самосохранения и старается не оставлять деталей, способных объяснить реальные причины своего возмущения: «Я не сказал, кто это. Худший вид богемы. (Тщательно зачеркнуто)» (IV: 28). Здесь мы видим, как сам Пастернак едва заметно иронизирует над этим смешением лицедейства и реальности; его молодой поэт замечает, что, даже если костюмы актеров спрятаны, это не убавляет отталкивающего хаоса и беспорядка, создаваемого в процессе их игры: «Теперь семнадцатый век рассован у них по чемоданам, все же остальное виснет над грязным столом» (Там же). И все же, когда мы читаем про смесь ужаса и негодования, которую ощущают главные герои при виде сцен насилия, события рассказа так и остаются непроясненными. Вот почему старый актер, роющийся «в своем репертуаре», не находит «там таких хроник» (III: 31).

При виде казни (реальной или же снятой на пленку) реакция Саввы Игнатьевича показана через призмы самых разных и как бы несфокусированных точек зрения: старик наблюдает событие, которому, по мнению человека, вышколенного службой в театре, явно недостает хорошего сценария. Удрученный, он уходит с места происшествия: «Старик […] пошел опечаленный прочь с лужайки, когда узнал, что это вообще не пьеса, а покудова вольная еще фантазия» (Там же). Однако свобода фантазии так очевидно направлена на инсценировку массовых убийств, что усталый актер воспринимает эти странные действия как очередное вольное прочтение какой-то исторической драмы, к счастью далекой от современной ему реальности, даже если используемые палачами секиры, не отражая света, напоминают, скорее всего, винтовки[173]: «Сначала, при виде бояр и воевод, колыхавшихся на том берегу, и черных людей, подводивших связанных и сшибавших с них шапки в крапиву, при виде поляков, цеплявшихся за ракитовые кусты по обрыву, и их секир, нечувствительных к солнцу и не издававших звона, старик стал рыться в собственном репертуаре» (IV: 31; курсив мой. – Е. Г.). Эта двойственная параллель между подражателями, оказывающимися историческими «исполнителями» и «богемой худшего вида», разумеется, представляет собой не просто осторожное политическое заявление или неудачный художественный прием. При всей осторожности эта манера письма – протест против насилия[174].

Критики Пастернака, несомненно, правы, отмечая, что в тяжбах молодого поэта и старого актера с кинематографом отразились нелегкие отношения Пастернака с его друзьями-футуристами, но вряд ли речь идет здесь о противопоставлениях метафор и метонимий, или романтизма и реализма[175]. Мы знаем, что при всей его любви к Маяковскому участие Пастернака в движении футуристов становилось для него все более проблематичным: миры политики и революционного футуристского искусства были, в его понимании, слишком тесно связаны[176]. И если в 1918 году он еще надеялся на разрешение возникающих конфликтов, эти надежды будут разбиты в самом ближайшем будущем[177]. Рассказ «Письма из Тулы» показывает, что жизненный опыт Пастернака уже включал в себя и наблюдение за процессом, в ходе которого этические и эстетические суждения близких ему людей строились на имитации тщательно выбранных ролей и поз.

Заметим, что Маяковский в очерке «Люди и положения» разительно напоминает шумных актеров из рассказа своей напускной богемностью манер и стремлением лицедействовать, но не на сцене, а в жизни: «Природные внешние данные молодой человек чудесно дополнял художественным беспорядком, который он напускал на себя, грубоватой и небрежной громоздкостью души и фигуры и бунтарскими чертами богемы, в которые он с таким вкусом драпировался и играл» (IV: 333). В результате верности выбранной роли все пути, ведущие к формулированию независимых позиций, могут оказаться перекрытыми, и нет необходимости говорить, что такой подход к нравственным принципам в корне противоречил не только кантианскому пониманию апперцепции, но и тому, что Пастернак с самых первых своих шагов в искусстве считал важнейшим принципом художественного мастерства: «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего» (V: 9).

4.5. Между καλόν и ἀγαθῶν: неокантианство Когена и огонь совести

В течение долгой ночи на Тульской станции сбитый с толку молодой герой рассказа неожиданно проникается четким сознанием, что он обречен реализовывать свое призвание в недобрые исторические времена и что путь его будет проходить в тесном соседстве с враждебно настроенной толпой, от которой, впрочем, он пока что не слишком отличается: «„Коллега“, – сказал этот подонок. Да. Прав. Это свидетельское показание обвинения» (III: 29). Чувство принадлежности к богемной артистической группировке приобретает силу судебного приговора, и сравнение жизненной позиции молодого человека с образом философа, старающегося высвободиться из оков платоновской пещеры, оказывается в данной обстановке вполне уместным тематическим аккомпанементом. В то же время мы наблюдаем, как мысли молодого героя сталкиваются с целой вереницей нравственных решений.

Говорящий о себе теперь в третьем лице, «он» уже не предстает случайным очевидцем происходящего. За тем, кто еще недавно был наблюдателем, ведется наблюдение, и сам поэт подозревает, что в будущем он станет объектом суждений других людей и ему потребуется внутренняя сила, обрести которую может оказаться не так уж просто. Но если он останется верен своему творческому дару, ему станет важнее всего не сгинуть в потоке лиц – не затеряться в тесном кругу этих самых «коллег», не стать одним из многих, хотя он еще надеется на их внутреннее пробуждение. Уже совсем смутно помня свою возлюбленную, он пишет ей о своем решении:

Он клянется тебе, что когда-нибудь, когда он увидит с экрана «Смутное время» (ведь поставят его когда-нибудь), экспозиция сцены на Упе застанет его совсем одиноким, если не исправятся к тому времени актеры […] (III: 29; курсив мой. – Е. Г.).

В терминах тех философских мотивов, которые проходят через весь рассказ, решение поэта свидетельствует о понимании собственной ответственности за пространство, населенное тенями и подражателями. При этом образ экрана вводит в повествование еще одну тему отражения: поэт предчувствует, что его жизненный путь и творческое наследие отразятся также в историческом пространстве кинолент и экспозиций. Если мы вспомним Платона, жизнь среди теней и отражений указывает на серьезнейшую опасность для одинокого философа и может окончиться его смертью. Однако в пастернаковском нарративе необходимость выбора сопровождается ощущением принадлежности и причастности: поэт чувствует приток сил, как только вспоминает, что рядом с Тульской станцией прошла жизнь Льва Толстого, – это важнейшее событие «на территории совести, на ее гравитирующем, рудоносном участке», где «начинают плясать магнитные стрелки» (III: 29).

Заметим, что к постановке вопроса о взаимоотношении морали и эстетики Пастернак был неплохо подготовлен. У Платона вопрос о прекрасном (καλόν) и высшем благе (ἀγαθῶν), так редко объединенных в искусстве, ставится каждый раз, когда греческий философ говорит о поэтах и поэзии. Взаимоотношения морального и эстетического составляли основной предмет третьей критики Канта, «Критики способности суждения», и его главного тезиса об универсальности суждений о возвышенном, строящемся на тяге к нравственному чувству (§ 29). Те же проблемы были не чужды кумирам молодости Пастернака – ведущим философам неокантианского направления в Марбургской школе.

Все труды Когена тесно связаны с кантианским «синтезированным единством». На данном этапе нашего исследования эти идеи вряд ли нуждаются в дополнительном представлении, но все же целесообразно подчеркнуть, что центральная мысль Когена, пронизывающая все его произведения, предполагает «мужественную» тягу конечного к бесконечному:

Конечное вовсе не испытывает радости от перспективы оставаться таковым, но у него хватает мужества на преодоление расстояния, отделяющего его от бесконечности. Ограниченность конечного стирается и проявляется стремление к возвышенному (Erhebung), к бесконечности. Бесконечность не должна оставаться чем-то чуждым и недоступным. Вполне возможно, что она должна стать и оставаться чем-то трансцендентным. Это не столь важно; главное, что она не должна становиться чем-то внешним или гетерогенным (Cohen 1912, I: 266–267; перевод мой. – Е. Г.).

Реализуя стремление к вечному, моральные принципы вбирают в себя «внешнюю или гетерогенную» бесконечность и становятся неотъемлемой частью поиска эстетической чистоты. Подобное стремление, по мысли Когена, не дерзость или высокомерие, свойственное художественной элите, а органический процесс морального роста, так же имеющий право на существование, как возвышенности или горы в природном пейзаже:

Но не является ли то, что происходит в этой эстетической величественности, излишне дерзким или самонадеянным и безапелляционным? Это было бы неправильно, поскольку самонадеянность и безапелляционность вступают в противоречие с нравственным законом. Впрочем, последнее представляет собой неотъемлемую составляющую как предмета, так и метода эстетической чистоты. Возвышенный рывок к бесконечному вовсе не самонадеян и не дерзок. В противном случае возвышенность и величественность были бы самонадеянными и дерзкими даже как обычное физическое возвышение (Там же).

При этом тезис Когена о принадлежности эстетической и культурной продукции к области морали и нравственности противоречил марксистскому представлению о культуре как о побочном продукте экономических отношений. Именно такую марксистскую постановку Коген находил в корне неверной[178]: «Это просто неправда! Не может такого быть, чтобы инстинкты, обусловленные природой побуждения […] относились исключительно к категории проявлений экономических отношений» (Cohen 1907, 37; перевод мой. – Е. Г.). Следовательно, мысли Когена, посвященные кантианскому «синтезированному единству», равно как и его книги по философии, праву, религии и эстетике, предстают в постреволюционном контексте уже не как отвлеченные – или «безопасные» – размышления, как Пастернак считал когда-то в молодости[179]. В мужественной «тяге» конечного к бесконечному теперь выявляются новые горизонты и философские темы, вряд ли способные помочь начинающему художнику стать частью советского общества.

Но при этом философская подготовка не могла не стать важнейшим ресурсом для образов и художественных тем Пастернака. Крайне значителен здесь тот факт, что, обдумывая в молодости понятия апперцепции, Пастернак обращает внимание на необходимость подталкивать сознание к новым творческим решениям и к новым границам. Никоим образом не принижая значимость встречных «антагонических» толчков, он приходит к выводу, что новые препятствия и антагонистические принципы не просто активизируют – они «воспламеняют» сознание. Вот какой набросок молодой Пастернак оставляет под заголовком «К Urtheilskraft – Канта» [К Силе суждения – Канта]:

Конструкция из тр<ансцендент>альн<ых> условий возможности становится антагонистическим толчком к проблеме, лишь когда мы мыслим жизнь как таковую, где бы то ни было представленную; тогда конструктивность предмета и его непредметный остаток обратно пропорциональны по своей понятности. Чем яснее нам организм как предмет познания, тем он непонятнее как единство жизни; и тогда мысля его жизненность, мы прорываем сферу предметности, сферу опыта. […] Т. е. телеологический принцип антагоничен принципу предметности. […]

Но в творчестве имманентные апперцепции, целый Млечный путь центров творческого объединения, туманности их <?> воспаленных систем […] (Lehrjahre II: 139–140; курсив мой. – Е. Г.).

Эти беглые заметки в Lehrjahre, разумеется, дают лишь приблизительное представление о развитии художественного видения Пастернака. Но образы пламени, воспаленности, вспышек сознания будут надолго связаны в его творчестве именно со столкновениями трудно соединяемых принципов. В образной системе Пастернака противоречия в наблюдаемом пространстве не только подпитывают и возбуждают активность художника, но и «наэлектризовывают» сознание.

В «Письмах из Тулы» Пастернак явно не стремится снизить уровень сложности интеллектуального и нравственного интертекста: в сознании своего героя-поэта он сводит воедино самые разнообразные, словно случайно собранные наблюдения; они проникают в его мысли через угрызения совести, через неприятие насилия, через отторжение, стыд, страх, потребность познать истину, потребность творить, через эмоции, смятение и, конечно, через воспоминания о потерянной возлюбленной. Все это составляет угрожающие (но при этом необходимые) предпосылки для разжигания огня творческой работы[180], то есть возбуждает тот самый «целый Млечный путь центров творческого объединения, туманности их воспаленных […] систем» (Там же: 139). Сознание поэта, изначально как будто неспособное прорваться через поток пугающе противоречивых впечатлений, «вспыхивает»[181]:

«Терзай, терзай меня, ночь, не все еще, пали дотла, гори, гори ясно, светло, прорвавшее засыпь, забытое, гневное, огненное слово „совесть“. (Под ним черта, продравшая местами бумагу.) О гори, бешенный нефтяной язык, озаривший полночи.

[…] В первый, в первый раз с далеких детских лет я сгораю (зачеркнуто все)».

Новая попытка. Письмо остается неотосланным (III: 28).

Даже если ужас и противоречивость происходящего оказываются вполне уместными и своевременными, поэт не просто хнычет и жалеет себя, повторяя «Ничего еще не понимаю. Так странно; так страшно» (Там же). «Черта, продравшая местами бумагу», обернувшаяся для него огнем, который пылает, «прорываясь через засыпь» (Там же), – это значительный текстуальный маркер. Прожигая конструкцию первого лица, огонь испепеляет романтическое самовозвеличивание (а вместе с ним и сентиментальную жалость к себе)[182] и указывает на рождение нового жанра.

Радикально перекраивая будущее поэта, огонь тем не менее вряд ли оказывает большое влияние на окружающее пространство. Голос проснувшейся совести одного конкретного человека, пусть даже творчески одаренной личности, может в любой момент угаснуть в давящей «гнилостности» окружающего мира, в котором «полосы света»[183] не прекращают, однако, своего натиска на темноту:

Ничто не изменилось на всем пространстве совести, пока писались эти строки.

От нее несло гнилостностью и глиной. Далеко, далеко, с того ее края, мерцала березка, и, как упавшая серьга, обозначался в болотце продав. Вырываясь из зала наружу, падали полосы света на коночный пол […]. Эти полосы буянили (III: 30).

Вспыхнувший пожар – это не горящее сердце Данко и не призыв к действию. В образной системе «Писем из Тулы» совесть, воспаляемая трением противоречивых побуждений в душе поэта, – пока еще слабое пламя.

Но все же образ пламени в какой-то степени проясняет вопрос о том, о какой силе Пастернак так часто говорит в своих произведениях, противопоставляя ее силе света. Ее теплотворность[184] помогает Гейне в его блужданиях по Пизе: во мраке «Апеллесовой черты», как он сам заявляет Камилле, «человек вспыхивает, озаренный тревожными огнями» (III: 16). А во втором и третьем разделах «Нескольких положений» Пастернак пишет о пронзающей «светопрозрачности» и о «фосфоресценции» (исходящей изнутри восприятия), а затем приравнивает искусство к огню:

Ему следует всегда быть в зрителях и глядеть всех чище, восприимчивей и верней […] тонуть в райке, в безвестности, почти не ведая, что на нем шапка горит и что, забившееся в угол, оно порождено светопрозрачностью и фосфоресценцией, как некоторой болезнью [и что таясь и кусая ногти, оно сверкает и слепит, из‐за спины рентгенируемое Господом Богом][185].

[…]

Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего (V: 24).

Годы спустя молодой Юрий Живаго попытается доказать Анне Громеко, что загоревшийся огонь сознания нужно обращать не внутрь себя, а наружу, к «другим»: «Сознание – свет, бьющий наружу, сознание освещает перед нами дорогу, чтоб не споткнуться» (IV: 69). В очерке «Люди и положения» страсть творческого зрения Толстого «озаряет своей вспышкой предмет, усиливая его видимость» (III: 322). И Христос в стихах из «Живаго» идет на смерть ради пожара, разгорающегося в истории человечества:

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду (IV: 548).

4.6. Рождение персонажей в художественном пространстве, толстовцы и творческий дар Толстого

Возвращаясь к «Письмам из Тулы», мы находим вполне убедительным предположение о том, что переход к повествованию в третьем лице (то есть отстранение от былого «я» поэта) является объединяющим элементом рассказа – творческим выбором молодого героя на пути к более четкому пониманию себя и своего времени[186]. Но есть здесь и множество неясных деталей. Почему именно, вспоминая толпу, собравшуюся проводить Толстого в последний путь (причем не в Туле, а на станции Астапово), герой рассказа вдруг начинает говорить о себе в третьем лице? И почему воспоминание о толпе воспринимается молодым поэтом как потрясение, толкнувшее его к творческой переориентации? Иными словами, значительная роль Толстого-художника в русской культуре и сила его нравственных поисков[187] только частично объясняют связанные с ним в рассказе образы.

Рассмотрев эти странные детали рассказа, мы приходим к выводу, что полузабытые воспоминания и разнородные впечатления молодого героя перевоплощаются здесь не в единство сознания отдельной личности, а в художественное пространство, в котором возникает целая группа действующих лиц, включающая и самого поэта. Поиск синтеза впечатлений ведет к рождению нового художественного нарратива с новыми героями:

[…] В это время происходит новое, сущий пустяк, по-своему сотрясающий все случившееся и испытанное в зале до этого момента.

«Поэт» узнает наконец прогуливавшегося по багажной. Лицо это он видел когда-то. Из здешних мест. Он видел его раз, не однажды, в течении одного дня, в различные часы, в разных местах. Это было, когда составляли особый поезд в Астапове […].

Тут мгновенное соображение наваливается на все, что было в зале с «поэтом», и как на рычаге поворачивает сцену, и вот как. Ведь это Тула! Ведь эта ночь – ночь в Туле. Ночь в местах толстовской биографии. Диво ли, что тут начинают плясать магнитные стрелки? Это случай на территории совести, на ее гравитирующем, рудоносном участке. «Поэта» больше не станет (III: 29; курсив мой. – Е. Г.).

А это означает, что в отличие от кантианского «синтетического единства опыта, сила «гравитирующего, рудоносного» примера Толстого заключается в том, что в ходе литературного процесса новые герои оживают, действуют, говорят и спорят.

Расщепление синтезирующего видения на разные персонажи, голоса и вымышленные пространства, ассоциирующиеся с творческой силой Толстого, в свою очередь объясняет структуру рассказа. Появляющийся во второй части «Писем» старый актер задуман не только как персонаж, похожий на героев Толстого: он также является и героем рассказа в рассказе – указанием на то, что метания поэта вылились в создание текста с другим главным лицом. Актер как бы воплощает фрагменты опыта молодого поэта, его разрозненные, сбивчивые мысли, эмоции и творческие попытки научиться говорить чужим голосом.

Заметим, что уже первое появление Саввы Игнатьевича сопровождается в рассказе[188] странным шепотом; этот новый персонаж возникает на наших глазах среди отголосков мыслей и нервной ходьбы какого-то крайне беспокойного, но уже не видимого нами человека:

Только тогда улегся наконец в городских номерах на Посольской чрезвычайно странный старик. Пока писались письма на вокзале, номер подрагивал от легких шажков, и свечка на окне ловила шепот, часто прерывавшийся молчанием. То не был голос старика, хотя, кроме него, не было души в комнате. Все это было удивительно странно (III: 30).

И даже если введенный в сюжет старик начинает действовать как бы независимо от поэта, его статус выдуманного героя подчеркнут вмешательством авторского голоса в финале рассказа: «Он тоже, как главное лицо, искал физической тишины. В рассказе только он один нашел ее, заставив своими устами говорить постороннего» (III: 33; курсив мой. – Е. Г.). Иными словами, Пастернак как автор, вмешавшись в повествование, заявляет о том, что, по его мнению, единственно возможным синтетическим единством в искусстве является не самостоятельное трансцендентальное «я», а поиск пространства, где внутренняя тишина позволяет писателю создать других персонажей и заставить свои разрозненные впечатления и мысли жить в устах этих «других».

Вспомним также, что, когда (перед появлением актера) мы видели молодого поэта в последний раз, он размышлял о своем будущем в искусстве и надеялся на то, что собственный его голос умолкнет, приготовив его к иному внутреннему состоянию – к тому «акустическому» пространству, то есть к миру, где могут зазвучать голоса других людей:

Он предположил, что все начнется, когда он перестанет слышать себя и в душе настанет полная физическая тишина. Не ибсеновская, но акустическая (III: 30).

Как мы уже отмечали в предыдущей главе (глава 3), тема тишины посреди хаоса являлась крайне важной в «Апеллесовой черте»; она также характерна и для ранней лирической поэзии Пастернака, включая известные строки: «Тишина, ты – лучшее / Из всего, что слышал» («Звезды летом», I: 130). Но здесь в «Письмах из Тулы» Пастернак говорит о поиске новой формы искусства – о тишине, предшествующей многоголосию нарратива, охватывающего множество точек зрения, пришедших на смену «синтетическому единству явлений» (Cohen 1918, 101).

Опираясь на «Письма из Тулы» и на развитие тем этого рассказа в последующие годы, можно высказать предположение о том, что Пастернак воспринимал синтетическую работу сознания как трансформационное и, очень возможно, силовое пространство, влияющее на окружающий мир. Прислушавшись, например, к молодому Юре Живаго, мы встречаем понятия, не совпадающие с основными постулатами Канта и неокантианской школы:

Но что такое сознание? Рассмотрим. Сознательно желать уснуть – верная бессонница, сознательная попытка вчувствоваться в работу собственного пищеварения – верное расстройство его иннервации. Сознание яд, средство самоотравления для субъекта, применяющего его на самом себе.

[…] А теперь повнимательнее. Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, питалось, упивалось всю жизнь ваше сознание (IV: 69).

Был ли тут осознанный спор с Кантом или нет, пожалуй, менее важно, чем тот факт, что Пастернак, освоив в ходе своих университетских занятий различные подходы философии к изучению сознания, интересовался не только так называемым «автономным единством опыта» – процессом, состоящим в том, что «мы должны всегда „синтезировать“ наш разнообразный опыт, преобразуя его в некое единство, так как без такого синтеза мы не сможем прийти от россыпи разнообразных впечатлений и ощущений к какому бы то ни было знанию» (Solomon 2005, 277). Мысль Пастернака развивалась, как мы видим, в несколько ином направлении; он понимал процесс синтетического единства как движение, рано или поздно идущее из внутреннего мира во внешний:

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье

Нас самих во всех других

Как бы им в даренье («Свадьба», IV: 526).

Для творческого сознания этот выход во внешнее означал создание новых художественных пространств.

Лев Толстой был значительной частью этих размышлений, поскольку на протяжении многих лет Пастернак связывал с Толстым парадоксальное состояние человека с крайне противоречивыми и разнонаправленными интересами, который пытается обрести целостность восприятия и прийти к всеобъясняющему выводу, но неизменно терпит на этом поприще серьезную неудачу. Последнее обращение к этой теме отмечено в автобиографическом очерке «Люди и положения» (1956), где Пастернак подчеркивает, что последовательность и сконцентрированность размышлений толстовцев была чем-то «самым нетолстовским на свете» (III: 320). То есть контраст между приверженцами толстовских учений и самим писателем стал обозначать для Пастернака серьезнейшее несоответствие, даже радикальное несходство между скучным состоянием сознания, лишенного какого бы то ни было творческого заряда, и мощным видением художника-творца, в произведениях которого рождаются различные характеры и несовпадающие точки зрения «третьих лиц».

В главах «Доктора Живаго», посвященных предреволюционной Москве, появление толстовца Выволочного сопровождается следующим комментарием: одетый, как когда-то Толстой, в серую рубашку и подпоясанный «широким ремнем», Выволочный представлен как еще один «из тех последователей Льва Николаевича Толстого, в головах которых мысли гения, никогда не знавшего покоя, улеглись вкушать долгий и неомраченный отдых и непоправимо мельчали» (IV: 42). Крайне важно и то, что в очерке «Люди и положения» Пастернак рассматривает отношения Толстого с женой как совершенно обособленное пространство. Думая о конфликте Софьи Андреевны со всей толпой правоверных толстовцев, Пастернак подчеркивает не только природный размах этой женщины, но также острые противоречия, присущие внутреннему миру Толстого[189]: «В комнате лежала гора, вроде Эльбруса, и она была ее большой отдельною скалой. Комнату занимала грозовая туча в полнеба, и она была ее отдельною молнией» (III: 320). Эти противоречия, столь мучившие Толстого, были жизненно важны для него как художника. По мнению Пастернака, многоголосие внутреннего мира Толстого – важнейший заряд его творческой работы.

В этом отношении «Письма из Тулы» представляют собой уникальный документ: это короткое, но удивительно концентрированное повествование действительно содержит, как и обещал Пастернак родителям, «много теории» (VII: 323). Стенания поэта по поводу неприятного зрелища, открывающегося его взору, – это лишь начало адаптации зрения к новой действительности. Огонь совести или даже само «слово совесть», «прорвав засыпь» и «продрав местами бумагу» (III: 328), указывает на то, что в темноте ночной Тулы, в ответ на множество тревожных данных, обрушивающихся на восприятие поэта, возникает другая сила – энергия, которая в случае Толстого смогла воспламенить зрение, озаряя «своей вспышкой предмет, усиливая его видимость» (III: 322), а потом оказывать непрекращающееся воздействие на сознание читателей его романов.

Итак, ознакомившись с кантианским синтетическим единством опыта в рамках автономного, изолированного сознания, Пастернак смотрит на интеграцию увиденного как на колоссальный творческий заряд, создающий новые миры и становящийся силой, способной влиять на другие сознания и преобразовывать их. «Письма из Тулы» – лишь исходная точка этих размышлений, но этот многослойный текст значителен уже и потому, что мы отмечаем в нем присутствие тем и образов, которые навсегда останутся в творчестве Пастернака.

Пример Толстого, видение которого даже после его смерти по-прежнему «как на рычаге поворачивает сцену» (III: 29), меняет течение жизни молодого поэта. Но что же молодой поэт запомнил лучше всего на похоронах великого писателя? От общих впечатлений похорон его память, как это ни странно, сохранила не гроб с великим писателем, а дорожные пути, направленные в разные концы России. Слишком много разных миров пересеклось в Астапово, стремясь к этому словно последнему, но так и не завершившемуся прощанию:

Это было, когда составляли особый поезд в Астапове, с товарным вагоном под гроб, и когда толпы незнакомого народа разъезжались со станции в разных поездах, кружившихся и скрещивавшихся весь день по неожиданностям путаного узла, где сходились, разбегались и секлись, возвратясь, четыре железных дороги (Там же).

В очерке «Люди и положения», после того как Пастернак излагает содержание своей лекции «Символизм и бессмертие» (в частности, мысль о бессмертной субъективности индивидуального восприятия), мы снова встречаем описание смерти Толстого. Вновь множество железнодорожных путей сбегаются к станции Астапово. Но уже более уверенной рукой Пастернак рисует пространство, которое он назвал когда-то «территорией совести». Его стиль значительно изменился, но писатель опять воссоздает постоянно сменяющих друг друга наблюдателей, разъезжающихся по России. И опять все, кто попадает на станцию или просто едет мимо, оказываются частью нескончаемого повествования, где сила восприятия умершего не теряет своей жизненной интенсивности. И даже когда пассажиры, не всегда зная о том, что произошло в Астапово много лет назад, выглядывают из окон, их разобщенность интегрируется во всепроникающем ви´дении навсегда ушедшего наблюдателя, который наконец нашел покой на этих перекрестных путях:

Было как-то естественно, что Толстой успокоился, успокоился у дороги, как странник, близ проездных путей тогдашней России, по которым продолжали пролетать и круговращаться его герои и героини и смотрели в вагонные окна на ничтожную мимолежащую станцию, не зная, что глаза, которые всю жизнь на них смотрели, и обняли их взором, и увековечили, навсегда на ней закрылись (III: 321; курсив мой. – Е. Г.).

ГЛАВА 5

ПОИСК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО КОНТЕКСТА

ОТ «ПИСЕМ ИЗ ТУЛЫ» К «ДЕТСТВУ ЛЮВЕРС»

Несомненно, 1917–1918 годы стали важным этапом в творчестве Пастернака. Его поэтический сборник «Поверх барьеров» был опубликован в 1917 году; сборник «Сестра моя – жизнь», пусть и был в итоге опубликован лишь в 1922 году, имел подзаголовок «Лето 1917 года», что «указывает на время написания большинства входящих в него стихотворений» (Barnes 1989, 228). Эссе «Несколько положений» датируется 1918 годом; позднее, во время интенсивной переписки с Мариной Цветаевой в 1926‐м, он отзывался об этих «двух страничках, за которые сто[ял] головой» как о своем «кредо» (V: 683). «Письма из Тулы» были закончены в апреле 1918 года, а к лету того же года к публикации уже было готово произведение, известное сегодня как «Детство Люверс». Над этой повестью, которую писатель задумал как часть большого романа, условно озаглавленного «Три имени», он работал зимой 1917/18 года. Судя по всему, он писал этот текст «быстро, движимый тем же порывом, который привел к созданию стихотворений 1917 года и «Писем из Тулы» (Barnes 1989, 268). Но общее бедственное положение в России сказалось и на творческой активности Пастернака: к осени 1918 года он, как и вся страна, «недоедал и тяжело болел, но сумел творчески продержаться дольше многих; однако и ему теперь было нужно срочно искать работу, чтобы прокормить семью» (Там же, 273)[190].

«Детство Люверс», опубликованное в альманахе «Наши дни» в Москве, было тепло встречено критиками[191]: даже Максим Горький написал восторженное предисловие к американскому изданию (III: 543). Но все же положительная реакция крупнейших русских критиков и писателей только подчеркивает разрыв между основной направленностью их отзывов, с одной стороны, и целями самого Пастернака во время работы над повестью, с другой. Это особенно четко видно по нескольким отрывкам, не вошедшим в окончательный вариант «Детства Люверс», причем темы, затронутые в неопубликованных страницах повести, перекликаются с фрагментами из переписки с друзьями начиная с 1918 года.

Летом 1921 года в письме В. П. Полонскому Пастернак признавался, что, работая над «Люверс», он решился на эксперимент:

И я решил круто повернуть. Я решил, что буду писать, как пишут письма, не по-современному, раскрывая читателю все, что думаю и думаю ему сказать, воздерживаясь от технических эффектов, фабрикуемых вне его поля зренья и подавая ему в готовом виде, гипнотически, и т. д. Я […] стал писать о героине, о женщине, с психологической генетикой, со скрупулезным повествованьем о детстве и т. д. и т. д. (VII: 371; курсив мой. – Е. Г.).

Пастернак явно искал для себя новую отправную точку, даже если этот подход был совершенно чужд его творческому темпераменту. Ранее, как мы знаем, он оставлял формулировки своих художественных намерений «вовне» текста, никогда не разъясняя своих целей.

Разбирая и анализируя черновики повести в семидесятые годы, Флейшман обнаружил эти несколько страниц с объяснениями теоретических намерений[192]. Вне зависимости от того, что в конечном счете стало причиной их исключения, – собственное ли решение автора или позиция издателей[193], – вполне возможно, что Пастернак так и не сумел преодолеть столь свойственную ему уклончивость[194]. Заметим, однако, что в этих фрагментах, не вошедших в опубликованный текст, Пастернак проводит четкое различие между художественной и философской сторонами творчества.

Философская сторона, заявляет он, раскрывается идеями «ясно и отчетливо», но осязаемых чувственных черт у философских тем нет. А художественная сторона взывает не просто к чувственным восприятиям, у нее есть даже запах: «Каким же мясом несет от идей при всяком художническом прикосновении? Человеческим. То есть: благородным. Святым, философствующим, постепенно освобождающимся от вредной власти судьбы» (III: 515). В словах о «ясных и отчетливых» идеях звучит влияние картезианства: эти понятия указывают на возникновение субъективности в истории философии[195], что, по всей вероятности, связано напрямую с темой повести – внутренним миром растущей девочки. И все же, когда контраст между философией и художественным творчеством подчеркнут, их различия при всей яркости описания «человеческого мяса» остаются расплывчатыми.

Вдобавок, как мы часто подчеркивали выше, Пастернак привычно скрывает почти бесследно философские или теоретические мотивы[196]. Но даже когда он старается открыть свой замысел, как это и случилось в черновиках «Люверс», его объяснения оказываются еще более загадочными, чем само произведение. И если непросто определить прямые тематические связи между подобными теоретическими отрывками и законченной повестью, то найти общие темы между двумя прозаическими произведениями, написанными одно за другим в 1918 году, – «Письмами из Тулы» и «Детством Люверс» – исключительно трудно. Слова, сказанные Пастернаком Марине Цветаевой о намерении написать «большой роман: с любовью, с героиней – как Бальзак»[197], часто цитируются в качестве подтверждения переворота в творческих планах Пастернака во время работы над «Люверс» и его резкого отхода от предшествующих произведений (Barnes 1989, 269). Но был ли он – этот отход? И, что не менее важно, отход от чего? В этой связи фрагменты, не включенные в опубликованный вариант «Детства Люверс», приобретают особую важность.

В данной главе мы остановимся на пересечениях между теоретическими отступлениями, содержащимися в ранних черновиках повести, с философскими темами, затронутыми в «Апеллесовой черте», статье «Несколько положений» и в «Письмах из Тулы» (разделы 5.1–5.2). Далее мы рассмотрим структуру одного из самых ранних прозаических набросков Пастернака «Заказ драмы», в котором описывается развитие творчески одаренных детей – мотив, имеющий прямое отношение к тематике «Детства Люверс» (раздел 5.3). Обсуждая «Заказ драмы», написанный в 1910 году (то есть год спустя после начала его занятий философией[198]), мы проследим, как тема психологического развития ребенка попадает в сферу философских интересов писателя (раздел 5.4). Его студенческие заметки по психологии и единственное сохранившееся философское эссе «О предмете и методе психологии»[199] окажут нам на этом этапе неоценимую помощь (раздел 5.5): они дополнят сложившуюся панораму исследований «Детства Люверс» (раздел 5.6), а также обеспечат более широкую теоретическую перспективу для анализа повести в двух последующих главах, соответственно ориентированных на разбор двух частей «Детства Люверс» – «Долгих дней» и «Постороннего».

5.1. «Духовность» прозы: «Надо заходить к человеку в те часы, когда он целен»

В отличие от поэзии Пастернака, которую Ахматова в разговоре с Лидией Чуковской, охарактеризовала как зачатую до шестого дня творения, то есть до создания человека[200], «Детство Люверс» – первое прозаическое произведение Пастернака, признанное критикой, – посвящено целиком и полностью психологическому развитию человеческой личности. Как подчеркивают исследователи, обсуждая контекст пастернаковской работы «О предмете и методе психологии», Пастернак не переставал интересоваться вопросами «психологии и психологизма» на протяжении всего периода философских занятий (Lehrjahre I: 121)[201]. Интерес к «психологическому генезису» героини Пастернак подтверждает и в письме Полонскому в 1921 году (VII: 371). Мы знаем также, что во второй половине 1918 года, а также в 1919 году он откладывает в сторону работу над поэтическими произведениями и планирует закончить книгу «Статьи о человеке». Этот проект, для которого Пастернак собирал воедино свои теоретические статьи и наброски, мог быть назван также «Квинтэссенция», что подчеркивало согласие Пастернака с постулатами итальянских гуманистов, присоединивших «феномен» человека к четырем стихиям (огню, воздуху, воде и земле), существующим в природе[202].

Любопытно здесь и четкое разграничение, проведенное Пастернаком между поэзией и прозой в «Нескольких положениях»; задачу поэзии он формулирует как поиск «мелодии природы», а основной целью прозы объявляет поиск человека в водовороте современной жизни. В результате писательский труд с его двумя полюсами – поэзией и прозой – соединяет природу и людей, причем главным объектом прозы в силу ее «одухотворенности» оказывается именно человеческая личность:

По врожденному слуху поэзия подыскивает мелодию природы среди шума словаря и, подобрав ее, как подбирают мотив, предается затем импровизации на эту тему. Чутьем, по своей одухотворенности, проза ищет и находит человека в категории речи, а если век его лишен, то на память воссоздает его, и подкидывает, и потом, для блага человечества, делает вид, что нашла его среди современности.

– Начала эти не существуют отдельно (V: 26; курсив мой. – Е. Г.).

В контексте работы Пастернака над так и не состоявшейся книгой «Статьи о человеке» данное «положение» о поиске «человека в категории речи» помогает понять настойчивую тягу писателя к созданию прозы, проявившуюся именно в 1918 году и определившую всю творческую линию его жизни.

Но объяснить странное утверждение Пастернака о «духовной природе» прозы все же довольно непросто. Тут, нам думается, необходимо вернуться к неокантианскому пониманию психологии. Например, если следовать Паулю Наторпу, еще одному знаменитому представителю Марбургской школы, психология как наука не может существовать без идеалистической философии и ее направленности на духовную сторону человеческой жизни, поскольку весь личностный опыт объединяется и синтезируется только апперцепцией – то есть трансцендентальной работой сознания[203].

Пастернак, конечно, не прошел мимо этой позиции. В своей неоконченной работе «O предмете и методе психологии» он уделяет особое внимание именно взглядам Наторпа, согласно которым вся область сознательного, а не только последовательность впечатлений объединяется в нечто целое процессом апперцепции:

Заметим, что ни одно содержание не может войти в сознание не апперцепируясь так или иначе. […]

Эти соображения сильно приблизят нас к искомому признаку. В самом деле, признак связи, прежде всего – признак родовой: это явствует из того хотя бы, что апперцепцией покрывается все поле сознания. В одинаковой мере это признак чисто психологический […] (V: 311).

Легко предположить, что студенческий интерес Пастернака к процессу интеграции «всего поля сознания» перевоплощается к 1918 году в характерный признак прозы – ее «одухотворенность», то есть создание целостной человеческой личности. Перед поэзией цель создания иных «я» с такой отчетливостью не ставится; нет в поэзии и необходимости (испытываемой, например, поэтом в «Письмах из Тулы») заниматься своего рода духовным действием или «духовоплощением»[204], переходя от первого лица к третьему.

И если вложить утверждение о «духовности» прозы в контекст страниц, вырезанных из последнего варианта рукописи «Детства Люверс», то мы начинаем понимать причину подчеркнутого внимания, уделяемого Пастернаком именно «целостности» сознания маленькой девочки, когда он настаивает, что «[н]адо заходить к человеку в те часы, когда он целен» (III: 515). Для неокантианской философии цельность сознания и роль апперцепции взаимосвязаны, и Пастернак-прозаик, создавая портрет Жени Люверс, не мог не вспомнить эти основополагающие понятия.

Заметим также, что обращение к «целостности» личности не является чем-то новым для ранних произведений Пастернака. Его прозаические работы постоянно возвращаются к пониманию человека как объединенного движения – уникальной черты, мимолетного наброска, линии или мазка, – цель которых не просто создать единый «коллаж» или «намеренное семантическое смещение» (Rudova 1994, 140)[205], а найти некий организующий признак личности в целом. Еще в 1913 году, споря с Шершеневичем, Пастернак писал: «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего» (V: 9). Вряд ли он когда-нибудь отошел от этой позиции[206]. И мы помним, например, что в «Апеллесовой черте» Гейне восхваляет (быть может, излишне акцентированно) способность Камиллы описать его натуру одним-единственным жестом или всеобъединяющим движением, сопоставимым лишь с таинственной чертой, которую провел Апеллес:

Что за проницательность! Одною чертой, чертой Апеллеса, передать все мое существо, всю суть положения! […] Но вы умеете глядеть так животворно. И уже овладели линией, единственной, как сама жизнь. […] (III: 15–16).

Творческая всеинтегрирующая деятельность, обращенная на окружающих, умение «глядеть так животворно», поддерживаемое усиленной впечатлительностью, становится пастернаковским противоядием против разрозненности наблюдений и идей. Неспроста самой первой чертой Лары Гишар, о которой мы узнаем от самой героини «Доктора Живаго», становится способность этой девочки-подростка замечать все вокруг: «За что же мне такая участь, – думала Лара, – что я все вижу и так о всем болею?» (IV: 26). А о характере молодого Юры прежде всего сказано следующее: «Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию» (IV: 65; курсив мой. – Е. Г.).

В предыдущих главах мы отмечали, что уже в работах, написанных до «Детства Люверс», тема интеграции увиденного тесно переплетается с образами электрического света; вдохновение в этих произведениях предстает как вспышка, освещающая и проясняющая реальные черты личности[207]. Как заявляет Пастернак в «Нескольких положениях», творческое видение неотделимо от «какой-то нездешней, несущейся мимо и вечно весенней грозы», которая «мах за махом, напоминая конвульсии молний на пыльных потолках и гипсах, начинает ширять и шуметь по сознанью» (V: 27). В главах 3 и 4 мы подчеркивали, что эта весенняя гроза у раннего Пастернака связана с темой соперничества между творческой энергией и лучами солнца[208]. К повествованию «Детства Люверс», посвященному восприятию ребенка, неприложима энергия творческой страсти, освещающая тьму благодаря гению странствующего Гейне. «Апперцепция» и «трансцендентное эго», по Канту, указывают на личностную зрелость, а в «Детстве Люверс» тема роста ребенка не может не ставить перед писателем несколько другие цели.

5.2. Душевное развитие ребенка и «художнический материализм»

Возможно, вспоминая о своем опыте работы над «Детством Люверс», Пастернак в «Охранной грамоте» подчеркивает, что восприятие ребенка имеет мало общего с романтическим, возвышенным или гигантским. Дети не испытывают тяги к возвеличиванию себя, свойственной романтизму, и не имеют склонности преувеличивать особости необычного опыта:

От этого она [античность] была застрахована тем, что всю дозу необычного, заключающуюся в мире, целиком приписывала детству. И когда по ее приеме человек гигантскими шагами вступал в гигантскую действительность, поступь и обстановка считались обычными (III: 156).

Юная героиня «Детства Люверс» не является еще ни художником, ни поэтом, ни музыкантом. Но при всей незавершенности психологического развития ребенка стремление к интеграции увиденного пробуждается именно в детстве[209]. Как будет сказано позднее в «Охранной грамоте», «детство замкнуто и самостоятельно, как заглавное интеграционное ядро» (Там же). Из фрагментов, не включенных в повесть, мы знаем, что Пастернак надеялся каким-то образом совместить подробное описание детского восприятия с намерением зайти «к человеку в те часы, когда он целен» (III: 515). Вспомним также, что он внимательно наблюдал за появлением в печати «Котика Летаева»[210] Андрея Белого, на которого неокантианство также оказало немалое влияние. Но все же о какой цельности сознания в процессе развития ребенка можно в таком случае говорить?

Пастернак, естественно, первым увидел эту трудность и в 1917–1918 годах, работая над «Люверс», обсуждал – в тех самых, не опубликованных в итоге фрагментах повести – сложность попыток любого целостного представления о растущей личности. Назвав свой подход «художническим материализмом», он сравнивает свои поиски в прозе с суждениями «производителя» ткани, старающегося увидеть текстуру материала в целом, а не проверять или оценивать отдельные текстильные образцы. Одновременно Пастернак как будто бы сожалеет о неудачах предшественников, традиционно понимавших обретение личностного «я» как связанного исключительно с половым развитием:

Врачи облегчили романистам их задачу. Они сосредоточили внимание последних на созревании пола. Романист видит женщину и мужчину. Он пишет роман и обещает читателю повесть любви. Романист должен знать, что тот, кто умеет ампутировать, привык отожествлять кусок с образцом. […] Но это – дешевый, цинически-наивный, лениво-доверчивый материализм. Производитель пропускает весь кусок перед собой и часто бракует. Он не воспитан на лоскутках. Он сомневается.

Мы тоже сомневаемся сейчас. Мы сомневаемся в том, чтобы животное развивалось по законам разложения животного на части, и тем более по законам разлагающегося животного. Мы сомневаемся в правильности границ, положенных врачом материализму писателя. Мы сомневаемся в достоинствах такого материализма, в достаточной его глубине.

[…] Надо заходить к человеку в те часы, когда он целен (III: 514–515).

Заметим, что в этих рассуждениях он все же не упускает возможности употребить такие слова, как «душа» и «душевный инвентарь», но тут же уточняет, что «матерьяльное» развитие души – это прежде всего «кровавая» реальность:

Мы сомневаемся в достоинствах такого материализма, в достаточной его глубине. Мы позволяем себе думать, что весь решительно душевный инвентарь, весь, без изъятья, назревал и назрел в человеческой душе с той же тягостной, кровавой матерьяльностью, какую, с легкой руки врача, натуралистам в романе угодно сосредоточить в небольшом куске романического мяса – в поле (III: 514–515).

В этих же вырезанных из рукописи страницах[211] Пастернак подчеркивает, что человеческая личность как некая целостная величина не может быть познана, пока само «я» не окажется в среде, сформированной идеями. И это утверждение, напоминающее позицию Наторпа, что психология и философия взаимосвязаны, – далеко не пустая установка. Сообщив читателю о своем намерении анализировать «мир человеческой души» через призму ценностей и идей (а не через половое развитие), Пастернак подчеркивает, что идеи, завладевающие сознанием «ясно и отчетливо», – важнейшая сторона развития личности.

Затронув, пусть крайне бегло, картезианское «ясное и отчетливое» мышление[212], Пастернак немедленно уточняет, что для описания развития своей героини он уже выбрал самую распространенную, «безымянную» идею, но саму идею он, конечно, не объясняет:

Самые различные, самые отвлеченные идеи живого человека […].

Верные слову, мы расскажем теперь, в какой обстановке родилась однажды в такой-то и такой раз в мире человеческой души одна из распространеннейших и безымяннейших идей. Это потребует времени. Это будет пассаж продолжительный, ряд фактов и описаний (III: 515).

Однако в письме Боброву от 16 июля 1918 года (единственном сохранившемся письме того периода, в котором напрямую обсуждается «Детство Люверс») Пастернак более откровенен. Он опять подчеркивает роль, которую абстрактные идеи играют в формировании человеческого «я»: развитие людей и их складывающиеся судьбы, по его утверждению, неразрывно связаны с так называемым «моментом абстрактным» (VII: 348). И затем Пастернак объясняет эту центральную «безымянную идею» как «идею третьего человека»:

[…] вторая и третья скрепленные порции (тетради) связаны воедино попыткой показать, как складывается в сознании момент абстрактный, к чему это впоследствии ведет и как отражается на характере. Тут это показано на идее третьего человека (Там же).

Если же мы опять вернемся к утверждениям Пастернака, не включенным в окончательный текст повести, то увидим, что эти признания в письме к Боброву проясняют многое. Прежде всего, они выявляют мысль, что взаимодействие человека с миром идей – не отвлеченное явление. «Момент абстрактный» играет огромную роль в становлении человеческой личности.

Заметим, что здесь не просто влияние Наторпа. Такие темы, как индивидуальность человека, его душа, роль идей и идея «третьего лица», становятся более понятными, если учесть, что для Когена «этика „порождает“ человека, человек создан ею» (Lehrjahre I, 97). При этом, рассматривая точку зрения Канта на единое, цельное «я», Коген подчеркивал, что моральное развитие начинается именно тогда, когда внешняя свобода человека «разрушается в связи с другим человеком». И, настаивая на важнейшей роли «другого», Коген видел здесь ключевой момент для очищения воли, то есть для одной из основных предпосылок развития морального «я» (позднее эти идеи будут развиты Левинасом[213]):

Для воли и для действия самосознание не может означать сознания индивидуумом самого себя как уникальной личности. Это «я» должно не столько включать в себя другого, сколько быть связанным с ним. […] Никто не может стать больше за счет другого. Они оба должны оставаться самостоятельными и независимыми. Но именно в этот момент их независимость разрушается: они оказываются связанными друг с другом и в этой взаимосвязанности выстраивают свое самосознание. Самосознание в первую очередь определяется через осознание другого. Объединение индивидуума и другого впервые рождает самосознание как акт чистой воли (цит. по: Gibbs 2005, 206–207; перевод мой. – Е. Г.).

Возможно ли тогда, что Пастернак стал одним из первых писателей, способных подхватить и развить предвидения Когена, и что именно эта установка – пробуждение этического начала в личностном «я» из‐за понимания важнейшей роли «другого» – была принята Пастернаком и сформулирована им в черновиках к «Люверс» как «распространеннейшая и безымяннейшея идея», а в письме к Боброву названа «идеей третьего человека» (VII: 348)? Позднее эти когеновские выкладки станут одним из центров притяжения для идей постмодерна, пусть и без прямых ссылок на Марбургскую школу[214].

Пастернак же, как мы видим, старался объединить концепцию «другого» с художественным осознанием того, что целостность личности недостижима без движения к другому «я». В этой связи мы можем еще раз вспомнить Камиллу и ее завораживающий взгляд, устремленный на Гейне и преображающий внутренний мир влюбленных. В «Письмах из Тулы» моральное развитие поэта передается через переключение повествования с первого лица на третье; при этом следует вспомнить и торжество стареющего актера, сумевшего заставить «своими устами говорить постороннего» (III: 33). «Люверс» следует напрямую за этой же темой, и во второй части повести (красноречиво названной «Посторонний», то есть человек, находящийся «за пределами» любых непосредственных личных границ) авторский голос отмечает, что огромные перемены в Жене проявляются не в том, что она проходит через «сексуальное созревание» или влюбляется (как предполагает ее репетитор)[215]. Преображение в девочке происходит из‐за ее первой болезненной встречи с неуправляемым новым принципом, еще «туманным» и бесформенным – ее приближением к совершенно другому «я», к «третьему лицу»:

Чем объяснить этот избыток чувствительности? – размышлял репетитор. – Очевидно, покойный был у девочки на особом положении. Она очень изменилась. Периодические дроби объяснялись еще ребенку, между тем, как та, что послала его сейчас в классную… и это дело месяца! Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление.

[…]

Он ошибался. То впечатление, которое он предположил, к делу нисколько не шло. Он не ошибся. Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной… Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви. […] (III: 84–85).

Эти отсылки к Герману Когену озвучиваются так явно только в самом конце повести. Однако остается непонятным, как неизгладимое впечатление от появления «случайного» человека соотносится с другими фактами и принципами, направляющими развитие личности Жени с ее раннего «младенчества» (III: 35).

5.3. «Три группы»: три уровня реальности в «Заказе драмы»

Чтобы подойти вплотную к построению повести, необходимо учесть нередко упускаемую в критической литературе[216] корреляцию между описанием развития Жени Люверс и одним из самых ранних прозаических набросков Пастернака – «Заказом драмы», написанным под псевдонимом Реликвимини в 1910 году, когда Пастернак был еще сильно увлечен философией. И даже если основное внимание в «Заказе драмы» уделено музыке, а не поэзии (в «Люверс» Женя предстает заядлым читателем), главным объектом повествования оказывается формирование личности детей, пронзенных (или «сшитых» воедино) искусством и мыслью[217]. При этом, подготавливая в «Заказе драмы» сцену для еще неведомого события в будущем, Пастернак подчеркивает существование трех уровней реальности[218]:

1) неодушевленные предметы – «вещи в комнате (как одаренные вниманием дети)» (III: 458);

2) первое восприятие искусства, познаваемое через музыку, некое постоянное «движение без действительности»;

3) дух зимней улицы, непосредственно связанный с композитором Шестикрыловым[219], репетитором детей (III: 460–464).

Если мы вернемся к письму, отправленному Пастернаком его дяде Михаилу Филипповичу Фрейденбергу в декабре 1913 года (см. раздел 2.4), то обнаружим все те же три уровня в описании рабочей обстановки кабинета этого российского изобретателя, хотя представлены они в нисходящем порядке: сначала третий – хаотический Петербург как город-дух, затем второй – драматичное движение мысли, и только затем – неодушевленные предметы в комнате, как бы намагниченные мыслями человека за письменным столом:

Я думал бы о том, как невозмутимо и с каким странным неведением об этом завладеваете Вы тем хаотическим и близким к грезе впечатлением, которое оставляет по себе Петербург, как город-дух.

И о том, как […] фантазируете Вы над своими станками, вечером, с бескровною пустотой за спиной.

И о том, как заражается этой, драматически разыгранной Вами Жизнью, мир предметов вокруг, вся эта тайна обстановки и комнат (VII: 157).

Поскольку в письме Фрейденбергу Пастернак описывает только рабочую обстановку кабинета, портрет композитора Шестикрылова обозначен более детально: композитор в «Заказе драмы»[220] «сшивает» между собой все три уровня, оказываясь при этом сам «сшитым жизнью».

Ученики этого таинственного персонажа ждут его с нетерпением: почти как дух истории в период больших перемен, одетый в шубу Шестикрылов предстает детям и читателю среди бурь, под освещенными окнами, – в постоянном поиске себя (конечно, в его образе угадывается и отсылка к шестикрылому серафиму из пушкинского «Пророка»)[221].

Композитора то возносит ввысь музыка (и тогда он становится подобен Богу), то тянет вниз необходимость войти в жизнь других людей[222]. И пусть у него есть комната, где он может давать уроки и играть свои сочинения, на самом деле у него на земле нет постоянного места. Как Генрих Гейне в «Апеллесовой черте», Шестикрылов – это явление, относящееся к вечности[223]: он обречен вспоминать, собирать воедино и тут же забывать окружающую его реальность. Для детей он, по сути, – объединяющий, интегрирующий принцип, пребывающий в непрерывном движении:

Жизнью композитора сшивали эти три слоя, чтобы вышло целое, и, смотря по тому, какой слой прокалывал, композитор Шестикрылов то не находил себе место и чувствовал неодушевленную тяжесть вины и нужду неодушевленную, то, вознесенный, оглядывался: где же коленно-преклоненные? Но чаще всего композитором шили, вышивали жизнь, и вместе с нею он бросался искать самого себя […]. Слишком часто он забывал, что захватил себя с собою навсегда. Но разве можно вечно помнить это? (III: 461).

Более того, все три уровня, которые вот-вот должны быть «сшиты» вместе, до предела насыщены ожиданием еще одного, самого главного гостя. Для детей этот гость – их будущее (III: 462)[224].

Позднее мы увидим эти три уровня в построении повествования «Детства Люверс». Отметим также, что в «Заказе драмы» наличие этих трех уровней – неодушевленных предметов, лиризма и музыки в доме, и движения музыки в снежной буре – имеет огромное значение при обучении детей чему бы то ни было, связанному с искусством[225]. И тот из них, кто с разбегом входит в мир идей, кто «мыслит дальше других и кто становится в результате неузнаваемым», очень скоро найдет свой собственный талант – свое искусство:

Вот. Три группы. Первое: быль, действительность, как великое неподвижное предание из дерева, из тканей, нуждающиеся предметы, нуждающиеся сумерки, как церковный зачерствевший в ожидании приход. И лиризм, музыка – это второе. […] Первое – действительность без движения, второе – движение без действительности. И третье, там, внизу, – музыка в хлопьях, музыка тех, которые идут домой и из дома, словом уличная музыка […] движение действительности, которое мечется и грустит, и тянется по временам […].

Итак, жизнь – это третье. И композитор Шестикрылов, дающий в зимние сумерки уроки, композитор Шестикрылов, которого долго, долго ожидали ученики в зале […]. Композитор Шестикрылов был той терапевтической нитью, которая должна была сшивать оперированный миропорядок […].

Теперь я украдкой скажу маленькую правду: тут обещается драма, и начинается она, как вообще драмы, сценарием, описанием предметов […].

Впоследствии они стали художниками (III: 460–462).

Навыки абстрактного мышления, которые позволят будущим художникам выражать мысли неодушевленных предметов в их комнате – то есть одушевлять их, – становятся неотъемлемой частью сознания ребенка, его роста и развития[226]:

[T]ак и было в жизни, – стояли неодушевленные начала и требовали разбега; люди разбегались здесь, и некоторые из них, те, которые думали всегда дальше других и скорее становились неузнаваемыми для знакомых – они выносили это сладостное страдание: работать, думать за неодушевленное. И сознавали его (III: 462).

Как мы уже отмечали выше, мир Жени Люверс выстраивается изначально вокруг этих «трех групп» реальности. Невозможно не заметить в повести тему «неодушевленных основополагающих принципов» (или «реальности без движения»), о которых детям приходится думать и которые им приходится «одушевлять»[227] для того, чтобы рождающийся мир, пребывающий в постоянном движении («движении без реальности») смог преобразить статичность предметов. Объединяются эти два текста и присутствием искусства в жизни детей. Пусть в жизни Жени нет композитора Шестикрылова: зато, когда Женя читает лермонтовского «Демона», на улице, освещенной заходящим солнцем, появляется со своим «атласом или альбомом» таинственный «посторонний» Цветков, припадая на одну ногу, как Лермонтов.

Мир «Детства Люверс» стремится избежать упрощения до элементарной трехуровневой структуры: события повести выходят за стены одного-единственного помещения, и действие разворачивается не только зимой, но и в другие времена года. Но мы знаем, что Пастернак всерьез думал над тем, чтобы дать этому произведению название «Три имени» (см. раздел 7.5). Более того, оба этих произведения о сознании детей начинаются с анализа их впечатлений, объединяющих присутствие неодушевленных предметов с вечными смыслами[228] (тот же акцент можно обнаружить и в описании М. Фрейденберга), и опять же в обоих текстах процессы мышления – основные трансформирующие оси в жизни ребенка.

Иными словами, если для Юма чувственные впечатления являются наиболее яркими составляющими человеческого понимания (см. раздел 2.2), то дети в произведениях Пастернака подходят к зрелости, подталкиваемые в жизнь не только впечатлительностью и чувствами, но также мыслями, идеями и – что крайне важно для Пастернака – любовью к искусству.

5.4. Душа, дух и философские споры

Возвращаясь к философии, когда-то столь значимой для молодого Пастернака, мы видим, что эта трехуровневая структура отображается и в его дневниках. Будучи студентом Московского университета, Пастернак подчеркивал «господствующую» роль души в иерархической системе монад у Лейбница:

Л<ей>бн<и>ц – монист. […] Монады – духовн<ые> атомы. Организм наш = комплекс монад с иерархич<еским> отношением. Монада души господствует. Мон<ада> души – прост<ая> субстанция – неразрушима (Lehrjahre I: 174).

Согласно записям Пастернака, именно эта модель не принимается Юмом, поскольку английский философ отрицал само существование души, объединяющей, если следовать Лейбницу и Гербарту, все другие впечатления:

Гербарт: реалии. Одна из реалий – душа […]

Совр<еменный> спиритуализм: <душа> – духовн<ое> простое […] неизменная в основании явлений, ее модусов. Аргум<ентируют>: единство и тожество сознания, субстанция, отрицаемая Юмом, но понятие, кот<орое> не соответств<ует> впечатлен<иям> (Там же).

Аналитическая зоркость Юма не знает ничего равного себе. Однако предмет, на который она направлена, не может быть назван философскою, сознательно поставленною проблемой […] (Там же).

И, как уже отмечалось выше, именно о «душе» ребенка намеревался говорить Пастернак в черновых вариантах повести[229].

Коль скоро философия Юма оказывается неспособной описать мир «души», то пастернаковские конспекты, фиксирующие мысли Платона и других древнегреческих философов, вполне адекватно восполняют этот пробел. Вспомним также, что в «Заказе драмы» первые две «группы» соответствуют миру материальной реальности вещей и миру души, «одушевляющей» неодушевленное. И если рассматривать этот второй уровень детского сознания в «Заказе драмы» – «движение без действительности» (III: 460) – как прообраз одушевления предметов, которому Пастернак уделяет столько внимания в «Люверс», можно легко сопоставить эти идеи с записями из философских дневников молодого Пастернака. Действительно, на страницах, посвященных идеалистической философии Платона, понятие души (ψυχή) представлено как беспрестанное движение, не имеющее собственного материального воплощения, но постоянно обновляющее мир:

Ψ<υχή> = начало самоопределяемого движения. (Одушевл<енное> отлич<ается> от неодушевл<енного> тем, что носит в себе источник своих движений.) Ψ<υχή> (как самостоятельно движущееся) движется всегда, не может сама себя остановить: ее жизнь неистребима. Ψ<υχή> начало движения других предметов, след<овательно> не мож<ет> само иметь начало. […]

Ψ<υχή> – невидима и неосязаема.

[…] Ψ<υχή> живет и движется от себя. Сложное непрерывно изменяется. Ψ<υχή>, отвращаясь от чувственных вещей и сосредоточившись на умопостиг<аемом>, возвыш<ающемся> до неизменного, тождественного себе состояния (Lehrjahre I: 361).

Третий уровень повествования в «Заказе драмы», тот уровень, где обитает композитор «о шести крыльях», оказывается независимым и от неодушевленных предметов, и от мира их одушевления. Воплощая реальность духа улицы, Шестикрылов врывается в комнаты детей, чтобы пронзить и растревожить не только молчание стоящей в доме мебели, но и уравновешенность детского состояния. «Дух, – отмечает Пастернак в своих философских записках, – всегда приходит извне» (Там же: 174), что можно воспринимать как отсылку к аристотелевскому nous thurathen (the mind-spirit from out of doors)[230]. Заметим также, что, согласно заметкам Пастернака, посвященным Платону, настоящий характер личности опять же не может быть выявлен вне мира идей и духовной реальности:

Ψa = Дух, личн<ое> в человеке, его Я. Оно созерцает мир идей. Подобно ему (Lehrjahre I: 361).

«Дух» в «Детстве Люверс», появляющийся в доме Жени вместе с «Демоном» Лермонтова, также сопряжен с воздухом улицы, внесенной в неодушевленные комнаты с их как бы заснувшей мебелью:

[Комнаты] разом, с порога, прохватывали особым полумраком и прохладой, особой, всегда неожиданной знакомостью, с какою мебель, заняв раз навсегда предписанные места, на них оставалась. […] И не было такого сна, навеянного движеньем воздуха на улице, которого бы живо не стряхнул бодрый и роковой дух дома, ударявший вдруг, с порога прихожей.

На этот раз это был Лермонтов (III: 53; курсив мой. – Е. Г.).

Таким образом, при сопоставлении «Заказа драмы» (и очень бегло на этом этапе – «Детства Люверс») со студенческими записями Пастернака мы можем сделать вывод о том, что, с точки зрения писателя, в процессе психологического развития ребенок проходит несколько последовательных этапов: 1) жизнь в окружении материальных предметов, воспринимаемых ребенком непосредственно, 2) одушевляющее действие души и 3) обучение Духом, приходящим извне[231]. О том, прослеживается ли в полной мере эта последовательность в «Детстве Люверс», можно будет судить после более тщательного анализа этой повести.

Несомненно, однако, что терминология «духовных» даров указывает на стремление Пастернака выразить повседневным языком «неизмеримые» черты людей, сформировавших целое поколение его сверстников. Фрейденберг, как утверждает Пастернак, проживает в городе-духе. В письме Рильке, написанном в 1926 году, Пастернак наиболее точен: «Я обязан Вам чертами моего характера, всем складом духовной жизни. Они созданы Вами» (VII: 648; курсив мой. – Е. Г.). В «Охранной грамоте» и в автобиографическом очерке «Люди и положения», когда Пастернак говорит о людях, повлиявших особенно сильно на его творческое становление, он опять же обращает наибольшее внимание на силу их «духа»[232]. В описании Александра Скрябина (несомненного прототипа композитора Шестикрылова) тема «духовной» силы подается не без легкой иронии: в «Охранной грамоте» само имя Скрябина налетает как демон на мальчика, идущего по морозному городу: «Дорогой из гимназии имя Скрябина, все в снегу, соскакивает с афиши мне на закорки» (III: 150). О своей любви к музыке Пастернак говорит как о культе («Музыка была для меня культом»); сам же композитор становится для будущего поэта если не богом, то явно «моим кумиром» (III: 153). И гораздо позднее в очерке «Люди и положения» Пастернак подчеркивает опять «одухотворенную» составляющую «духа» Скрябина:

Он вообще воспитывал в себе разные виды одухотворенной легкости и неотягощенного движения на грани полета. […]

[…] Но Скрябин покорял меня свежестью своего духа (III: 303).

Портретное описание Германа Когена в «Охранной грамоте» также не оставляет места неопределенности. Во время прогулки по улицам Марбурга «дух» сопутствует Когену, но в данном случае это, несомненно, дух науки, а не искусства или философии:

Беседовать с ним было страшновато, прогуливаться – нешуточно. Опираясь на палку, рядом с вами с частыми остановками подвигался реальный дух математической физики, приблизительно путем такой же поступи, шаг за шагом подобравшей свои главные основоположенья (III: 191).

Не остается места для неопределенности и в изначальном отношении Пастернака к Маяковскому. В очерке «Охранная грамота» Пастернак суммирует свое восхищение: «Я его боготворил. Я олицетворял в нем свой духовный горизонт» (III: 220).

5.5. Пределы психологии: спор неокантианцев с Дэвидом Юмом

Прослеживая влияние философских штудий молодого Пастернака, мы должны сказать несколько слов о кратковременности его увлечения психологией. В повести «Детство Люверс» Пастернак ироничен, указывая на «все заправские религии и все общие понятия и все предрассудки людей», среди которых «самый яркий из них, самый развлекающий – психология» (III: 37). Этот полушутливый отказ признать психологию серьезной наукой не случаен. Разочарование Пастернака в психологии началось уже во время учебы в университете; сохранены и его высказывания о том, что искусство «психологичнее психологии»[233]. Однако в более глубоких предпосылках этого разочарования нам все же предстоит разобраться.

Возражения возникли у студента Пастернака еще во время изучения работы Генриха Риккерта и Пауля Наторпа «Einleitung in die Psychologie nach kritischer Methode». Его эссе «О предмете и методе психологии» демонстрирует, что проблема снова упиралась в подход к единству человеческого сознания. Изначально он всецело разделяет неокантианский постулат о том, что «апперцепцией покрывается все поле сознания» (V: 309); судя по его дневниковым записям, эта позиция влечет за собой вывод (совпадающий с положениями, формулируемыми Наторпом) о том, что основным содержанием психологии как научной дисциплины должно стать именно изучение апперцепции («Единство содержания… не в осознанности, а в ап<перцепц>ии к<ак> содержании – задача психологии») (Lehrjahre I: 268).

Молодой Пастернак не сомневается, что любой другой подход, отрицающий существование «метафизической» апперцепции, сделает своим основным объектом количественное содержание «сознания», изучение которого, в свою очередь, будет сопряжено с самыми непредсказуемыми и серьезными трудностями:

[Научная психология], конечно, критически отворачивается от метафизического литья <?> – для нее сознание – ряд текучих, необработанных феноменов, ожидающих своего объяснения, учета, размещения или описания (Там же: 278).

Сохранившийся текст «Предмета и метода психологии» скорее маскирует эту проблему, тогда как дневниковые записи, несмотря на всю их неполноту и разрозненность, указывают на неспособность психологических «механических» методов охватить влияние пространственных и временных измерений на сознание. При всей сумбурности записей, включая явный внутренний диалог с Наторпом, можно проследить мысль о том, что явления, открытые сознанию во всей своей полноте, ускользают от аналитической объективизации. В особенности когда пространство и время (априорные формы чувственного восприятия для Канта) воспринимаются исключительно органами чувств, состояние неопределенности усиливается[234]:

Нельзя причинно объяснить ощущения (вообще психическое из физического), <cf. Natorp, 1888, S. 80> т<ак> к<ак> механизм, к<ак> причиняющая система, мож<ет> дать механический лишь эффект; причинн<ая> зависимость есть синтетич<еское> единство однородности. […] Объективное, выраженное в механическ<их> терминах, есть измеренное, квантифицированное многообразие пр<о>стр<анства> и времени. Чистоту этому измерению дает идентичность и точность понятия в нем. Оно скрепляет как бы – иррациональность врем<ени> и пр<о>стр<анства>. Если остаться при чувственной оценке врем<ени> и пр<о>стр<анства>, – то они окажутся неопределенными; понятие – вот что однозначно и тожественно определяет их. Но понятие мож<ет> обозначить и тожественно закрепить изв<естное> качественное образование […] где на стороне причинного обусловления мы будем мыслить чистые механистич<еские> термины. […]

Последн<ий> смысл заявляем<ой> невозможности психологическое свести на физическ<ое> – лежит в невозможности разложения явления целиком на объективность (Lehrjahre I: 279–280).

Более того, согласно сохранившимся записям, Пастернак считал, что ограниченность психологии проблематична именно из научности подходов. Принцип «синтетического потока» – тема, постоянно звучащая в записях Пастернака, – сопровождается утверждением о невозможности понимания личности на основе количественного суммирования субъективных впечатлений, поскольку каждое новое ощущение требует непрестанного обновления сознания: «Личность это такое единство созн<ания>, в кот<ором> каждый последний элемент оказывается связью» (Там же: 276). Иными словами, осознать этот «синтетический поток» количественными методами невозможно: «синтетический поток» переосознается с появлением каждого нового элемента:

У личности нет элементов: есть элементарн<ые> и более сложн<ые> связи, но не члены этих сочленений: на этом и только на этом парадоксе связи держится непрерывность субъективн<ого> сознания. […]

[…] Понятием «текущего сознания» характеризуется функция связи, отличительные ее стороны (Там же).

Вспомним, что мысль о наличии активного «текущего сознания», не поддающегося механическим измерениям, отражается в черновиках «Люверс» в довольно четкой формулировке, выявляющей всю суть недоверия писателя к психологии: «Мы сомневаемся в том, чтобы животное развивалось по законам разложения животного на части» (III: 514). Но уверенность в том, что субъективность впечатлений не может определяться их количеством или суммированием, – не единственная причина разочарования Пастернака в психологии. Касаясь в своих студенческих записях работ Наторпа и Риккерта, Пастернак подчеркивает, что методы, применяемые в психологии, не способны к истолкованию идей, столь влияющих на личность. Поскольку в психологии отсутствует система ценностей для оценки идей, эта научная дисциплина не может существовать самостоятельно, в отрыве от философии:

Объективизм, стремясь причинно объяснить (не истолковать с т<очки> зр<ения> смысла) миров<ые> явления, находит и душевн<ые> явл<ения> как объект или к<ак> содержания, доступные объективации. Но в дальнейшем выясняется, что мир становится все непонятнее в объяснении объективн<ого> метода. […]

Вопр<ос>: каким образ<ом> субъект, к<ак> простой объект среди объектов, может иметь отношение к ценностям, придающим смысл его жизни. Так потребность в субъективирующ<ем> понимании мира вырастает из предшествующей ей проблемы ценности. […]

Работа объективирующих наук о действительности с точки зрения лежащих в ее основе теоретических ценностей и присущего ей теоретического смысла = предмет философии и теории ценностей (Lehrjahre I: 274–275).

Такая точка зрения отражает более глубокое философское противоречие, существующее между последователями Иммануила Канта и Дэвида Юма. Речь идет опять же о роли впечатлений и идей и их восприятия сознанием[235]. Уверенность в том, что душевные явления в огромной степени зависят от ценности и реальности идей, интегрированных в человеческое «я», – такая позиция вступает в противоречие с представлениями Юма о том, что идеи – это бледные копии впечатлений, которым недостает жизненной энергии, силы и динамичности.

При всей неполноте архивных материалов перед нами вырисовывается достаточно ясная картина, объясняющая направление философских интересов Пастернака в период до 1913 года. Пастернак, несомненно, признавал правоту Юма и оправдывал значение, которое тот придавал восприятию и ощущению; однако при этом писатель утверждал, что творческие прозрения и художественные идеи неизменно несут в себе исключительную динамическую энергию. И именно поэтому, как мы уже отмечали ранее (раздел 4.1), искусство, с точки зрения Пастернака, гораздо полнее, чем психология, выражает индивидуальный «субъективный» характер «синтетического потока». Эту точку зрения, столь значимую для него в молодости, Пастернак признает даже в 1956 году, когда в очерке «Люди и положения» он вспоминает свой доклад «Символизм и бессмертие»[236] и говорит о субъективности впечатлений как о родовом качестве человеческого рода. Но и тогда он остается самим собой, подчеркивая сильнейший след, оставляемый в искусстве субъективностью творческих впечатлений, которым суждено пережить смерть и разрушение, если они собраны воедино в непреходящий символический образ:

Доклад основывался на соображении о субъективности наших восприятий […]. В докладе проводилась мысль, что эта субъективность не является свойством отдельного человека, но есть качество родовое, сверхличное, что это субъективность человеческого мира, человеческого рода. […] хотя художник, конечно, смертен, как все, счастье существования, которое он испытал, бессмертно и в некотором приближении к личной и кровной форме его первоначальных ощущений может быть испытано другими спустя века после него по его произведениям (III: 319).

Все это позволяет предположить, что, стараясь воссоздать в «Люверс» восприятия маленькой девочки (героини, как планировалось, будущего романа), Пастернак исходил из более общих предпосылок, формировавшихся на протяжении многих лет. И, готовясь к детальному анализу этой повести, мы приходим к следующим заключениям: «Детство Люверс» напрямую связано с многолетним интересом Пастернака к человеческой личности и способностям человека к перцепции и апперцепции; развитие интереса писателя к этой проблематике мы можем проследить с 1910 года.

Основная цель повести – формирование сознания ребенка, постепенно дорастающего до акта понимания и осознания вечных, «непреходящих» идей. Более ранние тексты автора позволяют проследить интерес Пастернака к трем уровням реальности, о которых мы писали выше. Эта трехслойная, трехуровневая последовательность, наиболее наглядно представленная в «Заказе драмы», содержит в себе приглашение, адресованное детям, выносить «это сладостное страдание: работать, думать за неодушевленное». Эта мысль многократно повторяется в философских дневниках Пастернака.

Неоспоримым представляется и тот факт, что, описывая процессы, постоянно происходящие в детском сознании, Пастернак интересуется синтетической стороной восприятия ребенка, интегрирующей впечатления – близкие, но одновременно «туманные» и «посторонние». Эти темы перекликаются с основными положениями Юма, но, как Пастернак хорошо знал, они были обогащены и в то же время поставлены под сомнение кантианством и неокантианством. Отдает Пастернак должное и Герману Когену с его утверждением о том, что «конечному вовсе не улыбается всегда оставаться конечным, но у него хватает мужества преодолеть расстояние, отделяющее его от бесконечного» (Cohen 1912, I: 266–267; перевод мой. – Е. Г.).

На сознание, с точки зрения Пастернака, воздействует не только непосредственный опыт, но и то, что все еще находится за его пределами. Описывая, как Женя сталкивается с идеей «третьего человека», Пастернак отмечает, что ее чувства оказались еще более сильными, потому что смысл того, что произошло, находится за пределами ее понимания: «Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. […] Оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно» (III: 86).

Возвращаясь к философскому контексту, можно заключить следующее: Пастернак ищет художественные средства для передачи интеграции ощущений в детском сознании, возникающих не только на основе впечатлений и опыта, но и предшествующих им, – то есть он находит художественное воплощение того, что в кантианской традиции известно как синтез категорий апостериорного и априорного. Этот вывод также указывает на то, что в «Люверс» Пастернак, вполне вероятно, подводит ребенка в процессе его развития к первому опыту апперцепции, духовный и моральный контекст которого формируется авторским голосом и его обращением к заповедям. Пастернак рассматривает сознание развивающегося «я» как территорию, исследованную философией лишь частично, а свою подготовку в этой области воспринимает как определенный резерв, дающий ему средства для проведения тематических и технических экспериментов.

Пастернак ищет парадигму внутреннего роста ребенка, обеспечивающую заполнение определенного пробела в современной писателю психологической науке. При этом он уделяет основное внимание тем средствам, которые могут дать убедительное описание того, как растущая, развивающаяся личность синтезирует категории непосредственно окружающей ее реальности с явлениями гораздо более широкой и общей природы: это совмещение начинается с впечатлений, а затем переносится на идеи и вопросы морали. Преследуя эту цель, Пастернак не чувствует себя ограниченным в выборе художественных средств: он свободно выбирает и применяет любые знания и догадки, которыми овладел и которые воспринял до своего разрыва с философией. Понятие «другого» в работах Когена становится мощным моральным движителем, но Пастернак также смело вбрасывает в область собственных экспериментов аналитические догадки Юма и характерное для древнегреческой философии понимание души и духа.

Представляется возможным, что в фамилии Люверс скрыта некоторая игра смыслов, связанных с непрекращающейся работой сознания, которое движется к новым ощущениям: Lu-vers – прочитанный стих, или vers lu[i] – по направлению к нему[237].

5.6. За границами метонимического «я»: выходя за рамки традиционного прочтения повести

Следует отметить, что исследователи этой повести, как правило, проходят мимо таких тем, как интеграция впечатлений маленькой девочки, обращая внимание на разрозненность ee ощущений. Не повлияло на этот подход и обнародование черновиков «Детства Люверс»: сложные и уклончивые формулировки Пастернака, скорее всего, сбивают его читателей с толку. Не помогает здесь и тот факт, что, когда после публикации повести в 1922 году выдающиеся и тонкие читатели-ценители литературы в революционной России обратили внимание на необычность повествования, они не разглядели в нем интерес к синтезированию элементов текста. Вопросы души и духа или умение писателя объединить преходящее и бесконечное также волновали очень немногих[238]. Первые критики сосредоточились на последовательности впечатлений, разъятых на части или на монтаже плохо соединяемых элементов. Далее мы остановимся на нескольких примерах особенно влиятельных прочтений этих прозаических экспериментов.

Проводя связь между повестью Пастернака и «Детством» Толстого, Юрий Тынянов подчеркивал оригинальность и «новизну» пастернаковского стиля; в своем анализе он уделял основное внимание множеству неодушевленных предметов, сломанных или разобранных на детали и объединяемых не естественной, органичной жизнью, а монтажом, напоминающим законы абстрактного или кубистического искусства[239]:

Все дано под микроскопом переходного возраста, искажающим, утончающим вещи, разбивающим их на тысячи абстрактных осколков, делающим вещи живыми абстракциями.

Вещь быта должна была раздробиться на тысячи осколков и снова склеиться, чтобы стать новой вещью в литературе. В литературе, по-видимому, склеенная вещь прочнее, чем целая (Тынянов 1977, 161).

Аналогичным образом, Константин Локс, высоко оценивая «Люверс», говорил о стиле как о неторопливом описании фрагментов, не соединяемых воедино: «Повествование развертывалось медленно и довольно тяжело. Сюжет, так сказать, обновил отдельные частности и получил смысл через них» (Локс 1925, 286–287). Этот акцент на разрозненность видения определил будущие направления прочтений повести.

Но, пожалуй, особенно сильно повлияла на целые поколения критиков концепция Романа Якобсона, который в 1935 году предложил крайне оригинальный подход[240] к прозе Пастернака (см. выше главу 2), подчеркнув прежде всего метонимический принцип повествования. По мнению Якобсона, герой Пастернака, в отличие от метафорических образов Маяковского, вливается в окружение, смешивается со средой: «Как в фокусах иллюзионистов, героя трудно обнаружить: он рассыпается на ряды деталей и подробностей, замещается цепью собственных объективированных состояний или действительных объектов – одушевленных и неодушевленных, – которые его окружают» (Якобсон 1987, 333). Через это растворение в окружающем пространстве, утверждает Якобсон, Пастернак предлагает читателю раздробленные элементы своего абстрактного мира[241]; личность героя не собрана воедино, но как бы рассеяна по миру: «Покажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты. Нам представлена среда существования героя, героя с метонимическими контурами, разбитого на куски синекдохами, отъединяющими его свойства, реакции, душевные состояния: мы видим, каковы его привязанности, чем он обусловлен, какова будет его судьба» (Там же, 334). Эта ставшая почти неоспоримой оценка стиля Пастернака представляет его как «подчеркнуто лирического» писателя, темпераментно неспособного на освоение эпической тематики (или любых тем, выходящих за рамки лирических переживаний его героев): «Его лиризм, в прозе или в поэзии, пронизан метонимическим принципом, в центре которого – ассоциация по смежности» (Там же, 329)[242]. Из этого вывода следует, что персонажи Пастернака становятся наименее интересными и даже в высшей степени банальными, когда им приходится думать или активно действовать[243]: «Активность героя – вещь неведомая в мире Пастернака, это не в его компетенции. Если повествование допускает в себя какие-то действия, они снабжены банальностью цитат; в теоретических отступлениях автор объявляет себя поборником общих мест. […] Отсутствием действий полны рассказы Пастернака» (Там же, 335).

Подход Якобсона стал важнейшей вехой в исследовании творчества Пастернака, и, когда после скандала с присуждением ему Нобелевской премии вспыхнул интерес к писателю, повесть «Детство Люверс» начала рассматриваться как произведение в высшей мере новаторское и точно отражающее метонимический стиль писателя. Толчком к популярности такой точки зрения стало опять же следующее высказывание Якобсона: «Общая установка Пастернака точно соответствует этому характерному душевному расположению детства» (Там же, 327). Мишель Окутюрье[244] и Анджела Ливингстон, а вслед за ними и целое поколение критиков 1970–1980‐х годов разрабатывали и развивали подход Якобсона: они ввели в научный обиход понятие «рецептивного героя» – человека, способного воспринимать и отражать мир, становясь при этом метонимической составляющей окружающей реальности. Однако даже самые выдающиеся открытия, сделанные в попытках воссоздать мир Пастернака (включая убедительное доказательство «архепоэтики» «Детства Люверс», сформулированное Фарыно (Фарыно 1993), количественный анализ, выполненный М. Гаспаровым (Гаспаров М. Л. 1995), и понятие «метатропа», введенное Н. Фатеевой (Фатеева 2003)), не смогли разрушить сложившееся убеждение о том, что основные стилистические находки в ранних прозаических произведениях Пастернака были связаны с метонимическими отношениями и реализацией кубофутуристических экспериментов.

В следующих двух главах мы оспорим этот десятилетиями сложившийся подход. Подчеркивая очевидные несоответствия между планами Пастернака зайти «к человеку в те часы, когда он целен» и представлением о Жене Люверс как о воплощении «детской непосредственности и спонтанности в сочетании с женской рецептивностью» (Aucouturier 1978, 45), мы предложим новый подход к рассмотрению этого первого крупного и по-настоящему значимого прозаического произведения Пастернака.

ГЛАВА 6

«ДОЛГИЕ ДНИ» В «ДЕТСТВЕ ЛЮВЕРС»

ХРОНОЛОГИЯ ВОСПРИИМЧИВОГО СОЗНАНИЯ

В этой главе речь пойдет о метафорической плотности «Детства Люверс», нарастающей по ходу повествования из‐за постепенной реорганизации метонимических или смежных образов. Не оспаривая утверждения, что лиризм в «Люверс» «пронизан метонимическим принципом, в центре которого – ассоциация по смежности» (Якобсон 1987, 329), мы покажем, как образы, кажущиеся изначально метонимическими, выстраиваются в метафорическую парадигму, во многом напоминающую насыщенную метафорическую схему «Заказа драмы». При этом ощущения конечного и бесконечного, известного и неизвестного меняются на каждом этапе развития сознания маленькой девочки. Структура этих изменений и взаимосвязей будет отражена в серии четырех таблиц 6-A, 6-Б, 6-В и 6-Г. Еще одна таблица «Проницаемые границы личности. Хронология восприимчивого сознания» объединит информацию, систематизированную в предыдущих таблицах, подготавливая читателя к анализу «Постороннего», второй части «Детства Люверс».

6.1. От младенчества к раннему детству: первые встречи Жени с внешним миром

В первой сцене повести (выход Жени из младенчества) ряд подробных описаний выявляет синтетическую природу детского восприятия: в ее сознание попадают будто бы случайные образы, и многие из них не исчезнут на всем протяжении повествования[245]. Важнейшей составляющей этой сцены является четко выраженный контраст постижения девочкой разницы между предметами и событиями, которые уже наречены именами, и постепенным осознанием того, что за границами поименованного существует огромный непонятный мир[246]. И, как это ни странно, именно мир неизвестного кажется Жене особенно родным и близким: все то, для чего еще нет названия и чему нет понятного определения, страшит и одновременно влечет ее к себе. Так, пугающим и не имеющим названия началом, до слез ужаснувшим Женю, оказывается рабочий поселок Мотовилиха, который проступает «далеко-далеко» сквозь ночную тьму, подсвеченный не то заходящим солнцем, не то фонарями, не то луной. Иными словами, с самого начала повествования наше внимание привлечено к образу неведомого мира, появляющегося в ореоле света. Но одновременно все знакомое тоже воспринимается ею словно в бреду:

Женю в те годы спать укладывали рано. Она не могла видеть огней Мотовилихи. Но однажды ангорская кошка, чем-то испуганная, резко шевельнулась во сне и разбудила Женю. Тогда она увидала взрослых на балконе. Нависавшая над брусьями ольха была густа и переливчата, как чернила. Чай в стаканах был красен. Манжеты и карты – желты, сукно – зелено. Это было похоже на бред, но у этого бреда было свое название, известное и Жене: шла игра.

Зато нипочем нельзя было определить того, что творилось на том берегу, далеко-далеко: у того не было названия и не было отчетливого цвета и точных очертаний; и волнующееся, оно было милым и родным и не было бредом, как то, что бормотало и ворочалось в клубах табачного дыма […] (III: 34; курсив мой. – Е. Г.).

Не менее значимым представляется и тот факт, что на заводе производят чугун. Образ металла проникает в замерший в своей пасторальности дом[247], где ольха, нависавшая над брусьями «густа и переливчата, как чернила»[248]. И эта новая, только-только ворвавшаяся в жизнь ребенка реальность[249], насыщенная множеством деталей[250], почему-то важнее для Жени, чем дом, ольха и непонятная, чуждая, но знакомая (и уже имеющая название) карточная игра взрослых.

Так ночная Мотовилиха становится для Жени первым опытом, вошедшим в память как «нераскрытое явление» (Горелик 2000, 107), непознанное даже после того, как отец девочки произносит название завода[251]. Этот знаменательный троп – постоянное присутствие неведомого[252] – встречается в нарративе всякий раз, когда девочка переживает новый этап роста и приближается к новым составляющим опыта, где пересекаются уже знакомое и названное и то, что находится «за гранью» ее понимания или уже накопленных знаний.

Необходимо также отметить, что игра в карты в первой сцене также введена не случайно. Женя «выходит из младенчества», и Пастернак подчеркивает значимость этого события, при этом как бы вскользь демонстрируя свое умение создавать образы, характерные как для символистов, так и для своего любимого Рильке[253]. Строго говоря, проснувшись в постели, девочка вряд ли могла отчетливо разглядеть взрослых, играющих в карты на балконе, но Пастернак все же тщательно воспроизводит детали и краски происходящего, напоминающие традиционные расцветки карнавальных костюмов или одеяний комедиантов. То есть в этой начальной сцене девочка видит что-то подобное рукам невидимой судьбы, определяющей человеческий жребий, хотя выделены здесь только карты и цвета: «[…] ольха была густа и переливчата, как чернила. Чай в стаканах был красен. Манжеты и карты – желты, сукно – зелено. Это было похоже на бред, но у этого бреда было свое название, известное и Жене: шла игра» (III: 34). Более того, эти как бы намеченные руки в ярких манжетах возникают в повествовании как раз в тот момент, когда испуганный ребенок впервые начинает тянуться к незнакомому миру.

Как мы увидим, образ рук станет повторяющимся мотивом на страницах «Детства Люверс», еще одним маркером, меняющим свое значение всякий раз, когда повествование подчеркивает новый этап взросления Жени. И едва ли не каждый образ первой сцены выступает в повествовании как некий метафорический троп-заполнитель (place-holder), фиксирующий по ходу действия состав и сбивчивый характер ее эмоций. С развитием сюжета все более обостряющееся мировосприятие девочки перенаправляется на разные объекты, связанные не только с неодушевленными предметами или с близкими людьми, но и с неожиданными для нее событиями: сменой времен года, содержанием непознанных и непонятных явлений, неясных очертаний на границе сознания, ощущением бесконечности мира и, конечно, описанием времени и пространства (см. таблицу 6-A).

Таблица 6-A. Выход Жени из младенчества

Причем Женя не просто ощущает присутствие неизвестного мира, представленного в данном случае неведомой и все же почему-то столь милой для нее Мотовилихой: приобщившись к тайне, Женя как бы становится зеркальным отражением неизведанного[254], словно впитывая контуры нового опыта, меняющего не только окружающий мир, но и ее собственный характер:

В это утро она вышла из того младенчества, в котором находилась еще ночью. Она в первый раз за свои годы заподозрила явление в чем-то таком, что явление либо оставляет про себя […]. Она впервые, как и эта новая Мотовилиха, сказала не все, что подумала, и самое существенное, нужное и беспокойное скрыла про себя (III: 35).

И пусть чувства девочки, всколыхнувшиеся благодаря новым явлениям, намеренно утаиваются, ее характер уже формируется линиями родства между ее внутренним самоощущением и неясным, неопределенным содержанием внешнего мира.

Пастернак явно уходит все дальше от профессиональных занятий философией и от специфической терминологии «синтетических суждений», столь важной для неокантианской школы. Но при этом повествование «Люверс» фиксирует осознание девочкой неясных очертаний пространства и времени, и само восприятие ребенка представляется как интегрирующий процесс, сочетающий пережитое и неведомое, то есть то, что еще не сформировано опытом (по Канту, апостериорные и априорные явления). В случае «Мотовилихи» это узнавание незнакомого и в то же время родного представляет собой первую границу, за которую выходит Женя, движимая прирожденной тягой скрытого к скрытому – от непонятного внутреннего мира к столь же непонятному и таинственному окружающему пространству.

В этом описании выхода за границы младенчества нельзя не отметить присутствие столь характерных для Пастернака «метонимических отношений», то есть образов, устанавливающих родственные связи – «ассоциации по смежности» – между девочкой и внешним миром, затеняя при этом контуры ее самосознания. Но, как мы увидим далее, метонимические соотношения, рассматриваемые Якобсоном как основные стилистические приемы Пастернака, будут преобладать исключительно в сценах раннего детства Жени (см. главу 7). В начале повествования эти серии непрерывных «ассоциаций по смежности» являются как бы основным авторским приемом: даже выход Жени за границы самого раннего опыта представлен в тексте посредством родственных связей между ней самой и окружающим миром. Но то, что при этом ощущение родства в сознании девочки направлено не на что-то знакомое и близкое, а, наоборот, на таинственное, не имеющее названия и непознанное, является подготовкой к целой цепочке метафорических соотношений, пока что намеченных неясно и расплывчато.

6.2. Детство: знакомство с неодушевленным миром

Вот. Три группы: первое: быль, действительность как великое неподвижное предание из дерева, из тканей, нуждающиеся сумерки, как церковный, зачерствевший в ожидании приход. […] Первое – действительность без движения («Заказ драмы», III: 460).

Как отмечают критики, в каждой из начальных сцен повести Женя и ее брат Сережа фактически бездействуют, в то время как неодушевленные предметы обретают характер, эмоции, настроение[255]. Но не менее важным представляется и то, что знакомство с неодушевленным миром является характерным именно для раннего детства Жени: эти сцены выступают своего рода образами-эмблемами, иллюстрирующими сознание девочки во время ее инстинктивных взаимодействий с миром исключительно материальным. Возможно, наиболее ярким примером[256] является эпизод за обеденным столом: комфорт и чувство печали, уходы и возвращения горничной, приносящей блюда, и медленные движения рук английской воспитательницы:

Сквозь гардины струился тихий северный день. Он не улыбался. Дубовый буфет казался седым. Тяжело и сурово грудилось серебро. Над скатертью двигались лавандой умытые руки англичанки, она никого не обделяла и обладала неистощимым запасом терпенья; а чувство справедливости было свойственно ей в той высокой степени, в какой всегда чиста была и опрятна ее комната и ее книги. Горничная, подав кушанье, застаивалась в столовой и в кухню уходила только за следующим блюдом. Было удобно и хорошо, но страшно печально (III: 35).

Воплощая собой некое равновесие, безликая гувернантка занимает место в одном ряду с «седым» дубовым буфетом и «суровым» набором тяжелого столового серебра, освещенными рассеянным светом северного дня. По контрасту с этой спокойной, неэмоциональной женщиной окружающие предметы очеловечены и полны собственных потаенных чувств: они седеют, проявляют насупленность или угрюмость, а сам день «струится» в то время, как находящаяся в центре этой картины англичанка не выражает ни радости, ни удовольствия: она воплощает безупречно упорядоченную, лишенную сильных переживаний и перепадов температуры вселенную, которая существует как общий знаменатель между почти ожившими неодушевленными предметами и размеренной, но безрадостной жизнью детей.

Чинные руки англичанки приходят на смену родительским рукам, играющим в карты, как бы переформатируя воспоминания Жени о переходе из младенчества в детство. Эти чисто вымытые руки, пахнущие лавандой, знаменуют собой новый этап взросления – связь внутреннего мира детей с неодушевленными предметами в описательной части повести, столь уместно названной «Долгие дни». Перемещение посуды за обеденным столом расходится концентрическими кругами: от еды к настроению детей, далее к мебели и предметам обстановки, к застывшей и затем удаляющейся горничной, к интерьеру дома и в итоге – к тихому и мягко освещенному дню. Все события жизни детей развиваются как бы от центра к периферии и никогда в обратном направлении – от гувернантки к внешнему миру, но никак не наоборот: ее руки, как им и подобает, в основном обслуживают: подают, что-то измеряют, но очень редко получают что-то взамен.

В противовес этому взвешенному, спокойному пространству существует – как какой-то иррациональный налет – беспорядочное поведение родителей, угрожающее нарушить установившийся порядок. Однако, как и Мотовилиха, появляющаяся в ночи «далеко-далеко» в самом начале повести, так и необъяснимая раздражительность родителей и их как бы наэлектризованная нервозность остаются в большой степени на периферии детского сознания, но все же неожиданные поступки отца и матери отражаются «изнутри» и опять секретно, на этот раз как некая однородная и давящая масса неприятия, обиды и вины:

Ничем неуязвимый, какой-то неузнаваемый и жалкий, – этот отец был – страшен, в противоположность отцу раздраженному, – чужому. Он трогал больше девочку, сына меньше.

Но мать смущала их обоих. […]

Все, что шло от родителей к детям, приходило невпопад, со стороны, вызванное не ими, но какими-то посторонними причинами, и отдавало далекостью, как это всегда бывает, и загадкой, как ночами нытье по заставам, когда все ложатся спать (III: 36–37; курсив мой. – Е. Г.).

Иными словами, самые «родственные» и близкие люди оказываются на этом этапе просто далекими незнакомцами, а их поступки в буквальном смысле слова выходят за грань детского понимания. Пространственные и временные маркеры соотносятся здесь с происшествиями, выпадающими из привычной жизни, и воспринимаются детьми отстраненно: как «нытье по заставам, когда все ложатся спать» (III: 37). Это непонятное поведение взрослых подрывает горизонтальную симметрию окружения, но при этом расширяет уже познанное пространство и наполняет его чувством опасности – скрытой, подсознательной неуверенностью по отношению к внешнему и далекому. Так, спокойный, упорядоченный домашний мир уже не может защитить детей от неизвестности, проявляющейся на этом этапе в неожиданных приступах раздражительности родителей и в ощущении вины, испытываемом детьми в мире, сплошь состоящем из одушевленных предметов и безличных или непонятных людей (см. таблицу 6-Б).

Мы читаем у Романа Якобсона о наиболее частых стилистических приемах Пастернака: «Но предпочтительный его прием – упоминание какого-нибудь рода деятельности вместо самого действующего лица; какого-то состояния, выражения или свойства, присущего личности, на месте и вместо самой этой личности – и такие абстракции имеют тенденцию, развиваясь, объективироваться и приобретать автономность» (Якобсон 1987, 330). Эта манера письма, по мнению Флейшмана, разрушает грань, разделяющую субъекты и объекты (Флейшман 1977, 19–21). И действительно, не сама гувернантка, а только ее руки и, еще точнее, пространство, в котором они движутся, привносят в семейный круг Люверс ощущение порядка. Человек в этой конструкции соотношений с окружающим миром как бы теряет власть над предметами: вещи передвигаются вместе с людьми, вторят их мыслям, порывам и состоянию[257]. Но очень возможно, что эта симметрия субъекта и объекта – замедляющая время, ограничивающая возможность неоспоримых поступков или активных действий[258] – все же не основной прием Пастернака. То, что критики понимают, как его тягу к изображению слабого деятеля[259], может быть направлено также на изображение специфических свойств детства, описание необычного видения ребенка и его тайную печаль.

Так, в первой части «Детства Люверс» метонимические серии преобладают, предметы одушевляются, «свойства, присущие личности», более важны, чем личность как таковая. В результате симметрия между предметами и людьми не позволяет каким-либо поступкам и событиям выйти на первое место, и эта невозможность неожиданного продолжает скрывать от детей реальность их бесправия и бессилия или же – что представляется в равной мере возможным – их еще не раскрывшиеся и не осознанные силы.

Таблица 6-Б. Раннее детство Жени Люверс

Женя же, проведя «долгие дни» в пространстве, где «все чаще и чаще игралось и вздорилось, пилось и елось в совершенно пустых, торжественно безлюдных комнатах» (III: 35) и где не было определенных действующих лиц, наконец перейдет эту границу[260] и вступит в новое противостояние – на этот раз с силами природы. Однако и на этом новом этапе уже устоявшееся видение соотношений с окружающим миром будет препятствовать большим жизненным переменам. Детство продлится чуть дольше – благодаря обманчивой непрерывности отношений между неодушевленными предметами и ощущениями удивленных детей.

6.3. Границы весны и очертания души

Неверно воспринятые нравственные представления и сбитое с толку внутреннее «я» изначально указывают на еще не осознанное Женей явление «души». Восприятие душевных процессов оказывается доступно растущему ребенку лишь частично, поскольку во многом им руководят плохо понятые поучения, суеверия и предрассудки. Примечательно и то, что само слово «душа» впервые возникает в контексте скрытого раздражения детей и их обид на «далекость» родителей – то есть в контексте состояний, сопровождаемых смутным чувством вины[261]: «Понятия кары, воздаяния, награды и справедливости проникли уже по-детски в их душу и отвлекали в сторону их сознание» (III: 37). Получается, что детские души вступают в повествование, существуя как бы обособленно, подавленные смутными представлениями о духовной жизни – поначалу эти неоформленные души дезориентированы и плохо приспособлены к новым событиям. Они подавлены обидами, болью и непониманием, но как бы остаются на периферии сознания – и все же внутренний мир детей углубляется за счет этой пока еще не осознанной силы. Здесь опять же явственно проявляется отголосок кантианского влияния, поскольку само понятие «душа» вводится как еще один пример пока совсем неумелого синтетического слияния – апостериорного (обозначенного на этом этапе различными нитями плохо осознанного христианского учения и догм o вечной жизни) и априорного (груза или силы, которая – пока – не имеет очертаний).

Непосредственными виновниками этого внутреннего напряжения являются в прямом смысле ближайшие родственники детей: занятые своими делами родители разрушают четкую симметрию детского существования, за соблюдением которой так тщательно следит английская гувернантка. Более того, родители, с их неуместными действиями и чувствами, вносят в уютный домашний мир отголоски непонятного внешнего мира, который скоро вторгнется в будущее детей, но пока остается скрытым и даже пугающим явлением. Соответственно, акцент на «душе» вводится в контекст понятий, разрушающих мирное состояние детства, поскольку Женя и Сережа стараются справиться с этим растущим озлоблением против родителей:

И часто, когда в их душах наступал на редкость ясный покой, и они не чувствовали преступников в себе, когда от совести их отлегало все таинственное, чурающееся обнаруженья, похожее на жар перед сыпью, они видели мать отчужденной, сторонящейся их и без поводу вспыльчивой. […]

Вначале, случалось, они плакали; потом, после одной особенно резкой вспышки, стали бояться; затем, с течением лет это перешло у них в затаенную, все глубже укоренявшуюся неприязнь (III: 36).

Таким образом, душа как термин и понятие в первый раз появляется в мире, который, по своей уравновешенности, не знает изменений: явление же души, инициированное необъяснимыми событиями, нарушает этот размеренный, но все же довольно печальный ход жизни. Даже рассеянное «одушевление» ламп[262] говорит о влиянии этого нового понятия, которое приходит как из внешнего, так и из внутреннего мира в виде все еще затаенных глубин раздражения, смутного страдания и боли. Психологическая терминология и религиозные категории очерчивают это понятие как симметричную систему вины, воздаяния и наказаний. Пастернак же изначально сравнивает эту смесь детских обид и нарастающего стыда с тем, «что хочется обозначить по-французски „христианизмом“, за невозможностью назвать все это христианством» (III: 36). На девочку, подчеркивает Пастернак, это состояние суеверия и вины[263] оказывает особенно сильное воздействие, поскольку «иногда казалось ей, что лучше и не может и не должно быть по ее испорченности и нераскаянности; что это поделом» (Там же).

Сделав героиней рассказа девочку-подростка, Пастернак создает виртуозную психосоматическую последовательность, внутри которой скрытый внутренний груз вины и гнева ребенка начинает действовать как физиологический фермент или как проявление гормонального дисбаланса внутри растущего организма: «Все их существо содрогалось и бродило, сбитое совершенно с толку отношением родителей к ним» (III: 37). С ощущением вины в огромном количестве неназываемых Жениных грехов теперь разбирается не холодная и трезвомыслящая английская гувернантка, а эксцентричная француженка, рьяная носительница этого самого «христианизма». Она не доверяет подросшей девочке и терзает ее, хотя та и так уже смущена ощущением собственной греховности. У француженки нет имени, но для Жени гувернантка похожа на муху – то есть на существо, движимое инстинктами. Словом, если в первой части нарратива развитие сознания детей скоординировано с уравновешенными поступками людей в мире неодушевленных предметов, то на этой новой стадии (с новой гувернанткой) в действие вступают эмоциональные и физиологические силы как внутри детского тела, так и в области природных явлений, влияющих на жизнь самым неожиданным образом.

Очищение от этих подспудных грехов происходит сразу на нескольких уровнях нарратива, и физиологическое событие в жизни девочки – ее первая менструация – представлено как целый ряд смежных явлений, которые опять же оповещают о приближении детей к новой, чрезвычайно значимой границе взросления. Поначалу то, что происходит с Женей, остается неназванным. Как и безымянная француженка, явления не имеют точных определений и передаются в повествовании множеством текстуальных слоев, означающих замкнутость: страх Жени перед гувернанткой-француженкой, ее скрытность и растущая неприязнь к родителям, боль в теле девочки, утаивающем от ребенка причину ее состояния, тусклый свет домашних ламп и, наконец, нарастающая мощь реки Камы, все еще скованной морозом и льдом. Как и в ранней части повести, все эти смежные мотивы несут в себе схожие свойства, выходящие за пределы состояния замкнутости: внутренний дискомфорт, скрытность, тайну и вину. Эти состояния проявляются в целом ряде деталей, в том числе[264]:

а) в описании неодушевленных предметов – ламп в доме Люверсов:

Они не давали света, но набухли изнутри, как больные плоды, от той мутной и светлой водянки, которая раздувала их одутловатые колпаки (III: 38);

б) в психологическом состоянии Жени:

А так как для девочки это были годы подозрительности и одиночества, чувства греховности […] то иногда казалось ей, что лучше и не может и не должно быть по ее испорченности и нераскаянности; что это поделом (III: 36);

в) в поведении девочки во время первой менструации:

Приходилось только отрицать, упорно заперевшись в том, что было гаже всего […]. Приходилось вздрагивать, стиснув зубы, и, давясь слезами, жаться к стене (III: 39);

г) в физическом состоянии ее тела:

Суставы, ноя, плыли слитным гипнотическим внушением. Томящее и измождающее, внушение это было делом организма, который таил смысл всего от девочки и, ведя себя преступником, заставлял ее полагать в этом кровотечении какое-то тошнотворное, гнусное зло (III: 40);

д) во внешнем мире, где с приходом весны медленно начинает таять лед на Каме:

Трудно назревающая и больная, весна на Урале прорывается затем широко и бурно, в срок одной какой-нибудь ночи, и бурно и широко протекает затем (III: 38).

Отмеченное выше взаимопроникновение параллельных мотивов лишний раз подчеркивает новые симметричные (или почти симметричные) взаимоотношения, которые простираются далеко за пределы симметрии между субъектом и объектом, так явно направляющей повествование в предыдущей части текста. С приближением весны на Урале физиологическое взросление девочки представлено неотделимым не только от ее психологического развития, но также и от мира природы. Ряды связей по смежности только множатся по мере того, как окружающий мир готовится к пробуждению[265].

Вопреки распространенному у критиков представлению об отсутствии действующих сил в ранних произведениях Пастернака, в этой части нарратива возникает на удивление длинный список сил, влияющих на развитие сюжета, но с одним важным уточнением: ни одна из этих сил не становится основной побудительной причиной происходящего[266]. Каждую из них можно только условно назвать основной движущей силой событий, хотя в тексте явно выделено, что непроглядную тьму ночи сперва пронзает блеск нетерпеливой звезды, потом – угрожающее поведение госпожи Люверс, а потом – подчеркнуто-значимый жест: рука гувернантки-француженки, лежащая на часах.

Если зимой в раннем детстве Жени и ее брата руки гувернантки-англичанки направляли их жизнь, наполняя ее порядком и уравновешенностью, то на этот раз движение рук гувернантки-француженки подталкивает мир к необратимому физиологическому прорыву. Во тьме и холоде ранней уральской весны рука гувернантки на часовом шнурке как бы указывает на неизбежность перехода от формы прошедшего времени к форме будущего («среди форм passé и futur antérieur» (III: 38)), причем обе эти сложные глагольные формы, как и сам жест француженки, впервые привлекают внимание Жени к реальности и неизбежности хронологического времени, хотя девочка еще не осознает, что эта ночь знаменует собой бурный переворот не только в ее жизни, но и в окружающем мире:

Шел и, верно, шумел лед. Блистала звезда. Ковко и студено, но без отлива, шершаво чернела пустынная ночь. Женя отвела глаза от окна. В голосе матери слышалась угроза нетерпенья. Француженка стояла у стены, вся – серьезность и сосредоточенная педагогичность. Ее рука по-адъютантски покоилась на часовом шнурке (III: 40; курсив мой. – Е. Г.).

Нужно также подчеркнуть, что, следуя внутренней логике повествования, именно отважное признание Жени дает толчок всей цепочке событий – разливу Камы, весне на Урале и счастливому периоду в семье Люверсов[267]. Время признания, действительно, обозначено «по-адъютантски» четко: оно сделано в тот момент, когда Женя, почти как лед на реке, решает стронуться с места, а точнее – безоглядно открыться матери, словно прыгнув в Каму, чтобы потом поплыть по течению вместе с треснувшим льдом:

Женя снова глянула на звезды и на Каму. Она решилась. Несмотря ни на холод, ни на урывни. И – бросилась. Она, путаясь в словах, непохоже и страшно рассказала матери про это (III: 40; курсив мой. – Е. Г.).

Реакция госпожи Люверс на слова Жени указывает в этой части текста на еще одну важную действующую силу: в повествовании возникает, точнее, явственно проявляется детская душа, призванная в мир из тьмы непониманий и недоговорок. Душа будто бы выплескивается во внешнюю реальность вместе с кровью изменяющегося тела:

Мать дала договорить ей до конца только потому, что ее поразило, сколько души вложил ребенок в это сообщение. Понять поняла-то она все по первому слову. Нет, нет: по тому, как глубоко глотнула девочка, приступая к рассказу. Мать слушала, радуясь, любя и изнывая от нежности к этому худенькому тельцу. Ей хотелось броситься на шею к дочери и заплакать (Там же; курсив мой. – Е. Г.).

Душа, это новое качественное дополнение[268] к миру Люверсов, раз и навсегда изменяет отношения между матерью и дочерью, внося в них живую взаимосвязь, пронизанную любовью и не идущую ни в какое сравнение с механической симметрией предшествовавших взаимоотношений между людьми и неодушевленными предметами.

Вместе с тем Женино признание улучшает не только ее натянутые отношения с матерью: девочка переосмысливает мир и все связи внутри него, а также делится этой новорожденной энергией с окружающим ее пространством. Былой груз обид на родителей превращается в этом контексте не в слабость, а скорее в психосоматическую тяжесть, отброшенную телом, но определяющую очертания сокрытой, но уже пробуждающейся личности. Здесь начинается не только весна или физическое созревание Жениного тела, но и триумфальное пробуждение природных сил, сопровождающих отважный поступок Жени, выявляется как значимая духовная победа. Гувернантка-француженка терпит поражение, а голос матери говорит уже не о зиме, а о грядущем лете, да и лампы в доме тут же утрачивают свое рассеянное безразличие. Новообретенное тепло ламп пробуждает, а точнее – одушевляет – статические объекты, включая материнский куний воротник, и все эти детали, в свою очередь, указывают (если верить телеграмме, возвещающей о возвращении господина Люверса к семье) на «благодатный» приход Пасхи, Святой недели и духа «Благодати»[269]:

Женя не видела француженки. Стояли слезы – стояла мать, – во всю комнату. […]

«Женичка, ступай в столовую, детка, я сейчас тоже туда приду, и расскажу тебе, какую мы чудную дачу на лето вам – нам на лето с папой сняли».

Лампы были опять свои, как зимой, дома, с Люверсами, – горячие, усердные, преданные. По синей шерстяной скатерти резвилась мамина куница. «Выиграно задержусь на Благодати жди концу Страстной если…» (III: 40–41).

Это возвращение семейного счастья, взаимопонимание с матерью и начало весны несут в себе четкое указание на то, что обновленное физиологическое самочувствие сополагается по смежности с облегчением и очищением эмоционального состояния девочки (см. таблицу 6-В).

Таблица 6-В. «Первая девичья зрелость»

Повествование развивается как ритуал внутреннего очищения и оздоровления. Вместе с тем в этой части нарратива все предыдущие мотивы и связи по смежности (см. таблицы 6-A и 6-Б) кардинально реорганизуются и структурируются в рамках «естественной» всеобъемлющей метафоры – выявление очертаний души, влекущее за собой пробуждение природных сил и «одушевление» окружающего пространства[270].

Когда детское тело, подобно природе весной, впервые ощущает юную силу, способную победить тьму и тени холода, торжество девочки подтверждает не только пришедший с визитом доктор, но и целебные лучи солнца – яркий солнечный свет, явление которого возвещается звоном оживших событий и движений в расширяющемся мире:

Так и запечатлелась у ней в памяти история ее первой девичьей зрелости: полный отзвук щебечущей утренней улицы, медлящей на лестнице, свежо проникающей в дом; француженка, горничная и доктор, две преступницы и один посвященный, омытые, обеззараженные светом, прохладой и звучностью шаркавших маршей (III: 41; курсив мой. – Е. Г.).

Совокупность этих рядов или связей по смежности, окружающих вступление Жени во взрослую жизнь, куда сложнее совокупности явлений, описываемых метонимическими конструкциями, изображающими раннее детство. Если в предыдущей части повести присутствие неодушевленных объектов владело повествованием и как бы «разодушевляло» людей, то теперь люди становятся такими же действующими силами, как и силы природы, участвуя в проявлениях неоспоримой мощи наступившей весны. Более того, в этой части не существует угрожающих теней на границах ощущаемого мира – здесь все, даже гувернантка-француженка, похожая на муху, временно предстают «омытыми, обеззараженными светом» (Там же).

Теперь Жене предстоит осмыслить одушевленный мир, в котором материнский куний воротник, резвящийся по скатерти, будет не единственным ожившим предметом: даже комнаты, «чистые, преображенные», вздохнут «облегченно и сладко», посылая свое эхо во дворы, а дворы, в свою очередь, «объявляли ночь низложенной и твердили, мелко и дробно, день-деньской, с затеканьями, действовавшими как сонный отвар, что вечера никогда больше не будет, и они никому не дадут спать» (III: 42).

6.4. Граница лета: бесконечно расширяющийся мир и приближение к пределам беспредельного

Неожиданное счастье, пришедшее в жизнь детей после той памятной весенней ночи, получает и более реалистическое объяснение. Финансовые проблемы уже не гнетут господина Люверса и не заставляют его чуждаться детей; его дела налаживаются, и родители наконец-то избавляются от многих постоянных тревог[271]. Семья Люверсов явно становится состоятельной.

Впрочем, это рациональное объяснение до поры до времени остается на полях текста; пока же центральное место занимает несдерживаемый поток радости, струящийся не только между природой и людьми, но также между домом Люверсов и другими домами, улицами, деревьями и соседями. Поначалу мы узнаем не о финансовой стороне дел, а о пронзительном свете, который отражается в облегченном воздухе, в силу чего становится невозможным определить, кто вбегает в дом, кто бежит на улицу, кто хочет есть, кто с шумом сдвигает стулья и кто произносит слова:

Круглые сутки стоял скучный говор дворов. […] «Ноги, ноги!» – но им горелось, они приходили пьяные с воли, со звоном в ушах, за которым упускали понять толком сказанное и рвались поживей отхлебать и отжеваться, чтобы, с дерущим шумом сдвинув стулья, бежать снова назад, в этот навылет, за ужин ломящийся день, где просыхающее дерево издавало свой короткий стук, где пронзительно щебетала синева и жирно, как топленая, блестела земля. Граница между домом и двором стиралась. Тряпка не домывала наслеженого. Полы поволакивались сухой и светлой мазней и похрустывали (III: 42).

Опять же общий принцип построения повествования – это уже не чистая метонимия и даже не феноменологический сдвиг восприятия. Действующие силы в этом ряду связей по смежности – в который теперь включены неодушевленные предметы, природные явления, силы света и чувства людей – отражают и даже замещают друг друга[272], они перекрестно опыляются, усиливая процесс набирающего силу весеннего тепла.

Среди явлений, объявляющих об энергии души в течение этой головокружительной весны[273], Пастернак выделяет процессы, посредством которых каждый новый предмет пробуждается к жизни. Так, в рамках повествовательного хода даже камни, подарок господина Люверса детям, пробуждаются, вняв всеобщему призыву к жизни. Эти традиционные представители минералов, часть низшего слоя неодушевленной природы, громко заявляют о своем появлении из скрытых недр разворачивающейся бумаги – из ее «пенящихся» складок. Камни теперь уже не камни, а новорожденные существа, подобные слепым кроликам (аллитерация свидетельствует о том, что корольки, по сути, и есть кролики); теплота родившихся камней меняет их цвет, приготавливая их к тому, чтобы задышать и задвигаться:

В доме стало чудно хорошо. Камни с влажным шелестом предупреждали о своем появлении из папиросной, постепенно окрашивавшейся бумаги, которая становилась все более и более прозрачной по мере того, как слой за слоем разворачивались эти белые, мягкие, как газ, пакеты. Одни походили на капли миндального молока, другие – на брызги голубой акварели, третьи – на затверделую сырную слезу. Те были слепы, сонны и мечтательны, эти – с резвою искрой, как смерзшийся сок корольков. Их не хотелось трогать. Они были хороши на пенившейся бумаге, выделявшей их, как слива свою тусклую глень (III: 42; курсив мой. – Е. Г.).

Одушевление неживой природы ощущается также и в приливе взаимной заботы между родителями. Ток приязни и любви проявляется поначалу как лучащийся свет в глазах отца, а затем, отражаясь в материнском взгляде, изливается на детей[274]:

[И] когда мать урывками, с шутливой укоризной взглядывала на отца, то казалось, она черпает этот мир в его глазах, некрупных и некрасивых, и изливает его потом своими, крупными и красивыми на детей и окружающих (III: 42–43).

Этот свет, который теперь живет среди Люверсов и проникает во все, что их окружает, наконец назван духом семьи – это первое упоминание в тексте слова «дух», обозначающее общий семейный принцип, столь отчетливо присущий родителям в эти летние месяцы: «А главное, оба были спокойны, духом ровны и приветливы» (III: 42; курсив мой. – Е. Г.). Понятие «духа семьи» приобретет особую сложность после того, как однажды осенним днем, в Екатеринбурге, Женя прочитает поэму Лермонтова «Демон», но в этой части повествования спокойствие духа выглядит лишь еще одним прекрасным даром счастливых весенних, а потом уже и летних месяцев.

Счастье и радостное равновесие семьи не статичны: нарастающее движение одушевленных предметов в окружающем мире совпадает с одним еще новым событием: Люверсы переезжают всей семьей из Перми в Екатеринбург. Описание переезда включает в себя перестановку всех предыдущих временных и пространственных измерений. Хотя поездка по железной дороге длится целые сутки, Женя обнаруживает, что время растягивается: «[Д]ень, вместивший все это – вот этот самый, который сейчас в Екатеринбурге, и тут еще, не весь, не кончился еще. […] Будто и она участвовала в оттаскивании и перемещении тех тяжелых красот, и надорвалась» (III: 49). Таким образом, не только поезд, но и Женя, почти надорвавшись, перевозит на себе пространство в то же самое время, когда отсутствие четких границ между людьми, природой и одушевленными предметами отражается в отсутствии географических границ – в частности, в размытости пограничной черты между Европой и Азией (притом что Люверсы совершают важный переезд из одной части света в другую).

Однако беспредельное счастье – разлив души в одушевленном мире – само по себе помещено в четко обозначенный временной период: все начинается ранней весной с вступлением Жени в «девичество» и завершается как раз перед ее инициацией в мир человеческих бед. И все же временной промежуток детства для более позднего Пастернака навсегда останется важнейшим ключом к пониманию будущего развития персонажей[275]. В стихотворении «Так начинают» (1921) бескрайнее пространство отрочества сравнивается с беспредельными фантазиями Фауста[276]:

…Как он даст

Звезде превысить досяганье,

Когда он – Фауст, когда – фантаст?

Так начинаются цыгане (I: 189).

В «Охранной грамоте» Пастернак опять же говорит о том, что отрочество «необозримо» и определяет его как «часть, превосходящую целое», как некий «математический парадокс». Возвращаясь к судьбе Фауста, Пастернак настаивает на том, что (вопреки всем свидетельствам) Фауст обрел понимание бесконечности именно потому, что дважды прожил отрочество:

A как необозримо отрочество, каждому известно. […] Другими словами, эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое, и Фауст, переживший их дважды, прожил сущую невообразимость, измеримую только математическим парадоксом (III: 151–52).

Однако в «Детстве Люверс» в это лето, части которого «составляют часть, превосходящую целое» (III: 151), мимолетные и как бы случайные нотки опасности неожиданно вплетаются в повествование – например, в виде отражения мира в окне поезда: «За окном не улица, а тоже комната, только серьезнее и угрюмее» (III: 44), или как предчувствие появления хищных зверей за воображаемым барьером. Даже понятия предела и границы возникают в этом беспредельно счастливом мире в форме минутного ощущения угрозы, вымышленная нереальность которой подчеркивается, когда дети в поезде представляют себе границу между Европой и Азией[277]:

В очарованной ее голове «граница Азии» встала в виде фантасмагорического какого-то рубежа, вроде тех, что ли, железных брусьев, которые полагают между публикой и клеткой с пумами полосу грозной, черной, как ночь, и вонючей опасности (III: 47).

Но все эти тревожные ноты остаются как бы на полях текста – как знамение отдаленного будущего, которое пока кажется лишь малозначительной и очень мелкой деталью. Действительно, страхи Жени (как и ее ощущение очарованности) немедленно проходят: «поднятая занавеса над первым актом географической трагедии» (Там же) забывается, потому что нет барьера между Европой и Азией, а есть всего лишь обещанный, но еле различимый «столб… на границе Азии и Европы, на котором написано: „Азия“» (III: 46). Граница одновременно и устанавливается, и стирается, поскольку в том, что касается счастья, испытанного детьми, не существует ощутимой разницы между отправной и конечной точками.

Иными словами, растущее оживление среди пассажиров поезда, возбуждение детей и быстрое движение природы за окном не разрешают ощутить столь примечательную пространственную границу[278]:

Как же опешила она, когда, словно на Сережин неистовый крик, мимо окна мелькнуло и стало боком к ним и побежало прочь что-то вроде могильного памятника […]. В это мгновение множество голов, как по уговору, сунулось из окон всех классов и тучей пыли несшийся под уклон поезд оживился. […] и летели все, в облаках крутившегося песку, летели и летели мимо все той же пыльной, еще недавно европейской, уже давно азиатской ольхи (III: 47; курсив мой. – Е. Г.).

Подобным же образом невозможно отыскать и демаркационные линии между прошлым и настоящим. Перемены, связанные с новым местом жительства, сливаются со старыми воспоминаниями; новый мир Екатеринбурга кажется уже хорошо и давно знакомым, и дети радостно отмечают подчеркнутую чистоту как бы привычных улиц. Простор Екатеринбурга выглядит, как будто старый мир просто раздвинули и вычистили, так, чтобы он смог вместить в себя и старое, и новое, продлив Европу в Азию:

Было хорошо и просторно. […] Он [отец] расстегнул жилет, и его манишка выгнулась свежо и мощно. Он говорил, что это прекрасный европейский город, и звонил, когда надо было убрать и подать еще что-то, и звонил и рассказывал (III: 48).

В продолжение той же темы новая горничная быстро превращается в старую знакомую, а новая кухня, которую воображали себе темной, оказывается очень светлой – и Жене кажется, что она это все знала заранее:

И по неизвестным ходам из еще неизвестных комнат входила бесшумная белая горничная, вся крахмально-сборчатая и черненькая, ей говорилось «вы» и, новая, – она, как знакомым, улыбалась барыне и детям. И ей отдавались какие-то приказания насчет Ульяши, которая находилась там, в неизвестной и, вероятно, очень-очень темной кухне […].

Кухня оказалась свежая, светлая, точь-в-точь такая, – уже через минуту казалось девочке, – какую она наперед загадала в столовой и представила (III: 48).

Бесконечное расширяющееся пространство и стирание хронологических границ между прошлым и будущим отражает дух этого лета: ощущение времени года, залитого всепроникающим солнечным светом, которое пришло в мир, где не существует зримых границ между Европой и Азией, между старым и новым, между ожиданиями и реальностью. Тем не менее в этом пространстве, по которому время от времени проносятся тени опасности, перед читателями Пастернака возникает еще один образ рук – очередная метаморфоза повторяющегося и самообразующегося символа. На сей раз этот образ отражает и подытоживает атмосферу летней поездки, ее безграничное, переливающееся через край расширение, а также скрытое, непонятное предвестие надвигающихся перемен.

Если руки гувернантки-англичанки подавали пищу, двигаясь по направлению к детям, пунктуальным, четко направленным жестом, а руки француженки прямо и настойчиво указывали на часы в тот памятный весенний вечер, то по ходу летней поездки возникает еще один персонаж – вроде бы добродушный, тучный сосед по поезду, руки которого изображены как расширяющаяся волнообразная поверхность. Колыхание этих пухлых рук как бы отражает колышущиеся лучи солнца, но при этом скрывает что-то, некий тайный и чуждый элемент. Этот человек незаметно заполняет собой пространство, рядом с ним Женя и ее брат делаются незаметными, утрачивают чувство земли, на которой стоит мир.

Это был очень полный человек. Он читал газету и колыхался. При взгляде на него становилось явным то колыханье, которым, как и солнцем, было пропитано и залито все в купе. Женя […] разглядывала его и думала, откуда он взялся к ним в купе, и когда это успел он одеться и умыться? Она понятия не имела об истинном часе дня. […] Она его разглядывала, а он не мог видеть ее; полати шли наклоном вглубь к стене. […] и когда он подымал глаза на ее койку, их взгляды не встречались. […] «А Сережи нет и внизу. Так, где же он?» […] «А где же земля?» ахнуло у ней в душе (III: 45).

Этот пассажир, сам того не ведая, нарушает параллелизм предшествующих смежных рядов: Женя наблюдает за ним, когда за ней самой никто не наблюдает, и с внезапным, хотя пока еще быстро исчезающим чувством тревоги она утрачивает ощущение времени и пространства. А тучный незнакомец, который потом подробно рассказывает Жене о границе между Европой и Азией (хотя и оказывается, что реальной границы не существует), вбирает в себя свойства предела, границы, рубежа. Близорукий, полный, колышущийся, он достает карманные часы и подносит их к глазам, будто собирается проглотить их. Но он не проглатывает время, а просто повторяет это движение снова и снова, двигаясь, как маятник, вперед-назад[279], или как резиновый мячик. Этот по виду добродушный человек не похож на всепожирающего Хроноса, но при этом его вздыхающие пальцы и дают, и отбирают:

Он был смешной и, вероятно, добрый и, разговаривая, поминутно подносил пухлую руку ко рту. Его речь пучилась и, вдруг спираемая, часто прерывалась. Оказалось, он сам из Екатеринбурга, изъездил Урал вкривь и вкось и прекрасно знает, а когда, вынув золотые часы из жилетного кармана, он поднес их к самому носу и стал совать обратно, Женя заметила, какие у него добродушные пальцы. Как это в натуре полных, он брал движением дающего, и рука у него все время вздыхала, словно поданная для целования, и мягко прыгала, будто била мячом об пол (III: 46; курсив мой. – Е. Г.).

Он внушает детям чувство дезориентации – его руки одушевлены, как и все предметы и явления, окружающие детей. Чтобы узнать время в этом постоянно движущемся и все же неменяющемся пространстве, незнакомец повторяет жест, крайне многозначительный и одновременно загадочный и невнятный, сам превращаясь в измерение и дорожный столб – в символ, пока еще не наделенный реальным содержанием, а скорее всего служащий знаком пунктуации, в данном случае – загадочным вопросительным знаком (см. таблицу 6-Г):

Таблица 6-Г. Вхождение юной Жени в одушевленный мир

Таинственный незнакомец, протягивающий руки будто бы для поцелуя, почти что или как бы[280] важный и незначительно значимый, превращается в образ все еще неясного будущего – в образ времени, которое, подарив радость и веселье, способно отобрать все дары. Говоря о границе, которой пока еще не существует, он все же приводит детей к очередному порогу, миновав который они изменятся раз и навсегда. Этот порог является реальностью чужих воль, и именно здесь нарратив Пастернака приобретает новую, хотя и не сразу замечаемую сложность.

6.5. Таблица I. Проницаемые границы личности и хронология восприимчивого сознания

ГЛАВА 7

«ПОСТОРОННИЙ» В «ДЕТСТВЕ ЛЮВЕРС»

РАЗРЫВЫ В ХРОНОЛОГИИ И СТОЛКНОВЕНИЕ С ДРУГИМИ МИРАМИ

Хотя «Детство Люверс» – самое известное из ранних прозаических произведений Пастернака, исследователи (за редкими и заслуживающими внимания исключениями) подчеркивают ведущую роль метонимических рядов в первой части повести, считая именно «Долгие дни» прототипическими для всего стиля раннего Пастернака[281]. Однако в адресованном Сергею Боброву письме от 16 июля 1918 года[282] – в единственном сохранившемся письме этого периода, где непосредственно обсуждается «Детство Люверс», – Пастернак просит своего друга обратить внимание на посланную ему «вторую и третью скрепленные порции (тетради)» (VII: 348), которые он, видимо, позднее объединил подзаголовком «Посторонний»[283] и где, по его словам, обозначен важный сдвиг в развитии личности ребенка. Его намерение – «показать, как складывается в сознании момент абстрактный, к чему это впоследствии ведет и как отражается на характере. Тут это показано на идее третьего человека» (VII: 348)[284]. Точное значение этой пастернаковской формулировки не до конца понятно, но оно выявляет основное направление интереса молодого Пастернака к психологии: его убежденность в том, что формирование индивидуальности, то есть возникновение цельного «я», неизбежно связано с интеллектуальными интересами – иными словами, с «моментом абстрактным», который отвлекает развивающуюся личность от сосредоточенности исключительно на себе.

Я уже отмечала, какую важную роль в архитектонике этой повести играет фигура Лермонтова: когда в Екатеринбурге становится холоднее и листья начинают желтеть, Женя, сидя во дворе, читает поэму Лермонтова «Демон», и это чтение соединяется в ее сознании с цепочкой последующих событий, в корне меняющих жизнь ее семьи (Glazov-Corrigan 1991). Значимость для «Детства Люверс» темы «Демона» и лермонтовского творчества в целом была впоследствии признана рядом критиков (Фарыно 1993; Фатеева 2003, 120), но более широкий ее контекст остается не до конца осмысленным, особенно с учетом замечаний Пастернака в черновых набросках к повести, настаивающих, что он стремится к «истинному художническому материализму» (III: 515). Популярность темы «Демона» – «комплекса Лермонтов-Врубель-Блок» (Курганов 2001, 86) – также не объясняет обращения к ней Пастернака[285], хотя ее реализация в «Люверс» указывает, что он мастерски владел инструментарием символизма. Наиболее проблематичной представляется в повести фигура Цветкова – человека, которого Женя впервые видит, когда читает «Демона». Ни Женя, ни читатель не встречаются с Цветковым напрямую: он приятель приятеля, всегда появляющийся только на расстоянии, но при этом несет большую смысловую нагрузку: как Лермонтов, он припадает на одну ногу и из‐за несчастий, обрушивающихся на семью Люверс, может восприниматься как носитель демонических сил. Но он также – безвинный страдалец и «третье лицо», «которое имеют в виду заповеди» (III: 85). Таким образом, концепция, повлиявшая на создание этого персонажа, никоим образом не очевидна.

Эта глава показывает, что повествовательная техника, используемая в «Долгих днях» и основанная на метонимических связях между юной героиней, близкими ей людьми, неодушевленными предметами и природными явлениями, коренным образом меняется в «Постороннем». Новая образная система вплетается в предшествующую и без того сложную систему внутритекстовых отношений и отражает не только интеллектуальное развитие Жени, но и формирование ее способности к моральному суждению, которое по времени совпадает с началом процессов, призванных привести к перелому в российской истории[286]. В этом контексте обращение Пастернака к призрачным образам Лермонтова-Демона, проникающим в действительность со страниц открытой книги, следует понимать не как захват ее души демоническими силами (Фарыно 1993; Фатеева 2003, 225–245), а скорее всего как возвращение к мотиву, связанному с многосторонним влиянием композитора Шестикрылова на его учеников. Композитор, как мы помним, вторгался в жизнь своих подопечных через музыку; отсылки же к пушкинскому «шестикрылому серафиму» и Скрябину в «Заказе драмы» сменяются в «Детстве Люверс» отсылками к «Демону» Лермонтова. Несомненно и то, что присутствие Лермонтова и его «демона» связано с предчувствием надвигающейся катастрофы. Так, читаем у Блока в статье 1910 года «О современном состоянии русского символизма»: «Это гибель от „играющего случая“: кажется, пройдены все пути и замолены все грехи, когда в нежданный час, в глухом переулке, с неизвестного дома срывается прямо на голову тяжелый кирпич. Этой лирикой случая жил Лермонтов» (V: 436).

Вторжение лермонтовской темы можно трактовать также по аналогии с появлением Генриха Гейне в «Апеллесовой черте» или, скорее всего, с ролью Толстого в «Письмах из Тулы», когда глубокой и очень темной ночью воспоминание о знаменитом писателе «как на рычаге поворачивает сцену» в смятенной душе поэта. Но в отличие от этих более ранних работ Пастернака Лермонтов появляется в повествовании почти незаметно. Прямо он назван в тексте только дважды: в самом начале «Постороннего», а потом в заключительной фразе повести, и в обоих случаях – исключительно через чтение девочки. Именно поэтому критики так долго не замечали роли Лермонтова в повествовании – в конце концов, разве может случиться что-то недоброе, когда вполне благополучная девочка, о которой так пекутся домашние, в начале зимы читает книжку и видит вдали хромого человека[287], чью фамилию Цветков она потом случайно узнает?

Важно и то, что этот обращенный к ребенку зов интеллектуального мира, которому предстоит сформировать характер девочки и ее судьбу[288], происходит в «Постороннем» на том этапе, когда Женю поражает общность и «обесцвечивание» окружающих лиц (раздел 7.1). Позднее Пастернак скажет в «Охранной грамоте»:

Всем нам являлась традиция, всем обещала лицо, всем, по-разному, свое обещанье сдержала. […] Отчего же большинство ушло в облике сносной и только терпимой общности? Оно лицу предпочло безличье, испугавшись жертв, которых традиция требует от детства (III: 151).

Может ли быть, что именно стирание индивидуальных черт в каждодневном существовании преодолевается присутствием искусства и в этом заключается роль появившегося Цветкова? (раздел 7.2–7.4). Как мы покажем далее, тема становления Жени также тесно связана с темой философских штудий Пастернака, пусть уже уходящих в прошлое (раздел 7.5), а также с отношением молодого Пастернака к Скрябину (раздел 7.6). При этом тема творчества и необычной впечатлительности, присущей творческому сознанию, уже связана в этой повести (и в ее замыслах) с поиском художественных средств, способных отразить связь между образным содержанием искусства и приближением беспощадной исторической реальности (раздел 7.7).

Выявляя метафорические и символические приемы повествования, эта глава возвращается к темам, затронутым в главе 6, но при этом с новым намерением – прояснить коренное изменение повествовательных стратегий во второй части повести. По ходу анализа мы продолжаем систематизированный комментарий таблицы I, подчеркивая появление новых уровней и границ, которые Женя преодолевает в своем взрослении. Таким образом, таблица I изменяется и расширяется на протяжении главы 7 и в ее заключении превращается в уточненную таблицу II.

7.1. Границы осени: обесцвеченные лица посторонних

Любопытно, что исследователи, подчеркивая тягу Пастернака к созерцательным, «настроенным на восприятие» героям и его неспособность создать образ сильной и решительной личности[289], обходят вниманием то смятение, которое испытывает Женя в свою первую екатеринбургскую осень, когда замечает, как посторонние люди словно смешиваются друг с другом и их лица утрачивают индивидуальность[290]. После торжествующей летней открытости «выходящей из берегов» природы именно приближение осени совпадает с целым рядом новых впечатлений, неприятно поражающих девочку. Этот процесс начинается в самом конце первой части, когда у Жени, готовящейся к поступлению в гимназию, появляется репетитор с говорящей фамилией Диких[291]. Отношения ученицы и репетитора напоминают, пусть отдаленно, ситуацию, когда юноша Пастернак начал преподавать Иде Высоцкой[292], но в повести мотив влюбленности исключен изначально. Тема «Люверс», как и обозначено в заглавии повести, – тема детства.

Диких появляется именно в тот момент, когда с окончанием лета у девочки возникает ощущение, что целая вереница каждодневных, но непонятных явлений вторгается в ее жизнь. На «завязывающуюся душу» Жени эти «элементы будничного существования» влияют особенно болезненно и даже сравниваются с вторжением металла в ее сознание (III: 50)[293]. Как при химической реакции, металл начинает плавиться, превращаясь в «фантасмагорические идеи». Так, в тексте впервые упоминаются «идеи»[294] и одновременно подчеркивается наслоение событий, приводящих в смятение взрослеющую девочку:

Это началось еще летом. Ей объявили, что она поступит в гимназию. Это было только приятно. Но это объявили ей. Она не звала репетитора в классную […]. Она не позвала его, когда, в сопровождении мамы, он зашел сюда знакомиться «со своей будущей ученицей». Она не назначала ему нелепой фамилии Диких. И разве это она того хотела, чтобы отныне всегда солдаты учились в полдень […]. Не все, разумеется, ложилось на душу так тяжело. Многое, как ее близкое поступление в гимназию, бывало приятно. Но, как и оно, все это объявлялось ей. Перестав быть поэтическим пустячком, жизнь забродила крутой черной сказкой постольку, поскольку стала прозой и превратилась в факт. Тупо, ломотно и тускло, как бы в состоянии вечного протрезвления, попадали элементы будничного существования в завязывавшуюся душу. Они опускались на ее дно, реальные, затверделые и холодные, как сонные оловянные ложки. Там, на дне, это олово начинало плыть, сливаясь в комки, капая навязчивыми идеями (III: 50; курсив мой. – Е. Г.).

Довольно скоро эти новые «навязчивые идеи» проецируются на мать: ранней осенью изящная госпожа Люверс (беременная, причем девочка не осознает сам факт беременности) словно превращается в глазах девочки в горничную Аксинью, и встревоженная Женя боится, что этих женщин уже друг от друга не отличить:

Вдруг ей пришло в голову что-то странное. […] Ей пришло в голову, что с недавнего времени между мамой и дворничихой завелось какое-то неуследимое сходство. В чем-то совсем неуловимом. Она остановилась. […]

А между тем именно Аксинья задавала тон этому навязывавшемуся сравнению. Она брала перевес в этом сближенье. От него не выигрывала баба, а проигрывала барыня (III: 55–56).

Позднее, уже в октябре, девочка бормочет себе что-то про отсечение головы (то есть обезличивание) Иоанна Предтечи и просит мать произнести вслух имя пророка, чтобы проверить, что превращение в Аксинью все же не произошло, и голос матери все еще звучит по-прежнему:

Мать повторила, недоумевая. Она не сказала: «Предтеича». Так говорит Аксинья.

В следующую же минуту Женю взяло диво на самое себя. Что это было такое? Кто подтолкнул? Откуда взялось? Это она, Женя, спросила? Или могла она подумать, чтоб мама?.. Как сказочно и неправдоподобно! Кто сочинил?..

А мать все стояла. Она ушам не верила. Она глядела на нее широко раскрытыми глазами. Эта выходка поставила ее в тупик. Вопрос походил на издевку; между тем в глазах у дочки стояли слезы (III: 70).

Ключ к пониманию Жениного душевного смятения, вероятно, следует искать в философских штудиях Пастернака, уже ушедших в далекое прошлое в новой русской действительности. Сама того не зная, Женя сталкивается с основной проблематикой посткантианства (и центральной темой работ Пауля Наторпа по психологии); девочка пытается не слишком успешно нащупать осязаемые границы личностного единства[295]. Иными словами, на протяжении осени Женю мучает страх, что все личностные различия в конечном счете обесцвечиваются и сливаются с окружающим миром[296].

Особенно болезненным в этой связи становится для нее опыт дружбы Сережи с братьями Ахмедьяновыми, чей отец опять же торгует железом[297]. Наблюдая за братом, Женя отмечает, что у Сережи стираются черты лица[298], причем изменения в брате происходят в то же самое время, как первые холода срывают с природы ее убранство:

Самыми заправскими четвероклассниками в четвертом классе были братья Ахмедьяновы. […] Сережа сдружился с ними в августе. К концу сентября у мальчика не стало лица (III: 59).

Другими словами, организация параллельных метонимических рядов, которые и предполагают, и облегчают слияние героев с окружающим их миром – то, что критики считают основной чертой пастернаковской прозы, – воспринимается Женей в эту первую екатеринбургскую осень как дурной сон, сначала просто тревожный, а потом – уже страшный. И по мере того как происходит «завязь» индивидуальности и душевных качеств, с наступлением осени дети начинают взаимодействовать не только с внешним миром, но и с другими людьми. «Души» детей, однако, все еще живут инстинктивно, и теперь, подчиняясь ритму смены времен года, они наблюдают увядание природы. Как мы помним, до переезда семьи в Екатеринбург совокупность рядов или связей по смежности была неразрывно связана с описанием радости, и ранним летом дети наслаждались солнечным периодом в отношениях родителей: «[И] когда мать урывками, с шутливой укоризной взглядывала на отца, то казалось, она черпает этот мир в его глазах, некрупных и некрасивых, и изливает его потом своими, крупными и красивыми на детей и окружающих» (III: 42–43). Но осенью в Екатеринбурге общность личностных черт и настроений воспринимается девочкой как скрытая угроза, перед которой она беззащитна и беспомощна[299].

В конце «Долгих дней» бельгийцы, приехавшие издалека, появляются в доме в конце августа – вместе с переменой погоды. Все они как бы представляют собой единое целое; они настолько чисто вымыты, что их лица напоминают детям о мыле, и эта «отмытость» в дождливую осеннюю погоду как бы подчеркивает процесс стирания лиц и появление сил, которые, будучи безличными сами, могут в конце концов стереть и обезличить тех, с кем они входят во взаимодействие. Некоторое исключение составляет «безусый» и неразговорчивый Негарат, чей образ, однако, связан с дождем особенно тесно[300]:

У них часто стали бывать за чаем бельгийцы. Так они назывались. Так называл их отец, говоря: сегодня будут бельгийцы. Их было четверо. Безусый бывал редко и был неразговорчив. Иногда он приходил один, ненароком, в будни, выбрав какое-нибудь нехорошее, дождливое время. Прочие трое были неразлучны. Лица их были похожи на куски свежего мыла, непочатого, из обертки, душистые и холодные. У одного была борода, густая и пушистая и пушистые каштановые волосы (III: 50–51).

Возможно, четверка бельгийцев должна вызывать у читателя ассоциации с четырьмя оставшимися до конца года месяцами, причем сентябрь-Негарат уже готовится покинуть сцену, а четвертый бельгиец наделен густой бородой, традиционно ассоциирующейся с декабрем (это проясняет более раннее описание реальности как «крутой черной сказки»). Возможно также, что спаянная троица остальных бельгийцев отдаленно напоминает о трех путниках, явившихся к Сарре и Аврааму, и предрекает неожиданную беременность, которой зимой предстоит закончиться преждевременными родами и смертью ребенка. Как бы то ни было, эти мотивы звучат неотчетливо, вписываясь в другие составляющие осенней фантасмагории, но при любом прочтении текста сохраняется связь этих гостей не только с мылом, но и с текущей или льющейся водой:

В доме все их любили. Они говорили, будто проливали воду на скатерть: шумно, свежо и сразу, куда-то вбок, куда никто не ждал, с долго досыхавшими следами от своих шуток и анекдотов, всегда понятных детям, всегда утолявших жажду и чистых (III: 51).

Акцент на смывании – будь то вода, льющаяся на скатерть, дождливая погода на улице или чисто выбритые, словно отмытые лица гостей – одна из знаковых тем осени[301]. В таком контексте можно подойти к причине отсутствия событий в повествовании, построенном на линиях сходства и смежности в пространстве, изначально ограниченном детским видением. Например, во всех взаимодействиях, которые происходят в сюжете до начала осени, любая личность оказывается частью окружающего мира, то есть частью неодушевленных предметов или природных явлений[302]. В таком построении повествования совершенно непонятно, кто или что на самом деле является основным производителем или катализатором действия, и тем самым роль людей в подобном пространстве как бы нейтрализуется. Но и в осенние месяцы, когда отсутствие личностных границ становится все более проблематичным, индивидуальные черты героев опять же лишены личностных качеств и подвержены воздействиям извне, возможно, отражая тем самым особенность переходного времени года, которое не в состоянии противостоять вторжению будущего холода.

Присутствие посторонних с их способностью расплываться и исчезать, не сохранив четкой индивидуальности, подчеркивает в их описаниях черты типичного, привычного или родового. Но параллельно с этими описаниями в тексте усиливается акцент на осознание чужой воли, что изначально вызывает у ребенка настоящее смятение[303]. Боль, связанная с осознанием влияния другого, пусть пока безличного, перекликается с идеями Германа Когена, подчеркивавшего решающую роль другого для этического становления индивидуума: Der Anderer, der Alter Ego (Cohen 1907, 201)[304]. Убеждение Когена, что внешняя свобода индивидуума «нарушается в отношениях с другой личностью» (Gibbs 2005, 206), трансформируется у Пастернака в описание нового этапа роста – первых детских ощущений о приближении «неизвестного» будущего[305], которое изначально представляется смутным и фантасмагорическим[306].

В начале осени это осознание присутствия других и их воли стимулирует не столько расширение границ восприятия, сколько смятение девочки, переживающей пока еще неочевидный интеллектуальный рост. Тот же прием синтеза, который можно найти в предыдущих частях повести, теперь уже далеко не безобиден, поскольку направлен на описание вторжения идей, грозящих нарушить упорядоченность личностного формирования. Душевное смятение девочки из‐за подготовки к экзаменам в гимназию и из‐за встречи с учителем по фамилии Диких теперь также связано с угрожающей силой окровавленного солнца[307]. Рисуя багровые закаты последних летних дней, Пастернак все же не отступает от своих целей «художнического материализма», то есть не нарушает реалистичности повествования, даже когда текст предвещает надвигающуюся кровавую схватку между солнечными лучами и комнатами[308], «где солнечные колера так плотно прилипали к выкрашенным клеевою краской стенам, что вечеру только с кровью удавалось отодрать пристававший день» (III: 50). Так, багровым усилием воли солнце здесь явно борется за продление дня, как бы в параллель состоянию юной героини Пастернака, встревоженной ограничением своей свободы.

Это новое ощущение опасности, совпадающее с окончанием лета, равно как и намек на битву с солнцем, показывает читателям, знакомым со вступительной сценой из «Апеллесовой черты», что вот-вот начнется фантасмагорическое вторжение[309] каких-то мощных внешних сил, что также предопределено заглавием второй части повести – «Посторонний»[310]. Угроза, связанная с увяданием или деперсонализацией мира из‐за надвигающихся холодов и осенних дождей, выстраивается в тексте тщательно, но постепенно. «Посторонний» начинается с изображения Жени во дворе – уже плотно укутанной в шаль, и все же из этого эпизода читателю не сразу становится понятно, кто же именно прохаживается по двору: сама Женя (как думаем мы), маленькая девочка-татарка (как думает Женя) или мальчик Колька (как выясняется из контекста).

Девочка была с головой увязана в толстый шерстяной платок, доходивший ей до коленок, и курочкой похаживала по двору. Жене хотелось подойти к татарочке и заговорить с ней. В это время стукнули створки разлетевшегося оконца. «Колька», – кликнула Аксинья. Ребенок, походивший на крестьянский узел с наспех воткнутыми валенками, быстро просеменил в дворницкую (III: 53).

Индивидуальных черт лишены не только прогуливающийся ребенок, но и господин Люверс, Сережа и бельгийские гости. Например, о болезни господина Люверса говорится во фрагменте, насыщенном местоимениями, усиливающими неясность того, к кому именно они относятся. После того как в конце третьей главы «Постороннего» упоминается совсем вскользь о неизлечимости отцовской болезни, четвертая глава говорит об отсутствии жалости к «нему». Однако «он» в четвертой главе – уже не отец, а Негарат, и этот прием делает неопределенность местоимений особенно значимой:

К концу сентября у мальчика не стало лица. […]

Люверс не препятствовал дружбе сына. Он не видел перемены в нем, а если что и замечал, то приписывал это действию переходного возраста. К тому же голова у него была занята другими заботами. С некоторых пор он стал догадываться, что болен и что его болезнь неизлечима. […]

IV

Ей было жаль не его, хотя все вокруг только и говорили, что это в самом деле до невероятности некстати и досадно. Негарат был слишком мудрен и для родителей, а все, что чувствовалось родителями в отношении чужих, смутно передавалось и детям, как домашним избалованным животным (III: 59–60; курсив мой. – Е. Г.).

В этом переходе к другой главе трудно сказать, к кому именно обращены мысли Жени: этим человеком может быть и неизлечимо больной господин Люверс, и утративший лицо Сережа, и Негарат, который теперь должен уехать из Екатеринбурга на фронт (причем как раз тогда, когда сентябрь подходит к концу).

Еще более показательна в этом отношении попытка Жени понять сложное положение, в котором оказался Негарат, но при этом сам акт осознания ситуации подается опять же как акт «обесцвечивания». По мере того как Женя осмысливает объективные, связанные с призывом в армию факты действительности, процесс постижения ею – знаковый фрагмент повествования – нарисован как потеря яркости другого, то есть как утрата притягивающей загадочности его личности. Поняв судьбу призывников, Женя лишает индивидуальности не только Негарата, но и всех солдат, которых она видит в Екатеринбурге, едва ей, как это ни парадоксально, удается понять и одушевить их состояние:

Так хорошо разъяснил девочке все этот человек. Так не растолковывал ей еще никто. Налет бездушья, потрясающий налет наглядности сошел с картины белых палаток; роты потускнели и стали собранием отдельных людей в солдатском платье, которых стало жалко в ту самую минуту, как введенный в них смысл одушевил их, возвысил, сделал близкими и обесцветил (III: 61).

Заключенный в тексте парадокс можно сформулировать следующим образом: процесс расширения души, ее начальное движение в сторону другого, представляется как акт осмысления, связанный, как это ни странно, с потускнением образа этого другого. То есть по мере расширения пределов «я», которое одушевляет неодушевленный мир, не только другие «я», но даже и сама развивающаяся личность начинает тускнеть. И чтобы подчеркнуть этот процесс потери красок у лиц на фоне приближающейся зимы, дружба Жени с Лизой Дефендовой (отношения, управляемые инстинктом и потому типические) описывается как ее самоуничижение и инстинктивный отказ от своего «я». Но поскольку здесь также ощутимо присутствие любви, процесс потери личных качеств идет как бы в обратном направлении: личностные качества начинает терять не любимый, а именно любящий, хотя при этом само «страдательное» любовное чувство охраняет от чьего-либо глубокого влияния растущую девочку, готовую потерять себя[311]:

Она влюбилась в Дефендову, то есть стала страдательным лицом в отношениях, их манометром, бдительным и разгоряченно-тревожным. […] Ее чувство было настолько же случайно в выборе предмета, насколько в своем источнике отвечало властной потребности инстинкта, который не знает самолюбия и только и умеет, что страдать и жечь себя во славу фетиша, пока он чувствует впервые. Ни Женя, ни Лиза ничем решительно друг на друга не влияли, и Женя Женей, Лиза Лизой, они встречались и расставались, та – с сильным чувством, эта – безо всякого (III: 59).

Описание отсутствия личностных границ осенью обретает угрожающий оттенок: развивающаяся личность на этом этапе еще не ощущает себя отдельной от других, но сам факт смежности уже не вносит ощущение уюта и гармонии. Из этого контекста ясно, что пастернаковское повествование, организованное по смежности, заключено в строго определенные рамки, из которого дети уже вырастают.

Вспомним воззрения Германа Когена на другого как ключевой момент интеллектуального и морального развития обособленной личности: «…не следует считать, что кто-то может расширить себя за счет другого. Оба должны оставаться изолированными» (Cohen 1907, 212–213; 10 а–б; перевод мой. – Е. Г.). Иными словами, взаимоотношения людей в этой части повести развиваются по схеме, прямо противоречащей идеям Когена: их индивидуальные качества теряют специфические черты, как только они становятся частью привычного и понимаемого мира девочки. В результате люди начинают выглядеть некими деперсонализированными безличными субъектами, которые словно перетекают друг в друга, или сами себя стирают. И именно когда читателю становится неясно, можно ли этот процесс самоуничтожения остановить или повернуть вспять, девочка читает «Демона» и начинает встречать Цветкова «на каждом шагу, постоянно, прямо и косвенно» (III: 85).

7.2. О чтении Лермонтова на закате. Метафорическое повествование, или Духи, встретившиеся у порога

Стирание личностных качеств, которое часто считают основной чертой пастернаковской прозы, не может задавать тон повести на всем ее протяжении. Пейзаж осени как психофизическая реальность помещен в четко ограниченные временные рамки[312], и эта граница достигается, когда повествование доходит до конфликта в человеческих отношениях, до неожиданного столкновения судеб.

Так, начальные абзацы «Постороннего», непосредственно следующие за появлением безликого ребенка, увязанного «в толстый шерстяной платок», вносят тему конфронтации «духов»: на пороге люверсовского дома возникают противостоящие друг другу мистические начала, самое узнаваемое из которых – это «дух дома», где привычное расположение мебели кажется ребенку залогом вечной безопасности[313]. Но есть и дух улицы – сон, навеянный уличным воздухом, и, хотя этот сон рассеивается при возвращении домой, противостояние объявлено, пока еще неотчетливо:

Они разом, с порога прохватывали особым полумраком и прохладой, особой, всегда неожиданной знакомостью, с какою мебель, заняв раз-на-всегда предписанные места, на них оставалась. […] Будущего нельзя предсказать. Но его можно увидеть, войдя с воли в дом. Здесь налицо уже его план, то размещенье, которому, непокорное во всем прочем, оно подчинится. И не было такого сна, навеянного движеньем воздуха на улице, которого бы живо не стряхнул бодрый и роковой дух дома, ударявший вдруг, с порога прихожей.

На этот раз это был Лермонтов (III: 53; курсив мой. – Е. Г.).

Иными словами, в текст вводится – неожиданно и как бы рывком – мир духовных субстанций, и их встреча на пороге люверсовского дома указывает на совершенно новый уровень организации текста. Можно предположить, что именно этот уровень Пастернак описал в письме к Боброву как наиболее важный в тексте «момент абстрактный», развивая который он собирался показать, «к чему это впоследствии ведет и как отражается на характере» (VII: 348). И именно на этом уровне Пастернак вводит целый ряд метафор, которые начинают доминировать над метонимическими связями, столь важными в первой части повести.

Мы помним, что в незаконченном рассказе «Заказ драмы», с его чередованием пространств «в доме» и «вне дома», композитор Шестикрылов постоянно «сшивал» разные слои этих миров[314], готовя детей к новой гостье: «Впоследствии к ним стучалась жизнь» (III: 462). Подобные яркие наблюдения как бы размыты в «Детстве Люверс», где ненавязчиво, но упорно подчеркивается важность долгосрочных эффектов спокойного интроспективного чтения[315]. Этот почти неуловимый момент формирования личностного «я» отражает убежденность Пастернака, что развитие индивида не может не зависеть от идей и ценностей, которым тот начинает не только следовать, но и подчиняться. Когда-то в своих студенческих философских дневниках Пастернак критиковал психологию, соглашаясь с Паулем Наторпом, что развитие индивида зависит не только от темперамента, но и от идей и ценностей, которые он готов принять: «Вопр<ос>: каким образ<ом> субъект, к<ак> простой объект среди объектов, может иметь отношение к ценностям, придающим смысл его жизни. Так потребность в субъективирующ<ем> понимании мира вырастает из предшествующей ей проблемы ценности» (Lehrjahre I: 274–275). Поэтому важно отметить, что в «Детстве Люверс» чтение формирует не только психологический, но и духовный срез повествования[316].

Женя, забыв безликую девочку-татарку, выворачивает «книжку переплетом внутрь», то есть открывает содержание книги уличному воздуху, а сама при этом входит в новое пространство, где разнородные впечатления оказываются мастерски синтезированными[317]. Ленясь читать «Демона», девочка фиксирует в сознании, что Терек – это «львица с косматой гривой на спине»[318] (III: 53), и прыжки косматой львицы в ее воображении сопровождают «клубящийся дьявольский лай голеньких генеральских собачек» в соседнем дворе (III: 53). Этот новый пример сочетания впечатлений отличается тонкой нюансировкой: ребенок, под воздействием образов книги, видит действительность преображенной и измененной. Как бы забыв о поэме, Женя в полузабытьи рассматривает солдата и соседских собак, но именно тут собачий «клубящийся дьявольский лай» говорит о чем-то большем, чем просто осенний день[319]. В тексте совершенно неожиданно начинают сосуществовать и сливаться две реальности; образы «Демона» переплетаются с происходящим на улице, и «золотые облака из южных стран, издалека», едва успев проводить Терек на север[320], ухитряются привести с собой нежданного гостя, обозначаемого только местоимением «он» – появляющегося без явного антецедента в этом абзаце (если не предполагать, что «он» почему-то относится к реке Терек, которая тут же превратилась в воду в ведре, и именно это ведро несет по соседнему генеральскому двору солдат Прохор):

На этот раз это был Лермонтов. Женя мяла книжку, сложив ее переплетом внутрь. В комнатах она, сделай это Сережа, сама бы восстала на «безобразную привычку». Другое дело – на дворе. […]

Между тем Терек, прыгая, как львица, с косматой гривой на спине, продолжал реветь, как ему надлежало, и Женю стало брать сомнение только насчет того, точно ли на спине, не на хребте ли все это совершается. Справиться с книгой было лень, и золотые облака из южных стран, издалека, едва успев проводить его[321] на север, уже встречали у порога генеральской кухни с ведром и мочалкой в руке.

Денщик поставил ведро, нагнулся и, разобрав мороженицу, принялся ее мыть. Августовское солнце, прорвав древесную листву, засело в крестце у солдата. Оно внедрилось, красное, в жухлое мундирное сукно и как скипидаром жадно его собой пропитало (III: 53–54; курсив мой. — Е. Г.).

Внутри этой синтаксической путаницы, которая все же указывает на появление еще одной мужской фигуры, путешествовавшей с облаками и взбудоражившей генеральских собак, мы опять видим довольно сложное взаимодействие и переплетение рук. Руки солдата Прохора (а синтаксически это могут быть даже руки движущихся облаков), вооруженные мочалкой и ведром, чистят и отмывают реальность. Тут же присутствует и «скипидарное» солнце, которое осветляет и высвечивает мундир Прохора. Но образы смывания, побелки и обесцвечивания перекликаются с процессами, которые Женя начинает наблюдать в то время, как ее руки перегибают томик Лермонтова, открывая его содержимое окружающему миру. Так, одни руки смывают цвета, другие – держат книгу.

Еще через несколько минут юная героиня встретится с новым персонажем, вполне возможно с тем самым, кто был обозначен загадочным личным местоимением «он» и кто обязан своим присутствием «золотым облакам, из южных стран, издалека»[322]. Именно этот неизвестный посторонний одним своим присутствием восстанет против чего-то большего, нежели осенний северный ветер. Сама фамилия незнакомца – Цветков, связанная прежде всего с цветком и цветом[323], бросает вызов утрате цвета и увяданию растительности в Екатеринбурге. Но роль Цветкова еще более необычна. «Печальный демон, дух изгнанья», как мы знаем из поэмы Лермонтова, не был видим простыми смертными, будучи при этом движущей силой их несчастий, и (посторонний) Цветков, пришедший с другой стороны границы, предваряет очень важный поворот темы: для Жени он окажется человеком, который каким-то необъяснимым образом угрожает мирному духу ее семьи. И когда Женя с книжкой в руке слушает, как рев Терека заглушает лай соседских собак, Пастернак дает толчок к развитию целой серии пассажей, в которых присутствуют необычные существа, достойные пера виртуозного писателя-символиста, но довольно неожиданные для Пастернака, которому критики отвели роль виртуоза исключительно метонимических рядов.

Происходит это так. Пока Женя за чтением сосредотачивается на зверином вое Терека и ее отвлекают столь же шумные «голенькие генеральские собачки» с их «дьявольским лаем» (III: 53), Пастернак разворачивает целый ряд событий, высвеченных солнечными лучами, которые падают также и со страниц лермонтовского «Демона». В сознании девочки воображаемые и реальные события начинают напластовываться и сталкиваться, и она поначалу не замечает необычную мифичность происходящего, ровно так же, как позднее Пастернак опишет состояние детства в «Охранной грамоте»: «И когда по ее приему человек гигантскими шагами вступал в гигантскую действительность, поступь и обстановка считались обычными» (III: 156). Обычная обстановка дома Люверсов не меняется, двор рядом с их домом уютен и спокоен, Цветков не знаком ни с родителями, ни с детьми, но именно благодаря ему Лермонтов и его «Демон» входят, пусть едва уловимо, в мир Жени Люверс.

С раскрытой книгой Женя бродит по мощеному двору, поросшему «плоской кудрявой травкой, издававшей в послеобеденные часы кислый лекарственный запах, какой бывает в зной возле больниц», и оказывается там в забытом всеми закутке между «дворницкой и каретником» (III: 54)[324]. Надышавшись резких одуряющих запахов, она находит поленницу, оставляет на ней книжку, соскальзывает «на среднюю перекладину лестницы», где сидеть «неудобно и интересно, как в дворовой игре», и потом обнаруживает, «разинув рот, как очарованная», что-то совсем неожиданное. За стеной смежного с двором сада она видит пусть не театральную сцену, но совершенно отдельную реальность, не слишком отличную от той, на которую указывала «Золотая ветвь», но в данном случае – с границей, отмеченной не золотой ветвью, а кустами желтой акации, которые «сохли, скрючивались и осыпались»:

Кустов в чужом саду не было, и вековые деревья, унеся в высоту, к листве, как в какую-то ночь, свои нижние сучья, снизу оголяли сад, хоть он и стоял в постоянном полумраке, воздушном и торжественном, и никогда из него не выходил. Сохатые, лиловые в грозу, покрытые седым лишаем, они позволяли хорошо видеть ту пустынную, малоезжую улочку, на которую выходил чужой сад тою стороной. Там росла желтая акация. Теперь кустарник сох, скрючивался и осыпался.

Вынесенная мрачным садом с этого света на тот, глухая улочка светилась так, как освещаются происшествия во сне; то есть очень ярко, очень кропотливо и очень бесшумно, будто солнце там, надев очки, шарило в курослепе.

На что ж так зазевалась Женя? На свое открытие, которое занимало ее больше, чем люди, помогшие ей его сделать (III: 54; курсив мой. – Е. Г.).

Весьма подробно описывая Женины перемещения по двору, Пастернак рисует уже знакомую картину перехода между двумя мирами – такая же ярко освещенная сцена в «Апеллесовой черте» появилась посреди города, где прожекторы были направлены на пришельца – нарушителя границ[325]. В данном случае Женя тоже обнаруживает отдельный мир, в чьем полумраке резкие лучи прожекторов высвечивают еще одни тщательно сконструированные подмостки.

Находясь при этом в подчеркнуто естественном, привычном окружении, с темным садом, разделяющим среду девочки и «другой мир» – маленькую улочку, «вынесенную мрачным садом с этого света на тот» (Там же), – Женя встречает четыре новых персонажа. Сначала она замечает только группу из трех женщин, на которых начинает смотреть во все глаза. Эти три женщины в черном, затворницы или анахоретки, как пишет Пастернак, двигались в унисон, а в данный момент, казалось, их объединяло «состояние дружной сонливости», пока опять, все вместе, они не повернули головы в сторону чего-то, что не попадало в Женино поле зрения[326]:

«Счастливые», позавидовала она незнакомкам. Их было три.

Они чернелись, как слово «затворница» в песне. Три ровных затылка, зачесанных под круглые шляпы, склонились так, будто крайняя, наполовину скрытая кустом, спит обо что-то облокотясь, а две другие тоже спят, прижавшись к ней. Шляпы были черно-сизые, и гасли и сверкали на солнце, как насекомые. Они были обтянуты черным крепом. В это время незнакомки повернули головы в другую сторону. Верно, что-то в том конце улицы привлекло их внимание (III: 54–55).

Позы и движения женщин на зачарованной улице вызывают у девочки неожиданную реакцию. «Счастливые», – почему-то думает Женя. «Счастливые» – «beātae» или «makarioi» – перекликается с понятиями «благословенные», «блаженные», отсылая читателя к классическому эпитету для бессмертных, богов и муз, и, действительно, взгляд этих женщин, способных смотреть против солнца, расширяет границы пространства и времени, привнося в осенний воздух летние ноты:

Они поглядели с минуту на тот конец так, как глядят летом, когда мгновение растворено светом и удлинено, когда приходится щуриться и защищать глаза ладонью – с такую-то минуту поглядели они, и впали опять в прежнее состояние дружной сонливости (III: 55).

Пробудившись от общего сна, женщины поворачиваются в ту же сторону, и мимолетная минута их общего созерцания готовит появление еще одного лица – хромого мужчины: «Они поодиночке, друг за дружкой прошли в калитку. За ними странною, увечной походкой следовал невысокий человек» (Там же). Появившиеся на мгновение на пригородной и никогда ранее не замечаемой сцене, эти затворницы вводят в мир Жени человека, который несет под мышкой, помогая себе всем торсом, «большущий альбом или атлас» – то есть таинственный объект, символизирующий то ли мироздание, то ли искусство, то ли – и то и другое[327].

Под сильным впечатлением от увиденного Женя старается осознать происходящее: «Так вот чем занимались они, заглядывая через плечо друг дружке, а она думала – спят» (Там же). Убежденность и экспрессия этой последней реплики опять же допускают несколько истолкований: три неизвестные женщины либо уже передали Цветкову этот огромный альбом, либо вызвали хромого незнакомца к существованию, «намечтав» его, либо, облачившись в траурные одежды, они уже принялись скорбеть о его судьбе и его судьбоносной роли в жизни других людей. Будь они Музы, Парки или Грации, эти три фигуры указывают на то, что бессмертный мир искусства, «альбом или атлас», совсем рядом, но одновременно их появление подчеркивает силу рока – и неожиданный удар судьбы.

А тем временем загадочный хромой привлекает внимание не только трех его спутниц, которые после этого эпизода бесследно исчезают из повествования. Увиденное наделяет Женю почти мистической властью над садом: когда она возвращается за забытым томиком Лермонтова и наклоняется за ним к поленнице, именно ее движение, согласно повествованию, порождает начало сумерек, а вхождение незнакомца в жизнь девочки соответствует не только превращению дня в вечер, но и почти сразу же – смене декораций, когда заход солнца сопровождается таинственной музыкой. Очарование вечера усиливается за счет этой звучащей неровно «с припаданиями, мерцая и обрываясь» мелодии, явно имитирующей походку хромого. Более того, бренчание балалайки, чей звук то «спускается… к земле», то «пускается… в высоту», подхвачен неровным движением мошкары, также повествующей о «странной, увечной походке» незнакомца[328]:

Там, низко-низко над самой травой струнчато и грустно стлалось бренчанье солдатской балалайки. Над ней вился и плясал, обрывался и падал, замирая в воздухе, и падал, и замирал, и потом, не достигнув земли, подымался ввысь тонкий рой тихой мошкары. Но бренчанье балалайки было еще тоньше и тише. Оно опускалось ниже мошек к земле, и не запылясь, лучше и воздушней, чем рой, пускалось назад в высоту, мерцая и обрываясь, с припаданьями, не спеша (III: 56).

Ближе к концу повести Пастернак подчеркнет важность появления этого необычного человека, указывая уже не на его связь со стихиями, сумерками, воздухом, а развертывая отношение с ним как этический урок:

Не делай ты, особенный и живой, – говорят они – этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь (III: 85; курсив мой. – Е. Г.).

Когда-то при выходе Жени из младенчества огни Мотовилихи появились на ее горизонте где-то «далеко-далеко», без «отчетливого цвета и точных очертаний». Теперь этим общим и туманным призраком, пришедшим из неизвестного мира, оказывается Цветков (цветок и цвет)[329], обреченный погибнуть во время разыгравшейся метели, а через несколько ночей уйти навсегда в ночь из дома напротив окна Дефендовых. Его внешность и движения непосредственно связывают его с автором «Демона»[330], а хромота Лермонтова после падения с лошади странным образом перекликается со смертью этого непонятного персонажа под копытами коня госпожи Люверс. Умирающий по воле рока зимой и уже оплаканный тремя грациями, он, увечный, несет под мышкой не только «большущий альбом», но и атлас, то есть владеет одновременно и миром, и искусством.

Так, в отличие от Мотовилихи, присутствие которой можно понять и объяснить, появление Цветкова выбивается из естественного хода времени, и все же это «третье лицо», сошедшее со страниц перегнутой обложкой внутрь поэмы, обещает, пока еще туманно и невнятно, что в будущем он сыграет в жизни Люверсов роль властелина теней и бурь.

7.3. Чем же занимается Цветков? Мир «другого»

Несмотря на всю расплывчатость образа Цветкова, как в отрыве от поэмы Лермонтова, так и (тем более) в связи с ней, каждое его появление в тексте оказывается чрезвычайно важным, превращая самые заурядные события в таинственные до непостижимости. Аллитерация, которая подразумевает как минимум сопоставление терминов «остранение» и «посторонний», может означать ссылку на теорию Шкловского, выдвинутую в эссе «Искусство как прием» (1916), и, если таковая существует, это может с равным успехом означать скрытую полемику. Как известно любителям формализма и литературной теории, «приемом искусства является прием „остранения“ вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия» (Шкловский 1928, 13). Вполне возможно, что, задумывая своего «постороннего», который привносит загадочность и эмоциональное возбуждение в блекнущую реальность мира, Пастернак откликается на мысль Шкловского.

Пастернак, разумеется, никогда бы не согласился с тем, что какой-либо художественный метод способен вернуть живость или таинственность автоматизированному восприятию и привычной действительности. Реальность в «Детстве Люверс» утрачивает обыденность не за счет специфических приемов, но скорее благодаря присутствию тайны, которой веет от Цветкова как раз в то время года, когда увядание природы и обезличивание знакомых становится всеобъемлющим. Примечательно и то, что сама фамилия Цветков появляется в повести впервые только после того, как девочка с удивлением ощущает, что ее понимание других не только «одушевляет», «возвышает» или делает их «близкими», но и «обесцвечивает»: так, «обесцвеченный» в Женином сознании Негарат вдруг упоминает Цветкова (III: 61). Молодой бельгиец приобретает таинственность и несколько позднее, когда обещает, что перед отъездом из Екатеринбурга «часть книг оставит у Цветкова» – у приятеля, о котором он якобы «столько рассказывал» Люверсам[331].

Более того, роль Цветкова состоит не только в том, чтобы вернуть тайну и цвет обесцвеченному миру[332]. Цветков возобновляет связь девочки с бесконечным и безмерным – принципом, у которого пока еще нет названия. Добавим, что мысль Когена о тяготении конечного к вечному, столь важная для понимания Канта и неокантианства, прослеживается именно в событиях, связанных с этим таинственным персонажем:

Конечное вовсе не испытывает радости от перспективы оставаться таковым, но у него хватает мужества на преодоление расстояния, отделяющего его от бесконечности. Ограниченность конечного стирается и проявляется стремление к возвышенному (Erhebung), к бесконечности. Бесконечность не должна оставаться чем-то чуждым и недоступным. Вполне возможно, что она должна стать и оставаться чем-то трансцендентным. Это не столь важно; главное, что она не должна становиться чем-то внешним или гетерогенным (Cohen 1912, I: 266–267; перевод мой. – Е. Г.).

И если в «Долгих днях» способность девочки к синтетическому мышлению преображает неодушевленность предметов и заледенелость природы, то в «Постороннем» Женя сталкивается с бесконечностью искусства и окружающего мира – этого «большущего альбома или атласа» (III: 55). Женино понимание расширяется; внутренний процесс интегрирования и синтезирования увиденного не прекращается, но организация повествования меняется (см. выше таблицу I, раздел 6.5). Во второй части задействован уже не только один, пусть постоянно разрастающийся мир, а несколько пересекающихся пространств, связанных с таинственностью других сознаний и жизней. Образы рук, четко выписанные в «Долгих днях», сохраняют важность, но они – уже не единичные явления. Из-за многоплановости образов и судеб руки сопровождают явления в каждом из миров, сталкивающихся в повествовании.

Смещение нарративных парадигм представлено ниже в таблице 7-А.

Заметим также, что переклички с «Демоном» отражаются в построении сюжета. В отличие от лермонтовской красавицы Тамары, которую соблазняет ее бессмертный гость,

Таблица 7-A. Осень: обесцвеченные лица знакомых и книга, взятая на улицу

любовь не мучает тринадцатилетнюю Женю[333]. Но тут существенно и заимствование, поскольку Тамара, ощущая присутствие Демона, при всех эротических обертонах ее чувств, испытывает томление по вечному, туманному и бесконечному:

…Знакомый образ иногда

Скользил без звука и следа

В тумане легком фимиама:

Сиял он тихо, как звезда:

Манил и звал он, но куда?

(Лермонтов II: 363)

Это ощущение тайны объединяет обеих героинь, причем Женя, как и Тамара, не может ни определить, ни обозначить словами это новое нечто, появившееся в ее жизни, даже если обе героини внимательно наблюдают за этим ощущением и даже жаждут его. Одновременно Цветков, этот не поддающийся определениям незнакомец, не просто добавляет таинственности екатеринбургским улицам. Предвещая своим появлением начало чего-то нового и неизвестного, Цветков маркирует конец дня или какой-то открывшейся было возможности, завершение периода хорошей погоды, переход осени в зиму или, наконец, завершение Жениного детства.

Поэтика томления, смятения, экстаза, греховности, рока, обреченности, демонических образов и трагической кончины перекочевала в «Детство Люверс» из лермонтовского «Демона», но эти темы связаны у Пастернака для передачи совершенно иных смыслов. Драматизм чувств Демона, жаждущего бессмертия, страдающего, раздираемого конфликтами одиночества, в полной мере сохраняется в «Детстве Люверс», хотя эта гамма чувств скорее обозначена намеками, чем четко выражена. Не достигая той виртуозности, с которой написана сцена первого появления «постороннего» на соседней улице, Пастернак, однако, последовательно развивает тему существования двух начал в природе Цветкова (см. разделы 7.5 и 7.6). С одной стороны, Женя представляет Цветкова как сгусток таинственной энергии, а потом даже как и снежную бурю, готовую обрушиться на землю. С другой стороны, наподобие расцветшего зимой цветка, этот персонаж обречен погибнуть, став жертвой тех стихий, которые он сам пробуждает и за собой влечет, становясь благодаря этому фигурой пророческой и страдающей. По контрасту с предыдущими ощущениями Жени, которые, повергнув ее сначала в смятение, затем высветлялись и разъяснялись, Цветков усугубляет смятение, которое потом сливается с природным хаосом метели и целой вереницей несчастий.

Первое указание на сумятицу, которую несет с собой Цветков, появляется, когда дети видят его идущим вслед за Диких, причем их репетитор увлечен спором, он что-то доказывает, жестикулируя «растопыренными пальцами» (III: 64). Ощущение возможного конфликта омрачает и запутывает простой маршрут Жени и Сережи: по дороге домой у них возникает сложность за сложностью, хотя предвестники надвигающегося смятения не выглядят значительными. Сначала книгопродавец думает, что их наставник – это Цветков, а не Диких; потом, после встречи с Цветковым и Диких, дети не могут найти той таинственной улицы, прилегающей к их саду, но тогда выясняется, что улица эта, по Сережиным словам, совсем обычная и что они мимо нее уже шли и снова пойдут[334]. Расположена она рядом с кузницей, то есть с миром металла[335]:

– […] Да ведь мы сегодня шли… и вот опять скоро мимо идти.

– Что ты?

– Да то. А медник?.. На углу (Там же).

Однако найти улицу оказывается совсем не так просто: на обратном пути дети снова пропускают ее, и только запах «медных ручек и подсвечников» указывает, что где-то поблизости от этого так и не найденного пространства находится «медно-слесарное заведение». Сумятица эта вдруг помогает Жене понять, «что тот Цветков, о котором говорил книгопродавец, и есть этот самый хромой» (III: 65). И выясняется это благодаря Сережиному объяснению, опять же отсылающему к Лермонтову: «Помнишь, я рассказывал, – собирает людей, всю ночь пьют, свет в окне» (III: 64).

Ощущение распада или, по крайней мере, нестыковки всех точных связей усиливается в тревожной шестой главе «Постороннего», где появляется странный воз, на котором помещена неупакованной вся обстановка кабинета. Это зрелище подрывает Женино представление о том, что дух дома незыблем и хранящая его мебель, «заняв раз навсегда предписанные места» (III: 53), останется на них навсегда. При этом совершенно неясно, переезжает ли Цветков в бывшее жилище Негарата или перевозятся Негаратовы пожитки, но ясно, что уют чьего-то дома нарушен и привычные вещи обихода в беспорядке вышвыриваются во внешний мир: «Принадлежности небогатого кабинета были не погружены, а просто поставлены на полок, как стояли в комнате» (III: 66). Тем не менее, когда Женя мысленно представляет себе, как незнакомец расставляет у себя дома вещи, в повествовании усиливается акцент на цвете. Непогода, промозглость и холодный дождь, столь выразительно описанные в этом абзаце, бессильны обесцветить или пригасить пронзительную белизну чехлов на возу:

[К]олесца кресел, глядевшие из-под белых чехлов, ездили по полку, как по паркету при всяком сотрясении воза. Чехлы были белоснежны, несмотря на то, что были промочены до последней нитки. Они так резко бросались в глаза, что при взгляде на них одного цвета становились: обглоданный непогодой булыжник, продроглая подзаборная вода, птицы, летевшие с конных дворов, летевшие за ними деревья, обрывки свинца и даже тот фикус в кадушке, который колыхался, нескладно кланяясь с телеги всем пролетавшим.

Воз был дик. Он невольно останавливал на себе внимание (Там же; курсив мой. – Е. Г.).

Двойственность всего отрывка несомненна. При всей белоснежности покрывал Жене мерещится, что переехавшему будущее не сулит ни здоровья, ни благополучия:

«Он простудится, только разложит вещи», – подумала она про неизвестного владельца. И она представила себе человека, – человека вообще, валкой, на шаги разрозненной походкой расставляющего свои пожитки по углам. Она живо представила себе его ухватки и движения, в особенности то, как он возьмет тряпку и, ковыляя вокруг кадки, станет обтирать затуманенные изморосью листья фикуса. А потом схватит насморк, озноб и жар (III: 66–67).

Образ дома, где все разбросано и перевернуто, перестает казаться банальным или незначительным. Судьба незнакомца с «разрозненной походкой» предвещает болезнь и беду, но болезнь настигнет саму Женю, и она проведет «две недели в жару», донимаемая ощущением, что ее искусали осы (III: 67–68).

В одном из следующих эпизодов, когда дождь и туман уже перерастают в белоснежную метель (как бы предсказанную покрывалами, наброшенными на странный воз с мебелью), имя Цветкова не фигурирует вообще, но Сережа сообщает отцу, что, выехав на прогулку перед самым началом нарастающей снежной бури, они видели друга Негарата. У Жени, старающейся сохранить подобные встречи как свою личную тайну, это высказывание вызывает эмоциональный всплеск:

– Как выезжать, мы видели Негаратова знакомого. Знаешь?

– Эванса? – рассеянно уронил отец.

– Мы не знаем этого человека, – горячо выпалила Женя (III: 72).

Здесь Цветков уже превращается в дух метели, поскольку в рассказе о коротком выезде детей на прогулку, всецело посвященном их ощущениям, нет ни слова о том, что они кого-то видели или встретили. Напротив, дети всецело сосредоточены на предчувствии надвигающихся перемен: «Смутные ее предчувствия сбылись. […] Но не успели они выехать за мост, как отдельных снежинок не стало и повалил сплошной, сплывшийся лепень» (III: 70).

Когда разгул природных стихий в повести достигает апогея, девочка вовлекается в их буйство, приветствуя и оберегая духов близящейся бури, гостей из миров, не имеющих ничего общего с земным:

Небо тряслось и с него валились белые царства и края, им не было счета, и они были таинственны и ужасны. Было ясно, что эти неведомо откуда падавшие страны никогда не слышали про жизнь и про землю, и полуночные, слепые, засыпали ее, ее не видя и не зная.

Они были упоительно ужасны, эти царства; совершенно сатанински восхитительны. Женя захлебывалась, глядя на них. […] Все смешалось. Ночь ринулась на них, свирепея от низко сбившегося седого волоса, засекавшего и слепившего ее. Все поехало врозь, с визгом, не разбирая дороги (III: 71; курсив мой. – Е. Г.).

В точности как героиня Лермонтова, Женя становится магнитом, притягивающим беду, которую, как ей потом будет казаться, она сама и навлекает, поскольку постоянно встречает своего сверхъестественного гостя (это состояние очерчено схематически в таблице 7-Б).

Таблица 7-Б. Метель: заметенные дороги, мосты, границы

В случае Тамары лихой скакун выносит к ней из боя своего мертвого наездника, ее злополучного жениха, в то время как в «Детстве Люверс» незнакомец (Цветков) погибает под копытами коня, испуганного метелью, и эта жуткая сцена становится причиной преждевременных родов у госпожи Люверс и смерти ребенка. Но, в точности как Тамара, Женя не может сбросить с себя груз ответственности, хотя она оплакивает не любовное томление, а то опрометчивое упорство, с которым повсюду встречала Цветкова и тем самым вовлекла его, а также связанных с ним духов в жизнь своей семьи.

А плакала Женя оттого, что считала себя во всем виноватой. Ведь ввела его в жизнь семьи она в тот день, когда, заметив его за чужим садом, и заметив без нужды, без пользы, без смысла, стала затем встречать его на каждом шагу, постоянно, прямо и косвенно и даже, как это случилось в последний раз, наперекор возможности (III: 85).

Тем не менее главное различие между героинями Лермонтова и Пастернака коренится не только в асексуальности Жениных ощущений. Если Лермонтов всецело сосредоточен на страданиях Демона и его власти над жизнью смертных, которых он презирает и по которым тоскует, Пастернак интересуется теми пластами человеческого восприятия, которые позволяют его героине, оставаясь в реальном мире, выйти за пределы ограниченных и обесцвеченных впечатлений. Его героиня жаждет чудес и необыкновенных событий, даже когда их первые появления не приносят радости. Еще будучи ребенком, она плакала по неведомой Мотовилихе, которая была ей дороже, чем тот мир, где все было известно и названо, и ее тоска по далекому и бесконечному – вот что лежит в центре внимания Пастернака[336].

Цветков, однако, не только дух, но и жертва тех сил, которые ему сопутствуют: всевластный повелитель теней, он также их страдающий подчиненный (см. ниже разделы 7.5–7.6). И хотя многие критики полагают, что Пастернак распрощался с «демонизмом» в «Сестре моей – жизни» и в «Детстве Люверс» (Фатеева 2003, 330), тоска по бесконечному определяет направление его художественных поисков, поскольку только благодаря жажде неизвестного и прекрасного его герои могут обновить себя, созерцая бесцветный окружающий мир.

7.4. Под защитой псаломщика Дефендова

При всем различии ви´дения Лермонтова и Пастернака, перекличка между «Демоном» и «Посторонним» существует не только в системе образов, но и в развитии сюжетов. Уходу Тамары в монастырь созвучно переселение Жени в дом псаломщика Дефендова, которого, как и показывает его фамилия (défendre по-французски – защищать), родители выбрали, чтобы защитить девочку от внешнего мира и несчастий, обрушившихся на семью. В центре сюжета «Демона» судьба Духа, который приносит несчастье всем, кого посещает, а также угроза, которой подвергается душа девушки, хотя вмешательство небесных сил охраняет Тамару после ее смерти: «И Ангел строгими очами / На искусителя взглянул» (Лермонтов 1979, II: 402). Дефендов отнюдь не ангел. Тем не менее псаломщик явно пытается внести радость в Женину жизнь, и именно в его доме Женя приближается к той условной черте, за которой ее ждет первое незабываемое ощущение своей личностной цельности.

Изображая новую перемену в становлении личности девочки, Пастернак сознательно подчеркивает ее неосведомленность в вопросах секса, тем самым отказываясь ставить знак равенства между сексуальной и эмоциональной зрелостью. Когда Женя пытается обсудить с Лизой вопрос о родовых схватках, сама защитная аура «убежища» – дома Дефендова – не дает Лизе развеять Женино незнание: «Ее неведение она пощадила потому, что и не подозревала, чтобы об этом можно было рассказать иначе, чем в тех выражениях, которые тут, дома, перед знакомой, не ходившей в школу, были не произносимы» (III: 80). Перемены в Жене порождает глубокая, идущая изнутри трансформация, и высказанное наблюдение Пастернака об «очертаниях» души уже не прикрыто традиционными словесными оборотами. В убежище, предоставленном Дефендовым, слово «душа» незавуалированно, и весь эпизод со стараниями Дефендова понять девочку обращает на себя внимание какой-то намеренной неуклюжестью или, по крайней мере, странностью описания:

Дефендов понимал, что с ней. Он старался развлечь ее. […] Это он ощупывал впотьмах душу дочкиной подруги, словно спрашивал у ее сердца, сколько ему лет. Он вознамерился, уловив безошибочно одну какую-нибудь Женину черту, сыграть на подмеченном и помочь ребенку забыть о доме, и своими поисками напоминал ей, что она у чужих (III: 78).

И, при всей неловкости попыток Дефендова «ощупывать впотьмах [ее] душу», так случается, что в его доме Женя вступает в новую фазу жизни; и весьма значимо то, что именно здесь ей в последний раз является Цветков или, вернее, его призрак и связанный с ним Демон, чтобы затем навсегда исчезнуть из ее мира.

Чтобы подчеркнуть важность перехода Жени в новое состояние, в повествование вводятся три новые пары рук, и каждый их жест имеет определенный символический смысл. Руки Дефендова, старые и трясущиеся, пытаются отрегулировать керосиновую лампу, освещающую комнату с ее увядшими цветами и умершими насекомыми. При этом руки псаломщика движутся так, словно поднимают невидимый бокал вина, наполненный до краев и становящийся центром (и, может быть, даже источником) тепла и света:

У Дефендовых садились ужинать. Бабушка, крестясь, колтыхнулась в кресло. Лампа горела мутно и покачивала; ее то перекручивали, то чересчур отпускали. Сухая рука Дефендова часто тянулась к винту, и, когда медленно отымая ее от лампы, он медленно опускался на место, рука у него тряслась, маленько и не по-старчески, будто он подымал налитую через край рюмку. Дрожали концы пальцев, к ногтям. […]

Припухлое горлышко лампы пылало, обложенное усиками герани и гелиотропа (III: 77; курсив мой. – Е. Г.).

Воображаемая рюмка, наполненная до самого края, – не церковное причастие, Дефендов – не ангел, и все же, как только руки Дефендова прикасаются к лампе, оживает мир, включая странные изменения в образах времени и пространства:

К жару стекла сбегались тараканы и осторожно тянулись часовые стрелки. Время ползло по-зимнему. Здесь оно нарывало. На дворе – коченело, зловонное. За окном – сновало, семенило, двоясь и троясь в огоньках (III: 77).

Описание отталкивающих тараканов сводит почти на нет магические оттенки действия рук, но тем не менее пространство и время (которое «нарывало») в доме Дефендова лишаются своей холодной и зловонной продолжительности, сообщая новую зрелость происходящему: зрелость опухоли, ждущей прикосновения ланцета. Как будто бы непричастная к жестам Дефендова, Женя задумчиво разглядывает книги на полках, останавливаясь на суровом комплекте «Севера» и тускло-золотых корешках полного собрания сочинений Карамзина, подчеркивая этим значимость географических далей и исторических хроник. И в расширяющихся координатах пространства и времени Женя, привыкшая к миру, где до сих пор все соединялось и перетекало друг в друга, впервые осознает непроницаемую границу, отделяющую ее от других.

Перебирая книги, Женя мысленно возвращается на железнодорожную станцию, где в минувшее счастливое лето не было ни границ, ни прощаний. Но теперь Женя видит на этой станции одинокую фигуру матери, навсегда отделяющуюся от дочери:

И что-то в ней перевернулось, дав волю слезам в тот самый миг, как мать вышла у ней в воспоминаниях: страдающей, оставшейся стоять в веренице вчерашних фактов, как в толпе провожающих и крутимой там, позади, поездом времени, уносящим Женю (III: 78).

И когда ее буквально пронзает воспоминание о материнском взгляде, Женя ощущает тяжесть своих пустых рук:

Но совершенно, совершенно несносен был тот проникновенный взгляд, который остановила на ней госпожа Люверс вчера в классной. Он врезался в память и из нее не шел. С ним соединялось все, что теперь испытывала Женя. Будто это была вещь, которую следовало взять, дорожа ей, и которую забыли, ею пренебрегнув.

Можно было голову потерять от этого чувства, до такой степени кружила пьяная шалая его горечь и безысходность. Женя стояла у окна и плакала беззвучно; слезы текли, и она их не утирала: руки у ней были заняты, хотя она ничего в них не держала. Они были у ней выпрямлены, энергически, порывисто и упрямо (III: 79; курсив мой. – Е. Г.).

Взгляд матери, сохранившийся в памяти, встречается с Жениным внутренним зрением, пробуждая и выявляя Женино «я» с его личностными, а не родовыми очертаниями[337]. Так, в ощущениях девочки потерянная мать возвращается как неотъемлемая часть дочери, реализуя важное метафорическое преображение – сходство в мире расставаний и потерь.

Иными словами, ассоциации по смежности перерастают здесь в ассоциацию по сходству, и результатом этого превращения становится неожиданно пришедшее к Жене – через ощущение сходства[338] – четкое осознание самой себя: «Внезапная мысль осенила ее. Она вдруг почувствовала, что страшно похожа на маму» (Там же). И слезы госпожи Люверс, не пролитые в ту памятную ночь в Перми, когда она проявила необычную для себя сдержанность, становятся теперь Жениными слезами. Прошлое перемещается в пустые руки девочки, и это новое состояние – опыт разделения и дифференциации вместе с осознанием своей собственной идентичности и особости – оказывается важнейшим этапом роста:

Это чувство соединилось с ощущением живой безошибочности, властной сделать домысел фактом, если этого нет еще налицо, уподобить ее матери одною силой потрясающе-сладкого состояния. Чувство это было пронизывающее, острое до стона. Это было ощущение женщины, изнутри или внутренне видящей свою внешность и прелесть. Женя не могла отдать себе в нем отчета. Она его испытывала впервые. В одном она не ошиблась. Так, взволнованная, отвернувшись от дочери и гувернантки, стояла однажды у окна госпожа Люверс и кусала губы, ударяя лорнеткою по лайковой ладони (Там же).

Данный эпизод изобилует художественными реконструкциями кантианского понятия апперцепции – синтетического единства разнонаправленных впечатлений и перекрещивающихся взглядов, интегрирующих непрерывный наплыв наблюдений и ощущений, поскольку именно в этой интеграции живет и выявляется настоящее личностное «я»[339]. Но важность синтеза уже настолько стала частью художественных экспериментов Пастернака, что говорить каждый раз о неокантианстве становится как бы избыточным. Заметим, однако, по ходу анализа, что этот опыт внутреннего синтеза по сходству с его «силой потрясающе-сладкого состояния» дан в регистре, сигнализирующем лексику сексуальности: «Чувство это было пронизывающее, острое до стона». Но чувственность здесь ничего общего с сексуальной зрелостью не имеет, подчеркивая, однако, важнейшую роль безостановочного и уже недетского интегрирующего процесса.

Все это дает Пастернаку возможность перейти к еще одному прощанию – и к важному примеру символически значимого жеста. Из окна Дефендовых Женя, еще не зная о смерти Цветкова, видит его в соседнем доме или, точнее, видит руки, в полночь проносящие лампу. Правда, это даже не руки, а пустые рукава образа (почти светоносца-Люцифера), который исчезает, унося с собой свет. Отступает он отчасти потому, что обновленная Женя уже не испытывает к нему прежнего интереса. Равнодушно она отводит взгляд и от самого призрака, и от освещенного окна, и от теней, и от снега, и от лошади:

В окошке через дорогу горела лампа. Две яркие полосы, упав под лошадь, ложились на мохнатые бабки. Двигались тени по снегу, двигались рукава призрака, запахивавшего шубу, двигался свет в занавешенном окне. Лошадка же стояла неподвижно и дремала.

Тогда она увидала его. Она сразу его узнала по силуэту. Хромой поднял лампу и стал удаляться с ней. За ним двинулись, перекашиваясь и удлиняясь, обе яркие полосы, а за полосами и сани, которые быстро вспыхнули и еще быстрее метнулись во мрак, медленно заезжая за дом к крыльцу.

Было странно, что Цветков продолжает попадаться ей на глаза и здесь, в слободе. Но Женю это не удивило. Он ее мало занимал. Вскоре лампа опять показалась и, плавно пройдясь по всем занавескам, стала-было снова пятиться назад, как вдруг очутилась за самой занавеской, на подоконнике, откуда ее взяли (III: 82).

Возвращение лампы на прежнее место и игра теней не создают драматической интерлюдии, сопоставимой по великолепию с описанием заброшенного замка с его тайной жизнью теней в «Демоне»[340], но в «Детстве Люверс» сцена уходящего призрака обозначает завершение вмешательства сверхъестественных темных сил, хотя Женин мир уже преображен навсегда предчувствием опасности и надвигающейся беды (см. таблицу 7-B).

7.5. «Три имени» и конструирование «демонического» героя

В своем письме Боброву от 16 июля 1918 года Пастернак упоминает, что планировал назвать роман «Три имени». Этот предварительный заголовок, который, как кажется, не имеет отношения к тексту «Детства Люверс», вызывает у критиков предположение, что он связан не так с повестью, как

Таблица 7-B. Зима: под защитой Дефендовых

с ее продолжением – романом, впоследствии утраченным[341]. Но поскольку это единственное заглавие, которое Пастернак упомянул, посылая Боброву свои «скрепленные» тетради, вполне вероятно, что «Три имени» и текст, который впоследствии был озаглавлен как «Детство Люверс», связаны куда прочнее, чем предполагается, и что название «Три имени» отражает замысел автора, – Пастернак хотел подчеркнуть многоплановую роль Цветкова (и, возможно, любого другого аналогичным образом сконструированного персонажа, который мог в дальнейшем появиться в повести)[342].

Этот тезис подкрепляется рядом соображений. Критики отмечают, что Пастернак наделяет своих лирических героев широким спектром свойств[343]. По мнению Фатеевой, герой пастернаковской лирики или его «[л]ирический субъект обретает, с одной стороны, множественность выражения, с другой – неопределенность в качестве текстовой категории» (Фатеева 2003, 87). Вопрос о превращении поэтического субъекта в героя прозаического повествования непрост, но вполне возможно, что многоплановая фигура Цветкова с его не поддающимися определению чертами позволяет выявить особенности писательского подхода при конструировании подобного персонажа.

Прежде всего, Пастернак оттачивает в образе Цветкова освоенную ранее технику сближения и суперпозиции целого ряда тем и образов, идущих вразрез с выводами Якобсона: «Покажи мне, где ты живешь, и я скажу, кто ты» (Якобсон 1987, 334). Героев, подобных Цветкову, менее всего определяет их среда. Генрих Гейне в «Апеллесовой черте» предстает одновременно как безвестный путешественник, поэт, герой рукописи, вневременная фигура на фоне заката и, наконец, человек, поступки которого диктуются его талантом, сопоставимым (пока еще потенциально) с даром великого немецкого поэта. Поэт «Писем из Тулы» обозначен потерянностью в окружающей действительности, отдаленными ассоциациями с платоновским философом, рискующим жизнью среди теней и отражений, неприязнью к модной компании актеров и верностью писательскому дару Толстого. Аналогичным образом, природу Цветкова определяет не только его имя, не только то, что его сопровождают метель и беды, но также его связь с образом Лермонтова и лермонтовским «Демоном» (Glazov-Corrigan 1991; Фатеева 2003, 225). Вспомним в этом контексте образ Евграфа в «Докторе Живаго» и слова Юры: «Может быть, состав каждой биографии наряду со встречающимися в ней действующими лицами требует еще и участия тайной неведомой силы, лица почти символического, являющегося на помощь без зова, и роль этой благодетельной и скрытой пружины играет в моей жизни мой брат Евграф?» (IV: 286–287).

В очерке «Несколько положений» Пастернак определяет свое отношение к героям прозы следующим образом: «Чутьем, по своей одухотворенности, проза ищет и находит человека в категории речи, а если век его лишен, то на память воссоздает его» (V: 23–24). В «одухотворенности» повествования «Детства Люверс» Цветков ведет крайне неопределенную повседневную жизнь, которая мало заботит автора; его гораздо сильнее интересует хромота, сближающая Цветкова с Лермонтовым, и создание триады Цветков–Лермонтов–Демон. Сережино небрежное упоминание о незнакомце – «Помнишь, я рассказывал – собирает людей, всю ночь пьют, свет в окне» (III: 64) – это несомненная отсылка к стихотворению Лермонтова «Тамара» и к ее освещенному окну, приманивавшему ночных гостей: «И там сквозь туман полуночный / Блистал огонек золотой, / Кидался он путникам в очи» (Лермонтов 1979, I: 482). В стихотворении упоминается пиршество для ночных гостей: «Шипели два кубка вина». Спроецировать подобный образ жизни на повседневность Екатеринбурга довольно непросто, и, хотя Сережа рисует что-то напоминающее ночные пиры, картина остается незаконченной. Пастернака, по всей видимости, больше волнует возможность создания субъекта, в котором проявляются черты психопомпа, то есть проводника душ и вместилища духов. Иными словами, Цветков принадлежит к целой группе созданных Пастернаком персонажей, которые не вписываются в понятие метонимических героев и не имеют тенденцию растворяться в окружающем мире[344]. Скорее всего, к подобному персонажу нужно подходить как к точке пересечения различных линий литературного и духовного родства.

В письме к Евгению Кейдену от 22 августа 1958 года Пастернак обозначает ту роль, какую Лермонтов играл в его жизни в 1917 году, подчеркивая при этом не память о поэте, а реальность присутствия Лермонтова как живого человека и, что не менее важно, живое воздействие его духа, который вторгается в современную жизнь и искусство:

Я посвятил «Сестру мою жизнь» не памяти Лермонтова, но самому поэту, точно он сам жил среди нас – его духу, все еще действенному в нашей литературе. Вы спрашиваете, чем он был для меня летом 1917 года. Олицетворением творческой смелости и открытий, началом свободного поэтического утверждения повседневности (Х: 380).

В том же контексте, объясняя силу воздействия Лермонтова, Пастернак говорит о многоплановости временны´х слоев, утверждая, что «каждая эпоха исторического существования сочетает в себе два времени – известное и еще не наставшее, бесконечное и неведомое, поскольку будущее всегда – часть этой неизведанной и неизвестной бесконечности» (Х: 379).

В тот богатый событиями летний период 1917 года Пастернак воспевал мятежный дух Лермонтова с его жаждой бури. Сборник «Сестра моя – жизнь» не только посвящен Лермонтову, но и открывается гимном лермонтовским бурям[345] – стихотворением «Памяти Демона», которое подчеркивает, как Демон своею властью пробуждает силы хаоса после ночных визитов на могилу к Тамаре:

Приходил по ночам

В синеве ледника от Тамары

Парой крыл намечал,

Где гудеть, где кончаться кошмару (I: 114).

Но за кратковременным погружением девочки в стихию метели немедленно следуют смерть и несчастья в ее семье, и появление вымышленного Цветкова в жизни Жени – это не торжество и не обретение творческого пути или нового поэтического голоса, а прежде всего рок и смятение (см. таблицу 7.6 ниже). Очень возможно, что новые ключи к пониманию того, как Пастернак выстраивает своих персонажей, выявляются прежде всего в многочисленных оттенках этих различий.

7.6. Александр Скрябин и героический мир, приносящий страдание

Как было сказано выше, композитор Шестикрылов, «дающий в зимние сумерки уроки» детям, готовит их к предстоящей драме жизни:

Вот тут сценарий: сумерки в квартире композитора, и они или не имеют смысла, или за ними должна следовать драма; так и было в жизни, – стояли неодушевленные начала и требовали разбега […] (III: 462).

Фраза «Так и было в жизни» брошена не случайно: «Заказ драмы» можно рассматривать как первый квазиавтобиографический набросок, равно как и первое появление в текстах Пастернака трехслойной вселенной, отражающее сильнейшее влияние Александра Скрябина[346].

Поскольку Женя не занимается музыкой, связь Скрябина с Цветковым может показаться неоправданной, если не вспомнить о значении фамилии Цветков и о знаменитой скрябинской «синестезии», способности композитора воспринимать ноты окрашенными в разные цвета[347]. Даже мотив хромоты Цветкова имеет косвенное отношение к Скрябину, поскольку, по мнению критиков, именно из‐за влияния композитора на весь домашний уклад Пастернаков летом 1903 года Борис, стараясь преодолеть врожденную осторожность, пустил лошадь в галоп и упал, получив увечье[348]: одна нога у него осталась заметно короче другой. Но имеется и еще одно биографическое свидетельство, определяющее многое не только в образе Цветкова, но и в построении сюжета повести.

В образе зачарованной улицы, открывающей проход «из этого мира в другой», где Женя впервые встречает Цветкова, можно увидеть отражение важного события из детства писателя, о котором не только Борис, но и его брат Александр довольно подробно написали в своих мемуарах. Оба рассказывают, как в конце весны 1903 года, гуляя в лесу возле своей дачи в Оболенском, они услышали звуки рояля, – как оказалось впоследствии, это были отрывки произведения, которому предстояло стать «Божественной поэмой» (Третьей симфонией для большого оркестра до минор). Сочинял музыку их тогда еще незнакомый сосед, Александр Скрябин. Александр Пастернак вспоминает:

Внезапно среди царившей тишины, которую только усиливали редкие трельки птичек да цоканье белок, мы услыхали, очень издалека, отрывочное, с перебоями звучанье рояля. […] На опушке леса, куда мы дошли, нас задержала непроходимая заросль кустарника. На залитой солнцем лужайке сквозь кусты виднелась дача, такая же, как наша.

С этой-то дачи и раздавалась музыка, похожая на разучивание, но для разучивания она шла странно, не обычно, без застревания в трудном месте, без заминок. Остановившись внезапно на каком-то такте, она обрывалась, затем слышалось какое-то невнятное словно бормотанье, с повторами одной или двух нот, как для разбежки. […] музыка же все бежала и бежала, между такими перерывами, вперед. Брат, более меня понимавший, сказал, что там, несомненно, сочиняют, а не разучивают и не разбирают новую вещь (XI: 11).

В очерке Бориса Пастернака «Люди и положения» описание этого события дано в ином ключе. Как в «Детстве Люверс» прежде всего выявляется столкновение мрака и света: в лесу, пишет Пастернак, «чередовались… свет и тень и перелетали с ветки на ветку и пели птицы» (III: 302). И сразу же подчеркнут творческий дух композитора – для Пастернака это стихийная сила, и падший ангел игрив и проказлив, но тут же возникает тема произвольного разрушения – «трагическая сила сочиняемого», соответствующая образу времени:

Боже, что это была за музыка! Симфония беспрерывно рушилась и обваливалась, как город под артиллерийским огнем, и вся строилась и росла из обломков и разрушений. Ее всю переполняло содержание, до безумия разработанное и новое, как нов был жизнью и свежестью дышавший лес, одетый в то утро, не правда ли, весенней листвой 1903-го, а не 1803 года. […] [Т]рагическая сила сочиняемого торжественно показывала язык всему одряхлело признанному и величественно тупому и была смела до сумасшествия, до мальчишества, шаловливо стихийная и свободная, как падший ангел (III: 302–303).

Весенний антураж в воспоминаниях братьев контрастирует с осенне-зимним пейзажем в «Заказе драмы» и «Постороннем», но портрет Скрябина в «Охранной грамоте» подчеркивает образную связь композитора с метелью. И даже восхищение Скрябиным, переполнявшее молодого Пастернака, воплощается в этих воспоминаниях 1930 года в образе маленького демона, который соскакивает с газетной афиши и прыгает вместе с хлопьями снега на спину мальчика, причем чувство его обожания не только «безответное», но и «опустошающее»:

Итак, на дворе зима, улица на треть подрублена сумерками и весь день на побегушках. За ней, отставая в вихре снежинок, гонятся вихрем фонари. Обожанье это бьет меня жесточе и неприкрашеннее лихорадки. Дорогой из гимназии имя Скрябина, все в снегу, соскакивает с афиши мне на закорки. […] [Э]то именно то безответное, неразделенное чувство, которого я и жажду. Только оно, и чем оно горячее, тем больше ограждает меня от опустошений, производимых его непередаваемой музыкой (III: 150).

В очерке «Люди и положения» оценка Пастернаком скрябинского «стремления к сверхчеловеческому началу» куда более сдержанна. Но уже в «Детстве Люверс», равно как и в обоих мемуарах, его медитативные рассуждения о вторгающихся «духах» творчества и о духовных реалиях, которые они открывают, носит, несмотря на «обожание», амбивалентный характер: Пастернак подчеркивает несчастья, связанные с приходом и влиянием этих сверхчеловеческих фигур. В очерке «Люди и положения» Пастернак довольно осторожно развивает эту мысль, отстаивая при этом важность «элемента бесконечности»:

Семена его воззрений, по-детски превратно понятых, упали на благодарную почву.

[…] Чуть ли не с родионовской ночи я верил в существование высшего героического мира, которому надо служить восхищенно, хотя он приносит страдания.

[…] Действительно, не только надо быть сверхмузыкой, чтобы что-то значить, но и все на свете должно превосходить себя, чтобы быть собою. Человек, деятельность человека должны заключать элемент бесконечности, придающий явлению определенность, характер (III: 305–306).

Так «пришлец туманный и немой» (Лермонтов 2: 361) из поэмы «Демон» оказался сродни сверхчеловеческим провидениям Скрябина, соединившись в «туманном и общем» появлении «постороннего»[349] в жизни юной героини повести. Более того, столь уникальное сочетание автобиографических и интертекстуальных перекличек помогает определить подход Пастернака к созданию характеров своих героев. В личности таких персонажей присутствуют отголоски духовных влияний, и подобное очертание личности – это не столько характер, сколько синтез или своего рода хранитель множества гостей из далеких и как будто бы разновременных миров, и их появление в повествовании обещает радикальные перемены.

7.7. Предчувствие перемен

Вернувшись от Дефендовых, Женя замечает, что дом Люверсов уже не способен охранить его мирных обитателей. Темнота улиц заглядывает в окна, становится зловещей; «погромыхивание валька по белью» напоминает грохот нападения[350] или даже взрывы, а лес, почти как мрачный каторжник в цепях, медленно приближается к уютному миру детства:

Гардины опускались до полу и до полу свешивалась зимняя звездная ночь за окном, и низко, по пояс в сугробах, волоча сверкающие цепи ветвей по глубокому снегу, брели дремучие деревья на ясный огонек в окне. И где-то за стеной, туго стянутый простынями, взад-вперед ходил твердый грохот раскатки (III: 84).

Эта новая веха в жизни девочки – еще одно и, пожалуй, наиболее важное воплощение «туманной» неизвестности за пределами Жениного опыта. Когда-то завод Мотовилиха был явлением без названия, но, даже будучи «милым и родным», он представлялся реалией без «отчетливого цвета и точных очертаний» (III: 34). Потом этим принципом стало поведение родителей – непонятное, происходившее «невпопад» и вызванное чем-то «со стороны», по «каким-то посторонним причинам», отдающим «далекостью» (III: 37). А затем пришел черед загадок, связанных с организмом девочки-подростка: «томящее и измождающее» состояние тела таило от нее «смысл всего» (III: 39). Позднее был переезд в неизвестный город, управляемый непонятными людьми, среди которых оказался тот «посторонний», «туманный и общий» (III: 85), чьи тайны оставались за пределами Жениных знаний. Так младенчество сменялось детством, а детство девичеством, подводя ее все к новым испытаниям – неизлечимой болезни отца и несчастью, случившемуся с матерью.

Последняя сцена, однако, предвещает будущее как мир еще более непостижимый. К этому моменту в повести четкая хронология событий уже нарушена посмертным появлением Цветкова возле дома Дефендовых, и все другие временны´е указатели теряют значимость из‐за Жениных встреч с ним «на каждом шагу, постоянно, прямо и косвенно и даже, как это случилось в последний раз, наперекор возможности» (III: 85). Последняя сцена повести примечательна еще и тем, что во время разговора с Диких девочка осознает, что из‐за этого неизвестного человека она ошиблась в подсчете числа несчастий и смертей:

– И у вас тоже горе? Сколько смертей – и все вдруг, – вздохнула она.

Но только собрался он рассказывать, что имел, как произошло что-то необъяснимое. Девочка внезапно стала других мыслей об их количестве, и видно забыв, какою опорой располагала в виденной в то утро лампе, сказала взволнованно:

– Погодите. Раз как-то вы были у табачника, уезжал Негарат; я вас видала еще с кем-то. Этот? – Она боялась сказать: «Цветков?» (III: 83–84).

Не только четкая хронологическая система времени рушится; пространство также претерпевает изменения, и помещение, в котором Женя встречается с Диких, оказывается на удивление зыбким. Репетитор долго не может найти девочку, затерянную в темной комнате, да и сам он ступает по комнате подчеркнуто осторожно, боясь натолкнуться на невидимые препятствия:

Диких […] встал, похожий на аиста. Вытянул шею и приподнял ногу, готовый броситься на помощь. Он кинулся отыскивать девочку, решив, что никого нет дома, а она лишилась чувств. А тем временем, как он тыкался впотьмах на загадки из дерева, шерсти и металла, Женя сидела в уголочке и плакала. Он же продолжал шарить и ощупывать, в мыслях уже подымая ее замертво с ковра. Он вздрогнул, когда за его локтями раздалось громко, сквозь всхлипывание:

– Я тут. Осторожней, там горка. Подождите меня в классной. Я сейчас приду (III: 84).

Предупреждение о горке, находящейся где-то среди «загадок из дерева, шерсти и металла», наводит читателя на мысль о пейзаже, не вмещающемся в рамки комнаты. Вернее, создается впечатление, что комнатный пол оказался основой для нескольких пространств, Диких, как мы видим, стал длинноногим аистом, девочка – упавшей «замертво на ковер» пострадавшей, а горка на самом деле может быть горой.

Эти пористые временны´е и пространственные слои усиливают ощущение приближающихся, пока еще расплывчатых очертаний будущего. Оставляя Женю на пороге неподконтрольной и уже безграничной территории взрослого мира, авторский голос неожиданно вторгается в повествование[351], утверждая, что перемена в Жене вызвана совершенно нелюбовным увлечением (как ошибочно полагает ее репетитор Диких): «Очевидно, покойный произвел когда-то на эту маленькую женщину особо глубокое и неизгладимое впечатление» (III: 84). Вторжение в текст дает возможность автору подвести итоги: Женин характер меняется столь кардинально, потому что все предыдущие события подвели девочку к пониманию моральных обязательств перед будущим, хотя ощущение этой новой перемены, как и все важные предыдущие этапы, лежит изначально «вне ведения девочки». Будущее на этот раз явилось к ней в образе «туманного и общего» незнакомца, «третьего человека» – «другого» без каких-либо конкретных качеств, об отношении к которому, как опять же подчеркивает авторский голос, учат заповеди:

Впечатление, скрывавшееся за всем, было неизгладимо. Оно отличалось большею, чем он думал, глубиной… оно лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. «Не делай ты, особенный и живой, – говорят они, – этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь». Всего грубее заблуждался Диких, думавши, что есть имя у впечатлений такого рода. Его у них нет (III: 85).

При этом тема заповедей на последней странице повести появляется, когда перед занятием с Диких Женя, все еще в слезах, отказывается читать выбранную репетитором книгу, отодвигая в прошлое демонизм персонажей Лермонтова.

Книга Лермонтова возвращена, но среди классиков на полке создается беспорядок, потому что их сдвигает с места «та же» рука – будто бы рука Диких, но описание жеста, по крайней мере, необычно:

Когда она увидела, какую книгу берет Диких с полки, она нахмурилась и заявила:

– Нет. Этого я сегодня отвечать не стану. Положите на место. Виновата: пожалуйста.

И без дальних слов, Лермонтов был тою же рукой втиснут назад в покосившийся рядок классиков (Там же).

Этот завершающий повесть акцент на движении руки также перекликается с меняющимися образами рук, которые обозначали каждый этап роста Жени (см. таблицу I (раздел 6.5), таблицу II (раздел 7.8)). И тот факт, что в заключительной фразе «рядок классиков» поколеблен, подчеркивает скрытое торжество самого Пастернака, осознающего свои художественные достижения. Как бы то ни было, повесть была написана его рукой.

Мы оставляем Женю рядом с ее учителем в доме, погруженном в темноту, – это единственное прямое указание Пастернака на исторические реалии 1917–1918 годов, навсегда изменившие страну. Заметим также, что в «Охранной грамоте» тема надвигающихся перемен, осознанная учителем и ученицей, выражена несколько иначе. Но и в том отрывке Пастернак подчеркивает, что мир нуждается в красках, хотя ни о каком Цветкове речи не идет:

Это было то время года, когда в горшочках с кипятком распускают краску, а на солнце, предоставленные себе самим, праздно греются сады, загроможденные сваленным отовсюду снегом. Они до краев налиты тихою, яркою водой (III: 176).

Вспоминая о том, как он преподавал Иде Высоцкой накануне роковых перемен в России, Пастернак говорит о белом пространстве классной доски, с которой не до конца стерт пройденный урок, и о еще невидимом будущем. Так, в 1930 году он сводит воедино целое сплетение тем, впервые намеченных в «Детстве Люверс»:

Не знаю, отчего все это запечатлелось у меня в образе классной доски, недочиста оттертой от мела. О, если бы остановили нас тогда и, отмыв доску до влажного блеска, вместо теорем о равновеликих пирамидах, каллиграфически, с нажимами изложили то, что нам предстояло обоим. О, как бы мы обомлели! (III: 176).

7.8. Таблица II. Столкновение обитаемых и необитаемых пространств (продолжение таблицы I, раздел 6.5)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

МИР СИМВОЛОВ ПАСТЕРНАКА

ПРОЗА И ФИЛОСОФИЯ

К стилю своих ранних произведений Пастернак относился крайне критически. В последние три года жизни он искренне переживал, когда после успеха «Доктора Живаго» западные издатели, стараясь удовлетворить запросы книжного рынка, начали публиковать переводы его ранней прозы. Даже самые благосклонные критики на Западе, по его мнению, не заметили в романе того, что он считал своей главной художественной заслугой, и поэтому полагал неуместной публикацию своих ранних произведений, которые находил не только незрелыми, но и противоречащими – и эстетически, и этически – целям, впоследствии воплощенным в «Докторе Живаго».

Мы не можем обойти стороной эту суровую авторскую самооценку. И сразу же перед нами встает другой вопрос: как это откровенное неприятие раннего стиля связано с присутствием философских тем в его позднейшем творчестве? Иными словами, стараясь выявить глубинные причины, по которым автор отрекся от собственных ранних текстов, мы вынуждены вернуться не только к оппозиции метафора/метонимия, безусловно важной для символического языка Пастернака, но также и к тому факту, что именно в этих ранних текстах кроются многие из представлений, метафор и символов, характерных для его поздних работ. Соответственно, объясняя причины неприязни Пастернака к сложно-развернутым формам его первых прозаических текстов, мы как бы движемся и в обратном направлении, выявляя неожиданное присутствие ранних парадигм и тропов в рамках его позднего стиля, отмеченного прежде всего простотой выражения.

8.1. Упаковка «добра» и живые зерна смысла

Даже отдельные цитаты из его писем подтверждают, какой неожиданностью стало для Пастернака переиздание его ранней прозы. В письме к немецкому музыковеду Ренате Швейцер (декабрь 1958 года)[352] он утверждает, что интерес к этим произведениям снижает духовный накал «Доктора Живаго», поскольку эти тексты, прежде всего, выявляют общий «распад форм», характерный для начала ХХ века:

Все это носит на себе клеймо… эпохи экспрессионизма, распада формы, невыдержанного содержания, отданного на произвол случайности неполного понимания, слабого и пустого. Именно потому поднимается Ж. над всем этим, что в нем есть сгущение духа, что он является духовным подвигом (цит. по: Ивинская 1978, 329).

В июне 1959 года в письме к Наталье Сологуб он снова подчеркивает несомненную иронию происходящего, а именно что его попытки описать безумие века повлекли за собой возрождение интереса как раз к тем произведениям, которые ему особенно хотелось забыть. Вновь упоминается «распад форм»:

В годы основных и общих нам всем потрясений я успел, по несерьезности, очень много напутать и нагрешить. Как страшно и непоправимо грустно, что не одну Россию, а весь «Просвещенный мир» постиг этот распад форм и понятий в течение нескольких десятилетий. […]

Успех романа и знаки моей готовности принять участие в позднем образумлении века повели к тому, что везде бросились переводить и издавать все, что я успел пролепетать и нацарапать именно в эти годы дурацкого одичания (Х: 509).

Спустя несколько месяцев в письме к Джорджу Риви от 10 декабря 1959 года Пастернак не только упоминает собственную крайне негативную реакцию на публикацию его ранней прозы, но и начинает объяснять то, что он понимает под «распадом форм», прежде всего незрелость, мертвенность и схематизм текстов:

Moe невыразимое горе и боль в том, что мне вновь и вновь напоминают, что эти редкие зерна жизни и правды перемешаны с огромным количеством мертвой, схематичной бессмыслицы и несуществующего сырья. Я удивляюсь, зачем Вы и Кайден пытаетесь спасти вещи, заведомо обреченные на гибель (Х: 550).

Столь часто повторяемое понятие «распада форм» представляет удобную отправную точку для нашего заключения, ибо даже самое поверхностное сравнение высказываний молодого Пастернака о назначении художественного творчества с теми целями, которые он ставил перед собой по ходу сочинения «Доктора Живаго», выявляет несомненный контраст подходов.

В статье «Черный бокал» (1914), как мы помним, художественный текст сравнивается с плотно упакованным набором символов – «летающим сундуком», в котором художникам удается «собирать и упаковывать добро» (V: 13–14), то есть с тем, что идеалисты-философы считали «высшим благом», «agathon». Для молодого Пастернака под данным «благом» подразумевались тщательно отобранные технические находки, образы и тропы, готовые к путешествию через века. За искусство «упаковки» он благодарил художников-импрессионистов:

Вы [импрессионисты] воспитали поколение упаковщиков. Вы стали выписывать из‐за границы опытных учителей: des symbolistes pour emballer la globe comblée dans les vallées bleues des symboles[353]. И открыли собственную школу.

Вы, импрессионисты, научили нас сверстывать версты, сверстывать вечера, в хлопок сумерек погружать хрупкие продукты причуд (V: 12).

В «Охранной грамоте» Пастернак презрительно сравнивает подобную форму выражения с «увечьем» («иное увечье обрекает на акробатику» (III: 159)), а в очерке «Люди и положения» он настоятельно подчеркивает полное неприятие манерности выражений в своем стиле до 1940 года, указывая опять же на «распад форм»:

[…] Мне чужд общий тогдашний распад форм, оскудение мысли, засоренный и неровный слог (III: 327).

[…] Все нормально сказанное отскакивало от меня. Я забывал, что слова сами по себе могут что-то заключать и значить, помимо побрякушек, которыми их увешивали. […] Я во всем искал не сущности, а посторонней остроты (III: 338).

Нет сомнения в том, что автор «Доктора Живаго» никогда не назвал бы свой роман «плотно упакованным сундуком», пусть даже наполненным высшим благом. И не потому ли за полгода до смерти, в одном из своих наиболее значимых писем, адресованных Жаклин де Пруайар (20 декабря 1959 года), Пастернак возвращается к искусству импрессионистов, но ведет разговор о душе художественного произведения? И сразу же вводит образы открытого воздушного пространства: «Итак, если душой французской импрессионистической живописи были воздух и свет, то какая душа у этой новой прозы, которую представляет собой „Д<октор> Ж<иваго>“?» (Х: 489).

Вряд ли нужно доказывать хорошо известный факт, что радикальная смена в подходе к художественной прозе свидетельствует о том, что в нем зрел замысел будущего романа. Но насколько значительно в этих новых поисках настоятельное упоминание таких понятий, как «сгущение духа» или, еще чаще, «души», то есть слова, неизменно (и потому почти незаметно) присутствующего в любых русских разговорах? В письме к де Пруайар Пастернак признает себя невеждой «в современных точных науках», но, стараясь объяснить цель новой прозы, выражает уверенность, что «единство» и «связность» всех форм движения, включая и нематериальное «волнение», соответствуют научным открытиям, и в особенности «состоянию и направлению современной логики, физики и математики»:

У меня всегда было чувство единства всего существующего, связности всего живущего, движущегося, проходящего и появляющегося, всего бытия и жизни в целом. Я любил всевозможное движение всех видов, проявление силы, действия, любил схватывать подвижный мир всеобщего круговращения и передавать его. Но картина реальности, в которой заключены и совмещаются все эти движения, все то, что называют «миром» или «вселенной», никогда не была для меня неподвижной рамой или закрепленной данностью. Сама реальность (все в мире) – в свою очередь оживлена особым волнением, иного рода, чем видимое, органическое и материальное движение (Х: 490).

Как мы уже доказывали, понятия интеграции – темы синтеза и единства – присущи его творчеству в самые ранние годы. Достаточно вспомнить учение Германа Когена об априорной интуитивной связи между внутренним и внешним пространствами:

Даже если это не кантианское выражение, в духе Канта можно наблюдать, как пространство является формой – внешней, a время – внутренней интуиции; таким образом, трансцендентное восприятие является формой для категорий. Самосознание – это трансцендентное состояние, при котором мы производим чистые понятия для понимания. Синтетическое единство – это форма, которая, как общий элемент, лежит в основе всех отдельных типов единства мысли в категориях (Cohen 1918, 144; перевод и курсив мой. – Е. Г.).

В какой мере следует связывать подчеркнутую установку на реальность «души» в произведениях Пастернака – «чувство единства всего существующего» – с неокантианскими понятиями «синтетического единства», «трансцендентного эго» или процесса все интегрирующей апперцепции – вопрос непростой, поскольку Пастернак навсегда порывает с языком философии. Однако мы помним, что отношение к поэтической работе как к непрестанному стремлению к интеграции и единству впечатлений уже звучит в его самых первых статьях, где нетрудно выявить присутствие философской терминологии. Как писал он в «Вассермановой реакции» в 1914 году: «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего» (V: 9). Ясно и то, что при всей своей незаметности понятие души несет в его произведениях немаловажную семантическую нагрузку, включающую как постоянную интеграцию впечатлений, так и связи (или даже единства) между внутренней жизнью поэта и жизнью природы.

В 1915 году, уже твердо избрав поприще поэта, Пастернак дает несколько необычных определений души: это и незаметная тень, и «пленница» впечатлений, когда они забываются, и вольноотпущенница, если память не уходит в прошлое. И не душа ли, «хлопоча об амнистии», стучится в окно ветвями деревьев или осенним листопадом?

О вольноотпущенница, если вспомнится,

О, если забудется, пленница лет.

По мнению многих, душа и паломница,

По-моему, – тень без особых примет.

…

О, внедренная! Хлопоча об амнистии,

Кляня времена, как клянут сторожей,

Стучатся опавшие годы, как листья,

В садовую изгородь календарей («Душа», I: 84–85).

Иными словами, отказавшись от философской терминологии, связанной с синтетической работой сознания, Пастернак уже в 1915 году начинает переносить многие из значений апперцепции на малозаметное русское слово «душа». И это позволяет нам поставить вопрос, крайне важный для понимания позднего Пастернака: существует ли связь между тем, что он, работая над романом, подразумевал под понятием души, и его стремлением к созданию нового стиля?

В июне 1947 года, когда первые главы романа уже были написаны, Пастернак подчеркивал в разговорах с друзьями, что ему особенно созвучна проза, образы которой содержат ясную мысль, не нуждающуюся в дополнительной трактовке, схематизации или объяснении. При этом упоминается мечта об оригинальности «стушеванной и скрытой под видом простой и привычной формы, сдержанной и непритязательной» (Гладков 1973, 111). Ту же цель, как мы помним, ставит перед собой его персонаж Юрий Живаго, когда при всей «заботе» «о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания» он мечтает «об оригинальности сглаженной и приглушенной, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы» (IV: 438). И хотя эти высказывания хорошо известны читателям Пастернака, трудно не заметить, что стремление как автора, так и его героя к непритязательности, скрывающей оригинальность видения, требует необычного подхода к творчеству: художественный текст должен развиваться под стать естественному ходу жизни или, скорее всего, миру природы с ее ростом деревьев или созреванием плодов.

Более того, подчеркнутая установка на органичность текста начинает усиленно противопоставляться абстрактным и схематическим конструкциям. Проза Чехова, по мысли Юрия Живаго, «подобно снятым с дерева дозревающим яблокам сама доходит в преемственности, наливаясь все большею сладостью и смыслом» (IV: 284). Пастернак изумлен искусством Шопена – умением композитора вложить «живое чудо /фольварков, парков, рощ, могил/ в свои этюды» (II: 149). Творческое видение, по мнению Пастернака, превращается в мастерство, «когда разгуляется», оказываясь сродни работе садовода: «Я б разбивал стихи как сад / Всей дрожью жилок» (Там же). Акценты на «живом», а не схематичном стиле повествования расставлены повсюду, включая и фамилию героя романа – Живаго. Ранние произведения, как Пастернак справедливо считал, не обладали этим качеством – там были лишь «редкие зерна жизни», даже когда в них отстаивались права «априористов лирики» (V: 13–14).

Но, как говорится в английской пословице, леопарду никогда не удается полностью поменять свою окраску. Даже когда в «Докторе Живаго» Пастернак пытается скрыть «оригинальность» своего мышления, читателя не покидает чувство некой недоговоренности. Чаще всего причудливость его поздней прозы в чем-то несомненно важном, но ускользающем от внимания принимается за слабость стиля. И не потому ли в письмах, адресованных западным корреспондентам, Пастернак, потрясенный судьбой романа, старается объяснить, что при всех установках на простоту стиля именно ощущение недосказанности было его важнейшей задачей. И странность этих объяснений роднит его с загадочным Пастернаком раннего периода. В уже упомянутом письме к де Пруайар от 20 мая 1959 года мы сталкиваемся с одной из самых необычных формулировок, данных Пастернаком своему новому стилю:

[…] Я могу определить это ощущение только при помощи сравнения. Как если бы живописное полотно, картина, полная беспорядочного волнения (как например, Ночной дозор Рембрандта), была сорвана и унесена ветром – движением, внешним по отношению к движению, изображенному и видимому на картине. Как будто этот вихрь, вздувая полотно, заставляет его вечно улетать и убегать, постоянно ускользая от сознания в чем-то самом существенном (Х: 490).

Иными словами, во все периоды своего творчества (и пусть даже с разными целями) Пастернак прибегает в прозе к стратегии сокрытия – к образам, не только «хлопочущим об амнистии», но и «ускользающим от сознания». И в результате он как прозаик по-прежнему крайне болезненно реагирует на непонимание современников. В этом отношении именно анализ его ранней прозы оказывается столь важен для выявления литературных форм, не исчезнувших, даже когда, став «артистом в силе», Пастернак «собственных стыдится книг».

8.2. Метафора и метонимия: значение философии для ранней прозы Пастернака

Пастернак, разумеется, знал, что понятие души, ставшее столь значительным в работе над романом, имеет прямое отношение к философии. Опять же в письме к де Пруайар, говоря о целях своего романа, он подчеркивает, что действительность, объединенная в единый порыв, всегда была «философской категорией», но у философов разных эпох имелись для этой реальности разные названия и подходы:

Не надо думать, что это что-то совсем новое, что раньше не задавались подобными целями. Наоборот, великое искусство всегда стремилось зарисовать общее восприятие жизни в целом, но это делалось (толковалось ее неделимое единство) каждый раз по-разному, в согласии с философией своего времени (Х: 489).

Не потому ли влияние философии на его творчество – вопрос далеко не праздный, и опять же его ранняя проза помогает нам найти столь трудно прослеживаемые ориентиры его художественных поисков.

С легкой руки Романа Якобсона, оппозиция сходства/смежности, предложенная Пастернаком в «Вассермановой реакции», превращается в знаменитое противопоставление метафоры и метонимии, которое прочно входит в теоретический мир филологии. Как мы помним (глава 2), процессы ассоциативного мышления, к которым Пастернак прибегает, критикуя Вадима Шершеневича, были разработаны в философии Дэвида Юма: метафоры Шершеневича, провозглашает молодой Пастернак, были основаны прежде всего на ассоциациях «факта сходства» и «никогда не по смежности» и потому не имели целостного характера; им недоставало внутренней поэтической работы, необходимой для синтеза и интеграции образов (V: 9–10). Так, благодаря привлекательности подхода, предложенного Якобсоном в 1935 году, ничего не подозревающий Юм попадает в чуждый для него мир литературного символизма в целом и символизма Пастернака в частности, но попадает туда исключительно «инкогнито». И проблема заключалась не только в умолчании (или даже в опущении) значимости влияния Юма. Упор Якобсона на метонимию как на основной метод Пастернака отсек целый ряд возможных подходов к творчеству писателя.

Именно поэтому сопоставление студенческих дневников Пастернака и его ранних прозаических произведений оказалось столь существенным для данного исследования: дневники помогли нам установить, что философские темы никогда не внедрялись в литературные нарративы Пастернака как чуждые: они являлись неотъемлемой частью раннего языка его символов. Перефразируя высказывание самого автора в «Вассермановой реакции», философские парадигмы хотелось бы «сравнить с тем узорчатым замкóм» (V: 10), который позволяет прояснить принципы его метафорического ви´дения. Однако ранние тексты, и это немаловажно, читались почти как кроссворды: их загадочность снималась, когда выявлялась философская подоплека образов, но без этого пласта ассоциаций «по сходству» тексты оставались неясными, и без раскрытия загадки произведения художественные формы распадались.

Возвращаясь к первому опубликованному рассказу Пастернака «Апеллесова черта» (глава 3), мы видим, что перекличка между Платоном и Кантом в дневниках Пастернака и постоянное сопоставление этих двух философов в трудах Германа Когена предлагают новый критический подход к сюжету этого необычного текста. Так, герой рассказа Генрих Гейне принимает на себя роль вневременной лирической силы, или, используя язык «Черного бокала», он превращается в «априориста лирики», который в осеннюю ночь в Пизе выходит из «летающего сундука» вневременного пространства (V: 14–16). И поскольку мы видим Гейне исключительно в темноте, осознанная им опасность при таких «переходах» пробуждает воспоминание о платоновской аллегории пещеры, где мир теней угрожает одинокому философу, возвращающемуся во тьму. Эту же аллюзию подкрепляют наброски прозы 1910 года, в которых Пурвит Реликвимини умирает в темноте, в трамвае, рядом с ребенком, «отравленным электрическими лунами». В момент смерти в сознании Пурвита проносятся детские воспоминания: уходящая «жизнь […] как негатив, запечатлела белое прошлое черной чертой» (III: 487) – иными словами, акцент, как и на стенах платоновской пещеры, сделан на обманчивости навязчивых отражений и, умирая, Пурвит видит только копии, отображенные квазифотографическим способом.

Примечательно здесь и то, что наличие философского субстрата в «Апеллесовой черте» способствует успеху этого рассказа: по сути, именно тема опасности, поджидающей «вневременного» поэта среди теней, служит ключом к метафорическому замыслу нарратива. Если же эти философские параллели остаются за рамками анализа, рассказ выглядит эксцентричным и озадачивающим, а его скомканный финал – свет, погашенный Камиллой, – просто непонятным. Иными словами, постепенно проступающий философский подтекст, указанием на который служит намеренная таинственность повествования, – это основной прием, который Пастернак использует для установления метафорических взаимосвязей. Фактически именно это он утверждает в «Вассермановой реакции», выявляя (пусть в обычной для него в эти годы туманной манере) процесс, в котором потребность в метафоре возникает изнутри текста – изнутри драматического напряжения его смежных рядов:

[T]олько явлениям смежности и присуща та черта принудительности и душевного драматизма, которая может быть оправдана метафорически. Самостоятельная потребность в сближении по сходству просто немыслима. Зато такое и только такое сближение может быть затребовано извне (V: 11).

И поскольку метафорическое ви´дение для Пастернака – это прежде всего интеграция всех граней художественного образа, «затребованная» и подготовленная самим произведением, аллюзии к философским темам в его раннем периоде были частью его метафор. Но, как мы уже отмечали, тот факт, что Роман Якобсон, один из наиболее влиятельных теоретиков XX века, прошел мимо целого ряда значимых отсылок к философским темам, отразился и на однобокости дальнейших критических подходов в пастернаковедении. И не из‐за этого ли упущения мы читаем у Флейшмана о Пастернаке как об одном из самых таинственных писателей XX века (Fleishman 1980, 7)?

Заметим также, что сила рассказа «Письма из Тулы» ощущается в полной мере при выявлении роли интеграции впечатлений в поэтическом сознании. Только когда мы следим за развитием сюжета как за описанием процесса, напоминающего синтетическую работу апперцепции, мы начинаем понимать, почему столь странные сцены увиденного ночью на Тульской станции оказываются способными «воспламенить» совесть молодого поэта и его чувство нравственной ответственности за происходящее. И если в рассказе «Письма из Тулы» поэт, как будто бы сбитый с толку и потерянный, старается в своих наблюдениях синтезировать ближнее и дальнее и привыкнуть к противостоянию между нравственными и художественными реалиями, то героиня «Детства Люверс» учится понимать окружающее ступенчато. По-детски и сперва робко привыкает она к тому, что что-то неопределенное, но очень важное и родное постоянно возникает на горизонте ее сознания, где-то «далеко-далеко» и без «отчетливого цвета и точных очертаний». И, связывая мир уже названных явлений и предметов с ощущениями, еще не имеющими ни имен, ни четкого абриса, девочка с каждым годом постигает мир все глубже и глубже, синтезируя области материального, душевного и духовного.

В отличие от «Апеллесовой черты» и «Писем из Тулы» нам уже совсем необязательно соотносить темы повести «Детство Люверс» с кантианской (или неокантианской) традицией. И хотя Пастернак изначально собирался включить в повествование теоретические объяснения своего подхода, повесть уже не похожа на загадочный кроссворд. Но при этом влияние философских постулатов на процесс синтетической перцепции не исчезает, и, более того, процесс индивидуализации как активной работы сознания в «Детстве Люверс» созвучен платоновскому представлению о душе как о «непрерывном» движении, четко описанном в философских дневниках Пастернака:

Ψ<υχή> = начало самоопределяемого движения. (Одушевл<енное> отлич<ается> от неодушевл<енного> тем, что носит в себе источник своих движений.) Ψ<υχή> (как самостоятельно движущееся) движется всегда, не может сама себя остановить, ее жизнь неистребима (Lehrjahre I: 361).

И при том, что успех «Детства Люверс» уже не зависит от выявления этих философских тем, содержание рассказа —движение пробудившегося детского сознания, обращенного от неодушевленных предметов к одушевлению увиденного, а затем к духовной сути культуры, – указывает на тщательно проработанный и в конечном счете самобытный замысел, строящийся в значительной степени на идеях Платона, Канта, Когена, Наторпа и понятии души у Соловьева (см. выше раздел 5.2).

Следует отметить, что эти философские темы, столь важные для метафорического уровня ранних повествований, нельзя назвать банальными. В самом начале своей работы над прозой Пастернак ищет и находит явственную символическую взаимосвязь с важнейшими текстами мировой культуры. С годами, когда стиль повествования Пастернака становится почти до неузнаваемости упрощенным, а его художественный мир четко определенным, читателю будет совсем необязательно искать отсылки к образу подслеповатого философа, который в седьмой книге «Государства» Платона возвращается в пещеру. Но подспудные интертекстуальные связи остаются значимыми. Годы спустя после «второго рождения» мы снова сталкиваемся с пастернаковской апологией поэтического призвания, встреченного изначально в «Апеллесовой черте», когда, отойдя от философии, он утверждал, что силы сгустившейся тьмы угрожают поэту. В стихотворении «Гамлет» мы читаем: «На меня наставлен сумрак ночи / Тысячью биноклей на оси (IV: 515). И в 1931 году Пастернак во всеуслышание объявляет об опасности, исковеркавшей судьбы его поэтов-современников:

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей власти отданы места,

Оставлена вакансия поэта.

Она опасна, если не пуста

(«Борису Пильняку», I: 212).

Но при этом Пастернак твердо отказывается от представления, что художественному тексту нужны дополнительные объяснения, не содержащиеся в нем самом. Именно с такого утверждения начинает он свое письмо к де Пруайар, уже неоднократно нами цитировавшееся. Примечательно и то, что в этой попытке отгородиться от трактовки западных критиков он почти сразу же прибегает к понятию души:

Я хотел написать Элен о получившем распространение ложном толковании моего стиля. К нему присоединился даже такой знаток, как Эдмунд Уилсон. Ищут тайный смысл в каждом слоге романа, расшифровывают слова, названия улиц и имена героев как аллегории и криптограммы. Ничего этого у меня нет. Даже возможность существования отдельных, изолированных символов я отрицаю у кого бы то ни было, если он художник. Если произведение не исчерпывается тем, что в нем сказано, если есть еще что-то сверх того, это может быть только его общее качество, дух, движение или бесконечное стремление, пронизывающее произведение все целиком и делающее его тем или другим. Это не идея, которая в нем скрыта, как решение загадки, но подобие души, заключенной в теле и его наполняющей, которую нельзя из него извлечь (Х: 488–489; курсив мой. – Е. Г.).

Иными словами, метафорический замысел – или ассоциативная связь по сходству, требующая «изнутри текста» выявления философских тем, – ограничивается произведениями 1914–1918 годов. Но понятия интеграции опыта в работе поэта или опасности, которой он подвергается в результате своего творческого поиска, станут частью поэтического и нравственного видения Пастернака, неотъемлемым принципом в его утверждениях и образах. И даже когда художественная трактовка этих понятий будет сильно отличаться от интерпретации ранних произведений, именно ранние прозаические опыты помогут нам различить новые художественные открытия в повествовании, «стушеванно[м] и скрыто[м] под видом простой и привычной формы».

8.3. Интеграция личностного опыта и роль «другого»

Как мы помним, всеинтегрирующее ви´дение молодого поэта – героя рассказа «Письма из Тулы» – особенно влияет на его художественный поиск, ведущий к появлению прозы о «другом», о третьем лице. Для обоих персонажей «Писем», поэта и актера, синтетическая работа сознания не является просто стремлением к самоопределению или самовыражению; углубляясь в себя, эти артистические натуры обретают умение заставить «своими устами говорить постороннего» (III: 33). И не надо долго вчитываться в студенческие философские дневники Пастернака, чтобы обнаружить его интерес к синтетическому единству сознания, интеграции априорных и апостериорных впечатлений. Эти темы широко представлены в его «Философских заметках», причем кантианские и неокантианские понятия апперцепции упоминаются особенно часто. В этих же дневниках мы сталкиваемся с рассуждениями о непрерывности «синтетического потока» в сознании.

В творчестве Пастернака в дальнейшие годы понятие «постороннего» обретает чрезвычайно самобытные формы: искусство, как он будет повторять, развивая образы «Писем», является как даром от другого, так и даром другому. В главах 3, 4 и 5 показано, что Пастернак был обязан этой мыслью Герману Когену: именно Коген придерживался взгляда, что нравственный рост начинается тогда, когда внешняя свобода человека «ломается в отношении к другому человеку» (Gibbs 2005, 206). Но для Пастернака роль «другого» была не просто импульсом к нравственному росту; это понятие стало важнейшей частью его творческой работы.

В «Охранной грамоте», описывая свое путешествие в Италию после учебы в Марбурге, Пастернак как бы бросает вызов читателю, сообщая, что биографию поэта, как и результат его внутренних поисков, можно обнаружить только в биографиях «других». Истинный творческий процесс, углубляясь и развиваясь, интегрирует увиденное и внедряется в сознание читателей, и это означает, что живое творчество продолжается в их восприятии и автор не является хранителем ключа к окончательному смыслу текста. Как утверждает он в «Охранной грамоте»: «Чем замкнутее производящая индивидуальность, тем коллективнее, без всякого иносказания, ее повесть» (III: 158). И не поэтому ли его собственные воспоминания не просто посвящены Рильке: исконным побуждением к их созданию, по его утверждению, был сам Рильке:

Всей своей жизни поэт придает такой добровольно крутой наклон, что ее не может быть в биографической вертикали, где мы ждем ее встретить. Ее нельзя найти под его именем и надо искать под чужим, в биографическом столбце его последователей. […] Область подсознательного у гения не поддается обмеру. Ее составляет все, что творится с его читателями и чего он не знает. Я не дарю своих воспоминаний памяти Рильке. Наоборот, я сам получил их от него в подарок (Там же; курсив мой. – Е. Г.).

Настаивая на том, что биографию поэта «нельзя найти под его именем», Пастернак далее подчеркивает, что сила поэта заключается не в нем самом, а в «образе», им созданном, и уже не автор и даже не его предшественники, а сам образ, то есть само художественное произведение, оказывается наделенным способностью к непрекращающейся интеграции нового опыта, к такому же дару самообновления и расширения, которым наделена природа: «В искусстве человек смолкает и заговаривает образ. И оказывается: только образ поспевает за успехами природы» (III: 178). Процесс этот возможен не только потому, что поэт являлся неким автономным трансцендентным «я»: само произведение, вобрав в себя мощь поэтической работы, продолжает жить, синтезируя в себе новые подходы и перцепции. С виртуозным мастерством в «Охранной грамоте» Пастернак прилагает философские понятия о синтетической работе сознания в апперцепции не просто к автономному сознанию, а к жизненной силе культуры в целом и к ее «вековечным» артефактам с их необычайной «восприимчивостью»:

Я понял, что, к примеру, Библия есть не столько книга с твердым текстом, сколько записная тетрадь человечества, и что таково все вековечное. Что оно жизненно не тогда, когда оно обязательно, а когда оно восприимчиво ко всем уподоблениям, которыми на него озираются исходящие века. Я понял, что история культуры есть цепь уравнений в образах, попарно связывающих очередное неизвестное с известным, причем этим известным, постоянным для всего ряда, является легенда, заложенная в основание традиции, неизвестным же, каждый раз новым – актуальный момент текущей культуры (III: 207).

Сравнивая эти переклички образов из произведений разных лет, мы понимаем, почему Пастернак относился столь прохладно к своему раннему стилю, где те же понятия представлены в «герметической» форме и, оставаясь загадкой, не способны к обновлению, сопротивляясь интерпретаторам и интерпретациям. Но одновременно нельзя отрицать тот факт, что уже в «Письмах из Тулы» поиск интеграции увиденного приводит не только к синтезирующему «потоку сознания», но и к созданию многочисленных художественных форм или даже целых миров, населенных множеством персонажей, спорящих друг с другом. И эти миры, созданные автором, начинают жить в сознании многочисленных читателей.

Иными словами, на протяжении всей своей творческой жизни Пастернак, в отличие от Канта и его философской школы, сохраняет убеждение в том, что для художника интеграция опыта – углубленное в себя «трансцендентное» движение внутрь – неизменно вырывается в мир. Эту центробежную творческую энергию, сливающуюся с самой жизнью, он особенно ценил в музыке Шопена:

Опять Шопен не ищет выгод,

Но, окрыляясь на лету,

Один прокладывает выход

Из вероятья в правоту.

…

Гремит Шопен, из окон грянув,

А снизу, под его эффект

Прямя подсвечники каштанов,

На звезды смотрит прошлый век (II: 75–76).

В 1956 году Пастернак приводит одно из самых убедительных доказательств необходимости непрерывной интеграции опыта для человеческого сознания, как бы идя от противного: в очерке «Люди и положения» он говорит о том, что для поэта прекращение синтезирующей работы сознания ведет к самоуничтожению. Так, думая о душевных страданиях, предшествовавших самоубийству Маяковского, Цветаевой, Яшвили и Фадеева, Пастернак старается описать мучения этих людей как отчаяние еще более невыносимое, чем то, что испытывают несчастные во время пыток:

Мы не имеем понятия о сердечном терзании, предшествующем самоубийству. […] [Ч]еловек, подвергнутый палаческой расправе, еще не уничтожен […] его прошлое принадлежит ему, его воспоминания при нем, и если он захочет, может воспользоваться ими, перед смертью они могут помочь ему.

Приходя к мысли о самоубийстве, ставят крест на себе, отворачиваются от прошлого, объявляют себя банкротом, а свои воспоминания недействительными. Эти воспоминания уже не могут дотянуться до человека, спасти и поддержать его. Непрерывность внутреннего существования нарушена, личность кончилась. Может быть, в заключение убивают себя не из верности принятому решению, а из нестерпимости этой тоски, неведомо кому принадлежащей, этого страдания в отсутствие страдающего, этого пустого, незаполненного продолжающейся жизнью ожидания (III: 331).

Отказываясь от интеграции невыносимого опыта, эти художники блокируют работу сознания и, отвернувшись от себя и своего прошлого, ужасаются пустоте, зияющей на месте того, что было когда-то индивидуальностью.

И действительно, трудно найти у Пастернака тему более важную, чем необходимость непрестанной работы творческого сознания, даже когда сам он навсегда отказывается от таких слов, как «априористы лирики», «синтез» или «интеграция», и ищет новых образов и «непритязательных» формулировок. В 1956 году в стихотворении «Душа» он говорит о собственном творчестве как об «усыпальнице», принимающей тела убиенных, сравнивая свои размышления о судьбах неисчислимых страдальцев с мельницей, «перемалывающей» трагический опыт века. «Душа», преклоняясь перед их страданием, становится оплакивающей лирой или мастерицей, превращающей в поэзию несчастья и боль затравленных людей:

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем,

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

…

Душа моя, скудельница,

Всё, виденное здесь,

Перемолов, как мельница,

Ты превратила в смесь.

И дальше перемалывай

Всё бывшее со мной,

Как сорок лет без малого,

В погостный перегной (II: 150–151).

То есть тема синтетической совокупности опыта не исчезла, она остается неотъемлемой частью подхода к человеческому «я» и к его творческому призванию.

И что важно – для Пастернака непрестанная работа художника является единственным способом защититься от ужаса, порождаемого чудовищными событиями ХХ столетия. Возвращаясь в очерке «Люди и положения» к судьбе Цветаевой, Пастернак подытоживает опыт всей своей жизни, рассказывая читателям о несчастье величайшего поэта, чей дар устал бороться с непобедимой косностью и всевластвующей несправедливостью. Самоубийство Цветаевой, утверждает он, стало неизбежным, когда она перестала работать и осознала кошмары увиденного и переживаемого, отказавшись от творческой «страсти». Именно тогда действительность предстала перед Цветаевой не просто зловещей – подступив вплотную, хаос поглотил ее:

Марина Цветаева всю жизнь заслонялась от повседневности работой, и, когда ей показалось, что это непозволительная роскошь и ради сына она должна временно пожертвовать увлекательной страстью и взглянуть кругом трезво, она увидела хаос, непропущенный сквозь творчество, неподвижный, непривычно косный, и в испуге отшатнулась и, не зная, куда деться от ужаса, впопыхах спряталась в смерть, сунув голову в петлю, как под подушку (III: 331).

Несколько иная мысль, но явно связанная с пониманием судьбы великого поэта как поединка с окружающей реальностью, звучит в одном из его писем к Ренате Швейцер 1958 года, где он настаивает, что трагедия случившегося в России ждет, чтобы ее заметили и преобразовали в творчестве. Райнер Мария Рильке, утверждает Пастернак, навсегда останется его учителем, но даже Рильке, в отличие от русских поэтов XX века, не был окружен реальностью, достойной силы его вдохновения:

[…] как будто зажег я свечу Мальте, стоявшую холодной, неиспользованной, и вышел со светом Рильке в руке из дома в темноту, во двор, на улицу, в гущу развалин. Подумай только, в своем романе он (как и Пруст) не находил применения для своего гениального проникновения, – и теперь, посмотри, – горы причин… жуткие, умоляющие предлоги творчества. Как действительность не для шуток, как трагична и строга она, и все же это – земная действительность, поэтическая определенность. И вот мы хотим плакать от счастья и трепета (Ивинская 1978, 242).

Эти строки писались почти через сорок лет после «Писем из Тулы», где поэт, герой рассказа, ощутил гнилостный запах земли, заполняющий все пространство сознания (III: 30). Молодой человек признавался тогда, что он не может устранить или остановить это нутряное гниение. В 1918 году только мощь Толстого, сохраняя свою силу даже после смерти великого писателя, казалась способной ответить на вызов окружающей действительности.

8.4. Новый символизм: о «душе» в поздней прозе

Но возвратимся еще раз к изображению развития Жени Люверс, ошеломленной в раннем отрочестве поэмой Лермонтова. В этой повести Пастернак создает парадигматическую прогрессию становления личности от первых моментов пробуждения сознания к проявлению души с ее способностью «одушевить» жизнь, а потом и к следующей стадии – к осознанию присутствия духовного мира, в данном случае мира демонического, связанного напрямую с появлением лермонтовского «Демона» или его автора. Два первых уровня развития личности – уровни сознания и душевного пробуждения – до определенной степени переданы с помощью ассоциативных связей по смежности. Но мир духовный, мир предчувствий и неожиданных для маленькой девочки моментов ясновидения, выявляется через метафорическую или символическую взаимосвязь, которая интегрирует в себе метонимические ряды и через них выявляет черты будущего. Возвратившись к символике «Доктора Живаго», мы видим, что в романе стилистическое новаторство «Люверс» радикально переосмыслено, поскольку уже не дух умершего поэта и не демонический персонаж пробуждают в герое первое понимание несоразмерных сил, подступающих к нему из будущего: эту роль играет смерть матери, а потом ночная метель, сильно испугавшая мальчика. Так, в сравнении с «Детством Люверс» метафорическая структура «Доктора Живаго» предстает радикально упрощенной: уже на самой первой странице воображение будущего поэта пробуждают реальные события, а не схематические «абстракции». И по сравнению с «Люверс» подспудно, но настойчиво введена тема вызова, пришедшего из окружающей действительности.

Мальчика, вставшего на холмик, где похоронена мать, хлещут дождь и ветер, но ответить на вызов стихии ничем, кроме детских слез, он еще не способен:

Он поднял голову и окинул с возвышения осенние пустыри и главы монастыря отсутствующим взором. Его курносое лицо исказилось. Шея его вытянулась. Если бы таким движением поднял голову волчонок, было бы ясно, что он сейчас завоет. Закрыв лицо руками, мальчик зарыдал. Летевшее навстречу облако стало хлестать его по рукам и лицу мокрыми плетьми холодного ливня (IV: 6–7).

Но это первое, пусть тщетное противоборство с непогодой и потерей родного человека становится символом пробуждения творческих способностей будущего поэта, и именно эти образы свидетельствуют о важном переосмыслении художественного подхода.

При этом философские мотивы в романе становятся как бы менее ощутимы. Описывая приезд философа Николая Николаевича Веденяпина в Москву в период революционных волнений и надвигающихся голода и хаоса, Пастернак прежде всего подчеркивает радость Юрия. Но скоро молодой герой ощущает, что дядя, когда-то так сильно на него повлиявший, уже стал частью уходящего мира:

Это было поразительное, незабываемое, знаменательное свидание. Кумир его детства, властитель его юношеских дум, живой во плоти опять стоял перед ним.

Николаю Николаевичу очень шла седина. Заграничный широкий костюм хорошо сидел на нем. Для своих лет он был еще очень моложав и смотрел красавцем.

Конечно, он сильно терял в соседстве с громадностью совершавшегося. События заслоняли его. Но Юрию Андреевичу и не приходило в голову мерить его таким мерилом (IV: 176; курсив мой. – Е. Г.).

В этом как бы малозначительном эпизоде нашли отражение художественные цели, вставшие перед Пастернаком. Его ранний стиль со столь значимым философским интертекстом (плодом его юношеских размышлений), разработанный когда-то с такой тщательностью, уже не соответствовал масштабам колоссальной исторической катастрофы. Как он подчеркивает в очерке «Люди и положения», новая реальность требовала переосмысления творческого подхода: а писать стало необходимо «так, чтобы замирало сердце и подымались дыбом волосы» (III: 345).

Возможно, что сравнение символического мира «Доктора Живаго» с символикой «Детства Люверс» не покажется со стороны столь же драматическим, как разрыв Пастернака сначала с музыкой, а потом с философией. Однако в нашем понимании новый подход писателя к символическому языку прозы проявляется прежде всего именно в «сглаженном» и «приглушенном» контрасте. Значителен здесь и тот факт, что если в период работы над «Детством Люверс» Пастернак видит нравственное становление личности как путь от «души» к «духу», включающему в себя мир «абстрактных идей», то в «Докторе Живаго» понятия «души» и «духа» не расчленены. Более того, всеинтегрирующие способности «души» становятся в позднем периоде главенствующей темой – не просто языком символов, но и основным жизненным принципом. И не поэтому ли Пастернак спрашивал в приведенном выше письме к де Пруайар: какова же «душа у этой новой прозы, которую представляет собой „Д<октор> Ж<иваго>“?» (Х: 489).

Примечательно и то, что ранние произведения Пастернака посвящены одухотворенным носителям «идей»: Гейне, своей мощью состязающемуся с солнцем; Толстому – силе совести из Тулы, по воле которого «начинают плясать магнитные стрелки» (III: 29); Лермонтову, «духу живого приключения», провозвестнику страданий и бурь. Вспоминая прогулки с Когеном, Пастернак писал: собеседники знали, что рядом с ними «продвигался реальный дух математической физики, приблизительно путем такой же поступи, шаг за шагом подобравшей свои главные основоположенья» (III: 191). О Скрябине, кумире своей юности, уже давно разочаровавшись в ницшеанстве, он признавался в очерке «Люди и положения»: «Скрябин покорял меня свежестью своего духа» (III: 303). Для молодого Пастернака это было высокой похвалой. Но в период работы над романом «дух», как и абстрактные идеи, его сопровождающие, – уже неоднозначный комплимент. Отделенные от душевной жизни, эти реалии становятся проводниками событий, способных привести к полному истреблению жизни.

Заметим, что в поворотные моменты романа Пастернак подчеркивает противоборство между душой событий, связанной органически с жизнью природы, с одной стороны, и носителями идей и «духа эпохи» – с другой. Тщетно пытается доктор объяснить Либериусу, «освободителю» рабочего класса и главе «лесного воинства», что за их «идеи общего совершенствования» страна заплатит «морями крови». Да и сами идеи подобного «совершенствования» жизни основаны на жестоком отказе от любых одушевляющих принципов, действующих сплошь и рядом в жизненном пространстве. Заметим, что в этом разговоре слова «душа» и «дух» жизни выступают как взаимозаменяемые:

Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя может быть и видавшие виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них существование это комок грубого, не облагороженного их прикосновением материала, нуждающегося в их обработке. А материалом, веществом, жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий (IV: 336).

В заключительных главах Юрий, сравнивая собственные мысли с мыслями Толстого, подчеркивает, что так называемые носители «идей» становятся проводниками рока и идолопоклонства. Не только человеческая жизнь, но и ход истории, утверждает он, органически связан с жизнью природы:

[…] Лес не передвигается, мы не можем его накрыть, подстеречь за переменою места. Мы всегда застаем его в неподвижности. И в такой же неподвижности застигаем мы вечно растущую, вечно меняющуюся, неуследимую в своих превращениях жизнь общества, историю.

[…] Истории никто не делает, ее не видно, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры – это ее органические возбудители, ее бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведшей к перевороту, как святыне (IV: 452).

Это подчеркнутое отвержение от носителей идей разъясняет нам, что именно Пастернак понимает под «разрушением формы». Меньше всего его волнует форма как внешняя видимость порядка, или, как он едко замечает в «Охранной грамоте», – «некоторая богадельня, где кучка стариков в хламидах и сандалиях или париках и камзолах врет непроглядную отсебятину» (III: 169). Для Пастернака форма «есть органический ключ существования, формой должно обладать все живое, чтобы существовать» (IV: 452). А схематические композиции его ранней прозы казались ему теперь частью общего отвержения органической силы жизненного самообновления и одушевления. И именно об этом Пастернак писал Джорджу Риви (декабрь 1959 года), утверждая, что в ранней прозе «редкие зерна жизни и правды перемешаны с огромным количеством мертвой, схематичной бессмыслицы и несуществующего сырья» (Х: 550).

Завершая работу над очерком «Люди и положения», Пастернак подытоживает труд всей своей жизни, рисуя портреты грузинских поэтов, Тициана Табидзе и Паоло Яшвили. Создавая образы этих людей, погибших в неравном противостоянии с веком, Пастернак возвращается к темам своего художественного мира. На первый план выводится потенциал «душевных запасов» с центростремительными и центробежными устремлениями лирического дара, проникающего в стихи и навсегда оставшегося там живым:

Если Яшвили весь был во внешнем, центробежном проявлении, Тициан Табидзе был устремлен внутрь и каждою своей строкой и каждым шагом звал в глубину своей богатой, полной догадок и предчувствий души.

[…] Это присутствие незатронутых душевных запасов создает фон и второй план его стихов и придает им то особое настроение, которым они пронизаны и которое составляет их главную и горькую прелесть. Души в его стихах столько же, сколько ее было в нем самом, души сложной, затаенной, целиком направленной к добру и способной к ясновидению и самопожертвованию (III: 343).

Смысл здесь сказанного выявляется более четко, если мы вспомним, что Пастернак писал когда-то о своем восхищении «априористами лирики» и настаивал, что «лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего» (V: 9). С тех пор стиль его повествования радикально изменился, была отброшена философская терминология, но все же ясно, что и в раннем, и в позднем творчестве Пастернак выбирал поприще защитника души и оставался верен этому необычному (и, возможно, причудливому) призванию. И когда повествование «о годах, обстоятельствах, людях и судьбах, охваченных рамою революции» (III: 345) приняло форму реалистического романа, поиск новых художественных средств для воплощения «нематериального волнения» не ушел на второй план. Но для того чтобы проследить этот путь, нам потребуется новое исследование и самый тщательный анализ его необычных открытий в прозе.

БИБЛИОГРАФИЯ

Пастернак 1995 – Борис Пастернак // Русские писатели и поэты: Советский период. Библиографический указатель. 18 / Голубева О. Д., Азиатцев Д. Б., Захаренко Н. Г. СПб.: Российская национальная библиотека, 1995.

Пастернак 1981 — Пастернак Б. Л. Переписка с Ольгой Фрейденберг. New York; London, 1981.

Пастернак 1988 — Пастернак Б. Л. Письма к родителям и сестрам. Stanford, CA: Stanford University and Berkeley Slavic Specialities, 1988.

Пастернак 1989 — Пастернак Б. Л. Собрание сочинений в 5 томах. М.: Художественная литература, 1989.

Пастернак 1990 – Борис Пастернак об искусстве. М.: Искусство, 1990.

Пастернак 1992 – «Быть знаменитым некрасиво…» М.: Наследие, 1992.

Пастернак 2003 — Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений в 11 томах. М.: Слово, 2003.

Пастернак 2004 — Цветаева М. И., Пастернак Б. Л. Души начинают видеть. Письма 1922–1936 годов. М.: Вагриус, 2004.

Pasternak 1976 – Boris Pasternak: Essays / Ed. Nilsson N. A. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 1976.

Pasternak 1977 — Pasternak B. Collected Short Prose / Ed. and transl. Christopher Barnes. New York: Praeger, 1977.

Pasternak 1978 – Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978.

Pasternak 1982 – The Correspondence of Boris Pasternak and Olga Freidenberg, 1910–1954. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982.

Pasternak 1986 – Letters Summer 1926. Pasternak. Tsvetaeva. Rilke / Transl. Margaret Wettlin and Walter Arndt. London: Jonathan Cape, 1986.

Pasternak 1994 — Pasternak B. Lettres à mes amies françaises 1956–60 / Introd. and notes by Jacqueline de Proyart. Paris: Gallimard, 1994.

Lehrjahre — Fleishman L., Harder H.-B., Dorzweiler S., Pasternak B. L. Pasternaks Lehrjahre. Neopublikovannye konspekty i zametki Borisa Pasternaka. 2 vols. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.

Абашев 1990 — Абашев В. В. «Письма начальной поры» как проект поэтики Пастернака // Пастернаковские чтения: материалы межвузовской конференции. Пермь: Пермский государственный университет, 1990. С. 3–9.

Азадовский 1991 — Азадовский К. Борис Пастернак и Райнер Мария Рильке // Beiträge zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg. Munich: Verlag Otto Sagner, 1991. C. 1–12.

Альфонсов 1990 — Альфонсов В. Н. Поэзия Бориса Пастернака. Л.: Советский писатель, 1990.

Аристотель 1940 — Аристотель. О возникновении животных / Пер. В. П. Карпова. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1940.

Арутюнова 1972 — Арутюнова Н. Д. О синтаксических типах художественной прозы // Общее романское языкознание. М.: Наука, 1972. С. 189–199.

Арутюнова 1975 — Арутюнова Н. Д. Об одном ключе к «Охранной грамоте» // Boris Pasternak, 1890–1960 (Colloque de Cerisy-la-Salle, 11–14 septembre 1975) / Ed. M. Aucouturier. Paris: Institut d’ Etudes slaves, 1975. Р. 337–348.

Арутюнова 1998 — Арутюнова Н. Д. «Пол и пошлость»: тема пола у Пастернака // Пастернаковские чтения 2. М.: Наследие, 1998. С. 71–81.

Бёртнес 1994 – Бёртнес Ю. Христианская тема в романе Пастернака «Доктор Живаго» // Евангельский текст в русской литературе XVII–XX веков. Цитата, реминисценция, мотив, сюжет. Сборник научных трудов. Петрозаводск: Издательство Петрозаводского университета, 1994. С. 361–377.

Блок 1962 — Блок А. О современном состоянии русского символизма // Полное собрание сочинений: В восьми томах. Т. 5. М.; Л.: Гослитиздат, 1962.

Борисов 1992 — Борисов В. Имя в романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго» // «Быть знаменитым некрасиво…» М.: Наследие, 1992. С. 101–109.

Борисов 1988 — Борисов В., Пастернак Е. Материалы к творческой истории романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» // Новый мир. 1988. № 6. С. 205–248.

Быков 2006 — Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2006.

Вигерс 1999 — Вигерс Б. О фрагментарности в «Детстве Люверс» Пастернака // In Dutch Contributions to the Twelfth International Congress of Slavists, Krakow, August 26 – September 3, 1998 / Ed. W. G. Weststeijn. Amsterdam: Rodopi, 1999. C. 225–239.

Вигилянская 2007 — Вигилянская А. Второе рождение. Об одном философском источнике творчества Бориса Пастернака // Вопросы литературы. 2007. № 6. С. 131–145.

Вильмонт 1989 — Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989.

Витт 1994 — Витт С. «Доктор Живопись». О «романах» Бориса Пастернака. «Доктор Живаго» // Классицизм и модернизм: Сборник статей. Tartu: Tartu Ulikooli Kirjastus, 1994. С. 140–167.

Витт 2000 — Витт С. Гастрономическая метафизика Пастернака // Severnyi sbornik: Proceedings of the NorFa Network in Russian Literature 1995–1999 / Ed. P. A. Jensen and I. Lunde. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 2000. C. 267–276.

Витт 2000а — Витт С. Мимикрия в «Докторе Живаго» // В кругу Живаго: Пастернаковский сборник. Stanford, CA: Stanford University, Dept. of Slavic Languages and Literatures, 2000. Р. 87–122.

Воспоминания 1993 – Воспоминания о Борисе Пастернаке. М.: Слово, 1993.

Вулетич 1997 — Вулетич И. «Доктор Живаго» – поэтический текст // Russian, Croatian and Serbian, Czech and Slovak, Polish Literature. 1997. Vol. 42. No. 3–4. C. 477–490.

Гардзонио 1999 — Гардзонио С. «Сестра моя – жизнь» Б. Пастернака и наследие Франциска Ассизского // Poetry and Revolution. Boris Pasternak’s «My Sister Life». Stanford: Stanford University Press, 1999. С. 66–75.

Гаспаров Б. 1989 — Гаспаров Б. М. Временной контрапункт как формообразующий принцип романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1989. Р. 315–358.

Гаспаров Б. 1992 — Гаспаров Б. М. Gradus ad Parnassum (Самосовершенствование как категория творческого мира Пастернака) // «Быть знаменитым некрасиво…» М.: Наследие, 1992. С. 110–135.

Гаспаров Б. 1992а — Гаспаров Б. М. Поэтика Пастернака в культурно-историческом измерении (Б. Л. Пастернак и О. М. Фрейденберг) // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту: Тартуский университет, 1992. С. 366–384.

Гаспаров Б. 1995 — Гаспаров Б. М. Об одном ритмико-музыкальном мотиве в прозе Пастернака (История одной трилогии) // Studies in Poetics: Commemorative Volume: Krystyna Pomorska (1928–1986). Columbus, OH: Slavica, 1995. Р. 235–259.

Гаспаров М. 1990 – Гаспаров М. Л. Рифма и жанр в стихах Бориса Пастернака // Русская речь. 1990. № 1. С. 17–22.

Гаспаров М. 1995 — Гаспаров М. Л. Владимир Маяковский // Очерки истории языка русской поэзии ХХ века: Опыты описания идиостилей. М.: Наследие, 1995. С. 363–395.

Гаспаров М. 1999 — Гаспаров М. Л., Подгаецкая И. Ю. Четыре стихотворения из «Сестры моей жизни»: сверка понимания // Poetry and Revolution. Boris Pasternak’s «My Sister Life». Stanford, CA: Stanford University Press, 1999. Р. 150–166.

Гаспаров М. 2005 — Гаспаров М. Л., Поливанов К. М. «Близнец в тучах» Бориса Пастернака: Опыт комментария. М.: РГГУ, 2005.

Гершензон 1918 – Гершензон М. Дух и душа // Слово о культуре: Сборник критических и философских статей. М., 1918. С. 3–20.

Гладков 1973 — Гладков А. Встречи с Пастернаком. Paris: YMCA Press, 1973.

Горелик 1994 — Горелик Л. Л. Пушкинский миф о метели в повести Пастернака «Детство Люверс» // Русская филология: ученые записки. Т. 1. Смоленск: Смоленский педагогический университет, 1994. С. 256–278.

Горелик 2000 — Горелик Л. Л. Ранняя проза Пастернака: миф о творении. Смоленск: Смоленский педагогический университет, 2000.

Горелик 2011 — Горелик Л. Л. «Миф о творчестве» в прозе и стихах Бориса Пастернака. М.: РГГУ, 2011.

Давыдов 2009 — Давыдов Д. «Это было горячо и талантливо». Письма С. П. Боброва к П. Квятковскому. Публикация Ярослава Квятковского // Новый мир. 2009. № 8. С. 147–150.

Демкова 2007 — Демкова Н. С. Из историко-литературного комментария к роману Б. Пастернака «Доктор Живаго»: Древнерусские темы и параллели // Ars philologiae: Сборник статей. СПб.: СПбГУ, 2007. С. 329–349.

Деррида 1999 — Деррида Ж. Форма и значение, замечание по поводу феноменологии языка // Голос и феномен и другие работы по теории знака Гуссерля. Presses Universitaires de France, Paris 1967 / СПб.: Алетейя, 1999. С. 139–168.

Дурылин 1991 — Дурылин С. Н. В своем углу: из старых тетрадей. М.: Московский рабочий, 1991.

Дувакин 1996 – Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М.: Прогресс, 1996.

Жолковский 1978 — Жолковский А. Место окна в поэтическом мире Пастернака // Russian Literature. 1978. Vol. 6. No. 1. C. 1–38.

Жолковский 1985 — Жолковский А. Из записок по поэзии грамматики: о переносных залогах Пастернака // Russian Linguistics. 1985. Vol. 9. No. 2. P. 375–386.

Жолковский 1985а — Жолковский А. Механизмы второго рождения: о стихотворении Пастернака «Мне хочется домой, в огромность» // Синтаксис. 1985. № 14. С. 77–97.

Жолковский 1994 — Жолковский А. Экстатические мотивы Пастернака в свете его личной мифологии // Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука, 1994. С. 283–295.

Жолковский 1999 — Жолковский А. О заглавном тропе книги «Сестра моя – жизнь» // Poetry and Revolution. Boris Pasternak’s «My Sister Life» / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999. P. 26–65.

Жолковский 2002 — Жолковский А. О трех грамматических мотивах Пастернака // «Быть знаменитым некрасиво…» М.: Наследие, 2002. С. 55–66.

Жолковский 2011 — Жолковский А. Поэтика Пастернака. Инварианты, структуры, интертексты. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Замятин 1923 — Замятин Е. Новая русская проза // Русское искусство. 1923. № 2–3. С. 56–57.

Иванов 1988 — Иванов В. В. Пастернак и ОПОЯЗ // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига; М.: Зинатне, 1988. С. 70–82.

Иванов 1992 — Иванов В. В. Солярные мифы // Мифы народов мира. Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1992.

Иванов 1995 – Иванов В. В. Борис Пастернак как художник эстетического склада (в кьеркегоровском смысле) // Путь. Международный философский журнал. 1995. № 8. С. 181–217.

Иванов 1995а — Иванов В. В. Нильс Люне и Юрий Живаго: Форма и преемственность // Christianity and the Eastern Slavs: Vol. III / Ed. Boris Gasparov. Berkeley: University of California Press, 1995. Р. 244–287.

Иванов 1997 – Иванов В. В. Стрельников и Кай: «Снежная королева» в «Докторе Живаго» // Scando-Slavica. 1997. № 43. С. 68–107.

Иванов 2006 — Иванов В. В. От лирики к истории: Появление «третьего лица» в «Детстве Люверс» // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes. Stanford: Stanford University Press, 2006. Р. 279–306.

Ивинская 1978 — Ивинская О. В. В плену времени: годы с Пастернаком. Paris: Fayard, 1978.

Каган 1996 — Каган Ю. М. Об «Апеллесовой черте» Бориса Пастернака. Попытка прочтения // Литературное обозрение. 1996. № 4. С. 43–50.

Кант 1994 — Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. Лосского. М.: Мысль, 1994.

Клинг 1999 – Клинг О. Эволюция и «латентное» существование символизма после Октября // Вопросы литературы. 1999. № 4. С. 37–64.

Клинг 2002 — Клинг О. Борис Пастернак и символизм // Вопросы литературы. 2002. № 2. С. 25–29.

Ковтунова 1986 – Ковтунова И. И. Поэтический синтаксис. М.: Наука, 1986.

Корецкая 1978 – Корецкая И. В. О «солнечном» цикле Вячеслава Иванова // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. 1978. Т. 37 (1). С. 54–60.

Кротков 1960 — Кротков Ю. Пастернаки // Грани. 1960. № 60. С. 36–74.

Кудрявцева 2001 — Кудрявцева Е. И. Марбург Бориса Пастернака. М.: Русский путь, 2001.

Кузмин 1923 — Кузмин М. Условности: статьи об искусстве. Пг.: Полярная звезда, 1923.

Курганов 2001 — Курганов Е. Лолита и Ада. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2001.

Лейбниц 1982 — Лейбниц Г.-В. Монадология / Пер. Е. Н. Боброва // Лейбниц Г.-В. Сочинения в 4 томах. Т. 1. М.: Мысль, 1982. С. 413–429.

Лепахин 1988 — Лепахин В. В. Иконопись и живопись, вечность и время в «Рождественской звезде» Б. Пастернака // Acta Universitatis Szegediensis de Attila Jozsef Nominatae, Dissertationes slavicae, Sectio Historiae Literarum. Szeged University of Szeged. 1988. Vol. 19. P. 255–278.

Лермонтов 1979 — Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений в 4 томах. Л.: Наука, 1979.

Лихачев 1988 — Лихачев Д. С. Размышления над романом Бориса Пастернака «Доктор Живаго» // Новый мир. 1988. № 1. С. 5–10.

Локс 1925 — Локс К. «Детство Люверс». Рецензия // Красная новь. 1925. № 8. С. 286–287.

Локс 1993 – Локс К. Повесть об одном десятилетии: 1907–1917 гг. // Минувшее: Исторический альманах. М.; СПб.: Атенеум; Феникс. 1993. № 15. С. 7–162.

Лотман 1969 — Лотман Ю. М. Стихотворения раннего Пастернака // Труды по знаковым системам 4. Тарту: Издательство ТГУ, 1969. С. 470–477.

Мандельштам 1993 — Мандельштам О. Э. Собрание сочинений в 4 томах / Под ред. П. Нерлера и А. Никитаева. М.: Артбизнесцентр, 1993.

Мандельштам 1993а – Осип Мандельштам / Сост. Я. Гордин. СПб.: Лениздат, 1993.

Масленникова 2001 — Масленникова З. А. Борис Пастернак. Встречи. М.: Захаров, 2001.

Нерлер 2010 — Нерлер П. М. Слово и «дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М.: Петровский парк, 2010.

Пастернак Е. Б. 1989 — Пастернак Е. Б. Материалы для биографии. М.: Советский писатель, 1989.

Пастернак Е. Б. 1989а — Пастернак Е. Б., Поливанов К. М. Письма Бориса Пастернака из Марбурга // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Архитектура. Ежегодник. М.: Наука, 1989. С. 5–75.

Пастернак Е. Б. 1994 — Пастернак Е. Б. Память и забвение как основа «Второй вселенной» в творческой философии Бориса Пастернака // Themes and Variations: In Honor of Lazar Fleishman, Stanford, CA: Dept. of Slavic Languages and Literatures, Stanford University, 1994. Р. 26–39.

Пастернак Е. Б. 1997 – Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография. М.: Цитадель, 1997.

Пастернак Е. В. 1977 — Пастернак Е. В. Из ранних прозаических опытов Бориса Пастернака // Памятники культуры. Новые открытия. М.: Наука, 1977. С. 106–118.

Пастернак Е. В. 1990 — Пастернак Е. В. Лето 1917 года. «Сестра моя – жизнь» и «Доктор Живаго» // Звезда. 1990. № 2. С. 158–165.

Пастернак Е. В. 1992 — Пастернак Е. В. «Ты царь – живи один…» (Борис Пастернак и Владимир Маяковский) // Scando-Slavica. 1992. № 38. Р. 64–76.

Пастернак Ж. 1990 — Пастернак Ж. Patior // Знамя. 1990. № 2. С. 183–193.

Платон 1994 — Платон. Собрание сочинений в 4 томах. М.: Мысль, 1994.

Плотин 2005 — Плотин. О природе, созерцании и едином / Пер. Ю. А. Шичалина // Космос и душа. Учения о вселенной и человеке в античности и в Средние века. М.: Прогресс-Традиция, 2005. С. 497–515.

Подгаецкая 1991 — Подгаецкая И. Пастернак и Верлен // Beiträge zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg / Eds S. Dorzweiler and H.-B. Harder. Munich: Verlag Otto Sagner, 1991. P. 107–121.

Поливанов 1993 — Поливанов К. М. «Вторая вселенная» у Пастернака // Beiträge zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg, eds S. Dorzweiler and H.-В. Harder. Munich: Verlag Otto Sagner, 1993. S. 135–45.

Поливанов 2006 — Поливанов К. М. Отпрыск лучшего русского прошлого // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. Р. 450–466.

Поливанов 2006а — Поливанов К. М. Пастернак и современники. Биография, диалоги, параллели, прочтения. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2006.

Полякова 2015 — Полякова Т. История математики: Европа XVII – начало XVIII в. Краткий очерк. Ростов н/Д: Издательство Южного федерального ун-та, 2015.

Померанцев 1999 — Померанцев И. «Детство Люверс»: повесть о взрослении // Russian, Croatian and Serbian, Czech and Slovak, Polish Literature. 1999. Vol. 45. No. 2. C. 197–208.

Проскурина 2001 — Проскурина В. «Cor Ardens»: смысл заглавия и эзотерическая традиция // Новое литературное обозрение. 2001. № 51. С. 196–213.

Пушкин 1994 — Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 19 томах. М.: Воскресенье, 1994.

Рашковская 1988а — Рашковская М. А. Борис Пастернак в послевоенные годы (новые документы) // Литературная учеба. 1988. № 6. С. 108–116.

Рашковская 1988б — Рашковская М. А. Пастернак о Маяковском // Пастернаковские чтения 2. М.: Наследие, 1988. С. 355–361.

Рашковская 1990 — Рашковская М. А. Две судьбы (Пастернак и Дурылин. К истории взаимоотношений) // Встречи с прошлым. Вып. 7. М.: Советская Россия, 1990. С. 366–407.

Рильке 1988 – Рильке Р.-М. Записки Мальте Лауридса Бригге. М.: Известия, 1988.

Сборник 1962 – Сборник статей, посвященных творчеству Бориса Леонидовича Пастернака. Мюнхен: Институт по изучению СССР, 1962.

Сегал 1981 – Сегал Д. М. Литература как охранная грамота // Slavica Hierosolymitana. 1981. Vol. 5–6. C. 186–193.

Сергеева-Клятис 2015 — Сергеева-Клятис А. Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2015.

Сильман 1977 — Сильман Т. И. Заметки о лирике. Л.: Советский писатель, 1977.

Симпличио 1989 — Симпличио Д. ди. Б. Пастернак и живопись // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1989. C. 195–211.

Синявский 1964 — Синявский А. Поэзия Пастернака // Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.; Л.: Советский писатель, 1964. С. 9–62.

Синявский 1989 — Синявский А. Некоторые аспекты поздней прозы Пастернака // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1989. C. 359–371.

Смирнов 1985 — Смирнов И. Порождение интертекста. Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака. Vienna: Inst. fur Slawistik der Univ. Wien, 1985.

Смирнов 1991 — Смирнов И. Двойной роман (о «Докторе Живаго») // Wiener Slawistischer Almanach 27. 1991. C. 119–136.

Смирнов 1993 – Смирнов И. Рафаэль и Юрий Живаго // Beiträge zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg / Ed. S. Dorzweiler and H.-B. Harder. Munich: Verlag Otto Sagner, 1993. C. 154–171.

Смирнов 1996 — Смирнов И. Роман тайн «Доктор Живаго». М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Соловьев 1991 — Соловьев В. С. Лермонтов // Философия искусства и литературная критика. М.: Искусство, 1991. С. 379–398.

Степун 1962 — Степун Ф. Б. Л. Пастернак // Сборник статей, посвященных творчеству Бориса Леонидовича Пастернака. Мюнхен: Институт по изучению СССР, 1962. С. 45–59.

Тименчик 1975 – Тименчик Р. Автометаописание у Ахматовой // Russian Literature. 1975. No. 10/11. C. 213–226.

Тропп 1996 — Тропп Е. А. Лейбниц на границе современного и несовременного // Философский век: Альманах. Г. В. Лейбниц и Россия. Материалы международной конференции. СПб.: СПб НЦ, 1996. С. 145–162.

Тынянов 1977 — Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977.

Фарыно 1993 — Фарыно Е. Белая медведица, ольха, Мотовилиха и хромой из господ. Археопоэтика «Детства Люверс» Бориса Пастернака. Stockholm: Inst. för slaviska och baltiska språk, Stockholms universitet, 1993.

Фатеева 2003 — Фатеева Н. А. Поэт и проза: книга о Пастернаке. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Фатеева 2004 — Фатеева Н. А. От сложного к простому и обратно: об эволюции художественной системы Б. Пастернака // Лотмановский сборник 3. М.: ОГИ, 2004. С. 696–707.

Фатеева 2008 — Фатеева Н. А. О том, как живет и работает пастернаковская лестница: к вопросу о феминизации пространства в художественном мире // Любовь пространства: поэтика места в творчестве Бориса Пастернака. М.: Языки славянской культуры, 2008. С. 159–169.

Флейшман 1971 — Флейшман Л. Неизвестный автограф Бориса Пастернака // Материалы XXVI научной студенческой конференции. Тарту, 1971. С. 34–37.

Флейшман 1975 — Флейшман Л. К характеристике раннего Пастернака // Русская литература. 1975. № 12. С. 79–129.

Флейшман 1977 — Флейшман Л. Статьи о Пастернаке. Bremen: K-Presse, 1977.

Флейшман 1980 — Флейшман Л. Борис Пастернак в двадцатые годы. Munich: Wilhelm Fink Verlag, 1980.

Флейшман 1984 — Флейшман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы. Jerusalem: Magnes Press, The Hebrew University, 1984.

Флейшман 1991 — Флейшман Л. От «Записок Патрика» к «Доктору Живаго» // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. 1991. Т. 50. № 2. С. 114–123.

Флейшман 1993 — Флейшман Л. Накануне поэзии. Марбург в жизни и «Охранной грамоте» Пастернака // Beiträge zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg. Munich: Verlag Otto Sagner, 1993. C. 59–74.

Флейшман 1998 — Флейшман Л. Пастернак и предреволюционный футуризм // Пастернаковские чтения 2. М.: Наследие, 1998. С. 244–258.

Флейшман 2005 — Флейшман Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930‐х годов. СПб.: Академический проект, 2005.

Франк 1962 — Франк В. С. Водяной знак (Поэтическое мировоззрение Пастернака) // Сборник, посвященный творчеству Бориса Леонидовича Пастернака. Мюнхен: Институт по изучению СССР, 1962. С. 240–252.

Хан 1988 — Хан А. Основные предпосылки философии творчества Б. Пастернака в свете его раннего эстетического самоопределения // Acta Universitatis Szegediensis de Attila Jozsef Nominatae, Dissertationes slavicae, Sectio Historiae Literarum 19. Szeged: University of Szeged, 1988. Р. 39–135.

Хан 1989 — Хан А. О самоубийстве Маяковского в «Охранной грамоте» // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1989. Р. 141–152.

Цветаева 1979 — Цветаева М. И. Избранная проза в двух томах. 1917–1937. New York: Russica Publishers, 1979.

Чуковская 1997 – Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. 1938–1941. М.: Согласие, 1997.

Шатин 2002 — Шатин Ю. В. «Детство Люверс» Б. Пастернака – повесть ХХ в. // Русская повесть как форма времени. Томск: Издательство Томского университета, 2002. С. 274–280.

Шендерович 1991 – Шендерович С. К генетической эйдологии «Доктора Живаго». 1: Доктор Живаго и поэт Чехов // Russian Language Journal. 1991. Vol. 45. No. 150. C. 3–16.

Шкловский 1929 — Шкловский В. Б. О теории прозы. М.: Федерация, 1929.

Щеглов 1991 — Щеглов Ю. О некоторых спорных чертах поэтики позднего Пастернака. Авантюрно-мелодраматическая техника в «Докторе Живаго» // Boris Pasternak 1890–1990: Centennial Symposium: Papers / Ed. L. Losev. Northfield, VT: Russian School of Norwich University, 1991. Р. 190–216.

Эрлих 1979 — Эрлих В. «Страсти разряды». Заметки о «Марбурге» // Boris Pasternak 1890–1960: Colloque de Cerisy-al-Salle (11–14 septembre 1975) / Ed. Michel Aucouturier. Paris: Institut d’ Etudes slaves, 1979. C. 281–288.

Юм 1996 – Юм Д. Сочинения в 2 т. М.: Мысль, 1996.

Юнггрен 1991 – Юнггрен А. Урал в «Детстве Люверс» Б. Пастернака // Russian Literature. 1991. Vol. 29. No. 4. C. 489–499.

Якобсон 1987 – Якобсон Р. Я. Заметки о прозе поэта Пастернака // Работы по поэтике: Переводы / Сост. и общ. ред. М. Л. Гаспарова. М.: Прогресс, 1987. С. 324–338.

Allison 2008 — Allison H. E. Custom and Reason in Hume: A Kantian Reading of the First Book of the Treatise. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Anderson 1987 — Anderson R. B. The Railroad in Doctor Zhivago // Slavic & East European Journal. 1987. Vol. 31. No. 4. C. 503–519.

Anderson-Gold 2008 — Anderson-Gold S. The Purposiveness of Nature: Kant and Environmental Ethics // Recht und Frieden in der Philosophie Kants: Akten des X. Internationalen Kant-Kongresses / Ed. International Kant Congress and Valério Rohden, 3–12. Berlin: De Gruyter, 2008.

Aucouturier 1963 – Aucouturier M. Pasternak par lui-même. Paris: Editions du Seuil, 1963.

Aucouturier 1969 – Aucouturier M. The Legend of the Poet and the Image of the Actor in the Short Stories of Pasternak // Pasternak: Modern Judgments / Ed. D. Davie and A. Livingstone. London: Macmillan, 1969. P. 220–230.

Aucouturier 1978 – Aucouturier M. The Metonymous Hero or the Beginnings of Pasternak the Novelist // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 43–50.

Aucouturier 1979 – Boris Pasternak, 1890–1960 (Colloque de Cerisy-la-Salle, 11–14 septembre 1975) / Ed. M. Aucouturier. Paris: Institut d’ Etudes slaves, 1979.

Avins 1995 — Avins C. J. Yuri Zhivago’s Readers: Literary Reception in Pasternak’s Novel and in His Time // Freedom and Responsibility in Russian Literature: Essays in Honor of Robert Louis Jackson / Ed. E. Ch. Allen and G. S. Morson. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1995. P. 213–220.

Baker 1986 — Baker J. M. The Music of Alexander Scriabin. New Haven, CT: Yale University Press, 1986.

Barnes 1972 — Barnes Ch. Boris Pasternak and Rainer Maria Rilke: Some Missing Links // Forum for Modern Language Studies. 1972. Vol. 8. P. 61–78.

Barnes 1977 — Barnes Ch. Pasternak as Composer and Scriabin-Disciple // Tempo New Series. 1977. No. 121. P. 13–25.

Barnes 1989 – Barnes Ch. Boris Pasternak: A Literary Biography. Volume I: 1890–1928. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Barnes 1998 — Barnes Ch. Boris Pasternak: A Literary Biography. Volume II: 1928–1960. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Barnes 2006 — Barnes Ch. The Image of Chopin (à propos of Pasternak’s article on Fryderyk Chopin) // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes / Eds Lazar Fleishman and Hugh McLean. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 307–322.

Baróthy 1996 – Baróthy J. The Androgynous Mind: A Contrastive Analysis of Virginia Woolf’s To the Lighthouse and Boris Pasternak’s Zhenya Luvers’s Childhood // AnaChronis T. 1996. P. 79–97.

Beiser 2004 — Beiser F. C. The Romantic Imperative: the Concept of Early German Romanticism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

Beitrage 1993 – Beitrage zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg. Munich: Verlag Otto Sagner, 1993.

Berlin 1980 — Berlin I. Meetings with Russian Writers in 1945 and 1956. London: Hogarth Press, 1980.

Berlin 2004 – Berlin I. The Soviet Mind: Russian Culture under Communism / Ed. H. Hardy. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004.

Bethea 1989 – Bethea D. M. Doctor Zhivago: The Revolution and the Red Crosse Knight // The Shape of Apocalypse in Modern Russian Fiction. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989. P. 230–268.

Birnbaum 1989 — Birnbaum H. Further Reflections on the Poetics of Doktor Živago: Structure, Technique and Symbolism // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1989. P. 284–314.

Björling 1976 — Björling F. Aspects of Poetic Syntax: Analysis of the Poem «Sestra moia zhizn» i segodnia v razlive’ by Boris Pasternak // Boris Pasternak. Essays / Ed. N. A. Nilsson. Stockholm: Almquist and Wiksell International, 1976. P. 162–179.

Björling 1982 — Björling F. Child Perspective: Tradition and Experiment. An Analysis of «The Childhood of Ljuvers» by Boris Pasternak // Studies in 20th Century Russian Prose (Stockholm Studies in Russian Literature) / Ed. N. A. Nilsson. Stockholm: Almquiest & Wiksell International, 1982. P. 130–155.

Björling 2000 — Björling F. The Complicated Mix of the Private and the Public. Pasternak’s Obituary for Mayakovsky in Safe Conduct Part Three // Severnyi sbornik, Proceedings of the NorFa Network in Russian Literature 1995–2000 / Eds P. A. Jensen and I. Lunde. Stockholm: Almquist and Wiksell International, 2000. P. 255–266.

Björling 2001 — Björling F. Blind Leaps of Passion and Other Strategies to Outwit Inevitability. On Pasternak and the Legacy from the Turn of the 19th to the 20th Century // On the Verge. Russian Thought between the 19th and the 20th Centuries / Ed. F. Björling. Lund: Lund University, 2001. P. 131–150.

Björling 2006 — Björling F. Speeding in Time: Philosophy and Metaphor in a Presentation of Okhrannaia gramota // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 285–303.

Björling 2010 — Björling F. Child Perspective: Tradition and Experiment. An Analysis of Detstvo Luvers by Boris Pasternak // The Russian Twentieth-Century Short-Story: A Critical Companion / Ed. L. Parts. Brighton, MA: Academic Studies Press, 2010. P. 117–142.

Bodin 1976 — Bodin P.-A. Nine Poems from Doctor Zhivago. A Study of Christian Motifs in Boris Pasternak’s Poetry. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 1976.

Bodin 1976a — Bodin P.-A. Pasternak and Christian Art // Boris Pasternak. Essays / Ed. N. A. Nilsson. Stockholm: Almquist and Wiksell International, 1976. P. 203–214.

Bodin 1986 — Bodin P.-A. God, Tsar, and Man: Boris Pasternak’s Poem «Artillerist» // Scottish Slavonic Review. 1986. No. 6. P. 69–80.

Bodin 1990 — Bodin P.-A. Boris Pasternak and the Christian Tradition // Modern Language Studies. 1990. Vol. XXVI. P. 382–401.

Carlisle 1963 – Carlisle O. A. Voices in the Snow; Encounters with Russian Writers. New York: Random House, 1963.

Carlisle 1970 – Carlisle O. A. Poets on Street Corners. Portraits of Fifteen Russian Poets. New York: Random House, 1970.

Chiaromonte 1969 — Chiaromonte N. Pasternak’s Message // Pasternak: Modern Judgments / Ed. D. and A. Livingstone. London: Macmillan, 1969. P. 231–239.

Ciepiela 2006 — Ciepiela C. The Same Solitude: Boris Pasternak and Marina Tsvetaeva. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006.

Clowes 2002 — Clowes E. W. Pasternak’s «Safe Passage» and the Question of Philosophy // Festschrift in honour of Arnold McMillin. New Zealand Slavonic Journal. 2002. Vol. 36. P. 39–48.

Cohen 1907 — Cohen H. Ethik des reinem Willens. System der Philosophie. Zweiter Teil. Berlin, 1907.

Cohen 1912 — Cohen H. System der Philosophie. Dritter Teil: Ästhetik des reinem Gefühls, 2 Bde. Berlin: Bruno Cassirer, 1912.

Cohen 1918 – Cohen H. Kants Theorie der Erfahrung. Berlin: Bruno Cassirer, 1918.

Conquest 1962 — Conquest R. The Pasternak Affair: Courage of Genius; a Documentary Report. Philadelphia: Lippincott, 1962.

Cornwell 1986 – Cornwell N. Pasternak’s Novel: Perspectives on «Doctor Zhivago». Keele, England: Keele University Press, 1986.

Danow 1981 — Danow D. K. Epiphany in «Doctor Zhivago» // The Modern Language Review. 1981. Vol. 76. P. 889–903.

Davidson 1906 — Davidson J. A New Interpretation of Herbart’s Psychology and Educational Theory through the Philosophy of Leibniz. Edinburgh: Blackwood, 1906.

Davidson 1989 — Davidson P. The Poetic Imagination of Vyacheslav Ivanov: A Russian Symbolist’s Perception of Dante. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Davie 1969 — Davie D., Livingstone A., eds. Pasternak: Modern Judgments. London: Macmillan, 1969.

Deleuze, Guattari 1987 — Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987.

Derrida 1976 — Derrida J. Of Grammatology. Transl. Gayatri Chakrovorty Spivak. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976.

Doctor Zhivago 1995 – Doctor Zhivago: A Critical Companion / Ed. Clowes E. W. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1995.

Döring 1973 — Döring J. R. Die Lyrik Pasternaks in den Jahren 1928–1934. Munich: Verlag Otto Sagner, 1973.

Dorzweiler 1993 — Dorzweiler S. Boris Pasternak und Gottfried Wilhelm Leibniz // Beitrage zum Internationalen Pasternak-Kongress 1991 in Marburg / Ed. Sergey Dorzweiler and Hans-Bernd Harder. Munich: Verlag Otto Sagner, 1993. P. 25–31.

Elam 2002 — Elam K. The Semiotics of Theatre and Drama. New York: Routledge, 2002. Reprint.

Erlewine 2010 — Erlewine R. Monotheism and Tolerance: Recovering a Religion of Reason. Bloomington: Indiana University Press, 2010.

Eternity’s Hostage 2004 – Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004.

Evans-Romaine 1997 — Evans-Romaine K. Boris Pasternak and the Tradition of German Romanticism. Munich: Verlag Otto Sagner, 1997.

Fleishman 1979 — Fleishman L. Problems in the Poetics of Pasternak. Transl. Ann Shukman // PTL: A Journal for Descriptive Poetics and Theory. 1979. Vol. 4. P. 43–61.

Fleishman 1990 — Fleishman L. Boris Pasternak: The Poet and his Politics. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 1990.

Fleishman 1990а — Fleishman L. In Search of the Word: an Analysis of Pasternak’s poem «Tak nachinaiut…» // Zeszyty naukowe Wyzszej szkoly pedagogicznej v Bydgoszczy. Studia Filologiczne; Filologia rosyjska. Poetika Pasternaka. 1990. Vol. 31. No. 12. P. 65–90.

Freedom and Responsibility 1995 – Freedom and Responsibility in Russian Literature: Essays in Honor of Robert Louis Jackson / Ed. by Allen E. C., Morson G. S. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1995.

Galeev 2001 — Galeev B. M., Vanechkina I. L. Was Scriabin a Synesthete? // Leonardo. 2001. Vol. 34. No. 4. P. 357–361.

Gibbs 2005 — Gibbs R. Jurisprudence is the Organon of Ethics: Kant and Cohen on Ethics, Law and Religion // Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. Reinier Munk. Dordrecht: Springer, 2005. P. 193–230.

Gibian 1983 — Gibian G. Doctor Zhivago, Russia, and Leonid Pasternak’s Rembrandt // The Russian Novel from Pushkin to Pasternak / Ed. John Garrard. New Haven; London: Yale University Press, 1983. P. 203–224.

Gifford 1977 — Gifford H. Pasternak: A Critical Study. Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Gifford 1990 — Gifford H. Pasternak and European Modernism // Forum for Modern Language Studies. 1990. Vol. 26. No. 4. P. 301–314.

Gladkov 1977 — Gladkov A. Meetings with Pasternak: A Memoir / Transl., ed., notes and introd. M. Hayward. London: Collins & Harvill, 1977.

Glazov-Corrigan 1994 — Glazov-Corrigan E. A Reappraisal of Shakespeare’s Hamlet: In Defense of Pasternak’s Doctor Zhivago // Forum for Modern Language Studies. 1994. Vol. 30. No. 3. P. 219–238.

Glazov-Corrigan 1991 — Glazov-Corrigan E. The Status of the Concepts of «Event» and «Action» in Pasternak’s Detstvo Luvers // Wiener Slawistischer Almanach. 1991. Vol. 27. P. 137–158.

Goodchild 1996 — Goodchild Ph. Deleuze and Guattari: an Introduction to the Politics of Desire. London: SAGE, 1996.

Greber 1988 — Greber E. Pasternak’s «Detstvo Lyuvers» and Dostoevsky’s «Netochka Nezvanova»: An Intertextual Approach // Irish Slavonic Studies. 1988. Vol. 9. P. 62–79.

Greber 1989 — Greber E. Intertextualität Und Interpretierbarkeit Des Texts Zur Frühen Prosa Boris Pasternaks. Munich: W. Fink, 1989.

Greber 1992 — Greber E. Das Erinnern des Erinnerns. Die mnemonische Aesthetik Boris Pasternaks // Poetica. 1992. Vol. 24. No. 3–4. P. 356–393.

Greber 1997 — Greber E. The Art of Memory in Pasternak’s Aesthetics // Russian Literature. 1997. Vol. 42. P. 25–46.

Grene, Depew 2004 — Grene M., Depew D. J. The Philosophy of Biology: An Episodic History. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Guénon 2003 — Guénon R. The Metaphysical Principles of the Infinitesimal Calculus. Hillsdale, NY: Sophia Perennis, 2003.

Hasty 2006 — Hasty O. Representing Ephemerality: Pasternak’s «Groza momental’ naia navek» // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. Lazar Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 116–132.

Helle 1988 – Helle L. J. Between Poetry and Painting. Pasternak’s «Christmas Star» // Scando-Slavica. 1988. Vol. 44. P. 57–74.

Hermann Cohen 2005 – Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. R. Munk. Dordrecht: Springer, 2005.

Hingley 1983 — Hingley R. Pasternak: A Biography. New York: Knopf, 1983.

Holzhey 2005 — Holzhey H. Cohen and the Marburg School in Context // Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. Reinier Munk. Dordrecht: Springer, 2005. P. 3–37.

Hughes 1974 – Hughes O. The Poetic World of Boris Pasternak. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1974.

Hume 2000 — Hume D. A Treatise of Human Nature / Ed. by David F. Norton and Mary J. Norton. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Hume 2007 — Hume D. An Enquiry Concerning Human Understanding and Other Writings / Ed. Stephen Buckle. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Hutcheon 1984 — Hutcheon L. Narcissistic Narrative: The Metafictional Paradox. New York: Methuen, 1984.

Ivinskaya 1978 – Ivinskaya O. A Captive of Time / Transl. Max Hayward. New York: Doubleday, 1978.

Jackson 1978 — Jackson R. L. Doctor Zhivago: Liebestod of the Russian Intelligentsia // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 137–150.

Jakobson 1956 – Jakobson R. Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances // Fundamentals of Language / Ed. R. Jakobson and M. Halle. The Hague: Mouton, 1956. P. 55–82.

Jakobson 1960 — Jakobson R. Closing Statement: Linguistics and Poetics // Style in Language / Ed. Th. A. Sebeok. Cambridge, MA: Technology Press of Massachusetts Institute of Technology, 1960. P. 350–377.

Jakobson 1979 — Jakobson R. Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak // Selected Writings V: On Verse, Its Masters and Explorers / Ed. S. Rudy and M. Taylor. The Hague; Paris; New York: Mouton, 1979. P. 416–432.

Jensen 1987 – Jensen P. A. Boris Pasternak’s «Opredelenie poezii» // Text and Context. Essays to Honor Nils Ake Nilsson / Ed. P. A. Jensen. Stockholm: Almquist and Wiksell International, 1987. P. 96–110.

Kajon 2005 — Kajon I. Critical idealism in Hermann Cohen’s writings on Judaism // Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. R. Munk. Dordrecht: Springer, 2005. P. 371–394.

Kant 1996 — Kant I. Critique of Pure Reason. Transl. Werner S. Pluhar and Patricia Kitcher. Indianapolis: Hackett, 1996.

Keats 1973 — Keats J. The Complete Poems. New York: Viking Penguin, 1973.

Kluback 1989 — Kluback W. The Legacy of Hermann Cohen. Atlanta: Scholars Press, 1989.

Knobloch 2002 — Knobloch E. Leibniz’s Rigorous Foundation of Infinitesimal Geometry by Means of Riemannian Sums // Synthese. 2002. Vol. 133. No. 1–2. P. 59–73.

Kompridis 2006 — Kompridis N. Philosophical Romanticism. New York: Routledge, 2006.

Kornblatt 1992 – Kornblatt J. The Transfiguration of Plato in the Erotic Philosophy of Vladimir Solov’ev // Religion and Literature. 1992. Vol. 24. No. 2. P. 35–50.

Lamont 1977 — Lamont R. Yuri Zhivago’s «Fairy Tale»: A Dream Poem // World Literature Today. 1977. Vol. 51. No. 4. P. 517–521.

Layton 1978 — Layton S. Poetic Vision in Pasternak’s The Childhood of Luvers // Slavic & East European Journal. 1978. Vol. 22. No. 2. P. 163–174.

Lekic 1983 — Lekic M. The Genesis of the Novel «Doctor Zhivago»: Four Modes of Literary Borrowing. Ph.D. diss., University of Pennsylvania, 1983.

Lekic 1988 — Lekic M. Pasternak’s «Doctor Zhivago»: The Novel and its Title // Russian Language Journal. 1988. Vol. 42. No. 141–143. P. 177–191.

Levi 1990 — Levi P. Boris Pasternak. London: Hutchinson, 1990.

Levinas 1961 – Levinas E. Totalité et infini: Essai sur l’ extériorité. Paris: Kluver Academic, le Livre de Poche, 1961.

Levy 1996 — Levy Z. Hermann Cohen and Emmanuel Levinas // Hermann Cohen’s Philosophy of Religion: International Conference in Jerusalem / Ed. S. Moses, H. Wiedebach. Hildesheim: Georg Olms Verlag. 1996. P. 133–144.

Livingstone 1963 — Livingstone A. «The Childhood of Luvers»: An Early Story of Pasternak’s // Southern Review. 1963. Vol. 1. P. 74–84.

Livingstone 1971 — Livingstone A. Allegory and Christianity in Doctor Zhivago // Melbourne Slavonic Studies. 1971. Vol. 5–6. P. 24–33.

Livingstone 1978 — Livingstone A. Pasternak’s Last Poetry // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 166–175.

Livingstone 1979 — Livingstone A. At Home in History: Pasternak and Popper // Slavica Hierosolymitana. 1979. Vol. 4. P. 131–145.

Livingstone 1983 — Livingstone A. Affinities in the Prose of the Poets Rilke and Pasternak // Forum for Modern Language Studies. 1983. Vol. 29. No. 3. P. 274–284.

Livingstone 1985 — Livingstone A. Pasternak on Art and Creativity (Cambridge Studies in Russian Literature). Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Livingstone 1988 — Livingstone A. «Integral Errors»: remarks on the writing of Doctor Zhivago // Essays in Poetics. 1988. Vol. 13. No. 2. P. 83–94.

Livingstone 1989 — Livingstone A. Boris Pasternak. Doctor Zhivago. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Livingstone 1994 — Livingstone A. A Transformation of Goethe’s Faust // Themes and Variations: In Honor of Lazar Fleishman / Eds K. Polivanov, I. Shevelenko and A. Ustinov. Stanford, CA: Dept. of Slavic Languages and Literatures, Stanford University, 1994. P. 81–92.

Livingstone 1998 — Livingstone A. Review of Boris Pasternaks Lehrjahre: neopublikovannye filosofskie konspekty i zametki Borisa Pasternaka // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4. P. 945–946.

Livingstone 2006 — Livingstone A. Re-reading Okhrannaia gramota: Pasternak’s Use of Visuality and His Conception of Inspiration // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 262–284.

Livingstone 2006а — Livingstone A. Two Notes: How to Translate the Title «Okhrannaia gramota»; Footnote to an Epigraph // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 80–93.

Livingstone 2008 — Livingstone A. The Marsh of Gold: Pasternak’s Writings on Inspiration and Creation. Brighton, MA, 2008.

Ljunggren 1984 — Ljunggren A. Juvenilia Pasternaka. Shest’ fragmentov o Relikvimini. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 1984.

Lock 1997 — Lock Ch. Debts and Displacements: On Metaphor and Metonymy // Acta Linguistica Hafniensia. 1997. Vol. 29. P. 321–337.

Lock 1998 — Lock Ch. Roman Jakobson // Encyclopedia of Semiotics / Ed. P. Bouissac. New York: Oxford University Press, 1998. P. 327–330.

Loewen 2008 — Loewen D. The Most Dangerous Art: Poetry, Politics and Autobiography after the Russian Revolution. Lanham, MD: Lexington Books, 2008.

Lonnqvist 1993 — Lonnqvist B. From Dewdrops to Poetry: the Presence of Egorii Khrabrii in «Doctor Zhivago» // Russian Literature. 1993. Vol. 34. No. 2. P. 161–185.

Lotman 1978 — Lotman Y. Language and Reality in the Early Pasternak // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 21–31.

MacKinnon 1988 — MacKinnon J. E. From Cold Axles to Hot: Boris Pasternak’s Theory of Art // British Journal of Aesthetics. 1988. Vol. 28. P. 145–161.

Mallac 1981 — Mallac G. de. Boris Pasternak: His Life and Art. Norman: University of Oklahoma Press, 1981.

Mallac 2008 — Mallac G. de. Pasternak and Marburg // Russian Review. 1979. Vol. 38. No. 4. P. 421–433.

Marvin 2008 — Marvin M. The Language of the Muses: The Dialogue between Roman and Greek Sculpture. Los Angeles: J. Paul Getty Museum, 2008.

Malmstad 1992 — Malmstad J. Boris Pasternak – The Painter’s Eye // The Russian Review: An American Quarterly Devoted to Russia Past and Present. 1992. Vol. 51. No. 3. P. 301–318.

Mandelstam 1969 — Mandelstam O. Notes on Poetry // Pasternak: Modern Judgments / Ed. D. Davie and A. Livingstone. London: Macmillan, 1969. P. 67–72.

Masing-Delic 1977 — Masing-Delic I. Some Alternating Opposites in the Zhivago Poems. The Russian Review. 1977. Vol. 36. No. 4. P. 438–462.

Masing-Delic 1981 — Masing-Delic I. Zhivago as Fedorovian Soldier // The Russian Review. 1981. Vol. 40. No. 3. P. 300–316.

Masing-Delic 1982 — Masing-Delic I. Bergsons «Schopferische Entwicklung» und Pasternaks «Doktor Shiwago» // Literatur– Und Sprachentwicklung in Osteuropa Im 20. Jahrhundert: Ausgewahlte Beitrage Zum Zweiten Weltkongress Fur Sowjet Und Osteuropastudien / Ed. Eberhard Reissner. Berlin: Berlin Verlag, 1982. P. 112–130.

Masing-Delic 1991 — Masing-Delic I. Pasternaks naturfilosofiska vandringsdikter fran Peredlkinocykeln // Boris Pasternak och hans tid. Foredrag vid symposium i Vitterhetsakademien 28–30 maj 1990 / Ed. P. A. Jensen, P.-A. Bodin, N. A. Nilsson. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 1991. P. 27–38.

Masing-Delic 1992 — Masing-Delic I. Abolishing Death: a Salvation Myth of Russian 20th Century Literature. Stanford, CA: Stanford University Press, 1992.

Matlaw 1959 — Matlaw R. A Visit with Pasternak // The Nation. 1959. Vol. 189. No. 12. P. 134–135.

Merleau-Ponty 1964 – Merleau-Ponty M. Sense and Non-Sense (Studies in Phenomenology and Existential Philosophy). Evanston: Northwestern University Press, 1964.

Milosz 1970 — Milosz C. On Pasternak Soberly // Books Abroad. 1970. Vol. 44. No. 2. P. 200–209.

Moeller 1979 — Moeller P. U. Doktor Zhivago – en lyrikers verdensbillede // Mennesker og temaer i sovjetlitteraturen: En artikkelsamling / Eds E. Egeberg, S. Fasting, G. Kjetsaa. Oslo: Universitetsforl, 1979. P. 147–73.

Mossman 1972 — Mossman E. Pasternak’s Short Fiction // Russian Literature Triquarterly. 1972. Vol. 2. Р. 279–302.

Mossman 1989 — Mossman E. Towards a Poetics of the Novel Doctor Zhivago: The Fourth Typhus // Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley, CA: Berkeley Slavic Specialities, 1989. P. 386–397.

Muchnic 1961 — Muchnic H. From Gorky to Pasternak: Six Writers in Soviet Russia. New York: Random House, 1961.

Nilsson 1978 – Nilsson N. A. Life as Ecstasy and Sacrifice: Two Poems by Boris Pasternak // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. 51–67. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. Rev. version. P. 51–67.

Nilsson 1995 – Nilsson N. A. Pasternak’s My Sister – Life: The Faustian Connection // Freedom and Responsibility in Russian Literature: Essays in Honor of Robert Louis Jackson / Ed. Elizabeth Cheresh Allen and Gary Saul Morson Evanston, IL: Northwestern University Press, 1995. P. 199–212.

Obolensky 1978 – Obolensky D. The Poems of «Doctor Zhivago» // In Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 151–165.

O’Connor 1988 – O’Connor K. T. Boris Pasternak’s My Sister – Life. The Illusion of Narrative. Ann Arbor, MI: Ardis, 1988.

Payne 1961 — Payne R. The Three Worlds of Boris Pasternak. Bloomington: Indiana University Press, 1961.

Pasternak 1989 – Boris Pasternak and His Times: Selected Papers from the Second International Symposium on Pasternak / Ed. L. Fleishman. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1989.

Pasternak E. B. 1990 — Pasternak E. B. Boris Pasternak: The Tragic Years 1930–60 / Transl. Michael Duncan. Poetry transl. Ann Pasternak Slater and Craig Raine. London: Collins Harvill, 1990.

Plato 2005 — Plato. The Collected Works of Plato / Ed. E. Hamilton and H. Cairns. New York: Pantheon, 2005.

Plotinus 1966 — Plotinus. Enneads. In Seven Volumes / Ed. and transl. A. H. Armstrong. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1966.

Pollack 2006 — Pollack N. Pasternak’s Botanical Parsings // Eternity’s Hostage: Selected Papers from the Stanford International Conference on Boris Pasternak, May 2004. In honor of Evgeny Pasternak and Elena Pasternak / Ed. L. Fleishman. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 94–115.

Poma 1997 — Poma A. The Critical Philosophy of Hermann Cohen: La Filosofia Critica Di Hermann Cohen / Transl. John Denton. Albany: State University of New York Press, 1997.

Poma 2006 – Poma A. Yearning for Form and Other Essays on Hermann Cohen’s Thought. Dordrecht: Springer, 2006.

Pomorska 1973 — Pomorska K. Music as theme and constituent of Pasternak’s poems // Slavic Poetics. Essays in Honor of Kiril Taranovsky / Ed. R. Jakobson, C. H. van Schooneveld, D. S. Worth. The Hague, Paris: Mouton, 1973. P. 333–349.

Pomorska 1975 — Pomorska K. Themes and Variations in Pasternak’s Poetics. Lisse: Peter de Ridder Press, 1975.

Renz 2005 – Renz U. Critical idealism and concept of culture: philosophy of culture in Hermann Cohen and Ernst Cassirer // Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. Reinier Munk. Dordrecht: Springer, 2005. P. 327–353.

Rilke 1990 — Rilke R. M. The Notebooks of Malte Laurids Brigge / Transl. Stephen Mitchell. New York: Vintage, 1990.

Rilke 2008 — Rilke R. M. Poems, 1906 to 1926 / Transl. and introd. J. B. Leishman. New York: Ballou Press, 2008.

Rowland 1967 — Rowland M., Rowland P. Pasternak’s «Doctor Zhivago». Carbondale: Southern Illinois University Press, 1967.

Rudova 1994 — Rudova L. Pasternak’s Short Fiction and the Cultural Vanguard. New York: Peter Lang, 1994.

Rudova 1997 — Rudova L. Understanding Boris Pasternak. Columbia: University of South Carolina Press, 1997.

Runes 1984 — Runes D. D. Dictionary of Philosophy, Revised and Enlarged. Totowa, NJ: Rowman & Allenheld, 1984.

Russian Formalist Criticism 1965 – Russian Formalist Criticism: Four Essays / Ed. Leon L. T., Reis M. J. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965.

Schäfer 1997 — Schäfer J. Tod und Trauer. Rilke’s «Requiem» // Grenzgänger: Haben als hätten wirnicht in Literatur und Religion. Essays. New York: Peter Lang, 1997. P. 193–208.

Sendelbach 2001 — Sendelbach D. Review of Boris Pasternaks Lehrjahre: neopublikovannye filosofskie konspekty i zametki Borisa Pasternaka // Slavic & East European Journal. 2001. Vol. 45. No. 4. P. 764–765.

Sendich 1990 — Sendich M., Greber E. Pasternak’s Doctor Zhivago: An International Bibliography of Criticism (1957–1985). East Lansing, MI: Published by the Russian Language Journal, 1990.

Sendich 1991 — Sendich M. Boris Pasternak: A Selected Annotated Bibliography of Literary Criticism (1914–1990) // Russian Language Journal. 1991. Vol. 45. No. 150. P. 41–259.

Sendich 1991а — Sendich M. Boris Pasternak in Literary Criticism (1914–1990): An Analysis // Russian Language Journal. 1991. Vol. 45. No. 151–152. P. 129–183.

Sendich 1994 — Sendich M. Boris Pasternak: A Reference Guide. New York: G. K. Hall, 1994.

Sergay 2008 — Sergay T. D. Boris Pasternak’s «Christmas Myth»: Fedorov, Berdiaev, Dickens, Blok. Ph.D. Diss, Yale University, 2008.

Severnyi sbornik 2000 – Severnyi sbornik: Proceedings of the NorFa Network in Russian Literature 1995–1999 / Ed. Jensen P. A., Lunde I. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 2000.

Shklovsky 1965 – Shklovsky V. Art as Technique // Russian Formalist Criticism: Four Essays / Ed. L. T. Leon, M. J. Reis. Lincoln: University of Nebraska Press, 1965. P. 3–24.

Shklovsky 1988 – Shklovsky V. Art as Technique // In Modern Criticism and Theory: A Reader / Ed. D. Lodge / Transl. L. T. Leon, M. J. Reis. London: Longmans, 1988. P. 16–30.

Shore 1979 — Shore R. A Note on the Literary Genesis of Doctor Zhivago // Ulbandus Review. 1979. Vol. 2. No. 1. P. 186–193.

Simmons 1988 — Simmons C. An Autobiography for the Twentieth Century: Pasternak’s Okhrannaia gramota // Russian Language Journal. 1988. Vol. 42. No. 141–143. P. 169–175.

Solomon 2005 — Solomon N. Cohen on Antonement, Purification and Repentance // Hermann Cohen’s Critical Idealism / Ed. Reinier Munk. Dordrecht: Springer, 2005. P. 395–411.

Solovyov 2000 — Solovyov V. S. Politics, Law, and Morality: Essays / Ed. and transl. V. Wozniuk. Foreword by G. S. Morson. New Haven, CT: Yale University Press, 2000.

Stepun 1978 — Stepun F. Boris Pasternak // Pasternak. A Collection of Critical Essays / Ed. V. Erlich. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1978. P. 110–125.

Struve 1970 — Struve G. The Hippodrome of Life: The Problem of Coincidences in Doctor Zhivago // Books Abroad. 1970. Vol. 44. No. 2. P. 231–236.

Taranovsky 1981 — Taranovsky K. On the Poetics of Boris Pasternak. Russian Literature. 1981. Vol. 10. No. 4. P. 339–357.

Text and Context 1987 – Text and Context: Essays to Honor Nils Ake Nilsson / Ed. R. Jakobson. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 1987.

Themes and Variations 1994 – Themes and Variations: In Honor of Lazar Fleishman / Ed. Polivanov K., Shevelenko I., Ustinov A. Stanford, CA: Dept. of Slavic Languages and Literatures, Stanford University, 1994.

Traiger 2006 – Traiger S. The Blackwell Guide to Hume’s Treatise. Oxford: Blackwell, 2006.

Tsvetaeva 1969 — Tsvetaeva M. A. Downpour of Light // Pasternak: Modern Judgments / Ed. D. Davie, A. Livingstone. London: Macmillan, 1969. P. 42–66.

Tsvetaeva 1980 — Tsvetaeva M. A. Captive Spirit: Selected Prose / Transl. J. M. King. Ann Arbor: Ardis, 1980.

Vuletić 2004 — Vuletić I. Marginal notes on Boris Pasternak’s Detstvo Ljuvers // Russian Literature. 2004. Vol. 56. No. 4. P. 483–498.

Weststeijn 1982 – Weststeijn W. G. Metaphor and Simile in Doktor Živago // Essays in Poetics. 1982. Vol. 10. No. 2. P. 41–57.

Weststeijn 1983 — Weststeijn W. G. Poets are not Aphasics. Some Notes on Roman Jakobson’s Concept of the Metaphoric and Metonymic Poles of Language // Dutch Contributions to the Ninth International Congress of Slavists, Kiev, September 6–14, 1983 / Ed. International Congress of Slavists and A. G. F. van Holk. Amsterdam: Rodopi, 1983. P. 125–146.

Witt 2000 — Witt S. Creating Creation: Readings of Pasternak’s Doktor Živago. Stockholm: Almqvist and Wiksell International, 2000.

Zamyatin 1970 — Zamyatin E. The New Russian Prose // A Soviet Heretic: Essays by Evgeny Zamyatin / Ed. and transl. Mirra Ginsburg. Chicago: University of Chicago Press, 1970. P. 92–106.

Zelinsky 1975 — Zelinsky B. Selbstdefinitionen der Poesie bei Pasternak // Zeitschrift fur Slavische Philologie. 1975. Vol. 38. P. 268–278.

Zholkovsky 1984 — Zholkovsky A. The «sinister» in the poetic world of Pasternak // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1984. Vol. 29. P. 109–131.

Zholkovsky 1984а – Zholkovsky A. Themes and Texts: Toward a Poetics of Expressiveness. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

1

Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений с приложениями в 11 томах. М.: Слово, 2003–2005. Далее произведения Пастернака, включая отрывки из «Доктора Живаго», воспоминаний, статей и писем, цитируются по этому изданию с указанием тома и страниц в скобках, соответственно римскими и арабскими цифрами.

2

Сенделбах подчеркивает важность выхода в свет «Неопубликованных философских конспектов» для более глубокого понимания всего творчества Пастернака: «Широта и глубина охвата в этом сборнике напоминает читателю о том, что Пастернак не просто баловался философией, а был настоящим ученым, причем весьма плодовитым. Чтобы лучше понять Пастернака-писателя, необходимо понять Пастернака-философа» (Sendelbach 2001, 764; здесь и далее в цитатах из англоязычных работ перевод мой. – Е. Г.).

3

Ливингстон так говорит о значении этого двухтомника: «В любом случае сам пыл, с которым он изучал философию, наводит на романтическую мысль: он мог бы стать профессиональным философом. С потрясением понимаешь, что философия давалась ему прекрасно, все эти конспекты – „первоклассные“» (Livingstone 1998, 946). Читаем у Сенделбах: «Иными словами, этот сборник позволяет читателю проникнуть в мировоззрение Пастернака и в мировоззрение тех, кто способствовал его формированию, – его преподавателей философии» (Sendelbach 2001, 746).

4

Об отсутствии однозначных выводов о роли Рильке в творчестве Пастернака см.: (Lehrjahre I: 12), а также (Barnes 1972), (Livingstone 1983) и (Gifford 1990).

5

См.: (Замятин 1923).

6

См. высказывания самого Пастернака о раннем творчестве, когда он говорит, что «Охранная грамота» «испорчена ненужной манерностью, общим грехом тех лет» (III: 295).

7

Исторический контекст «Заметок о прозе поэта Пастернака» Р. Якобсона (1935) приведен у К. Барнса по ходу рассказа о выходе «Охранной грамоты» на чешском языке (Barnes 1998, 111). В послесловии к чешскому изданию Якобсон приводит свою знаменитую оппозицию между метафорой и метонимией, которые, согласно его аргументации, были определяющими для стилей и Маяковского, и Пастернака. Сам Пастернак, разумеется, всегда утверждал, что на его творчество глубочайшее влияние оказали русские символисты: «Глубина и прелесть Белого и Блока не могли не открыться мне. Их влияние своеобразно сочеталось с силой, превосходившей простое невежество» (III: 159).

8

О Дмитрии Самарине и о его роли как возможного прототипа Юрия Живаго см.: (Поливанов 2006, 450–466).

9

Существует некая скрытая связь между упоминаемым Пастернаком Café Grec и «Одой греческой вазе» Джона Китса; достаточно вспомнить пастернаковскую строчку «Я не мог позабыть о слышанном, и мне жалко было городка, которого, как я думал, мне никогда, как ушей своих, не видать» (III: 166). См. знаменитую строфу Китса: «Чей это городок на берегу / И на горе высокий этот вал, / Зачем молитвенный спешит народ? / О этот город, утро на лугу, / И нет здесь никого, кто б рассказал, / Зачем так грустен этот хоровод» (перевод В. Комаровского).

10

В письмах Александру Штиху, написанных 17 и 19 июля 1912 года, Пастернак подчеркивает, что он не только был принят в доме Германа Когена, но и получил приглашение остаться преподавать в Марбургском университете (VII: 124–29).

11

См., например, как де Маллак отслеживает в творчестве Пастернака «дихотомии, пронизывающие кантианскую философскую систему» (Mallac 1979, 426), утверждение Гиффорда о том, что «философия является приложением к пастернаковской поэзии и прозе» (Gifford 1977, 27), или непреклонность Мучник, подчеркивающей, что «философ-отступник» Пастернак тем не менее «сохранил интерес к отвергнутой им научной дисциплине» (Muchnic 1961, 390). Не менее красноречиво в этом отношении звучит вывод де Маллака о вторичности роли философии в творчестве поэта: «Из всех событий и впечатлений, которым суждено было оказать влияние на Пастернака во время его пребывания в Марбурге, самым значимым, несмотря ни на что, стала неразделенная любовь» (Mallac 1981, 65). Учитывая настойчивость, с которой де Маллак рассматривал произведения Пастернака в философском контексте, такой вывод представляется подтверждением неуверенности и неполноты, характерных для обсуждений влияния философии на творчество Пастернака.

12

«Я ни тогда, ни потом, никогда не любила, когда целовались, всегда – когда расставались. Никогда не любила – когда садились, всегда – когда расходились» (Цветаева 1979, II: 261–262).

13

В этой работе мы намеренно уходим от обсуждения влияния Рильке и общности поэтических образов – не в силу их незначительности, а по той причине, что рассматриваемый здесь философский контекст делает это влияние еще более значимым и требующим самого тщательного рассмотрения. Поверхностные совпадения вряд ли могут объяснить всю глубину присутствия Рильке в мире Пастернака. Тем не менее при обсуждении влияния философии после Марбурга невозможно не вспомнить размышления Рильке, записанные им в ходе работы над «Дуинскими элегиями» и собранные Дж. Лейшманом, включая следующее высказывание: «…ему были нужны постоянные напоминания о человеческом прошлом и о напряженном человеческом существовании, но при этом ему необходимо было оставаться избавленным от отвлекающих личных встреч. Окруженный духами усопших, вещами, напоминавшими о долгой череде людей, пользовавшихся ими и любившими их, тающим настоящим, утекающим в прошлое, и прошлым, перетекающим в настоящее, он с большей легкостью достигал цели, легче взывал…» (Rilke 2008, 48–49).

14

Критики поначалу склонны были считать, что рассказ Пастернака в «Охранной грамоте» о его отношениях со Скрябиным и Когеном исторически правдив, однако в последние несколько десятилетий стало ясно, что его воспоминания далеко не всегда точны. Например, Пастернак покончил с музыкой не столь внезапно, как он сам утверждает, а приглашение и предложение Когена относятся не к июню 1912 года, то есть не к тому месяцу, когда Пастернака посетила его первая любовь, Ида Высоцкая (Пастернак Е. Б. 1989, 111–115, 156–162).

15

См. у (Clowes 2002) многосторонний анализ связанной с политическими соображениями уклончивости Пастернака при написании «Охранной грамоты». Противоположную точку зрения – о прямолинейности «Охранной грамоты» – см. у Быкова: это «был честный разговор о времени и о себе» (Быков 2006, 434).

16

Заметим также нарочитую «уклончивость» Пастернака в описании того, что происходило с ним после встречи со Скрябиным. Он подчеркивает, например, что в тот раз он намеренно шел домой переулками, еще не готовый вновь вернуться на главные улицы: «Я шел переулками, чаще надобности переходя через дорогу» (III: 156). Поморска (Pomorska 1975) упускает из рассмотрения образную сторону этих описаний.

17

Как упоминал Пастернак, уходя от Скрябина, он испытывал противоречивые чувства: «Что-то подымалось во мне. Что-то рвалось и освобождалось. Что-то плакало, что-то ликовало» (III: 155). Описывая свой разрыв с философией, он скорее подчеркивает свой энтузиазм, чем противоречивость чувств: «Я переживал изученье науки сильнее, чем это требуется предметом» (III: 182–183; курсив мой. – Е. Г.).

18

О преодолении Пастернаком скрябинского «сверхчеловека» в себе и соответствующего этому персонажу полета на собственных крыльях пишет Жолковский: он отмечает, что в поздний период творчества у Пастернака ставится больший акцент на падении с облаков, чем на стремление вверх, в небо (Жолковский 1994, 285). Вместе с тем можно прийти к выводу, что только в начале его творческого пути образ расправленных крыльев связан напрямую с фигурой Скрябина. В дальнейшем это ощушение трансформируется не столько в описания собственных состояний, сколько в образы птиц или летчика, «уходящего в облака».

19

Поморска приводит аргументы в пользу противоположной точки зрения (Pomorska 1975, 66ff).

20

Об этом чувстве единения Пастернака с Москвой см.: (Быков 2006, 36).

21

Евгений Борисович Пастернак утверждает, что в отличие от символистов, использовавших данный троп для передачи взаимосвязей, Пастернак применял его в значении «растворения» или «исчезновения» (Пастернак Е. Б. 1997, 662).

22

Об описании тающего и ломающегося льда на Каме и растущей, раскрывающейся «душе» в «Детстве Люверс» (см. главу 6 данной книги).

23

Образ освобожденных и расправленных крыльев угадывается и в сравнении собственных творческих предпочтений Пастернака с пристрастиями читателей, открывающих его «Охранную грамоту»: «…я и в жизни оживал целиком лишь в тех случаях, когда […] вырывалось на свободу всей ширью оснащенное чувство» (III: 150).

24

См. в Lehrjahre комментарии Пастернака о душе (Ψυχή) у Платона как о неисчерпаемом порыве к движению: «= начало самоопределяемого движения. (Одушевл<енное> отлич<ается> от неодушевленного тем, что носит в себе источник своих движений.) Ψ<υχή> (как самостоятельно движущееся) движется всегда, не может сама себя остановить; ее жизнь неистребима. Ψ<υχή> начало движения других предметов, след<овательно> не мож<ет> само иметь начало. Немыслимо прекращение безусловного движения. Ergo – бессмертна» (Lehrjahre I: 361).

25

См.: (Там же: 82). См. также: (Tropp 1996, 151) и (Clowes 2002).

26

В письме от 5 июля 1912 года Пастернак пишет: «Вчера был банкет в честь Когена. Было торжественно, тепло, вдохновенно, вкусно, светло, многолюдно, обширно. Чокался с ним» (VII: 116). В этом же письме Пастернак очень лестно отзывается о Кассирере и сообщает о намерении встретиться с ним в Берлине – в основном по той причине, что и Коген собирается поехать туда.

27

См.: (Sendelbach 2001, 764).

28

О взаимовлиянии литературы и философии см.: (Lehrjahre I: 28–47).

29

Об этой сквозной теме у Пастернака см.: (Фатеева 2003, 62–63), (Pollack 2006, 94–115).

30

Эта строка представлена в позднем варианте «Эдема»: «Когда за лиры лабиринт» (I: 326).

31

То же убеждение явственно следует из еще одного раннего программного стихотворения «Весна» (1914), где поэзия представлена губкой, положенной «меж зелени клейкой» и передающей голоса погруженной в себя природы, недоступные слуху (I: 90–92).

32

О пастернаковском обыгрывании ботанических коннотаций, связанных с фамилией и ее многоуровневыми отсылками – поэт, растение, стихотворение, – равно как и о двойственном значении слова «лист» (лист растения и страница книги) в поэзии Пастернака см.: (Фатеева 2003, 62). Также см. у Быкова отображение разговоров в семье Пастернака на тему его влюбленности в 1917 году в Елену Виноград, невесту Сергея Листопада: «Почти комическое совпадение фамилий – огородное растение влюбилось в садовое» (Быков 2006, 136).

33

См. альтернативную интерпретацию, основанную на тезисе окончательного разрыва Пастернака с философией, в работе Ф. Бьорлинг (Björling 2006, 298ff).

34

О поэтической тематике Пастернака, его «автометафоре» «помещения души в листья и зелень» см.: (Фатеева, указ. соч.).

35

Обсуждая данный образ, Бьорлинг подчеркивает смешение временных и вневременных сторон в чувственном восприятии, но в отличие от нашего исследования она делает акцент на образе папоротника как на отражении решения Пастернака окончательно бросить философию, не связывая описание роста с проявлением нового, преображенного внутреннего состояния: «Вегетативное мышление предполагает наличие не абстрактного пространства логической мысли, но физического пространства, заполненного своевременно прекращающимся беспорядочным ростом. Неспособность Пастернака оставаться в логическом пространстве концептов и категорий передается метафорой гротескного растения, бесконтрольно заполоняющего собой ограниченное пространство комнаты. Данная метафора служит пояснением тому, что, даже с головой окунувшись в философию и логику, Пастернак все равно не мог успокоиться и запереть себя в рамках вневременного онтологического дискурса» (Björling 2006, 298). О тесной и неразрывной связи философии и поэзии для Пастернака на ранних этапах его творчества см.: (Флейшман 1993, 59–74).

36

Читаем в трактате Плотина «О природе, созерцании и едином»: «Поэтому ее [природы] производство оказалось у нас созерцанием; собственно, оно есть результат созерцания, пребывающего созерцанием не потому, что делает что-то иное, а поскольку производит в силу того, что оно – созерцание» (Плотин 2005, 500).

37

Грин и Депью так объясняют эту «приверженность эпигенезу со стороны Канта»: «Под влиянием внешних обстоятельств одна часть причинно-следственной цепочки, безусловно, может вызвать развитие другой. […] Однако, по всей видимости, в случае живого создания существование и сбалансированное функционирование каждой части зависит от предшествующего или одновременного существования всех других частей, как, например, существование листьев дерева зависит от его ветвей, а ветви в свою очередь зависят от листьев» (Grene, Depew 2004, 97).

38

См. у Дорцвайлера анализ влияния философии Лейбница на Пастернака (Dorzweiler 1993, 25–31).

39

Историки философии, как правило, подчеркивают, что отцом «Натурфилософии» и «Философии природы» Шеллинга явно был Лейбниц, «любимец романтической эпохи»: «Великим предшественником органической теории природы был этот старый заклятый враг картезианства: Лейбниц. Но это был не экзотерический Лейбниц-монадолог, который считал духовное и физическое двумя отдельными мирами, а эзотерический Лейбниц-монадолог, для которого материя была лишь видимостью витальной силы. Совершенно неслучайно Гердер и Шеллинг преднамеренно и очевидно возродили идеи Лейбница. Что примечательно, этот архидогматик, недавно погребенный Кантом, снова воскрес. Наконец-то час Лейбница настал; несмотря на пышный барочный парик, он стал любимцем романтической эпохи» (Beiser 2004, 141). См. также главу Эванс-Ромэйн о «Пастернаке и немецком романтизме» (Evans-Romaine 1997, 1–43).

40

Всего несколькими днями ранее Пастернак еще надеялся, что неокантианство Когена сыграет для него в будущем основополагающую роль. В письме от 5 июня 1912 года он пишет: «Мне надо плюнуть на всяких Лейбницев и математику и философию как предмет вообще – и отдаться исключительно изучению его системы» (VII: 105). Схожий взгляд высказан в письме к родителям от 22 июня 1912 года (VII: 113).

41

Как отмечает Флейшман, Густав Шпет был последователем Лейбница и противником Канта, считая последнего ответственным за возникновение таких направлений современной мысли, как «эмпиризм, субъективизм, релятивизм и пр.». Что касается Платона, Шпет считал Лейбница философом, воспринявшим все потенциально-имплицитное в платонизме, а Канта винил в том, что тот вернул в обиход все негативные подходы к Платону, см.: (Поливанов 1993) и (Lehrjahre I: 25).

42

О важности Лейбница для Пастернака в 1910–1911 годах см.: (Lehrjahre I: 25–28). Собственные воспоминания Пастернака о его курсовой работе по Лейбницу возникают в контексте поворотной встречи с Самариным в «Café Grec», где «поперек павильона протянулся кусок гегелевской бесконечности», а сам Самарин «соскочил с Лейбница и математической бесконечности на диалектическую» (III: 165). В «Охранной грамоте» Пастернак отмечает, что в XVIII веке Ломоносов учился вместе с Кристианом фон Вольфом, учеником Лейбница.

43

Иоганн Фридрих Гербарт (1776–1841) был немецким философом, чья трактовка Лейбница повлияла на неокантианские представления о психологии и образовании, см.: (Davidson 1906). Во время учебы в Москве Пастернак пользовался учебником «Введение в философию» Г. И. Челпанова, коллеги и друга Шпета.

44

Разметка в цитатах соответствует той, которая принята у редакторов Lehrjahre, – она показывает сокращения в записях Пастернака.

45

Пастернак не мог не знать, что представления Лейбница об объединении и взаимодействии человеческих побуждений через постижимые разумом силы природы или материальные монады не встретили теплого приема ни у Канта, ни у его последователей.

46

Дорцвайлер (Dorzweiler 1993) аргументированно доказывает, что влияние Лейбница на Пастернака в области философии было значительным и, возможно, решающим.

47

См. заметку Кудрявцевой о том, что в работе Когена 1893 года речь идет об инфинитезимальном методе (Кудрявцева 2001, 64). Она, однако, забыла упомянуть, что в этой работе Коген пишет о Лейбнице. Как отмечает Пома в книге о Когене, инфинитезимальный метод Лейбница полностью раскрыл свой потенциал не только «в приложении к алгебре и геометрии» и к «вопросам механики», но также «метод его представляет собой принцип реальности природы» (Poma 1997, 39–40).

48

Философам Лейбниц известен как создатель не только «инфинитезимальной геометрии», но также «теории бесконечно малых и бесконечных количеств […] теории неделимых атомов» (Knobloch 2002, 59). Читаем также: «Позже Декарт вводит понятие функции как аналитического выражения, которое […] становится центральным понятием всей математики конца XVII – середины XX в. Лейбниц его уточняет. Он же в конце века алгоритмизирует инфинитезимальные методы, о чем более подробно будет рассказано далее» (Полякова 2015, 13–14).

49

См. многократно звучавшие утверждения историков философии, что отцом «Натурфилософии» и «Философии природы» Шеллинга однозначно был Лейбниц, «любимец романтической эпохи» (Beiser 2004, 141).

50

Об этом удивительном взаимовлиянии литературы и философии см.: (Lehrjahre I: 28–47).

51

О роли Льва Толстого в прозе Пастернака см.: (Гаспаров Б. 1992).

52

Анализируя роль природы в «Докторе Живаго», Витт пишет, что Пастернак, вслед за Соловьевым, соединяет мысли Шеллинга и Дарвина, поскольку Соловьев брал «много примеров из работ „великого Дарвина“» и, как и Шеллинг, считал «искусство своего рода продолжением» природы, причем особо подчеркивал роль искусства как эволюции, «продолженной человеком» (Witt 2000, 116). Расширяя, однако, список философских отсылок, предложенных Витт, можно включить и Лейбница (повлиявшего на натурфилософию Шеллинга) в число неназванных голосов, которые звучат в голове у Юрия, когда «в размышлениях доктора Дарвин встречался с Шеллингом, а пролетевшая бабочка с современной живописью, с импрессионистическим искусством» (IV: 344).

53

Пастернак изучал Платона с Лопатиным в 1909/10 году и на семинарах с Кубицким в 1910/11‐м (Lehrjahre I: 353, 366), а впоследствии ссылался на Платона в контексте работ Когена (весна 1911, Там же: 356). См. также замечание Флейшмана об уникальном характере этого ряда философов в (Там же: 127–131).

54

Скорее всего, над рефератом о Дэвиде Юме Пастернак продолжал работать весной 1910 года (Fleishman, Lehrjahre I: 121).

55

В 1931 году отдельные номера журнала «Красная новь», в которых публиковалась «Охранная грамота», были запрещены к распространению (Blum 2003). Подробнее об отвержении советской критикой этих воспоминаний см.: Флейшман (1984, 55–57); а также комментарии в ПСС (III: 553). По мнению Флейшмана, из‐за «Охранной грамоты» конфликт Пастернака с официальной линией стал неизбежным (Флейшман 1984, 55).

56

Ср.: «Нечто вроде академии… сформировалось вокруг издательства „Мусагет“ после его открытия осенью 1909 года. Особой притягательностью собраний в „Мусагете“ являлся их германский уклон» (Barnes 1989, 95, 121; Lehrjahre I: 143). См. также: (Давыдов 2009, 8).

57

В. Эрлих утверждает, что метонимия Пастернака представляет собой разновидность метафоры (Эрлих 1979, 281–288). М. Гаспаров после количественного анализа поэзии Маяковского и Пастернака оспаривает позицию Якобсона (Гаспаров М. 1995), Фатеева вводит понятие «метатропов» (или интертекстуальных тропов) (Фатеева 2003, 17–19), и Вулетич аргументированно возражает против позиции Якобсона (Vuletić 2004). Затем Клинг, подчеркивая, что «диалог между Пастернаком и символизмом продолжался на протяжении почти всего ХХ века», ставит под вопрос утверждение Флейшмана, что Пастернак относится к футуристам (Клинг 1999, 37; Флейшман 1998). Фарыно пишет о метафоричности Пастернака (Фарыно 1993); Горелик – о его постсимволистской мифопоэтике (Горелик 2000). Но такие критики, как Рудова, видят в стиле Пастернака «влияние кубофутуристической живописи, поскольку этот стиль так изобилует метонимией […]» (Rudova 1997, 60–61).

58

Эрлих, анализируя стихотворение «Марбург», упоминает о проницательном анализе Якобсона, но при этом подчеркивает, что субъект не ослабляется, а скорее отождествляется с окружающими его предметами (Эрлих 1979, 282).

59

Степун соглашается с точкой зрения Якобсона и одновременно отрицает ее, настаивая на том, что образность поэта расширяет его «я»: «Поэзия же Пастернака, отнюдь не отталкиваясь от метафоричности, жива, прежде всего, как выражается Якобсон, „метонимическими рядами“. […] Якобсон отмечает, что на первый взгляд может показаться, что за ассоциативным ливнем пастернаковских стихов исчезает собственное „я“ поэта, но что это неверно, так как самые заумные образы Пастернака являются, в сущности, метонимическими спутниками, а то и отражениями самого поэта» (Степун 1962, 51).

60

Признавая неокантианские корни мировоззрения Пастернака, Степун тем не менее подчеркивает «внутреннюю связь Пастернака с символизмом», но при этом не отрицает и его связь с футуризмом, подчеркивая, однако, что до 1940 года «с Маяковским, как и с целым рядом других поэтов, Пастернака тесно связывало искание и обретение новых поэтических форм, ведущих дальше того, что было найдено уже символистами. Это новое определяется понятием экспрессионизма, который в начале ХХ столетия оказался господствующим стилем во всех европейских странах» (Степун 1962, 49–51). См. также замечания Хейсти о «метафорических взрывах у Пастернака» и «фотографических снимках» (Hasty 2006, 116–132), а также мнение Бьорлинга о метафоричности раннего Пастернака (Björling 2006, 285–303).

61

О названии статьи см.: (Barnes 1998, 111): «„Вассерманова реакция“ (подразумевается медицинский анализ на наличие антител к сифилису) представляет собой язвительную нападку на бывшего поэта-символиста Вадима Шершеневича, недавно переметнувшегося к футуристам».

62

Ср.: «…Противопоставление метафоры по сходству метафоре по смежности (с ее „чертой принудительности и душевного драматизма“) в „Вассермановой реакции“ (1914) может быть далеким отзвуком критики теории абстракций в книге „Понятие субстанции и понятие функции“ Эрнста Кассирера» (Lehrjahre I: 132–133).

63

Свои полемические памфлеты Пастернак опубликовал в 1914 году, в первом и втором номерах «Центрифуги», органа новаторского кружка футуристов, противостоявшего Маяковскому. Ср. у Ливингстон: «„Черный бокал“ – вторая опубликованная статья Пастернака. Ей предшествует лишь одна, вышедшая в 1914 году под названием „Вассерманова реакция“» (Livingstone 2008, 69).

64

См. у Барнса: «Его полемическая статья „Вассерманова реакция“ была типично пастернаковским уклончивым откликом на заказ Боброва, одновременно в ней были подняты вопросы, связанные с его собственным творчеством. В данном случае конкретная задача состояла в том, чтобы уничтожить репутацию Шершеневича как поэта» (Barnes 1989, 166).

65

См. утверждение Жака Деррида: «Хотя эти фигуры речи, которые здесь нам навязываются, эти отражения и копии нужно принимать с осторожностью, так как воображаемость (Bildlichkeit: метафорическая репрезентация, изображение, изобразительная репрезентация), которая окрашивает их применение, может просто сбить с пути (irrefuhren). Таким образом, метафора, во всех смыслах этого термина, соблазнительна. Феноменологическая речь сопротивляется этому соблазну» (Деррида 1999, 155).

66

О роли метафор в метонимической мотивировке Пастернака см.: (Жолковский 2011, 23).

67

См.: (Клинг 2002, 33) о влиянии на Пастернака Брюсова с его идеей поэта как теурга.

68

В «Детстве Люверс» отсылка к слову «затворница» загадочна и неоднозначна. Женя наблюдает за появлением трех дам в черном, и среди многих возможных смыслов речь может идти также о «смуглой» возлюбленной-душе из Песни Песней Соломона.

69

В «Докторе Живаго» зловещее предчувствие будущего – видения азиатской части России (пространства, где Живаго будет блуждать после революции), показанные через образ затворницы, полубезумной матери Евграфа: «Княгиня – затворница. Она безвыездно живет с сыном в своем особняке на окраине Омска на неизвестные средства. […] И вот все последнее время у меня такое чувство, будто своими пятью окнами этот дом недобрым взглядом смотрит на меня через тысячи верст, отделяющие Европейскую Россию от Сибири, и рано или поздно меня сглазит» (IV: 71).

70

В 1957 году в стихотворении «После перерыва» образ затворника напрямую связан с литературным творчеством (II: 176), а в стихотворении «За поворотом» загадочная певчая птица, хранительница неведомого будущего, также «не пускает на порог / Кого не надо» (II: 187–188).

71

Флейшман подчеркивает связь между этой позицией 1914 года и конфронтацией Пастернака с футуризмом и принципом «социального заказа» в искусстве в середине 1920‐х годов. Более того, то, что Пастернак поддержал В. Полонского в его полемике с ЛЕФом, следует рассматривать именно в контексте неприятия рыночных метафор, высказанного изначально в «Вассермановой реакции». См.: (Флейшман 1980, 72).

72

Витт подчеркивает, что «акцент на „увидеть“ в связи с творческим даром отмечали многие исследователи» (2000, 32), и утверждает далее, что Юрий Живаго «пишет стихи так же, как художник – этюды» (Witt 2000, 34).

73

(Платон 1994, III: 597а–598b).

74

«Нет ничего в разуме, что не приходит через чувственное восприятие» (лат.).

75

Ср.: «Отбрасывайте постепенно от вашего эмпирического понятия тела все, что есть в нем эмпирического: цвет, твердость или мягкость, вес, непроницаемость; тогда все же останется пространство, которое тело (теперь уже совершенно исчезнувшее) занимало и которое вы не можете отбросить. Точно так же если вы отбросите от вашего эмпирического понятия какого угодно телесного или нетелесного объекта все свойства, известные вам из опыта, то все же вы не можете отнять у него то свойство, благодаря которому вы мыслите его как субстанцию или как нечто присоединенное к субстанции (хотя это понятие обладает большей определенностью, чем понятие объекта вообще). Поэтому вы должны под давлением необходимости, с которой вам навязывается это понятие, признать, что оно a priori пребывает в нашей познавательной способности» (Кант 1994, 33).

76

Читаем у Канта: «Страсть к расширению [знания], увлеченная таким доказательством могущества разума, не признает никаких границ. Рассекая в свободном полете воздух и чувствуя его противодействие, легкий голубь мог бы вообразить, что в безвоздушном пространстве ему было бы гораздо удобнее летать. Точно так же Платон покинул чувственно воспринимаемый мир, потому что этот мир ставит узкие рамки рассудку, и отважился пуститься за пределы его на крыльях идей в пустое пространство чистого рассудка» (Кант 1994, 35).

77

Пома приходит к следующему выводу о взаимоотношениях между платоновским «учением об идеях» и этическими категориями Когена: «По мнению Когена, Платон не дал удовлетворительного ответа на этот вопрос; возможно, что дать его невозможно вовсе, однако сама постановка проблемы и то, как именно она поставлена, имеет важное значение для критической философии» (Poma 2006, 179–180).

78

ἐγερτικὰ здесь «пробужение разума»; ὁλκὸν ἐπὶ τὴν οὐσίαν ἢ παρακλητικὰ τῆς διανοίας – притягивать к сущему и взывать к дискурсивной мысли.

79

У Канта в «Критике чистого разума» время, в отличие от пространства, названо формой внутренней интуиции или «внутреннего состояния»: «Время есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т. е. созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния. В самом деле, время не может быть определением внешних явлений: оно не принадлежит ни к внешнему виду, ни к положению и т. п.; напротив, оно определяет отношение представлений в нашем внутреннем состоянии» (Кант 1994, 55).

80

Привычка Пастернака одновременно и оглашать, и «маскировать» свои самые поразительные мысли лучше всего описана им самим, но обычно эту скрытность относят к более позднему периоду его творчества. Так, Гладков вспоминает слова Пастернака, когда тот готовился к работе над романом: «Меня сейчас влечет к себе в поэзии точность, сила и внутренняя сдержанность, прячущая все неостывшее и еще дымящееся личное, все невымышленное реальное и частное в знакомую всем общность выражения» (Гладков 1973, 34). Тенденция «прятать» философские темы наблюдается в прозе Пастернака начиная с самых первых набросков. Частично это можно объяснить его одновременным влечением и к материализму (и Юму), и к идеализму (то есть к Канту и к Когену), а также его пониманием принципов синтетического мышления, в рамках которого любое апостериорное понятие интегрируется с априорными ощущениями.

81

См.: (Hughes 1974, 70). Как отмечает Барнс, статья Якобсона 1935 года появилась как отклик на «публикацию перевода на чешский язык „Охранной грамоты“, выполненного Сватавой Пирковой-Якобсон, с послесловием ее мужа Романа Якобсона». По мнению Барнса, Якобсон многое почерпнул у Пастернака, но при этом так и не указал читателям на источник оппозиции метонимии-метафоры в «Вассермановой реакции» (Barnes 1998, 111).

82

В чем-то похожий образ возникает в финале романа: Юрий Живаго наблюдает из окна трамвая за людьми, идущими по улице, но с разной скоростью, которая становится воплощением их жизни, а также проявлением теории относительности, обуславливающей скорость их появления и исчезновения (см.: IV: 487–488).

83

Чуть дальше дано описание расширения времени и пространства. Процесс этот происходит как бы сам собой, пока пишется стихотворение: «Мне ничего не надо было от себя, от читателей, от теории искусства. Мне нужно было, чтобы одно стихотворение содержало город Венецию, а в другом заключался Брестский, ныне Белорусско-Балтийский вокзал» (III: 325–326). Структура стихотворения «Вокзал», здесь упомянутого, отражает развитие непосредственных впечатлений и событий, указывающих на более широкую и, возможно, нескончаемую вереницу ощущений. Анализ нескольких вариантов этого стихотворения дан в (Гаспаров 2005, 68–73).

84

В трактовке Якобсона, произвольная подмена одной части другой в описании творческого вдохновения в «Охранной грамоте» указывает на метонимичность мышления: «Теперь, показав системность, какую Пастернак придает употреблению метонимии, нам остается определить тематическую структуру его лиризма. Как в фокусах иллюзионистов, героя трудно обнаружить: он рассыпается на ряды деталей и подробностей, замещается цепью собственных объективированных состояний или действительных объектов – одушевленных и неодушевленных, – которые его окружают […] Через пятнадцать лет в книге воспоминаний „Охранная грамота“ Пастернак заметит, что свою жизнь он характеризует намеренно случайно, что он мог бы умножить или заменить ее признаки, но, в сущности, жизнь поэта надо искать под чужим именем» (Якобсон 1987, 214). По мнению Вулетич, «ограничив свой список лишь несколькими типами метонимии, которые безусловно использованы в прозе и поэзии Пастернака, Якобсон так и не перешел к более сложному детализированному анализу фигуративной речи у Пастернака» (Vuletić 2004, 488).

85

Пастернак не только посвятил «Охранную грамоту» Рильке, но и относился к Рильке как к человеку, который может стать достижимым материально только в результате невозможного или невероятного стечения обстоятельств. 17 мая 1912 года Пастернак пишет сестре Жозефине из Марбурга, что ему, как и Рильке, тоже интересны предметы, не являющиеся частью повседневной жизни, предметы потерянные, вернуть которых способно лишь воображение. Для Рильке, пишет Пастернак, мир утраченных предметов – эта истина в пространстве: «Мне хочется еще раз сказать тебе это: вглядывайся в свое прошлое и в свои фантазии; правду о них трудно, страшно трудно сказать. […] Эти утерянные и только они, суть настоящие вещи. Ими владеет не карман, а кто-то живой, мечущийся по шкафам, расспрашивающий прислугу и телефонирующий знакомым. И вот вокруг того, что подбирает воображенье, мечется чья-то потерявшая все это жизнь. Райнер Мария Рильке называет это Богом» (VII: 94–95). В 1931 году в послесловии к «Охранной грамоте» Пастернак, узнав, что Рильке видел его стихи, не может уйти от ощущения, что его читают на Небесах. См.: (Pasternak E. B. 1997, 389–390). Письмо Пастернака к Рильке от 12 апреля 1926 года содержит отзвук похожего изумления (VII: 648). O переписке Пастернака–Цветаевой–Рильке см.: (Ciepiela 2006, 178).

86

В этом смысле Пастернак обязан Рильке многим и воспроизводит, конечно, по-своему атмосферу вневременных смежных рядов. Например, дедушка Мальте, граф Бригге, живет в собственном временном измерении: «Ход времени не имел для него совершенно никакого значения; смерть была мелким происшествием, которое он полностью игнорировал; люди, которых он запечатлел в своей памяти, продолжали существовать, а тот факт, что они умерли, ничего в этом не менял. <…> с тем же упрямством он переживал будущие события как настоящие» (Rilke 1990, 31). См. также: (Schäfer 1997, 193–208).

87

Пастернак пишет из Марбурга Константину Локсу (19 мая 1912 года), что Коген – человек, не имеющий непосредственных связей с современностью: «Коген – сверхъестественное что-то. […] Все это люди, в своем непрерывном, ежечасном росте ушедшие по плечи в какое-то небо идеализма. У подошвы этого хребта чудачит горсть художественных enfants terribles» (VII: 100).

88

По сути, описание Маяковского в «Охранной грамоте» противоположно портрету Когена в письме Пастернака Локсу (см. предыдущий комментарий). Маяковский выбирает местных enfants terribles, поскольку его ужасает открытое ему вневременное ви´дение (III: 223).

89

См. описание процесса литературного творчества у Рильке в «Записках Мальте Лауридса Бригге»: «Но снаружи – снаружи оно непредвосхитимо; и когда снаружи оно растет, оно прибывает и в тебе, не в сосудах, которые ведь отчасти тебе подвластны, не во флегме твоих безразличных органов, но в капиллярах: засасываемое этими трубочками, оно проникает в самые дальние закоулки бесконечно разветвленного твоего существа, поднимается, поднимается, превышает тебя, и ты захлебываешься, задыхаешься. Ах! И куда же, куда же тогда? Сердце выталкивает тебя наружу, тебя гонит, ты уже почти вне себя и не можешь в себя воротиться. Как раздавленный жук, ты истекаешь собою, и тебя уже не спасет твоя легкая оболочка» (Рильке 1988: 65).

90

«О, где бы я теперь была, / Учитель мой и мой Спаситель, / Когда б ночами у стола / Меня бы вечность не ждала» (IV: 545).

91

Цветаевский «световой ливень» был значимым прорывом и в несколько другом отношении: «Ее эссе стало одной из первых работ, в которых поэт-эмигрант не только отдает должное, но и прямо восхваляет поэта советского. Эссе было написано летом 1922 года – практически сразу же по прочтении сборника Пастернака „Сестра моя – жизнь“» (Ciepiela 2006, 82–84). Мандельштам же пишет об этом сборнике в 1923 году, в своей работе «Vulgata», называя способность исцелять травмы и голод, пережитые в двадцатые годы, естественным свойством русской поэзии (Мандельштам 1993, II: 302).

92

Мотив солнца и солнечного света весьма характерен для периода модернизма (как в России, так и в Европе); он присутствует в творчестве Бальмонта, Вячеслава Иванова, в вышедшей в 1913 году футуристической опере «Победа над солнцем» (равно как и в заглавной иллюстрации Малевича к этому произведению). Концепция супрематизма, разработанная Малевичем, в какой-то мере также является развитием этой темы: даже знаменитый «Черный квадрат» (1915) можно рассматривать как окончательный и безвозвратный закат, как полную победу над солнцем. Эта же тема является центральной для таких классических произведений и персонажей революционной культуры, как горьковский Данко с его «горящим сердцем» и «разговор с солнцем» Маяковского (1918). См., например: (Корецкая 1978, 54–60), (Иванов 1978, 54–60), (Davidson 1989).

93

Например, Гиффорд усматривает параллели между сборником «Сестра моя жизнь» и «Гимном солнцу» Франциска Ассизского: «В сборнике „Сестра моя – жизнь“ прослеживается та же связь, что существовала между святым Франциском и солнцем и ветром – его братьями – и луной и звездами – его сестрами» (Gifford 1977, 53).

94

Де Маллак отмечает: «В свою литературную эпоху (как внутри, так и вне страны) Пастернак занимает то же место, которое в свое время занимал Гете» (Mallac 1981, xvii).

95

Пастернак объявил тему своей будущей диссертации – о законах мышления как о категории динамического предмета – как раз в то самое время, когда он принял решение уехать из Марбурга. См. об этом в письме к Александру Штиху от 11 июля 1912 года (VII: 121–122).

96

Стоит отметить, что Федор Степун, некогда бывший вдохновителем и своего рода движущей силой издательства «Мусагет», в ходе обсуждения «Доктора Живаго» отмечал в романе наличие кантианских основ (что для него не подлежало сомнению). Объясняя веру Пастернака в динамическую силу искусства, Степун цитирует Рикерта: «…чтобы понять мир, нужно сделать его неузнаваемым». Далее Степун убедительно демонстрирует, насколько целостно звучит идеалистическая традиция в произведениях Пастернака (Степун 1962, 47–49).

97

Обосновывая присутствие этой темы как в «Докторе Живаго», так и в поздних поэтических произведениях Пастернака, Витт подчеркивает его увлеченность «Братьями Карамазовыми» Достоевского и, в первую очередь, то влияние, которое оказали на него эпизоды материнских молитв и «косых лучей заходящего солнца», сохранившиеся в памяти Алеши (Witt 2000, 77–87). Витт напоминает, что тема заката и «косых лучей» у Достоевского была затронута в статье Сергея Дурылина «Об одном символе у Достоевского», опубликованной в 1928 году: «Исчерпывающе описанный Дурылиным „символ заката и косых лучей“ у Достоевского […] затрагивает тему, очень важную и для Пастернака, ту самую, которую неоднократно обсуждали находившиеся в дружеских отношениях Дурылин и Пастернак, – тему реализма в искусстве» (Там же, 89). Флейшман пишет о самом раннем периоде знакомства Дурылина и Пастернака, который он относит к 1910–1913 годам, и утверждает, что их отношения в то время оказали большое влияние не только на дружбу, продолжавшуюся всю жизнь, но и на их творчество. Дурылин активно участвовал в деятельности издательства «Мусагет», а его работа, подписанная псевдонимом С. Северный, была опубликована в томе, посвященном Франциску Ассизскому (Флейшман 1980, 228). Более чем правдоподобным представляется тот факт, что Дурылин, ставший священником Русской православной церкви в 1918 году (в один год с Сергеем Соловьевым и Сергеем Булгаковым), мог обсуждать с Пастернаком «косые лучи солнца» Алеши Карамазова в период обращения поэта к прозаическому творчеству. Эти встречи и беседы могли включить образы Достоевского в поле контекстов, воздействовавших на Пастернака, включая, например, эксперименты Скрябина с темнотой и светом в его Девятой («Черная месса») и Десятой сонатах, а также настойчивое утверждение композитора о том, что, слушая «Поэму экстаза» (Le Poème de l’ extase), можно заглянуть прямо в глаза солнца.

98

Ливингстон отмечает «стирание предметов в сумерках», вследствие чего «им, чтобы сохранить себя в целостности, оказывается нужна форма; и потому в этот момент они обращаются к богоискательству» (Livingstone 2008, 57).

99

Пастернаковская ирония вторит платоновской в описании учеников, «посвященных» в высшие тайны высокой истины. В «Пире» ученик Сократа Аполлодор признается в презрении ко всякому (включая и себя самого), кому неведомы философские истины: «Дотоле я бродил где придется, воображая, что занимаюсь чем-то стоящим, а был жалок, как любой из вас, – к примеру, как ты теперь, если ты думаешь, что лучше заниматься чем угодно, только не философией» (Платон 1994, II: 173a).

100

См. у Рудовой подробнее о «превращении искусства в творческий процесс» (Rudova 1997, 70), а также сравнение этого фрагмента с сочинениями Рильке о Поле Сезанне и с его «Записками Мальте Лауридса Бригге» (Rudova 1994, 62–73).

101

Альтернативную точку зрения можно увидеть у (Livingstone 1985, 58–64).

102

См. по этой теме (MacKinnon 1988, 152): автор усматривает в этом отрывке оглашение «пастернаковской теории искусства».

103

(Livingstone 2006), (MacKinnon 1988), (Mallac 1981, 340–342).

104

См.: (Степун 1962, 48–49). Советские критики вполне предсказуемо отреагировали на «Охранную грамоту»: сразу после ее публикации они обвинили Пастернака в «контрреволюционном идеализме» (III: 523).

105

В письме к Локсу от 28 января 1917 года Пастернак ведет речь о литературных формах и четко излагает свои былые философские воззрения, согласно которым «формы» (как в искусстве, так и в философии) выступают в качестве идей, представляющих собой динамические живые энергетические центры: «Если форма может быть создана […] то она может быть создана только в виде живого, – иррационально осмысленного своею способностью самоподвижности организма» (VII: 315). Этот принцип утвердился в мире Пастернака столь надолго, что мы обнаруживаем его отражение даже в «Докторе Живаго», когда, находясь в Варыкино, Юрий «снова проверил и отметил, что […] форма же есть органический ключ существования, формой должно владеть все живущее, чтобы существовать» (IV: 452).

106

См. рассуждения Николая Николаевича Веденяпина в «Докторе Живаго»: «Но в том-то и дело, что человека столетиями поднимала над животным и уносила ввысь не палка, а музыка: неотразимость безоружной истины, притягательность ее примера» (IV: 43; курсив мой. – Е. Г.). Здесь прослеживается также прямая связь с выписками по-древнегречески в дневниках: «ὁλκὸν ἐπὶ τὴν οὐσίαν ἢ παρακλητικὰ τῆς διανοίας» (Lehrjahre II: 41) – (пер.) притягивать к сущему и взывать к дискурсивной мысли.

107

По мере углубления марбургских изысканий в дневниках возникает, как бы между прочим, новая тема: динамическая мощностная характеристика не только овеществленных идей, но и галлюцинаций, то есть идей, выступающих в роли наваждения, а также в поэтическом наполнении объекта (Lehrjahre I: 118–119).

108

Дурылин, присутствующий на докладе, описывает атмосферу вокруг доклада следующим образом: «[Н]икто ничего не понял, и на меня посмотрели капельку косо. (Я устроил чтение.) […] Было и действительно что-то очень сложно. Перекиданы какие-то неокантианские мостки от „лирики“ к „бессмертию“, и по этим хрупким мосткам Боря шагал с краской на лице от величайшего смущенья, с подлинным „лирическим волнением“» (Дурылин 1991, 304).

109

См.: (Fleishman 1990, 77–78).

110

Интерпретации «Апеллесовой черты» в основном отображают сформулированный Якобсоном тезис об отличии метафоры от метонимии, который в приложении к этому тексту был лучше всего сформулирован Окутюрье уже в 1960 году: это противопоставление романтического героя (Генриха Гейне) более спокойному, «пассивному» типу артистической натуры (Эмилио Релинквимини). В этом контексте рассказ рассматривается как соперничество двух типов творческой деятельности. См. у Флейшмана: «Мишель Окутюрье убедительно показывает, что содержание этой новеллы и ее герой, Гейне, неразрывно связаны с размышлениями Пастернака о театральной природе творчества поэта и о театральной сути самой поэзии, а также с двумя концепциями природы искусства, наиболее полно сформулированными в 1931 году в „Охранной грамоте“. В этом произведении пассивная по отношению к внешнему миру модель поведения поэта (во многих ситуациях характерная для Пастернака) противопоставляется поведению поэта совершенно другого типа: того поэта, который никогда не уходит со сцены […] – Владимира Маяковского» (Fleishman 1990, 77–78). Забавным при этом представляется тот факт, что критики, в целом принявшие этот подход, иногда путаются в том, кто есть кто. Например, Хингли пишет о «Релинквимини-Маяковском» и «Гейне-Пастернаке» (Hingley 1983, 44).

111

Рассказ был «последовательно отвергнут» «Современником», «Летописью» Горького, «Русской мыслью» и в итоге «Центрифугой» Боброва (Barnes 1989, 193–194).

112

История отношений Пастернака с «Центрифугой» досконально описана Флейшманом (Fleishman 1990, 79–83).

113

См. у Леви: «„Апеллесова черта“ представляет собой не более чем интеллектуальное упражнение, по объему несколько уступающее детективному роману, хотя и написанное, несомненно, куда плотнее и ярче» (Levi 1990, 106).

114

В целом Флейшман признает предложенную Окутюрье трактовку этого рассказа как отражение поединка Маяковского и Пастернака и прощания Пастернака с романтизмом (Fleishman 1990, 77–78).

115

В тексте имеются детали, позволяющие предположить, что Релинквимини отводит себе роль Зевксиса, когда предлагает Гейне дать апеллесово определение страсти: «…скажите о ней так, чтобы очерк ваш не превышал лаконизма черты Апеллесовой. […] вот о чем единственно любопытствует Зевксис» (III: 7). Однако незавершенность и таинственность этой истории дает возможность столь внимательному читателю, как Барнс, утверждать, что Апеллес в ней – Релинквимини, а Зевксис – Гейне (Barnes 1989, 194).

116

Исторические свидетельства, способные подтвердить обоснованность легенды, помещенной в эпиграф, отсутствуют (III: 539). Однако в среде художников принято сравнивать технику и манеру письма этих живописцев (Marvin 2008, 126).

117

Альтернативную интерпретацию см. у Барнса: (Barnes 1989, 194).

118

В качестве возможного источника Моссман предлагает рассматривать «Флорентийские ночи» Генриха Гейне (Mossman 1972, 288).

119

Когда Гейне едет ночью в Феррару, он обращает внимание на аромат цветов, но при этом выбрано растение со странным названием, напоминающим о возвращении умерших: «Померанцы, вероятно, в цвету. Душистые широты садов – в разливе» (III: 9).

120

До 1910 года у Пастернака был псевдоним Реликвимини. И в этих ранних набросках, и в «Апеллесовой черте» Реликвимини и Релинквимини (Reliquimini и Relinquimini соответственно) представляют собой одинаковые грамматические формы разных глаголов. См. у Кагана: «Реликвимини (Reliquimini) является формой глагола reliquor, relictus sum, reliquary – „быть в долгу“. Релинквимини (Relinquimini) – форма глагола, имеющего как активные, так и пассивные грамматические формы – relinquo, reliqui, relictum, relinquere. Его значение – „опережать, оставлять в прошлом“. Таким образом, „Reliquimini“ – это настоящее время, пассивный залог, второе лицо, множественное число; в буквальном переводе – „вы в долгу“. В свою очередь, „Relinquimini“ также представляет собой форму настоящего времени, пассивного залога, второго лица, означающую „вы остались позади/вас обогнали“» (Каган 1996, 43–50).

121

Флейшман отмечает, что главные действующие лица, пусть и являющиеся «антиподами на уровне сюжета, на самом деле несомненно являются двойниками или же представляют собой разные формы одной и той же сущности» (Fleishman 1990, 78).

122

Тот факт, что Кассиопея – это мифологический персонаж, царица, возомнившая себя равной бессмертным и тем самым навлекшая на себя гнев Посейдона, отражает наличие целой гаммы признаков «дионисийско-романтически-футуристического» «бури и натиска», характеризующих атмосферу этого произведения.

123

Горелик убедительно доказывает наличие темы ницшеанского «сверхчеловека» у молодого Пастернака, подчеркивая, что его увлеченность оппозицией «Аполлон–Дионис» сложилась под влиянием Скрябина (Горелик 2000, 8–9, 12). Отмечает исследовательница и желание Пастернака создать свое собственное художественное видение мира (Там же, 35). Так, ницшеанская дихотомия «Аполлон–Дионис», столь популярная в кругу Вячеслава Иванова, характеризуя интеллектуальный контекст того времени, проясняет лишь частично расстановку сил в произведениях раннего Пастернака.

124

Реакция в ранней прозе Пастернака на теорию апперцепции Канта будет обсуждаться в главе 4.

125

Стихотворение Гейне «Der Doppelgänger» поразило Шуберта своеобразным видением призрака, насмехающегося над страданиями влюбленного.

126

См. у Быкова записи об интервью с Е. Б. Пастернаком, свидетельство которого, возможно, отражает точку зрения самого Пастернака. В отличие от критических исследований сын Пастернака утверждает, что главным героем рассказа является сам Гейне, а любовная мелодрама представляет собой лишь метафорический вымысел (Быков 2006, 118).

127

Переводчики обоих произведений на английский язык оставляют для своего читателя невыявленными тонкие, но от этого не менее важные нюансы, присутствующие в русском оригинале. Использование в обоих произведениях английского слова stage не позволяет провести разницу между «подмостками», о которых говорит Гейне, и «эстрадой» из «Нескольких положений».

128

Подробнее об этом см. в главе 4.

129

Исключением является, пожалуй, лишь комментарий Пейна о том, что «практически весь „Доктор Живаго“ уже содержится в зародыше в этом коротком, тщательно прописанном наброске» (Payne 1961, 103), а также замечание Горелик о способности этого сюжета сбить с толку даже самых известных исследователей Пастернака (Горелик 2000, 53).

130

Подробнее об этом см.: (Barnes 1989, 268–269), (Fleishman 1990, 93–96), а также (III, 540).

131

Даже настойчивость Горелик, утверждающей, что в рассказе убедительно доказывается необходимость выхода художника за границы личных интересов ради понимания окружающего мира (Горелик 2000, 60), не может повлиять на снисходительно-равнодушное отношение исследователей к этому произведению.

132

(Mossman 1972, 289–280).

133

Этот рассказ писался параллельно с работой над стихотворным циклом «Сестра моя – жизнь» (Barnes 1989, 267–268); опубликован он был в 1922 году, сразу после сборника «Сестра моя – жизнь» (Fleishman 1990, 111). Однако успех поэзии Пастернака значительно превысил интерес, проявленный к «Письмам из Тулы».

134

О взаимосвязи искусства и философии см.: (Merleau-Ponty 1964).

135

См.: (Rudova 1994, 39). З. Масленникова в записях 1959 года вспоминает рассказ Пастернака о его первых шагах в искусстве и его сборнике «Близнец в тучах», изданном в 1914‐м: «Я чувствовал, что это нельзя, – я увлекался в то время кубизмом, а она [книга] была сырая, неиспорченная» (Масленникова 2001, 191).

136

«Art is a personal apperception, which I embody in sensations and which ask the understanding to organize into a painting» (цит. по: Merleau-Ponty 1964, 13).

137

Пастернак всегда (а в молодости – особенно) был очень немногословен, если не сказать скрытен в отношении разъяснения своих целей. В коротком эссе, опубликованном в 1928 году в «Читателе и писателе» (№ 4–5), он вполне убедительно формулирует свой подход к этому вопросу: «Теперь о читателе. Я ничего не хочу от него и многого ему желаю. Высокомерный эгоизм, лежащий в основе писательского обращения к „аудитории“, мне чужд и недоступен. […] Вероятно, я люблю читателя больше, чем могу сказать. Я замкнут и необщителен, как он, и в противоположность писателям переписки с ним не понимаю» (V: 220).

138

За любой из таких зарисовок обычно скрыто четкое намерение подчеркнуть значимость темы, о которой говорится как бы невзначай (даже если на первый взгляд кажется, что герои ведут непринужденную беседу о чем-то совершенно незначительном). И введение основной темы произведения через подобный, внешне малозначительный диалог следует признать одним из любимых приемов Пастернака.

139

Уже много десятилетий, как критики продолжают соглашаться с утверждениями Флейшмана о влиянии Гуссерля на Пастернака, усиливающем метонимическую манеру писателя. По словам Барнса, Флейшман четко формулирует влияние Гуссерля: «Интуитивное узнавание сохраняет объект в его аутентичности. Человек не совершает акт познания, но живет внутри него. Не я должен говорить об объекте, об экзистенции – сам объект и его экзистенция должны говорить сами о себе» (Barnes 1989, 122).

140

См.: (Флейшман 1977, 19–21).

141

Придуманного персонажа с таким именем – Савва Игнатьевич – в литературе найти крайне трудно; соответственно, интертекстуальные отсылки отсутствуют. Поэт, разумеется, предстает в тексте безымянным. Следовательно, герои принадлежат только этому тексту и никакому другому.

142

См.: (Lehrjahre I: 138), (Вигилянская 2007).

143

См.: Коген об априорной природе категорий: «Даже если это не кантианское выражение, в духе Канта можно наблюдать, как пространство является формой – внешней, a время – внутренней интуицией; таким образом, трансцендентное восприятие является формой для категорий. Самосознание – это трансцендентное состояние, при котором мы производим чистые понятия для понимания. Синтетическое единство – это форма, которая, как общий элемент, лежит в основе всех отдельных типов единства мысли в категориях» (Cohen 1918, 144; перевод мой. – Е. Г.).

144

Теми же интересами наделяет Пастернак и молодого Юрия Живаго. Дипломированный врач общей практики, Юрий знал глаз «с доскональностью будущего окулиста», и «в этом интересе к физиологии зрения сказались другие стороны Юриной природы – его творческие задатки и его размышления о существе художественного образа и строении логической мысли» (IV: 80).

145

В «Живаго» антагонизм априорного и апостериорного проявляется открыто, а не как некое, пусть и важное, но все же скрытое содержание. Реальность смерти в романе – таинственный зов, адресованный синтетическому сознанию. Откликаясь на этот зов, философ Веденяпин говорит об активной роли времени и памяти в создании второй вселенной, называемой историей человечества: «Он развивал свою давнишнюю мысль об истории как о второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти» (IV: 67). Под влиянием Веденяпина молодой Юрий, работая в анатомическом театре, замечает, что «присутствие тайны чувствовалось во всем» (IV: 66), и осознает, что искусство, даже занимаясь темой смерти, на самом деле порождает жизнь: «Сейчас, как никогда, ему было ясно, что искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь» (IV: 91).

146

См., как Горелик полемизирует с флейшмановским «рассказом в рассказе» или построением повествования по принципу «матрешки» (Горелик 2000, 53–54).

147

Ср. у Рудовой: «Возникают проблемы с пространственностью: объекты, места, звуки и воспоминания вынуждены как-то сосуществовать в одной плоскости. Нарративу недостает гладкости и непрерывности. Он может служить отличной иллюстрацией идеального писательского стиля, столь высоко ценимого Крученых и Хлебниковым. […] Развитие мысли героя идет нелинейно, что способствует разрушению одномерной перспективы. Взамен мы получаем свободную, изломанную перспективу, вдаль которой разбросаны фрагменты повествования» (Rudova 1994, 100).

148

Исследователи указывают на квитанцию из ломбарда как на отсылку к путешествию Пастернака с Синяковой в 1915 году (III: 540). Однако этот образ можно истолковать и следующим образом: сбившийся с жизненного пути, заблудившийся поэт, не понимая резких перемен в окружающем мире, пытается найти обратную дорогу в привычную, исторически обусловленную действительность, для чего и извлекает из памяти детали прошлого, включающие томик Ключевского и уже, пожалуй, ненужную квитанцию из ломбарда.

149

Моссман указывает на связь между неокантианством и ролью Толстого, предполагая, что в противовес советскому «объективному видению истории» Пастернак продолжает верить, что «темная, субъективная территория парадокса и нелогичности является плодородной зоной новых эмпирических открытий» (Mossman 1972, 290). В этом контексте можно рассмотреть и вопрос о том, что Пастернак хотел бы унаследовать от своего отца. Сам поэт подчеркивает следующие черты таланта Леонида Пастернака – многостороннюю одаренность, способность одновременно работать над несколькими набросками и, что крайне интересно, «унифицирующий» взгляд на мир (см. письмо Пастернака Ольге Фрейденберг от 30 ноября 1948 (Пастернак 1981, 274–275)), (Mossman 1982, 284).

150

Эти воспоминания были написаны в мае-июне 1956 года по заказу «Гослитиздата» (III: 582).

151

Обычно, подчеркивая влияние Толстого на Пастернака в 1918 году, критики говорят о толстовском морализаторстве, присутствующем в тональности рассматриваемого нами рассказа (Fleishman 1990, 94), и о том, что «именно толстовскую точку зрения на искусство Пастернак разделяет в своем следующем прозаическом произведении „Детство Люверс“» (Mossman 1972, 290). Но к этому списку, скорее всего, следует добавить и неизменно подчеркиваемое Пастернаком противоречие между многосторонними интересами Толстого и его стремлением к целостности видения.

152

Чувство раздражительности характерно и для воспоминаний Пастернака о годах учебы в университете; комментируя неспособность студенческого разума подняться выше потолка аудитории, он говорит о постоянных «приступах хронического нетерпения» (III: 160–161).

153

См. аргумент, выдвигаемый Рудовой о влиянии кубофутуризма на раннюю прозу Пастернака (Rudova 1994); см. также: (Вигерс 1999). Однако техника монтажа или «проекции различных объектов на одну плоскость» (Rudova 1994, 139) может также рассматриваться и как дань неокантианской «рапсодии восприятий», трансформируемой в «синтетическое единство явлений» (Cohen 1918, 101; перевод мой. – Е. Г.).

154

Барнс видит возможными прототипами Елену Виноград или Синякову (Barnes 1989, 268). Поездка с Синяковой состоялась в 1915 году, тогда как стихотворение «Марбург», многие образы из которого мы можем видеть перенесенными в «Письма», было написано в 1916 году.

155

Безымянный поэт «Писем из Тулы», совсем как Пастернак в «Охранной грамоте», оплакивает расставание с возлюбленной посреди путешествия, которое он описывает как безумие, а также необходимость возвращаться на поезде уже в одиночестве. Пейн отмечает: «Пастернак склонен наделять железнодорожные станции сверхчеловеческими способностями» (Payne 1961, 101).

156

Точно такой же акцент ставится в стихотворении «Марбург»: «Я белое утро в лицо узнаю» (I: 112).

157

Пастернак давал уроки Высоцкой, и такая деталь, как учебник истории, в какой-то мере указывает на отношения учителя и ученицы.

158

Сравните акцент на «переходе» с опасным мостом в «Апеллесовой черте»: «Ведь я не виной тому, что в жизни сильнее всего освещаются опасные места: мосты и переходы» (III: 15).

159

Моссман отмечает этот акцентированный переход от первого к третьему лицу и связывает его с влиянием Рильке: в романе «Записки Мальте Лауридса Бригге» переход от «я» к «он» является структурообразующим приемом (Mossman 1972, 289). О важности этого перехода для Пастернака см. также: (Pomorska 1975, 48).

160

Следует отметить, что решение Пастернака написать роман датируется 1818 годом (то есть годом написания «Писем из Тулы»). В письме из Берлина (22 июня 1922 года) Цветаева вспоминает следующее: «Когда-то (в 1918 г., весной) мы с Вами сидели рядом за ужином у Цейтлинов. Вы сказали: „Я хочу написать большой роман: с любовью, с героиней – как Бальзак“. И я подумала: „Как хорошо. Как точно. Как вне самолюбия. – Поэт“» (Пастернак 2004, 14).

161

Этот синтез личного и творческого дает возможность Горелик утверждать, что «старый актер – единственный художник в этом рассказе» (Горелик 2000, 55).

162

По мнению Моссмана, «наступившая физическая тишина метафорически соответствует отсутствию звука как такового в безжизненном мире без наблюдателя, в мире глухом и немом […] такая тишина в нормальных условиях просто недостижима» (Mossman 1972, 290). Эта тема – актерская игра на пороге вечности – получит более полное развитие в позднейших поэтических произведениях Пастернака. Например, мы услышим, что перед появлением Гамлета на сцене «Гул затих» (IV: 515), а в «Вакханалии» прозвучит: «Сколько надо отваги / чтоб играть на века» (II: 183).

163

Отметим отголосок этих тем в образе молодого Юрия Живаго: «В Юриной душе все было сдвинуто и перепутано, и все резко самобытно – взгляды, навыки и предрасположения. Он был беспримерно впечатлителен, новизна его восприятий не поддавалась описанию» (IV: 65).

164

Тула, расположенная в 200 километрах к югу от Москвы на берегах реки Упы, была важнейшим узлом, обеспечивавшим железнодорожное сообщение. С 1896 года город считался основным центром производства оружия (стрелкового и артиллерийского) и боеприпасов. По этой причине в период революции Тула стала одним из центров активной большевистской пропаганды. По данным советских историков, в партии большевиков в феврале 1917 года состояли всего 22 тульских рабочих; к октябрю их было уже 1500 человек, а 31 октября оружие, хранившееся в арсенале, было конфисковано революционным комитетом и отправлено в Москву. С этого момента Тула становится центром противостояния в Гражданской войне. Наибольшей остроты это противостояние достигло в 1919 году, когда в город вошли подразделения армии Деникина, пытавшиеся уничтожить «важнейший источник поступления оружия в Советскую армию», или, как выразился Троцкий, «эту жемчужину Советской республики».

165

«Письма из Тулы», созданные в бурном 1918 году, сразу после насыщенного столь же грандиозными потрясениями 1917 года, невозможно поставить в ряд с такими революционными произведениями, как «Двенадцать» Блока или, к примеру, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида (1919). Отличает рассказ Пастернака таинственное указание на событие, закончившееся, хотя так толком и не начавшееся, но имеющее важнейшее значение для провинциальных районов страны (наиболее отчетливо это ощущается в начале рассказа), то событие, которое требует осмысления через его отражение. В «Докторе Живаго» Пастернак отмечает, что революция происходила в основном в городах, которые при этом больше всего пострадали от тех событий, которые сами и породили: «Люди в городах были беспомощны, как дети, перед лицом близящейся неизвестности, которая […] сама была детищем города и созданием горожан» (IV: 182).

166

Восстание 1607 года, происходившее поблизости от Тулы, возглавлял Иван Болотников; его отряды сдались князю Шуйскому в октябре 1607 года (III: 541), и большинство участников мятежа были утоплены в реке Упе. Прием исторической реконструкции в рассказе отсылает нас к «Запискам Мальте Лауридса Бригге» Рильке. У Рильке призраки прошлого свободно врываются в современную реальность и так же легко исчезают. Однако в «Письмах из Тулы» исследователи склонны видеть только «наводящую тоску компанию киношников и их попытку воссоздать „смутное время“ и увезти эту пленку, претендующую на историчность, в своих чемоданах» (Barnes 1989, 268). Флейшман утверждает, что Пастернак здесь метит в «Маяковского, считавшего необходимым принимать активное участие в революционных событиях» (Fleishman 1990, 94).

167

В рамках такого подхода Пастернак оказывается гораздо больше обеспокоен съемками Маяковского в кино (наиболее известные ленты с его участием – это экранизация «Мартина Идена» и «Барышни и хулигана»), чем историческими потрясениями в России (и в Туле, как в ее микрокосме). Флейшман указывает еще и на то, что «Толстой, как и Пастернак, пришел к выводу о том, что кино является профанацией искусства» (Там же, 95).

168

Хингли называет эту тему «изучением фальшивого и настоящего в искусстве» (Hingley 1983, 63).

169

О мимикрии в «Докторе Живаго» см. у Витт: (Witt 2000, 97–105).

170

См.: «Мы были музыкой во льду. / Я говорю про всю среду, / С которой я имел в виду / Сойти со сцены, и сойду» (I: 255–256).

171

В описании Ленина сквозит неуверенность, является ли вождь революции подражателем или автором происходящего и имеет ли он право на авторство: «Тогда его увидев въяве, / Я думал, думал без конца / Об авторстве его и праве / Дерзать от первого лица» (I: 517).

172

Вспомним о письме к родителям, когда Пастернак готовился к работе над рассказом и заявлял о своем решении отказаться от «разных физицсских, эстетитсских и цских и ицских терминов» (VII: 323).

173

В «Докторе Живаго» Лара говорит о взаимной зависимости между повседневным насилием во время войны и революции и утратой собственной точки зрения. Насилие и мимикрия – это предпосылки, даже корни потери нравственных убеждений: «И вдруг этот скачок из безмятежной, невинной размеренности в кровь и вопли, повальное безумие и одичание […] Главной бедой, корнем будущего зла была утрата веры в цену собственного мнения. Вообразили, что время, когда следовали внушениям нравственного чутья, миновало, что теперь надо петь с общего голоса и жить чужими, всем навязанными представлениями» (IV: 401).

174

В письме Полонскому, написанному летом 1921 года, Пастернак описывает состояние одолевшей его теперь «морской болезни» (смеси ужаса и тошноты, вызванной «морем произвола») и называет семнадцатый год последним этапом своего совместного путешествия с политически настроенными художниками-авангардистами: его отношение к ним совпадает с чувствами, которые испытывает в «Письмах» молодой поэт, глядя на актеров. В том же письме Пастернак подчеркивает свою «самоизоляцию» от «оригинальности» артистической толпы: «До 1917 года у меня был путь – внешне общий со всеми, но роковое своеобразие загоняло меня в тупик, и я раньше других и пока, кажется, я единственно, осознал с болезненностью тот тупик, в который эта наша эра оригинальности в кавычках заводит» (VII: 371).

175

См.: (Aucouturier 1969), (Fleishman 1990, 77–78).

176

Как отмечает Нерлер, «Маяковский, к сожалению, стал одним из первых поэтов, инициировавших взаимную инфильтрацию ЧК и писательского мира» (Нерлер 2010, 26).

177

Подробный анализ отхода Пастернака от футуризма дан Флейшманом (1980, 12–43).

178

Холжей утверждает, что, с точки зрения Когена, восхищение человека самим собой приведет к «антропологическому натурализму», которому Коген противопоставляет сформулированную им концепцию «этического идеализма» – то есть «представления о человеке, формулирующем для себя задачу „вечного“ самосовершенствования» (Holzhey 2005, 20).

179

В письмах Штиху, датированных 8 и 11 июля 1913 года, Пастернак указывает, что Коген и «его логика, его идея реальности, интеграла, самосознания государства» есть не что иное, как «безобидный наркотик» (VII: 118, 122). В 1918 году когеновский «идеализм» уже не может гарантировать надежного и безобидного убежища.

180

Коген, равно как и Кант, описывает этот процесс в более мягких терминах: «рапсодия впечатлений» стремится к преобразованию в «синтетическое единство» (Cohen 1918, 101; перевод мой. – Е. Г.).

181

О «пылающем сердце» (cor ardens) как интертексте в русском Серебряном веке см.: (Проскурина 2001, 196–213).

182

Флейшман полагает, что поэт видит в актерах «ту же самую фальшь, которую он обнаружил в себе. В связи с этим он приходит к печальному, опустошительному выводу: с поэзией следует порвать немедленно, ибо она искажает правду» (Fleishman 1990, 93). Жолковский отмечает корреляцию между пламенем и экстатическим пробуждением в поэзии Пастернака, рассматривая данные образы как «преображение: переход в новое, срывание маски, иногда перевоплощение, связанное с огнем» (Жолковский 1994, 286).

183

В «Письмах из Тулы» Пастернак экспериментирует с описанием различных форм энергии – горением, электрическим напряжением, магнитным полем. В начале рассказа описываются и лучи заходящего солнца, и сила паровозного двигателя; затем разговор идет о пламени совести, о памяти как о рычаге, который поворачивает сцену, о пляшущей стрелке компаса, о гнилостном запахе разложения в окружающем пространстве и о «буянящих» полосах света.

184

Ср. начало стихотворения «Марбург»: «Я вздрагивал. Я загорался и гас…» (I: 110).

185

Сохранившийся в черновиках Пастернака образ рентгеновского излучения, имеющего нематериальное происхождение, был, разумеется, совершенно неприемлем для советской прессы (V: 523).

186

О «затянувшемся прощании» Пастернака с романтизмом см. у Горелик (2000, 39).

187

Моссман говорит о возможности проследить связь между Толстым, пастернаковской «способностью видеть» и искусством как «актом сознания». Он также цитирует «„неотправленное“ письмо Пастернака, полагая, что адресатом этого письма является Сергей Дурылин» (Mossman 1972, 291). На самом же деле это письмо, цитируемое Моссманом, было отправлено 27 марта 1950 года Н. Родионову: «И все же главное и непомернейшее в Толстом, то, что больше проповеди добра и шире его бессмертного своеобразия (а, может быть, и составляет именно истинное его существо) новый род одухотворения и восприятия мира […]» (IX: 603).

188

См. у Флейшмана: «„актера“ из второй части можно рассматривать как преобразившегося „поэта“ из первой» (Fleishman 1990, 94).

189

Более того, защищая Софью Андреевну, Пастернак иронично отзывается о современном человеке, ожидающем от поэта тщательно соблюденной разумности выбора: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щеголеве и позднейшем пушкиноведении, и все было бы в порядке» (III: 320).

190

Как замечает Пастернак в короткой автобиографической справке 1922 года, названной «Автобиографией», «серьезная художественная работа прекращается со второй половины 1918 г. Наступает четырехлетний перерыв, большая часть которого занята стихотворным переводом по заказам ТЕО и Всемирной литературы» (V: 410).

191

См.: (Fleishman 1990, 120, 147).

192

См.: (Флейшман 1975) и (Флейшман 1977, 118–129).

193

С точки зрения Флейшмана, эти «отступления были введены в повествование лишь для того, чтобы оказаться вырезанными из него, судя по всему, усилиями издателей» (Fleishman 1990, 104).

194

Эта повесть была подготовлена к публикации летом 1918 года, но тираж не был напечатан по причине «общего кризиса». Опубликована повесть была лишь в 1922 году (Там же, 104, 111). В 1921 году в письме Полонскому Пастернак сам жалуется на значительные отступления, содержащиеся в тексте: «перегружена сентенциями и длиннотами» (VII: 371).

195

Философские идеи, раскрывающиеся «ясно и отчетливо», определенно указывают на «ясные и отчетливые» идеи декартовских «Размышлений» и в особенности на приоритет четко сформулированной (и в то же время самой загадочной) идеи этого философа – идеи бесконечности, о которой он пишет в третьем «Размышлении». В неоконченном эссе «О предмете и методе психологии» Пастернак указывает на основополагающую роль «Размышлений» в вопросах личностного сознания: «В новое время сознание как таковое, не Августиновское, а Картезианское, сознание с сильно подчеркнутой субъективностью самого переживания, так сказать „сознаваемость содержаний“, – стала аргументом философии» (V: 304).

196

См.: (Dorzweiler 1993, 25–31) и особенно его комментарии по поводу описания Пастернаком философских исследований Клейста в эссе 1911 года «Г. Фон Клейст. Об аскетике в культуре» (V: 294–301).

197

См. письмо Цветаевой Пастернаку от 29 июня 1922 года (Пастернак 2004, 14).

198

Пастернак официально приступил к изучению философии […] осенью 1909 года (Barnes 1989, 120).

199

Составители Lehrjahre датируют эту работу 1912–1913 годами (Lehrjahre II: 120–121). Однако возможно, что она была написана в декабре 1911 года (V: 641).

200

«Обсуждая отрывки из стихотворения „Весь день я спал“, Ахматова заметила, что стихотворение неудачное: „Но почему – догадалась только сегодня. Дело в том, что стихи Пастернака написаны еще до шестого дня, когда Бог создал человека“» (Чуковская 1997, 150).

201

Здесь мы не станем останавливаться на аристотелевском понятии эфира как пятого, божественного элемента.

202

«Несколько положений» должны были стать частью этой задуманной книги (Barnes 1989, 256).

203

См. отрывок из неоконченного письма Пастернака (дат. 1911–1912), где он говорит о том, что психология становится великой наукой, когда оказывается частью традиционных философских вопросов: «Я сейчас собираю материалы для двух работ по греческой философии и для работы по психологии в Марбургской школе. Есть величавые мысли, даже навыки, может быть, далеких эпох, которые как-то жалко звякуют, пока к ним подходишь по традиции, – потом вдруг содрогаешься от того, что и в себе находишь их и тогда они становятся грандиозными» (V: 641).

204

Барнс рассматривает эту тему, также являющуюся центральной в сохранившихся тезисах доклада «Символизм и бессмертие», не только в связи с Гуссерлем, на влияние которого указывает Флейшман. Барнс подчеркивает роль «кантианского трансцендентального субъекта» у Андрея Белого, а также мнение Бердяева и Франка о том, что творчество представляет собой «надличностную форму сознания» (Barnes 1989, 151).

205

Вслед за Рудовой Вигерс настаивает на эстетической близости Пастернака к кубофутуризму (Вигерс 1999). В свою очередь, Ольга Хейсти на основании проведенного ею анализа «Черного бокала» замечает: «Пастернак чувствует, что, несмотря на все их высокопарные и гиперболизированные заявления о разрыве с традицией, футуристы не вносят ничего принципиально нового в решение вечного вопроса (загнавшего в итоге в тупик и символистов) о том, как следует говорить о мимолетном и о вечном» (Hasty 2006, 120).

206

Мы узнаем отголоски этой темы в знаменитом стихотворении Пастернака «Во всем мне хочется дойти до самой сути» (1956), где поиск интеграции всего испытанного и увиденного понимается как предпосылка к творчеству: «Все время схватывая нить судеб, событий / Жить, думать, чувствовать, творить, / Свершать открытья» (II: 148).

207

Хейсти рассматривает образ «вспышки» как «извечные попытки примирить преходящее и вечное» (Hasty 2006, 123). О вариациях темы пастернаковского «света во тьме» у Цветаевой, а также о его андрогинном маскулинно-феменинном «я» см.: (Ciepiela 2006, 41).

208

«У Пастернака, как в классической мнемотехнике, требуется практически буквально понимаемое освещение для того, чтобы пролить свет на воображаемое, сделав его узнаваемым» (Greber 1997, 33).

209

Пастернак в своих студенческих записях настойчиво проводит мысль о том, что для неокантианской школы только «апперцепция в отличие от перцепции» представляет «единство сознания как особенность сознания, а не содержаний» (Lehrjahre I: 268).

210

Крайне необычный роман «Котик Летаев», посвященный развитию сознания мальчика, публикуется по частям в журнале «Скифы» (в № 1 за 1917 год и в № 2 за 1918 год) (Barnes 1989, 271–272).

211

Объем этих фрагментов, не вошедших в печатный вариант повести, позволяет предположить, что Пастернак отдавал себе отчет в необходимости дать читателю определенные разъяснения и указания: в этой ситуации отражаются два чувства – стремление предоставить четко сформулированное изложение целей повести и при этом явное нежелание (или неумение) объяснить ход своих мыслей.

212

Подробнее о философских идеях, раскрывающихся «ясно и отчетливо», см. выше примеч. 3 на с. 175.

213

В современной философской науке отмечается всплеск интереса к разработке Когеном принципа «другого» и к его возможному влиянию на Левинаса. Сам же Левинас рассматривал Когена в первую очередь как последователя Платона, но при этом когеновская «любовь» к миру идей также представляет собой некое соотношение с категорией инаковости: «Герман Коген (в этом отношении – платоник) утверждал, что человек может любить только идеи; но в конечном счете само понимание идеи приравнивается к переходу от „другого“ к „Другому“ (de l’ autre en Autrui)» (Levinas 1961: 68; Levy 1997, 138).

214

См. Леви о «концепциях Когена и Левинаса, касающихся третьего человека и постороннего, как идее, объединяющей понимание человека каждым из них» (Levy 1997, 136–137).

215

Здесь Пастернак, вероятно, противопоставляет себя «новеллистам и психологам», а также тому всеисключающему вниманию, которое они, обсуждая развитие личностного сознания, уделяют «сексуальному созреванию».

216

Юнггрен отмечает общность тем в «Заказе драмы» и «Детстве Люверс» – в особенности внимание к неодушевленным предметам; этот тип образности она возводит к произведениям Рильке (Ljunggren 1984, 99–101). См. также: (Горелик 2000).

217

Вот что говорит об этих ранних набросках Ливингстон, вспоминая весь процесс ее работы над переводом «Заказа драмы»: «Эта странная, густая проза богата мотивами, характерными для последующих произведений поэта; здесь они появляются в своей самой интенсивной, исходной форме. Становится очевидным, что творческое видение Пастернака было целостным и что он разрабатывал целый набор образов, которые со временем эволюционируют и систематизируются, но принципиально не меняются» (Livingstone 2008, 56).

218

См. у Ливингстон: «„Заказ драмы“ организован так, что позволяет выстроить некую философскую систему. […] Не все в ней понятно, но кое-что представляется вполне очевидным. Совершенно понятно, что жизнь отдельно взятого человека должна сочетать в себе три категории» (Там же, 59).

219

В воспоминаниях о Скрябине в «Охранной грамоте» мы видим ту же зимнюю улицу: «Итак, на дворе, улица на треть подрублена сумерками и весь день на побегушках. За ней, отставая в вихре снежинок, гонятся вихрем фонари» (III: 150).

220

Горелик видит отголоски ницшеанства как в названии, так и в общей концепции этого наброска (например, в рождении самой драмы есть отзвук «Рождении трагедии из духа музыки»), что, по ее мнению, заявляет о противопоставлении аполлоновского и дионисийского начал (Горелик 2000, 10–12). Ницшеанские мотивы, разумеется, не следует сбрасывать со счета, но представляется, что Шестикрылов прежде всего отображает то влияние, которое оказал Скрябин на детство Пастернака.

221

Сон Шестикрылова, который Горелик трактует как указание на аполлоновское начало (2000, 13), может рассматриваться и как отсылка к пушкинскому пророку, к которому является шестикрылый серафим: «И шестикрылый серафим / На перепутье мне явился. / Перстами легкими как сон / Моих зениц коснулся он» (Пушкин 1994, III: 30).

222

Ср. со Скрябиным в «Охранной грамоте»: «Дорогой из гимназии имя Скрябина, все в снегу, соскакивает с афиши мне на закорки» (III: 50).

223

Ср. данный образ с описанием «дара времени» у Михаила Филипповича Фрейденберга из письма к нему, датированного декабрем 1913 года: «Дело, может быть, в особом даре нескольких редких людей, который я бы назвал дар времени. […] Однако я встретил несколько личностей, которые как бы дышат своим собственным временем, у которых показанья их часов, может быть, только – уступка общественному порядку. Что это означает? Это означает, во-первых, некоторую черту бессмертия, проникающую их движения. И затем это говорит о какой-то одинокой их близости со своей судьбой» (VII: 157).

224

См.: (Ljunggren 1984, 75–78).

225

Горелик подчеркивает взаимоотношения между детьми и предметами, поскольку предметы, как и дети, не способны раскрыть свой потенциал без посторонней помощи (Горелик 2000, 13).

226

Фатеева разграничивает два слоя или, скорее, два круга в поэзии Пастернака: первый круг – исходные декорации – естественные, органически происходящие процессы; второй круг – пространство, сопоставимое с адом Данте из «Божественной комедии» (Фатеева 2003, 190). Но, скорее всего, при анализе как сборника «Сестра моя – жизнь», так и повести «Детство Люверс» следует учитывать трехслойный мир «Заказа драмы».

227

См. о трехмерной категории действительности в: (Фатеева 2003, 111). Аналогично, Фарыно говорит о шкале преобразования из «материального» в «духовное» в «Детстве Люверс» (Фарыно 1993, 12).

228

О трансформации предметов, «загадок из дерева, шерсти и металла» см.: (Фарыно 1993).

229

В черновиках повести Пастернак настаивает на том, что впечатления от этой «встречи» с идеями оказываются неизгладимыми и что идеи играют важнейшую роль в формировании личности. См. фрагмент, исключенный из последнего черновика: «Верные слову, мы расскажем теперь, в какой обстановке родилась однажды в такой-то и такой раз в мире человеческой души одна из распространеннейших и безымяннейших идей» (III: 514–515).

230

См. одно из самых известных изречений Аристотеля о nous thurathen в книге «О возникновении животных»: «Только интеллект приходит извне, и только он божественен» (Аристотель 1940, 102, 736b).

231

У этого эклектичного «слоеного» мира Пастернака существует немало прямых философских предшественников: отдельно следует напомнить о Михаиле Гершензоне, близком друге Леонида Пастернака (Barnes 1989, 251): его противопоставление «душевных» и «духовных» уровней сознания не могло не быть знакомо Борису Пастернаку. См.: (Гершензон 1918).

232

Об образе «города-духа» см. опять же в письме Пастернака Михаилу Фрейденбергу, датированном декабрем 1913 года (VII: 157).

233

О разочаровании Пастернака в психологии в связи с ее полной «беспредметностью» (точка зрения, входящая в противоречие с гораздо более оптимистичной оценкой потенциала этой научной дисциплины со стороны его преподавателей в Московском университете) – см.: (Lehrjahre I: 122). См. также комментарий (V: 641–642), где известный психолог С. Г. Геллерштейн дает свой анализ курсовой работе Пастернака «О предмете и методе психологии». Катализатором для молодого Пастернака, по мнению Геллерштейна, стали работы Наторпа; именно под его влиянием Пастернак стал серьезно интересоваться вопросами психологического развития человека.

234

См. в этой связи описание молодого Пастернака в период 1910–1911 годов, данное Локсом: «На философском отделении была, впрочем, другая опасность, именно – экспериментальная психология проф. Челпанова, но об ней позже. […] Пастернаку нравилась эта ясность, и в то же время я видел, что он отталкивает ее, что она чужда ему. В этой мучительной борьбе чувствовалось, что право на неясность для него – решающий вопрос» (Локс 1993, 37).

235

Отголоски этих споров не затихают и в современной философии: «Мы видим, что с точки зрения Юма восприятие некоего события должно представлять собой комплексное впечатление […]. Работа разума потребуется лишь впоследствии […]. Однако мы находим сомнительной возможность адекватно охарактеризовать впечатление, отделяя его таким образом от события. Такой подход не учитывает динамическую составляющую подобного впечатления, важность которой подчеркивал Кант» (Allison 2008, 110).

236

См. характеристику этой статьи, данную Флейшманом, как «полулитературной и полуфилософской», похожей на только что написанную Пастернаком статью о Наторпе (Fleishman 1990, 51). См. также комментарии Ливингстон к сохранившимся тезисам статьи: «К чему столь сложные концепции и определения? Пастернак писал этот доклад для слушателей, три года изучавших проблемы символизма. Его философский стиль изложения и его терминология ни в коей мере не напугали бы эту аудиторию» (Livingstone 2008, 65). Однако, как мы уже отмечали, Дурылин вспоминал, что на докладе «никто ничего не понял» (1991, 304).

237

Характерный для данного толкования мотив непрекращающегося путешествия отражается и при помощи других этимологических догадок. Фатеева проводит связь между фамилией Люверс и омонимом, обозначающим кольцо для снасти, вделанное в ткань паруса. Мотив паруса, в свою очередь, соотносится с таким образами, как «ветер», «плавание под парусами», «парусный корабль» (Фатеева 2003, 225).

238

Реакцию Кузмина на эту повесть следует отметить скорее как исключение: «Интерес повести Пастернака не в детской, пожалуй, психологии, а в огромной волне любви, теплоты, прямодушия и какой-то откровенности эмоциональных восприятий автора» (III: 543).

239

Мальмстад, разделяющий точку зрения, принятую большинством критиков, цитирует разговор Пастернака с Зоей Масленниковой о поэзии 1917 года: «В то время я был очень увлечен кубизмом» (Malmstad 1992, 301). Б. Гаспаров отмечает, что «творческая метафизика» Пастернака – это совершенно особенная смесь толстовского видения и футуризма (Гаспаров Б. М. 1992, 110–111). См. также: (Witt 2000, 135).

240

По словам Мальмстада, система, предложенная Якобсоном в 1935 году, стала той самой «шинелью, из которой вышла бóльшая часть критики, посвященной Пастернаку» (Malmstad 1992, 302).

241

В этом Якобсон вторит Тынянову, следуя за его описанием «живых абстракций», разбитых «на тысячи осколков» (Тынянов 1977, 161).

242

Как мы уже отмечали выше, М. Гаспаров провел количественный анализ использования метафор и метонимий Маяковским и Пастернаком в поэтических произведениях; результаты этого анализа не подтвердили позицию Якобсона (Гаспаров М. Л. 1995).

243

См. также: (Glazov-Corrigan 1991, 137).

244

С точки зрения Окутюрье, Женя Люверс как вымышленный персонаж еще не является ни самостоятельной личностью, ни метонимическим «я»; скорее она представляет собой рецептивный концепт: «Женя Люверс объединяет в себе все идеальные условия для реализации рецептивного отношения к окружающему миру; это ребенок, воспринимающий реальность напрямую, без фильтров, накладываемых словом, застывшими усвоенными представлениями и привычками; это женщина, которая самим своим телом ощущает тайны жизни и создания мира. Однако именно по той причине, что качества, которыми она наделена […] являются не индивидуальными, но типическими (родовыми), мы не можем рассматривать ее как первого метонимического героя поэта» (Aucouturier 1978, 45).

245

См., например: (Björling 1982, 141–143) и Фарыно: «Вся эта новелла рождается если не из первых ее абзацев, то уж точно из первой главы» (Фарыно 1993, 1–2).

246

В прочтении Фарыно образы из первой сцены проходят через все повествование: не имея возможности рассмотреть их всех, он выбирает несколько ключевых мотивов, «которые могут рассматриваться как отправные» (Там же, 2). Так, он утверждает, что упоминание игрушек Жени – «корабликов и кукол» – уже содержит в себе отсылку к понятиям путешествия и навигации, равно как и к таким категориям, как материнство и дом, являющимся в повести центральными темами. Соглашаясь с Фарыно, мы подчеркиваем, что в этом контексте еще большее значение приобретает выявление динамических путей перегруппировки образов – тех уровней преобразования, которые указывают на направление художественных поисков, идущих далее, нежели интертекстуальные и внутритекстовые параллели.

247

См. у Фарыно: «В поэтической системе Пастернака мотив „завода“ в обоих смыслах становится одним из вариантов его трансформирующих звеньев» (Фарыно 1993, 11). Если Фарыно подчеркивает «алхимический» характер этих преобразований, то нам этот образ металла представляется угрожающим, готовящим читателя к восприятию образа природы – плененной и «волоча[щей] сверкающие цепи ветвей», какой она предстает в конце повести (III: 84).

248

Фарыно находит, что образ «нависавшей ольхи» непосредственно связан (через отражение света и плотности цветовой окраски) с описанием ледохода на Каме. Однако этот образ можно трактовать шире и обратиться через него к теме природы, столь важной для писателя. Цитируя письмо Пастернака, датированное маем 1912 года, Фатеева высказывает предположение о том, что сад у Пастернака неизменно связан с переходом границы в его собственном внутреннем «бесконечном саду» (Фатеева 2003, 127).

249

И Фарыно, и Фатеева подчеркивают этимологию и мифологические аспекты названия Мотовилиха (мотки шерсти и устройство для их разматывания) (Фарыно 1993, 12–13; Фатеева 2003, 128). Фарыно отмечает, что роль Мотовилихи раскладывается на две составляющие: «то, что не видно» и «то, что непонятно», хотя оба этих качества предстают перед читателем не противопоставленными, а взаимосвязанными. Фатеева пишет о том, что формы «одушевленного–неодушевленного» мира у Пастернака постоянно меняются и требуют для себя неопределенности в присвоении названий и во внешних проявлениях; именно поэтому текст оказывается перенасыщен неопределенными местоимениями, вариациями на тему «что-то» и «нечто» (Фатеева 2003, 125).

250

Горелик, вслед за Ю. Лотманом и Б. Успенским, говорит о постсимволизме как о жанре и о символе как о типе знака, создающем «методологическую ситуацию» (Горелик 2000, 6). Фатеева, следуя «Мифологиям» Барта, пишет о создании «персональной мифологии автора», в которой каждая деталь окружающего мира выполняет свою собственную композиционную функцию (Фатеева 2003, 137).

251

Якобсон отмечает: «Для Хлебникова, как для юной героини Пастернака, имя имеет еще полное, по-детски успокоительное значение» (Якобсон 1987, 327). Но в этом тексте внимание уделяется не только наречению именем, но ощущению того бесконечного и еще не поименованного пространства, которое скрывается за названием.

252

Горелик комментирует роль Цветкова как нераскрытое явление – как Мотовилиха или улица без названия за садом (Горелик 2000, 107).

253

В несколько ином контексте Юнггрен отмечает, что рука является одной из «излюбленных» синекдох у Рильке; далее она прослеживает роль руки у Рильке – «Die hastige Hand» – как литературного аналога того, что в скульптуре было осуществлено Роденом (Ljunggren 1984, 99–100).

254

Фатеева высказывает предположение о неизменной связи «зеркала» и «отражения» у Пастернака с преобразованием «лица» у лирического героя его произведений (Фатеева 2003, 160).

255

«Героя трудно обнаружить: он рассыпается на ряды деталей и подробностей, замещается цепью собственных объективированных состояний или действительных объектов – одушевленных и неодушевленных, – которые его окружают» (Якобсон 1987, 333). Схожим образом, Флейшман отмечает, что в фокусе прозы находятся описания пейзажей, интерьеров и натюрмортов (Флейшман 1979, 48). В том же ключе рассуждает и Рудова: «Реальность, которую Женя наблюдает через отношения вещей, становится потоком образов» (Rudova 1997, 55). Принимая точку зрения Якобсона, Вигерс приходит к выводу, что отсутствие деятеля является результатом реализации стиля прозы Пастернака, основанного на метонимии (Вигерс 1999, 288).

256

По мнению Вигерса, инфантилизм Люверс напрямую связан с фрагментарным характером нарратива и с тем фактом, что ее родители в глубине души совершенно равнодушны к ней (Вигерс 1999, 232).

257

«Одиночество и бессобытийность в жизни детей в начале повести […] – это их первое знакомство с неодушевленным миром, существующим вокруг них (Glazov-Corrigan 1991, 139). См. также у Барнса: «И сам Пастернак, и его героиня предстают, таким образом, скорее в роли зачарованных пассивных наблюдателей» (Barnes 1989, 271).

258

В первой части «Долгих дней» Пастернак стремится избежать описания отношений брата с сестрой, замечая лишь, что «до сих пор они жили парой» (III: 49). Подробнее см.: (Glazov-Corrigan 1991, 157).

259

См.: (Glazov-Corrigan 1991, 140), (Rudova 1997, 55), (Вигерс 1999, 288).

260

Горелик высказывает предположение о взаимосвязи между этой границей и детством, а также приводит письмо Пастернака Ольге Фрейденберг от 23 июля 1910 года, где речь о «границах и заставах» как о воротах в «духовные пространства» (Горелик 2000, 17, 23). Заметим, что появление в повести фразы «нытье по заставам» также является признаком, означающим не только присутствие границы, но и ее открытость «духовным пространствам».

261

Примечательно, что важнейшая перемена в отношении Жени к матери, совпадающая с приходом весны, осталась не замеченной критиками. Для исследователей Пастернака нравственное развитие Жени скорее типично, чем индивидуально (Aucouturier 1978, 45). Развитие девочки часто связывают исключительно с Цветковым (Barnes 1989, 272) или с христианством как «важнейшей системой культуры» для Пастернака (Fleishman 1990, 104). Фарыно подчеркивает связь между ранними годами Жени и апокрифическими рассказами о детстве Марии, однако не отмечает изменений в отношениях между матерью и дочерью (Фарыно 1993). Не отмечает их и Бьорлинг: «Женя – во всех отношениях запущенный, а то и вовсе брошенный ребенок» (Björling 2010, 132).

262

Отсутствие родителей подчеркивается рассеянным светом ламп, душа которых находится снаружи: «Лампы только оттеняли пустоту вечернего воздуха. […] Душой своей они были на улице. […] Вот где вечерами пропадали лампы. Родители были в отъезде» (III: 38).

263

То, что Пастернак противопоставляет «христианизм» и «христианство», весьма примечательно. Его отношение к христианству как к живой тайне противопоставлено набору догматических правил в «христианизме» француженки. См. также: (Bodin 1990).

264

См.: (Glazov-Corrigan 1991, 141–142).

265

Как отмечает Фатеева, «метонимический герой» – отражение творческого процесса, при этом взаимоотношения между поэтом и миром подобны отражению в зеркалах, что подчеркнуто фамилией Спекторский (Фатеева 2003, 50).

266

По мнению Фатеевой, на первый взгляд кажется, что «лирический субъект» у Пастернака исключен, но на деле происходит как раз обратное. Предикативные взаимоотношения «субъекта» привязываются к объектам во внешнем мире, и в результате текст становится «сплошь предикативным». Одновременно лирический субъект перемещается на передний план, усиленный минимум дважды как отражение того, что отразилось от него в мир (Фатеева 2003, 51).

267

Для Фатеевой «душа» в произведениях Пастернака приобретает свойства своего окружения. Во-первых, референтные значения слова «душа» не являются фиксированными. Во-вторых, слово, в которое говорящий вкладывает свою душу, становится не просто выражением бьющейся души, но и самой душой. Преображения не оставливаются, и, поскольку Пастернак, никогда не забывавший о растительном смысле своей фамилии, объединяет естественный и духовный рост, лист дерева превращается в лист бумаги, оба суть жизнь и душа (Фатеева 2003, 61–62). Соглашаясь с Фатеевой, мы наблюдаем следующие перевоплощения в «Детстве Люверс»: то, что Женя «вкладывает душу» в свое признание, становится процессом, из которого впоследствии проистечет одушевление окружающего мира – торжествующее пробуждение природы после зимы.

268

Фатеева полагает, что стиль Пастернака с его двойными отражениями и динамикой предикации, которая перемещается от героя к объектам и обратно к герою, создает мифологический контекст: происходит генерация авторских мифов (Фатеева 2003, 51). Ср. слова самого Пастернака в «Символизме и бессмертии» (1913): «Поэт покоряется направлению поисков, перенимает их и ведет себя, как предметы вокруг» (V: 318).

269

Благодать – название горы и прилегающего к ней шахтерского поселка на Восточном Урале (III: 543).

270

Как Пастернак отмечает в «Вассермановой реакции», только связи по смежности способны подпитывать «лирик[y] замысла согретого интимностью лично взлелеянного приема» (III: 6). Действительно, его метонимические серии в «Детстве Люверс» начинают порождать собственные метафорические структуры, или, как их называет Фатеева, «аллегорические коды» – и этот подход уже виден в его самых ранних работах (Фатеева 2003, 62). См. также мнение Горелик, что в отличие от языка символистов язык Пастернака основан на высвобождении объекта (Горелик 2000, 140). Фатеева называет этот процесс «динамичностью предикативных отношений», создающих авторские мифы (указ. соч., 51).

271

Улучшение финансового состояния можно почувствовать и по фрагментам телеграммы, которые Женя видит как раз перед тем, как материнская куница оживает (III: 41). Как отмечает Вигерс, фрагментированный характер повести основывается на том, что Женя не знает мира взрослых (Вигерс 1999, 31).

272

Именно это Фатеева называет «предикативными отношениями», когда «текст становится „сплошь предикативным“» (Фатеева 2003, 51, 64).

273

Нужно подчеркнуть, что в «Долгих днях» понятие «душа» используется с большой осторожностью, как бы между делом, в устоявшихся речевых выражениях. Всего до переезда Люверсов в Екатеринбург слово «душа» употреблено шесть раз: пять раз – в контексте боли или радости от взаимоотношений с родителями, один раз – в поезде, когда Женя осматривается в купе.

274

Корреляция между глазами, отражениями и душой отмечена у Фатеевой в контексте того, как листья дерева становятся глазами души (Фатеева 2003, 63). Но здесь в глазах родителей отражается солнце, и нарратив раскрывает новый слой отношений – уже не души, а духа.

275

См. разговор Лары с Живаго: «Мне кажется, чтобы ее [красоту] увидеть, требуется нетронутость воображения, первоначальность восприятия. А это как раз у меня отнято» (IV: 396).

276

См.: (Livingstone 1994).

277

Для Фарыно «клетка с пумами» служит продолжением темы кошки, которая будит Женю в начале повести, а также шкуры «белой медведицы» у нее в детской, и образ животного с густой шерстью впоследствии развивается в «Постороннем» в лермонтовскую львицу. Кроме того, Фарыно отмечает ряд меняющихся занавесей: ольха, нависающая над дачей в начале повести, сменяется в воображении детей занавесом при пересечении географической границы (Фарыно 1993, 9, 20).

278

См.: (Glazov-Corrigan 1991). См. также Фарыно, который рассматривает границы в контексте мотива смерти – воскресения (мотив поддержан образом могильного памятника). Фарыно также полагает, что образ ускоряющегося, летящего вместе с пейзажем поезда напоминает многоголового змея, мчащегося вперед вместе с чудесами природы и облаком осин, которые будят Женю в начале повести (Фарыно 1993, 18).

279

О движении маятника сказано не впрямую, а намеком.

280

Все, что связано с незнакомцем в поезде, кажется «почти что» точным.

281

Ср.: «Текст состоит только из фрагментов, поскольку они метонимически (то есть причинно) связаны со скрытыми (не описанными) происшествиями. Фрагментарность есть результат метонимического смещения, которое, в свою очередь, объясняется неведеньем героини и ее детской невинностью» (Вигерс 1999, 223). Аналогичным образом, Юнггрен не находит существенных различий между поведением Жени в Перми и Екатеринбурге (Ljunggren 1991, 489–500). Однако Фатеева вводит понятие «метатропов»: интертекстуальных (вернее – автотекстуальных) комплексов, в которых сливаются воедино мифопоэтические образы Пастернака (Фатеева 2003, 17–21).

282

Вопрос о том, что именно Пастернак обозначал «моментом абстрактным», может быть поставлен более широко с учетом не только его собственной философской подготовки, но и новейших течений в философии, литературе, русском символизме, конструктивизме, абстрактном искусстве, кубизме и футуризме – в каждом из них «абстракция» предполагает целый спектр различных понятий.

283

О проблеме «трех частей» в «Детстве Люверс» и о потере большей по объему повести см. в комментариях (III: 542–543).

284

См. гипотезу Юнггрен о том, что «некто третий», «другой» или «посторонний» – это на самом деле героиня – женщина, но не женщина как таковая, а женский образ, созданный мужчиной-автором (Ljunggren 1991, 489).

285

Фатеева предполагает, что случившийся в юности перелом ноги объединил Пастернака «с живым духом Лермонтова» (Фатеева 2003, 120). Однако, как будет показано в этой главе, в творчестве Пастернака существовал еще один предвестник темы спутника-духа, а именно композитор Шестикрылов в «Заказе драмы», образ, непосредственно связанный с Александром Скрябиным и его воздействием на молодого поэта.

286

Данная интерпретация идет в противовес сопоставлению нарративов пастернаковского «Детства Люверс» и набоковской «Лолиты», проведенному Фатеевой, и особенно термину «дефлорация» в связи с фигурой Демона-Цветкова.

287

Здесь можно провести параллель между тем, как не интересовавшее родителей пристрастие к чтению Жени Люверс и Татьяны Лариной вызывает к жизни целый ряд тяжелых и драматических событий. «Онегинские» мотивы действительно появляются в тексте повести: «Она решила попросить репетитора, чтобы он ей задал сочинение об Онегине» (III: 73). Но даже если Женя хочет читать Пушкина, а не Лермонтова, трагедию предотвратить уже невозможно, поскольку госпожа Люверс уже уехала в театр. Фатеева, например, полагает, что Лара в «Живаго» – это на самом деле анаграмма Лариной (Фатеева 2003, 226).

288

В исключенных из повествования фрагментах, описывающих жизнь Жени в Екатеринбурге, Пастернак подчеркивает проявление индивидуальности девочки после переезда семьи: «Она полюбила его [Екатеринбург] за то, что он ее, Женю, заметил» (III: 545).

289

См. опять же концепцию Окутюрье, которая опирается на понятие «метонимического героя» Якобсона (Aucouturier 1978).

290

В целом исследователи творчества Пастернака соглашаются, что пастернаковские образы перетекают один в другой, см., например: (Фатеева 2003, 31). Вопрос – как такие приемы влияют на процесс индивидуализации героев – остается открытым.

291

В исключенном фрагменте появление Диких в тексте и странность его имени сравниваются с призрачной границей между Европой и Азией, пересечение которой так волновало Женю, когда поезд переезжал из Европы в Азию. Его фамилия показалась ей «похожей на фамилию того, чего она ждала от столба на границе двух стран». См. комментарии Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак (III: 544).

292

Пастернак начал преподавать Иде, когда они оба заканчивали гимназию в 1908 году (Пастернак Е. Б. 1997, 88).

293

На основе этого образа Якобсон показывает, что Пастернак не интересуется фактами реальности и потому не способен написать эпическое произведение. «Вопрос о возможности эпического отношения к окружающему отпадает сам собой: поэт убежден, что в мире прозаических фактов элементы будничного существования, попадающие в душу, тупы, тусклы и ломотны […] – и только страстный порыв избранника может преобразить в поэзию эту действительность, угнетающую своими законами. Только чувство очевидно и достойно абсолютного доверия» (Якобсон 1987, 327–328). Фарыно, напротив, подчеркивает возрастающую в повести роль металла – тема которого, по его мнению, начинается с описания фабрики под названием Мотовилиха (Фарыно 1993, 139).

294

Следует отметить, что «программные фрагменты», позднее исключенные из окончательного текста, следуют непосредственно после этой главы, то есть после первого упоминания «идей». См. также: (Флейшман 1975, 119) и более полный текст исключенных из окончательной версии фрагментов в комментариях (III: 544–545).

295

Готовясь к поездке в Марбург, Пастернак в своих философских дневниках обдумывает положения Наторпа о том, что без мира мысли нет подлинной индивидуальности и нет подлинного «я»: «Но и тогда идея – не безусловна и предполагает мышление идеи, и предполагает, поскольку он мыслим, – свою сознанность и «я» как направление этой сознанности» (Lehrjahre I: 275).

296

См. заметки Пастернака о парадоксе в работах Наторпа, связывающем монологическое самосознание (осознание себя) и понимание личности другого (Там же).

297

Образы Ахмедьяновых связаны скорее с механическими, нежели с природными силами: «Отец Ахмедьяновых торговал железом. […] Дети удались на славу, то есть пошли во взятый образчик, и шибкий размах отцовой воли остался в них, шумный и крушительный, как в паре закруженных и отданных на милость инерции маховиков» (III: 59).

298

См. у Фатеевой: «Конфликт „живого“ и „смертоносного“, сформулированный Андреем Белым и Валерием Брюсовым, стал на втором круге определяющим для Пастернака» (Фатеева 2003, 194).

299

Присутствие «других» у Пастернака всегда является приглашением к поединку. Ощущением опасности охвачен и Гейне в «Апеллесовой черте», и смятенный поэт в «Письмах из Тулы», который, обращаясь к возлюбленной, восклицает: «Ах, родная, все чужие кругом» (III: 27). Эта тема «постороннего» с наибольшей полнотой выражена в знаменитом стихотворении Пастернака «Рослый стрелок», где охотник «на разливе души» поэта в конце концов застрелит говорящего – и задача поэта не защитить себя, а выиграть время для самореализации в отпущенный ему жизненный срок (I: 221).

300

Читаем в «Люверс»: «Иногда он приходил один, ненароком, в будни, выбрав какое-нибудь нехорошее, дождливое время» (III: 50–51). Фатеева, следуя за Франком, отмечает: «У Пастернака „вода“, „водяной знак“ осмысляются в двух ипостасях: как „живая вода“ и как „вода мертвая“ – снег и лед. Снег символизирует замирание жизни, вода – ее цветение» (Фатеева 2003, 127; Франк 1962, 245).

301

Как отмечает Франк, дождь и осень обозначают у Пастернака «действие в природе таинственной, неземной силы» (Франк 1962, 240). См. также у Фатеевой: «Весенний „дождь“ […] назван Пастернаком в поэме „Лейтенант Шмидт“ „первенцом творенья“, т. е. так же, как Демон („счастливый первенец творенья“ у Лермонтова» (Фатеева 2003, 331).

302

Именно в этом контексте, по мнению Окутюрье, Пастернак подчеркивает в Жене черты родового и типического: «Тем не менее, именно потому, что типические, а не индивидуальные качества сделали ее воплощением пастернаковской концепции личности, ее нельзя считать первой метонимической героиней поэта» (Aucouturier 1978, 45). Однако целью такого повествования является, в частности, очерчивание границы, за которой индивидуализация становится возможной. Эта граница достигается в повести несколько позже. См.: (Glazov-Corrigan 1991).

303

Так, лица Ахмедьяновых постепенно стираются холодом: «Они состояли из… шелушившейся в морозы, краснощекой и курносой самоуверенности» (III: 59). Это представление о лицах и силах, которые стирают с них личностное, сохранится у Пастернака на всю жизнь и только укрепится из‐за постоянного контакта с обезличивающей революционной идеологией. Так, Лара говорит о лице Стрельникова и своем подозрении, что с него уходит личностное и это означает приближение смерти: «Точно что-то отвлеченное вошло в этот облик и обесцветило его. Живое человеческое лицо стало олицетворением, принципом, изображением идеи. У меня сердце сжалось при этом наблюдении. […] Мне показалось, что он отмеченный, и что это перст обречения» (IV: 399).

304

О воззрениях Когена на «другого» в кратком изложении см.: (Lehrjahre I: 97).

305

Фатеева подчеркивает продолжительную и важную роль темы, которую она связывает с образом адамова ребра, то есть границы. Много лет спустя Пастернак в стихотворении «Ева» говорит о ее сотворении как о строчке из другого цикла: «Ты создана как бы вчерне, / Как строчка из другого цикла» (Фатеева 2003, 340).

306

Границы и переходы в «Люверс» характеризуются эпитетами, связанными с дикостью, фантасмагорией, бредом, поименованными явлениями или безымянными ощущениями. Развернутое описание фантасмагории, следующее за абзацем об оловянных ложках на дне души, было удалено из окончательного текста (то есть из эпизода, который повествует о том, как Женя впервые осознает подавляющую реальность «других»): «А силой, способной выделить этот особенный глухой жар, эту скрытую сказочность и бред, оказалась все та же сила: сила прозы: сила гнетущей, фантастической тоски существования» (III: 544).

307

Фатеева отмечает, какую роль играют в этот период для поэзии Пастернака цвета, ассоциирующиеся с закатным солнцем: с 1918‐го до конца 1920‐х годов у поэта стал доминировать «кроваво-кумачовый» «обледенелый» цвет, символизирующий «замерзание» и «разорванность» времени «на куски». Также см. замечание Фатеевой о том, что девочка и у Пастернака, и у Набокова почти всегда дана в лучах солнца «между домом и садом» (Фатеева 2003, 288, 342).

308

Пастернак старается не выходить за рамки реалистического рассказа о впечатлениях ребенка. См. его определение стиля, к которому он стремится («художнический материализм») в исключенных из основного текста фрагментах повести (III: 515).

309

Переход от августа к сентябрю является знаковым, впервые возникая в этом качестве в «Апеллесовой черте», где, как отмечает Барнс, значимость смены сезонов подчеркивается намеренной хронологической ошибкой: «В один из сентябрьских вечеров […] ба, да ведь я точно помню число то: 23 августа, вечером…» (III: 6).

310

Относительно формирования системы противопоставлений «свой–чужой» в функции центрального «метатропа» лирического героя см.: (Фатеева 2003, 110–219).

311

Преклонение перед Скрябиным в «Охранной грамоте» описывается как разрушительное, опустошающее душу чувство, от которого юного Пастернака защищает только любовь: «Обожанье это бьет меня жесточе и неприкрашеннее лихорадки. […] Только оно, и чем оно горячее, тем больше ограждает меня от опустошений, производимых его непередаваемой музыкой» (III: 150).

312

О том, как важен для Пастернака мотив смены времен года в связи со взрослением ребенка, см.: (Glazov-Corrigan 1991) и (Фатеева 2003, 118).

313

Это сложное для истолкования описание ни в коей мере не случайно. Существует явная параллель между «бодрым и роковым духом дома, ударявшим вдруг, с порога прихожей» и жизнью детей, которая в «Заказе драмы» (1910) протекает внутри «дорогого, может быть, самого дорогого неодушевленного мира» (III: 461). O корреляции между «Заказом драмы» и «Посторонним» см.: (Ljunggren 1984, 101–102).

314

См. образ, повторяющийся несколько раз в описании Шестикрылова. Он и лечащая «терапевтическая нить», и принцип интеграции («Жизнью композитора сшивали эти три слоя»), и украшение для жизни других: «Чаще всего композитором шили, вышивали жизнь» (III: 461).

315

Идея о том, что индивидуальное лицо появляется у человека только как отклик на некую художественную или интеллектуальную традицию, появляется в «Охранной грамоте», где Пастернак говорит о своей подростковой влюбленности в Скрябина и размышляет о контрасте между лицом и безличием (III: 151).

316

См. студенческие записки Пастернака, где он развивает идею, что целостное сознание связано с непрестанной интеграцией постоянно сменяющихся представлений: «Пучок пр<е>дст<а>влений. [Единство и] Тождество личности подрывают его абсолютный характер» (Lehrjahre II: 174). Юм, как подчеркивает Пастернак в том же отрывке, не принимал концепцию единства и самоидентичности сознания.

317

Фатеева, в совершенно ином контексте, комментирует образ «девочки с книгой» как шаг к сексуальной зрелости (растение–растление) (Фатеева 2003, 329).

318

Этот отрывок, цитата из лермонтовского «Демона», как раз и содержит знаменитую ошибку Лермонтова, на которую не преминул бы указать любой зоолог. У львицы нет гривы, она есть только у льва. Пастернак, очевидно, цитирует этот отрывок для того, чтобы продемонстрировать долговечность и реальность вымышленной конструкции.

319

См.: (Курганов 2001, 86).

320

О зыбкости границ между Лермонтовым, Демоном, Тереком и домом и садом в повести – см.: (Фатеева 2003, 39).

321

Выделенное местоимение без антецедента наводит на мысль о присутствии еще одной мужской фигуры.

322

См. трактовку этой сцены у Фарыно, который полагает, что в конечном итоге Женя видит Демона (Фарыно 1993, 30).

323

Здесь, возможно, видны ключи к решению загадки «Трех имен» – такое заглавие Пастернак рассматривал как вариант для этой части текста: хромой Цветков, который входит в Женину жизнь с ярко освещенной сцены (с улицы за домом Люверсов), отнюдь не одинок. Он возникает в повествовании вместе с Лермонтовым и, вполне вероятно, с лермонтовским Демоном. Контекст появления Лермонтова в повествовании подготовлен очень тщательно. В этом отношении в ранней прозе Пастернака с ним сравнимы разве что закат в Пизе (и появление Гейне) и пляска магнитных стрелок в Туле.

324

Пастернак наводит читателя на мысль, что сильный запах неизвестного медицинского снадобья соответствует границе здоровья и благополучия: «Булыжник густо порос плоской кудрявой травкой, издававшей в послеобеденные часы кислый лекарственный запах, какой бывает в зной возле больниц». Этот запах может быть также и лечебной ромашкой, поскольку в тексте упоминается, что «на дворе настойно и приторно пахло ромашкой» (III: 54).

325

Ср. восклицания Гейне в «Апеллесовой черте»: «Да, это снова подмостки. Но отчего бы и не позволить мне побыть немного в полосе полного освещения? […] Все остальное погружено во мрак. На таком мосту, пускай это будут и подмостки, человек вспыхивает, озаренный тревожными огнями, как будто его выставили всем напоказ, обнесши его перилами, панорамой города, пропастями и сигнальными рефлекторами набережных» (III: 15–16).

326

См.: (Glazov-Corrigan 1991).

327

Анализируя эту сцену, Фарыно сосредотачивается на противопоставлении чувственной любви, которую Демон несет Тамаре, и на наставлении в любви, какой она была до грехопадения, как в тексте у Пастернака: «Демон у Лермонтова – это грешный любовник-искуситель. Пастернак унаследовал „эротизм“ лермонтовского Демона […], реконструирует его вариант, предшествовавший грехопадению» (Фарыно 1993, 30–31).

328

См. танец мошкары в стихотворении Дж. Китса «Ода к осени» в переводе Пастернака (1939): «Звеня, роятся мошки у прудов, / Вытягиваясь в воздухе бессонном / То веретенами, то вереницей» (VI: 81).

329

Фатеева соотносит растительные аспекты в именах как с «Сестрой моей – жизнью», так и с растительным значением фамилии Пастернак, высказывая предположение, что Цветков связан не только с Лермонтовым и его «Демоном», но и с самим Пастернаком (Фатеева 2003, 140–142).

330

Хромота Лермонтова после падения с лошади, по его мнению, сближала его с Байроном, хромавшим в детстве. В сознании Пастернака несчастный случай, также связанный с падением с лошади и приведший к перелому ноги, в свою очередь мог связать его с Лермонтовым, см.: (Фарыно 1993). Пастернак также не мог не знать появившуюся в печати в 1901 году статью Владимира Соловьева о демоническом в Лермонтове, знавшем о присутствии этого духа уже четырнадцатилетним подростком (Соловьев 1991).

331

Фатеева подчеркивает этимологическую важность цветочного аспекта в фамилии Цветков, рассматривая ее как аналог растительной фамилии самого поэта (Фатеева 2003, 330). См. также: (Жолковский 1999), где диалог между Цветаевой и Пастернаком рассматривается в контексте их растительных фамилий. Касательно возможной связи между фамилией Цветков и «Цветочками» св. Франциска Ассизского см.: (Гардзонио 1999).

332

Витт в главе «Творение как живопись» рассматривает вопрос о роли цвета в «Докторе Живаго» и полагает, что утрате личности, отмеченной Юрием, когда он перед революцией работал в больнице, противостоят только темы живописи и цвета в живописи, связанные с иконописью и Откровением Иоанна Богослова (Witt 2000, 30–47).

333

Как уже отмечалось выше (раздел 5.1), Пастернак в черновиках повести полемизировал с теми психологами и романистами, которые признаком созревания человека считают исключительно признаки половой зрелости (III: 514–515). Фатеева развивает тезис Фарыно о досексуальном характере Жениной очарованности «Демоном» в более развернутое рассуждение о демонах, зачаровывающих молодых девушек в работах Пастернака и Набокова (Фарыно 1993; Фатеева 2003, 323–345).

334

Ср. комнату в Москве, где жил доктор Живаго и которую никто не мог найти, хотя она находилась «совсем у них под носом и на виду, в теснейшем кругу их поисков» (IV: 483).

335

Металл у Пастернака редко наделяется положительными коннотациями. Позднее в «Докторе Живаго» Галузина замечает, что люди, работающие с металлом, перевернут страну и остановить их будет нельзя: «Много они на своем веку перебаламутили, что-то верно опять замышляют, готовят. Без этого не могут. Жизнь провели при машинах и сами безжалостные, холодные, как машины» (IV: 311).

336

Много лет спустя чувства самого Пастернака по отношению к Лермонтову не изменились. В письме к Р. Микадзе (18 ноября 1950 года) он описывает следующее ощущение: «Так, в природе и человеческом мире волнует то значительное, чему не нашли еще имени и слова и что ждет еще своего определения. Именно этим ожиданием оно и волнует, как заданная и еще на разрешенная загадка и как повисший в воздухе сигнал. Например, таким раскатившимся из глубины прошлого столетия сигналом был в истории человеческой деятельности в России Лермонтов» (IX: 626).

337

Окутюрье, как отмечалось выше, подчеркивает «родовые», а не индивидуальные качества в развитии Жени (Aucouturier 1978, 45).

338

Ср. описание старика в «Письмах из Тулы»: «В рассказе только он […] застави[л] своими устами говорить постороннего» (III: 33).

339

Мы уже читали в студенческих дневниках Пастернака: «Апперцепция в отличие от перцепции; единство сознания как особенность сознания, а не содержаний» (Lehrjahre I: 268). См. также понятие интеграции как основной дар поэтического сознания в эссе «Вассерманова реакция»: «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего. Элементы, которые подвергаются такой интеграции или, лучше, от нее только получают свою жизнь, глубоко в сравнении с нею несущественны» (V: 9). Та же тема интеграции увиденного и пережитого центральна в определении «Души» в одном из поздних стихотворений (1956):

…Душа моя, скудельница,

Всё, виденное здесь,

Перемолóв, как мельница,

Ты превратила в смесь.

И дальше перемалывай

Всё бывшее со мной,

Как сорок лет без малого,

В погостный перегной (II: 151).

340

«…нет нигде следов / Минувших лет: рука веков / Прилежно, долго их сметала» (Лермонтов 1979, II: 403).

341

Послав Боброву только часть будущей повести, Пастернак пишет о ее заглавии без определенности, причем сообщает только один его вариант – «Три имени»: «Роман будет называться „Три имени“ или что-то в этом роде. Пока что это неважно» (VII: 348).

342

Фатеева подытоживает роль Цветкова: «Синтез идеи духовного и растительного органического роста как отражение „природности“ человеческого развития видим в фамилии „Цветков“ повести ДЛ» (Фатеева 2003, 225).

343

Недаром Пастернак назвал одного из своих героев Спекторским:

Я б за героя не дал ничего

И рассуждать о нем не скоро б начал,

Но я писал про короб лучевой,

В котором он передо мной маячил (II: 8).

344

По мнению Мишеля Окутюрье, «искусство Пастернака, основанное на метонимии, напротив, растворяет это „я“, равно как и любое наделенное сознанием и волей действующее лицо» (Aucouturier 1969, 222). Цветков, однако, создан «от противного», то есть в противовес растворению и обесцвечиванию.

345

После посвящения Лермонтову в «Сестре моей – жизни» следует эпиграф из Николаса Ленау – строки, в которых лицо возлюбленной сливается с грозами и облаками.

346

Барнс подчеркивает, что «из юношеской зачарованности музыкой, равно как из-под влияния личности и творчества Скрябина, Пастернаку было не легко вырваться, и освободился он от них не до конца». Он отмечает связь между ролью Скрябина в жизни Пастернака и его неопубликованной новеллой «История одной контроктавы» (1915), но проходит мимо образа композитора в «Заказе драмы» (Barnes 1977, 14).

347

O «цветном слухе» Скрябина см.: (Galeev 2001).

348

Борис Гаспаров связывает падение Пастернака с лошади 6 августа 1903 года со скрябинской «полиритмией» и трактует ритм галопа, завершающегося падением, как определяющий для пастернаковской прозы (Гаспаров Б. М. 1995).

349

См. «Демон»: «То не был ада дух ужасный, / Порочный мученик – о нет! / Он был похож на вечер ясный: / Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!» (Лермонтов 1979, II: 384).

350

Фарыно рассматривает звук валька как часть похоронного обряда, связанного со смертью Цветкова (Фарыно 1993, 37).

351

Авторский голос звучит также в заключении «Писем из Тулы».

352

Письма Пастернака к Ренате Швейцер были ею опубликованы по-немецки в 1963 году. Русские оригиналы не сохранились, и исследователи порой ставят под сомнение подлинность некоторых опубликованных Швейцер писем (см.: Х: 486). Впрочем, Ивинская сохранила копии ряда писем Пастернака, так что некоторые письма к Швейцер цитируются по мемуарам Ивинской.

353

…символистов – для упаковки переполненного земного шара в голубые долины символов (фр.).

Content

Елена Глазова
От философии к прозе Ранний Пастернак

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА 1 О ХАРАКТЕРЕ ФИЛОСОФСКИХ ВЛИЯНИЙ В РАННЕЙ ПРОЗЕ ПАСТЕРНАКА

1.1. «Охранная грамота»: прощание с музыкой и расправленные крылья души

1.2. Ви́дение философии «во плоти»

1.3. Между Лейбницем и неокантианством. Архивные материалы и неопубликованные философские конспекты

1.4. Многоголосие философских тем в поисках литературной пищи

ГЛАВА 2 АССОЦИАТИВНЫЕ СВЯЗИ ПО СХОДСТВУ И ПО СМЕЖНОСТИ БОРИС ПАСТЕРНАК И РОМАН ЯКОБСОН

2.1. «Лирический деятель, называйте его, как хотите, – начало интегрирующее прежде всего»

2.2. «Аналитическая зоркость Дэвида Юма»

2.3. Идеи как копии впечатлений и априорность времени и пространства

2.4. Связи по смежности: Роман Якобсон и ранняя проза Пастернака

ГЛАВА 3 «АПЕЛЛЕСОВА ЧЕРТА» ПОЭТ, ОКРУЖЕННЫЙ МРАКОМ

3.1. Поэзия, рожденная во мраке: o ненаписанной философской эстетике

3.2. «Я докопался в идеализме до основания»

3.3. Композиция «Апеллесовой черты»

ГЛАВА 4 «ПИСЬМА ИЗ ТУЛЫ» WAS IST APPERZEPTION?

4.1. Поэт в мире отражений

4.2. Was ist Apperzeption? Поиск продуктивного подхода к анализу «Писем из Тулы»

4.3. Между любовью и искусством в мире отражений: адаптация зрения главных героев рассказа

4.4. В поисках синтеза: искусство, лицедейство и киноактеры из Москвы

4.5. Между καλόν и ἀγαθῶν: неокантианство Когена и огонь совести

4.6. Рождение персонажей в художественном пространстве, толстовцы и творческий дар Толстого

ГЛАВА 5 ПОИСК ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО КОНТЕКСТА ОТ «ПИСЕМ ИЗ ТУЛЫ» К «ДЕТСТВУ ЛЮВЕРС»

5.1. «Духовность» прозы: «Надо заходить к человеку в те часы, когда он целен»

5.2. Душевное развитие ребенка и «художнический материализм»

5.3. «Три группы»: три уровня реальности в «Заказе драмы»

5.4. Душа, дух и философские споры

5.5. Пределы психологии: спор неокантианцев с Дэвидом Юмом

5.6. За границами метонимического «я»: выходя за рамки традиционного прочтения повести

ГЛАВА 6 «ДОЛГИЕ ДНИ» В «ДЕТСТВЕ ЛЮВЕРС» ХРОНОЛОГИЯ ВОСПРИИМЧИВОГО СОЗНАНИЯ

6.1. От младенчества к раннему детству: первые встречи Жени с внешним миром

6.2. Детство: знакомство с неодушевленным миром

6.3. Границы весны и очертания души

6.4. Граница лета: бесконечно расширяющийся мир и приближение к пределам беспредельного

ГЛАВА 7 «ПОСТОРОННИЙ» В «ДЕТСТВЕ ЛЮВЕРС» РАЗРЫВЫ В ХРОНОЛОГИИ И СТОЛКНОВЕНИЕ С ДРУГИМИ МИРАМИ

7.1. Границы осени: обесцвеченные лица посторонних

7.2. О чтении Лермонтова на закате. Метафорическое повествование, или Духи, встретившиеся у порога

7.3. Чем же занимается Цветков? Мир «другого»

7.4. Под защитой псаломщика Дефендова

7.5. «Три имени» и конструирование «демонического» героя

7.6. Александр Скрябин и героический мир, приносящий страдание

7.7. Предчувствие перемен

ЗАКЛЮЧЕНИЕ МИР СИМВОЛОВ ПАСТЕРНАКА ПРОЗА И ФИЛОСОФИЯ

8.1. Упаковка «добра» и живые зерна смысла

8.2. Метафора и метонимия: значение философии для ранней прозы Пастернака

8.3. Интеграция личностного опыта и роль «другого»

8.4. Новый символизм: о «душе» в поздней прозе

БИБЛИОГРАФИЯ

1