Ганс Гейнц Эверс

Кошмары

© Шокин Г. О., составление, вступительная статья, перевод на русский язык, 2021

© Крутова Е. О., перевод на русский язык, 2021

© Колыхалова В. И., перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Ханс Хайнц Эверс: фотоальбом

Не станешь же отрицать, дорогая подруга, что есть существа – не люди, не звери, а диковины, которые рождаются от темного наслаждения абсурдными мыслями?

«Альрауна»

Снимок первый: зловещий нелюдь

Чтобы последовательно говорить о писателе, нужно досконально знать если не все его творчество, то хотя бы бо льшую часть. В случае с Хансом Хайнцем Эверсом это едва ли возможно: из многих написанных им произведений русского перевода удостоились лишь популярные, кажется, в любой период российской истории рассказы и романы ужасов и обрывочно изданная в начале двадцатого века «походная проза». Конечно, «Альрауна» и «Паучиха» – вещи известные, но кому знаком Эверс-сказочник или Эверс – автор «Хорста Весселя» и «Всадников немецкой ночи», который сперва был восхвален, а впоследствии проклят той же НСДАП, сжигавшей его книги на кострах?

Между тем сам Говард Лавкрафт звал Эверса «самым выдающимся представителем насущного поколения немецких писателей ужасов», «серьезным знатоком актуальной психологии», а тех же «Паучиху» и «Альрауну» возвел в ранг классики, о чем упомянуто в эссе «Литература сверхъестественного ужаса». Но над Эверсом будто бы витала злая аура: его репутация тяготилась писанием панегириков зарождающемуся немецкому фашизму и близким знакомством с Алистером Кроули. Современники находили его личностью темной и отталкивающей на многих уровнях, в том числе и на внешнем. Вот как, например, его описывала Марта Додд, американская публицистка и советская шпионка, в книге «Из окна посольства»:

«На одном вечере, где очень много пили и веселились напропалую, я встретилась с Хансом Хайнцем Эверсом, который прежде писал упадочные рассказы, полные дешевых пугалок. ‹…› Старый и дряхлый, с моноклем в глазу, безуспешно старающийся казаться моложе своих лет, он представляется мне одним из самых отвратительных типов, с какими только приходилось встречаться. Когда он взял мою руку и поцеловал ее, я вся сжалась от отвращения. Ладони у него были все в какой-то коросте и подсохших красных струпьях, жесткие и противные. После его рукопожатия мне немедленно захотелось пойти вымыть руки. Я будто дотронулась до жабы или до какой-то омерзительной рептилии, только что сменившей кожу. Его лицо было бугристым, непристойно опухшим, как у алкоголиков и дегенератов. Его манера поведения была аффектированной, заискивающей, с похотливыми козлиными нотками. Помню, я была глубоко возмущена, когда он сказал мне, что женат на американке, как можно скорее уйдя в другую комнату, чтобы отвязаться от этого зловещего нелюдя с его симпатиями нацизму».

Описание, конечно, нельзя назвать положительным, но именно поэтому я считаю его верным – оно идеально передает неповторимый шарм писателя. Если отбросить некоторый респектабельный морализм, Марта Додд все-таки была права: если посмотреть на его фотографии, он всегда кажется преждевременно постаревшим, несколько чопорным, с улыбкой вроде бы располагающей, но в чем-то хищной. Но если вслед за Ханной Арендт признать банальность зла, то Эверс злом быть никак не может. Его жизнь, полная излишеств и сменяющихся интересов, выписывает личность мятущуюся, но живую, причудливую, со страстью к экспериментам со всевозможными личными, политическими и литературными установками. Эверс был всегда готов к поискам истинного, даже если те уводили за грань. Националист и путешественник, писатель и кинорежиссер, сторонник прав меньшинств, после принятия Нюрнбергских законов в 1935 году поддержавший друзей-евреев, добыв им выездные визы в Великобританию и США, Эверс был очень противоречивой личностью.

И именно в этом ключе требуется трактовать его отношение к немецкому фашизму. Хотя Луи Паувельс и Жак Бержье в своей книге «Утро магов», посвященной оккультизму, науке и истории, утверждали, что увлечение Эверса национал-социализмом было связано с тем, что писатель видел в нем «самое мощное выражение сил Тьмы», Эверс поплатился за свои заигрывания – его свобода слова была наказана смертным приговором, которого он с большим трудом избежал. После «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года большая часть книг Эверса как писателя-декадента и «гомосексуала, некогда поддерживавшего Эрнста Рема», была запрещена в Германии. Особо суровому запрету подвергся третий роман из цикла о Франке Брауне «Вампир» (1921, рус. 2018) из-за положительного образа возлюбленной главного героя, девушки-еврейки.

Хотя в настоящее время широкому кругу читателей Эверс неизвестен, необычность его как писателя делает его показательной фигурой эпохи Веймарской республики – момента в истории, когда добро и зло перепутались, – и одним из самых важных ее родоначальников.

Снимок второй: беспокойный юноша

Собственно говоря, имя, вынесенное на обложку, – псевдоним. Писатель Ханс Хайнц Эверс, появившийся на свет 3 ноября 1871 года в Дюссельдорфе, на родине Гейне, при рождении получил имя Ганс Генрих (или Хайнрих, если придерживаться германской фонетики) Эверс. Разница между Хансом и Гансом в немецком выражалась интересным образом: Hans и Hanns, с удвоенной «n», видимо призванной добавить в имя большей твердости, некой австрийской решимости. Впрочем, ни в одном русскоязычном издании, включая самые первые, дореволюционные, эта особенность никак не была отражена, да и в традиции передачи немецких имен на русский «Ханнс» – вариант едва ли прижившийся, так что остановимся на более привычном «Хансе» – компромиссном.

Родители будущего писателя были художниками – отец, в частности, служил «штатным» портретистом при дворе Фридриха Франца II Мекленбургского (между делом – правнука российского императора Павла I). Это привело к тому, что у Эверса сложились прочные отношения с его матерью и бабушкой по материнской линии, которая жила с ними. Обстановка еще больше укрепилась после смерти его отца в 1885 году.

Чтобы поддерживать доход, вдова Эверс принимала на постой жильцов. Болезненно застенчивый Ханс влюбился в одну из постоялиц, Хелен Лили Шлейфенбаум. К сожалению, его страсть была безответной, несмотря на всю его одержимость, и это впоследствии привело к годам мучений и ненависти к себе, а также и к двойственному отношению к женщинам, вполне отчетливо прослеживаемому по ряду его рассказов: «Казнь Дамьена», «Из дневника померанцевого дерева», «Как умер Езус Мария фон Фридель».

Как и Гейне, Эверс начал изучать право в Берлинском университете, но учеба была для него чем-то вроде наказания. Его исключили за недисциплинированность, поэтому он повторил попытку и поступил в Боннский университет, который окончил в 1894 году. Он был молод и неугомонен, интересовался оккультизмом и спиритизмом, употреблял гашиш, ненадолго вступил в Психологическое общество Дюссельдорфа. О нем отзывались как о «талантливом медиуме», но его циничное отношение к одноклубникам привело к изгнанию в 1896 году. Эверс недолго пробыл в студенческом корпусе и работал на государственной службе, и хотя в конечном счете в 1898 году ему была присуждена степень доктора юридических наук, он никогда на самом деле не практиковал в качестве юриста; в 1897 году его и вовсе приговорили к четырем неделям заключения в крепости-тюрьме Эренбрайтштайн, с запретом на любую государственную службу.

Примерно в те же годы он познакомился со своей первой женой, художницей Ильной Вундервальд. Эверс начал активно писать для различных газет и смог опубликовать свои первые произведения – стихи, сборник сказок («Ein Fabelbuch»), пьесы. Любопытно, что именно тогда, на почве сотрудничества с журналистом Адольфом Брандом, Эверс описывал гомосексуализм как добродетель. Профессор Бранд слыл законченным анархистом, видной фигурой декадентской сцены в Берлине, издателем журнала «Die Gemeinschaft der Eigenen» («Клуб собственничества»), где постулировалось следующее: «Молодой человек не должен вступать в половую связь ни с одной женщиной до брака, а до тех пор, без надобности к продолжению рода, стремиться к наивысшей радости человеческого общения с другом, который – его идеал, который понимает его ‹…› который поддерживает его как товарища и обогащает его как человека и который готов с желанием и любовью, ради его красоты, его характера и его личности, оказать ему все мыслимые услуги» (статья Бранда «Чего мы хотим», 1925). Однако вопреки всему, что высказывалось Эверсом в ту пору на бумаге, в 1901 году его женитьба на Вундервальд стала делом окончательно решенным и вряд ли продиктованным исключительно потребностью в наследниках. Иллюстрации к дебютным изданиям книг Эверса почти всегда создавались его супругой.

Снимок третий: путешественник

В разъездах по Италии пара Эверс – Вундервальд провела с 1902 по 1904 год. Хансу уже приходилось бывать на Капри в 1898 году, там он повстречал Оскара Уайльда, своего литературного кумира (встреча нашла отражение в рассказе «Тридцать третий»). В те годы остров был излюбленным пристанищем интеллектуалов, художников, политдиссидентов и «голубой тусовки» того времени. О своем пребывании на Капри и поездке по Италии Эверс пишет книгу «Mit meinen Augen» («Моими глазами», 1909). За ней следовали «Семь морей» («Von sieben Meeren») и «Индия и я» («Indien und ich», 1911, рус. 1924). Он начал работать туристическим корреспондентом в различных газетах; исколесив Италию вдоль и поперек, с супругой направился в Испанию, затем, в 1906-м, в Центральную Америку, где пара посетила Кубу, Мексику, Карибское море. Гаити сильно очаровал Эверса, и, судя по всему, он даже участвовал в отправлении церемонии вуду; следы этого увлечения можно найти в рассказе «Мамалои». В 1908 году Эверс с женой снова в Южной Америке; их маршрут – от побережья Бразилии через Аргентину в Парагвай. На обратном пути они останавливаются в Буэнос-Айресе, а затем – снова в Рио-де-Жанейро, после чего возвращаются в Европу. Наконец, в 1910 году, Эверс оказывается в Юго-Восточной Азии и путешествует по Индии, Цейлону и Австралии.

Эверс, как уже очевидно, был неугомонным путешественником, но всегда держал связь со своей родиной, где его к тому времени уже хорошо знали и ценили. Он печатался в Германии и Франции, сделался директором и совладельцем театра «Модерн» в Берлине, встречался и дружил с такими писателями, как Эрих Мюсам (этнический еврей, анархист-коммунист и политический активист), Джон Генри Маккей (шотландский натурализованный немец, анархистский мыслитель и друг Рудольфа Штейнера), Герхарт Гауптман (романист, лауреат Нобелевской премии). Также Эверс был большим другом писателя, иллюстратора и чудаковатого денди Пауля Шеербарта, которого спонсировал и призывал к этому других (Шеербарт, предшественник сюрреалистов, при жизни оценен не был, жил в непреходящей нищете, во время Первой мировой умер от голода в подъезде собственного дома).

Снимок четвертый: театрал и киноман

Не только начальство над театром, но и общий артистизм натуры Эверса, любившего в молодости выступать в камерных декадентских постановках как мим и актер, приводит к тому, что в театральном мире у писателя – легион знакомых. Он знавал Макса Рейнхардта – пожалуй, самого известного и популярного театрального режиссера своего времени; с ним Эверс будет работать над своим первым фильмом «Пражский студент». Во всех началах, что связаны со сценой, писателя поддерживал француз Марк Генри – переводчик многих его произведений, написавший вместе с ним либретто для целой оперы. У Эверса также был роман с художницей Мари Лоренсин, которой он посвятил пьесу «Берлинская ведьма» («Das Wundermädchen von Berlin», 1912), которая не имела большого успеха и была поставлена только один раз; Эверс подписал ее псевдонимом «le mouton carnivore», «плотоядная овца».

Когда в 1913 году был создан сценарий к «Пражскому студенту» («Der Student von Prag»), писатель едва ли осознавал, что создает первую ленту немецкого экспрессионизма – для сравнения: «Кабинет доктора Калигари» был снят только в 1920 году! «Студент» выдержал два «ремейка»: после оригинала 1913 года вышло еще две версии – в 1926-м и в 1935-м. Зигфрид Кракауэр, выделяя из всех фильмов времен империи единичные работы, отмечает: «„Пражский студент“ впервые утвердил на экране тему, которая превратилась в наваждение немецкого кино, – тему глубокого, смешанного со страхом самопознания».

В 1928 году удостаивается экранизации «Альрауна» – персональный хит Эверса, роман, где впервые появляется сквозной герой-экспериментатор Франк Браун. Мистико-фантастическая мелодрама, созданная под самый занавес эпохи немого кино, снята уже в полную силу экспрессионизма, по всем его канонам. Снял фильм режиссер и сценарист Хенрик Галеен, а в главных ролях блистали легенды раннего немецкого кино Пауль Вегенер (уже известный по «Голему», экранизации Густава Майринка) и Бригитта Хельм (звезда «Метрополиса»). Своеобразная переосмысленная женская версия монстра Франкенштейна, героиня Хельм интересна тем, что приносит удачу мужчинам, которые находятся рядом с ней. Немое кино, казалось бы, ограничено в выразительных средствах, но образ Хельм с ее фантастической пластикой «цепляет» и в наши дни, когда старый черно-белый фильм, казалось бы, не способен выдержать конкуренции с полноцветным звуковым собратом. У Пауля Вегнера средства скупее, но так очевиднее и контраст ролей: прагматичный ученый-генетик, влюбившейся в свое создание, пошедший против природы, приходящий в итоге к трагическому концу, и его «wild child» Альрауна, потусторонняя в каждой черте, в том, как она двигается, отдаляется и приближается, манит и отталкивает одновременно. Не будь первоисточника, впрочем, не было бы и разговора об этих образах, и, как отмечает историк кино Жорж Садуль, не будь Эверса, не было бы и краеугольного камня в основе грядущего немецкого кино.

Снимок пятый: оступившийся

На фоне множественных профессиональных успехов брак писателя с художницей Ильной (как поговаривали злые языки, к тому времени уже переживший не один кризис) дал трещину и в 1912 году распался. «Берлинская ведьма» Лоренсин повторно открыла для Эверса мир наркотиков, пристрастие к которым существенно подорвало его здоровье.

Во время Первой мировой войны он укрылся в Америке и познакомился с Алистером Кроули, с которым сотрудничал в написании ряда работ. В течение всего конфликта он не выезжал из Германии и был арестован в Штатах за поддельные документы. Именно там он написал опального «Вампира» и сборник рассказов «Кошмары» (зарисовки американской провинциальной жизни и нравов тех времен чуть ли не более ценны, чем основной сюжет рассказа «Отступница»). В 1921 году Эверс женится во второй раз, на американке Жозефин Брумилль, и приступает к деятельности театрального художника-постановщика. О былой популярности, впрочем, остается лишь мечтать, да и неудачный брак распадается уже в 1930-м. По возвращении на родину у Эверса никак не получается влиться в интеллектуальную жизнь послевоенной Германии. Не приносят желаемого смена издательства и предложение сотрудничества тогдашнему министру по иностранным делам Вальтеру Ратенау – министра устраняет праворадикальная антисемитская группировка, опубликованное в 1922 году апокрифическое продолжение романа Фридриха Шиллера «Der Geisterseher» (рус. «Духовидец», 2000) встречает шквал критики. Обстановка в Германии к тому времени ощутимо меняется: приход нацистов к власти уже близок. Эверс, в ту пору как никогда погруженный в экзистенциальный поиск, не в состоянии распознать чудовищную и уродливую природу грядущих социально-политических изменений.

Последним фильмом, сценаристом которого значился Эверс, был «Хорст Вессель» 1932 года – по одноименному роману, написанному годом ранее. Это было жизнеописание мученика нацизма, причем заказное, но в итоге не получившее положительной оценки со стороны заказчиков. Именно «Вессель» ознаменовал стремительный упадок Эверса-творца. Уже в 1933 году его книги публично жгут, а фильм запрещает Геббельс (позже он все-таки будет выпущен, но с цензурой и изменением имени героя на Ганс Вестмар). Эверс оказался среди тех, кого национал-социалистическая партия приговорила к смерти. Казалось бы, он был долгое время близок к нацистской партии, вот только в 1932 году, на первых свободных выборах после войны, он проголосовал не за Гитлера, а за Гинденбурга. Эверсу претили, по вполне очевидным причинам, антисемитские взгляды назревающего режима, равно как и преследование гомосексуалистов – уж кого-кого, а евреев и геев в кругу писателя было так много, что одного этого обстоятельства хватало для косых взглядов со стороны членов НСДАП. Подливал масла в огонь и тот факт, что Хорст Вессель, по иронии, был выведен у Эверса как довольно-таки сомнительная фигура – вовсе не как без пяти минут святой, каким его представляла пропаганда. Эверс, приверженный свободе самовыражения до конца, за свои же принципы и поплатился.

В 1935 году писатель вышел из национал-социалистической партии. Он вступил в отношения с 27-летней Ритой Грабовски, которая была наполовину еврейкой. В то же время литератор помогал преследуемым евреям; добился того, что и Рита тоже бежала. Когда в 1943 году ему наконец удается добиться снятия запрета на печать, гестапо конфискует все изданные к тому моменту книги.

Снимок шестой: писатель

Рассуждать об истоках любви Эверса к ужасному на фоне вышеперечисленных фактов из биографии, пожалуй, излишне: декадент, любитель оккультизма, повидавший и испытавший на своем веку многое (по меркам современного человека, возможно, даже слишком). Даже в его ироничных рассказах подчас сквозит тревожная нота. Собственно, все его творчество лучше всего описывается не банальным приевшимся «horror», а куда более точным, как и все немецкое, «unheimliche» («нехорошее» и в то же время «тревожное», «пугающее», «непознанное»).

На самом деле ужасы Эверса очень редко имеют сверхъестественную природу, в отличие от ужасов Лавкрафта, Дэвида Линдсея и Томаса Оуэна. Наиболее мистический» рассказ во всем сборнике «Одержимые» – это «Паучиха», но даже и в нем зло, очевидно сверхъестественное, очень сдержанно проявляет себя. Темные боги не приходят открыто на землю, призраки и монстры не бросаются на своих жертв; основной и чуть ли не единственный источник ужаса во всех рассказах Эверса – человек, способный на жуткие деяния по отношению к другому человеку. В «Тофарской невесте», истории из сборника «Ужасы», делец-могильщик бальзамирует смертельно больную девушку героя, чтобы продать ее труп под видом древнеегипетской мумии; в «Казни Дамьена» супруга английского лорда столь очарована описанием четвертования цареубийцы, что буквально посвящает проживанию кровавой сцены в своем воображении всю жизнь; даже ее интрига с молодым героем рассказа – лишь штрих к полноте чудовищной картины, ведь, согласно иным свидетельствам, «знатные дамы французского общества предавались блуду прямо у окон, не отводя глаз от страданий приговоренного на площади». Чтобы отомстить мужу, которого не любила, героиня «Завещания Станиславы д’Асп» разыгрывает после смерти чудовищный кровавый спектакль; иерусалимская «религиозная бюрократия» в «Народе иудейском в Иебе» воспрещает людям в городе-крепости укрепить символ веры, и все его жители гибнут, не в силах сдержать натиск воинственных бунтовщиков-египтян. По Эверсу, источник всех кошмаров – сами люди и нездоровые проявления их психики; даже те проблески мистического, что можно отыскать в рассказах «Отступница» и «Моя мать – ведьма», можно приписать лишь видениям, наваждениям, рожденным в чьем-то испуганном сознании. Сверхъестественной, согласно Эверсу, полноправно назвать можно лишь человеческую жестокость. Жестокость обычая («Синие индейцы») и закона («Господа юристы»), жестокость увеселительных зрелищ (коррида в рассказе «Как умер Езус Мария фон Фридель») и светских раутов («Бледная дева»), ну и, в самом общем смысле, жестокость мужчин и женщин (инфернальные дамы – вообще магистральный образ в творчестве Эверса), детей Божьих. В мрачном театре немецкого темного гения Эрос и Танатос неизменно шагают рука об руку, но зарождаются они всегда в человеке, а не где-то извне, в мире идей.

Поэтому, возможно, для современного читателя рассказы эти покажутся не вполне, а может, и вовсе не «хоррорными». Между тем странно было бы отрицать, что отголоски творчества Эверса до сих пор слышны в жанре сплаттерпанка, изначально построенного именно на создании гротескных кровавых ситуаций, в которые вовлекаются маргинальные герои. Ну а если присмотреться к рассказу «Тридцать третий» и вспомнить аморфное чудовище из сна Уайльда, которое всегда присутствует где-то позади людских толп и смеется их голосами, и напутствие писателя отбросить антропоцентризм и признать жизнь сном безымянного монстра, то не здесь ли обнаруживаются прообраз Нифескюрьяла и истоки философии пессимистических ужасов в «черных текстах» Томаса Лиготти?

Снимок седьмой: мертвец

Как уже упоминалось выше, запрет на печать произведений Эверса был окончательно снят в 1943 году, но к этому времени он был уже глубоко больным человеком. Годы злоупотребления алкоголем и наркотиками и стрессы последних лет обернулись болезнью сердца и впоследствии привели к туберкулезу.

Эверс умер 12 июня 1943 года в своей берлинской квартире. В тот же день дом его детства будет разрушен бомбами союзных войск. Сохранившиеся свидетельства сообщают, что в последних словах писатель проклинал свое имя и сетовал, что «прожил жизнь осла». Его посмертная книга «Die Schönsten Hände der Welt» («Самые красивые руки в мире») была опубликована позже в том же году издательством «Zinnen-Verlag», но почти сразу была запрещена.

Послевоенная оценка наследия Эверса следовала довольно предсказуемым курсом – Германия поспешила откреститься от него, как и от всей своей недавней истории; для стран, говорящих на английском языке, он стал практически неизвестен, поскольку на язык По и Байрона было переведено лишь несколько из ста тринадцати его рассказов, составителям антологий было особо не из чего выбирать (хотя некоторые засветились в монументальном проекте Герберта ван Тала «Pan Books of Horror Stories»). Романы же оказались для издания труднодоступны и дороги. Судьба Эверса в России интересна – в начале двадцатого века его публиковали много и охотно в журнале «Огонек» и в виде полноценных авторских сборников (собственно, многие переводы тех времен не утратили и сейчас первоначального блеска, хотя попадались и неудачные); в 1933 году в газете «Литературный Ленинград» выходит статья Надежды Рыковой «Певец во стане коричневых рубашек», критикующая избранный автором идеологический курс, после чего по понятным причинам наступает долгое издательское затишье. При этом Эверса, как минимум, продолжали читать на языке оригинала – шутка ли, у самого Игоря Северянина в сборнике «Очаровательные разочарования» (1940) имеется прелестное стихотворение «Ганс Эверс», написанное по мотивам рассказа «Отступница», в то время еще не переведенного на русский:

Его гарем был кладбище, чей зев

Всех поглощал, отдавших небу душу.

В ночь часто под дичующую грушу

С лопатою прокрадывался Стеф.

Он вынимал покойницу, раздев,

Шепча: «Прости, я твой покой нарушу…»

И, на плечи взвалив мечту, как тушу,

В каморку нес. И было все – как блеф…

И не одна из юных миловидных,

Еще в напевах тлея панихидных,

Ему не отказала в связи с ним,

Почти обрадованно разделяя ложе.

И смерть была тогда на жизнь похожа:

Невинность, грех – все шло путем одним.

Краткий всплеск популярности – на волне читательской любви ко всему ужасному и мрачному – ждал Эверса в 1990-х; вот, к примеру, что пишет о «Паучихе» редактор фэнзина «MAD LAB» Владимир Шелухин: «В самой прозаической обстановке, не проливая ни капли крови, без нажима, приоткрывая свои карты в самом начале и играя без ухищрений, автор незаметно заманивает нас в паутину поначалу неощутимого, но оттого еще более странного зла, перед которым человек бессилен. Неспешное, какое-то сонное даже течение дней, скрупулезно отраженное дневником последней жертвы, усыпляет нас, знающих и понимающих куда больше беспечного студента-медика». Но с тех лет раз за разом переиздавалась лишь «Альрауна» в достаточно вольном переложении Михаила Кадиша (1912). Настоящее издание призвано исправить ситуацию и напомнить о невиданной силе Эверса – мастера короткой формы.

Его произведения способны «выстрелить» до сих пор – помимо самих сюжетов, есть в них и многослойные подтексты для тех, кто хочет их открыть. Для Эверса форма была маской содержания, которое он хотел донести, – маской разной степени непрозрачности. По его мнению, и физическое тело также было маской истинного, внутреннего «я». Как писал Ханс Эверс в своем раннем дневнике: «Как я счастлив, когда могу заставить людей поверить, что я холодный, жестокий и циничный; я всегда думаю: это мне подходит! Но все это – просто жалкая ложь».

Григорий Шокин

Кошмары

Nachtmahr

1922

Казнь Дамьена

…Поэтому я верю, что ощущения содержат нечто большее, чем воображают себе философы. Они – не просто пустое восприятие определенных впечатлений, рожденных в мозгу; ощущения не только дают душе представления о вещах, но также действительно представляют объекты, которые существуют вне души, хотя невозможно понять, как это происходит на самом деле.

Леонард Эйлер.

Письма немецкой принцессе. Т. II, с. 68

Они сидели в вестибюле санатория, развалившись в кожаных креслах, и курили. Из танцевального зала неслась музыка.

Эрхард достал часы и зевнул.

– Час поздний, – заметил он, – и пора бы им уже закончить.

В этот момент к ним подошел молодой барон Гредель.

– Я помолвлен, господа! – возвестил он.

– С Эвелин Кещендорф? – спросил толстый доктор Хандл. – Быстро вы!

– Поздравляю, кузен! – воскликнул Аттемс. – Телеграфируй мамочке.

Но Бринкен сказал:

– Осторожно, мой мальчик! У нее губы типичной англичанки – плотно сжатые, и ни намека на чувственность!

Красавец Гредель кивнул:

– Ее мать родом из Англии.

– А я и не сомневался, – сказал Бринкен. – Вы играете с огнем, юноша!

Но барон не слушал. Он поставил на стол бокал и побежал танцевать.

– Вы не любите англичанок? – спросил Эрхард.

Доктор Хандл захохотал:

– Разве вы не знаете? Он терпеть не может женщин с происхождением и положением в обществе, особенно англичанок! Ему по душе только глупые и дородные бабы, знающие от силы пару человеческих слов, – коровы да гусыни!

– Aimer les femmes intelligentes est un plaisir de pédéraste![1] – процитировал Аттемс.

Бринкен пожал плечами:

– Может, это и так, не знаю. Но было бы неверно утверждать, что я ненавижу умных женщин; если ум – их единственная добродетель, они вполне способны прийтись мне по нраву. В вопросах любви я остерегаюсь тех дам, у кого – чувства, дух, развитая фантазия. Коровы и гусыни, по мне, почтеннейшие животные: кушают злак и сено, ничуть не посягая на своих собратьев.

Присутствующие не торопились с реакцией на его слова, и он продолжил:

– Ежели интересно, я поясню свою мысль. Сегодня рано утром, когда солнце только всходило, я прогуливался по Val Madonna и увидел пару изнывающих от любви змей, двух толстых гадюк синевато-стального цвета, каждая – с полтора метра длиной. Они скользили между камнями – то расползались, то возвращались друг к другу, обменивались шипением; а потом переплелись крепко и, встав дыбом, принялись рас качиваться на своих хвостах. Их головы прижимались друг к другу, пасти были раскрыты, а раздвоенные язычки раз за разом пронзали воздух, как две маленькие молнии! О, нет ничего прекрасней этой брачной игры! Их отливавшие златом очи сверкали; мне мнилось, будто на головах у них красуются яркие короны! Потом, измотавшись, они упали наземь, по разным сторонам, да так и остались лежать, греемые солнцем. Но самка вскоре пришла в себя. Она не спеша подползла к своему истомному жениху, схватила его, абсолютно беспомощного, за голову и начала поглощать. Задыхаясь, она бесконечно медленно, миллиметр за миллиметром, заглатывала своего партнера, и это было ужасное зрелище – все мускулы ее тела напряглись в усилии пожрать тварь, большую по размерам, чем она сама. Казалось, ее челюсти не выдержат и в какой-то момент треснут; с каждым рывком тело ее любовника все глубже уходило в пасть к ней. Наконец, остался торчать лишь кончик хвоста длиной с человечий перст: дальше он просто не мог продвинуться. А она лежала на земле – распухшая, отвратная, неспособная даже шевельнуться.

– Поблизости не случилось палки или камня? – поинтересовался доктор Хандл.

– К чему? – вопросил Бринкен. – Разве же я имел право наказывать змею? Природа, в конце концов, – храм дьявола, а не бога, об этом еще Аристотель говорил. Нет, я только и сделал, что схватил кончик хвоста, торчавший у нее из пасти, и вытащил незадачливого возлюбленного из чрева его прожорливой зазнобы. После они еще с час лежали рядышком на солнце – хотел бы я знать, о чем они думали все это время… После змеи уползли в кусты, притом в разные стороны: он – налево, она – направо. Даже змея не дозволит себе съесть собственного супруга во второй раз. Но тот бедняга после случившегося, возможно, станет осторожнее.

– Ничего из ряда вон выходящего, – произнес Эрхард. – Самка паука всегда пожирает самца после совокупления – это известный факт.

Бринкен продолжил:

– Mantis religiosa, самка богомола, даже не дожидается конца. Наблюдать ее манеры вы можете хоть бы и прямо здесь, на Адриатике, – в этот сезон вам не придется долго искать спаривающихся особей… Самка ловко выворачивает шею, хватает передними придатками-клещами голову самца, оседлавшего ее, и начинает пожирать в самом разгаре акта. Ни в чем, господа, человечество так не уподобляется животным, как в своей половой жизни. И я лично не нуждаюсь в сентиментальных излияниях даже самой красивой из гурий, которая впоследствии внезапно оказывается змеей, пауком или богомолом.

– Я еще не встречал ни одной такой! – заметил доктор Хандл.

– Это вовсе не значит, что вы не повстречаетесь с ней завтра, – ответил Бринкен. – Взгляните на анатомическую коллекцию любого из университетов. Там вы найдете самые невероятные комбинации атавистических уродств – даже и такие, до которых не смог бы додуматься обычный человек, если бы напряг всю свою фантазию. Вы найдете там целое животное царство в человеческом обличье. Многие из этих уродов проживают семь лет, двенадцать… порой и больше. Рождаются дети с заячьей губой, с расщепленным надвое небом, с клыками и поросячьими рылами, дети с перепонками меж пальцев рук и ног, с лягушачьими ртами, головами или глазами, дети с рогами на голове, но не как у, скажем, козла, а с кожистыми, похожими на клещи жука-оленя. Вы можете повстречаться с этими чудовищными атавизмами на каждом шагу, и разве стоит удивляться тому, что отдельные черты того или иного животного могут быть повторены в человеческой психике? Когда кругом столь много подобных аномалий, разве же можно поражаться тому, что в некоторых человеческих душах ярко выражены звериные черты? Еще хорошо, что мы не встречаемся с ними чаще, к тому же люди не очень-то охотно говорят о таких вещах. Вы можете долгие годы близко знаться с каким-нибудь благовидным семейством, не зная, что один из сыновей – полный кретин, упрятанный в соответствующее заведение.

– Согласен! – сказал Эрхард. – И все же вы не объяснили нам, почему имеете зуб на женщин. Скажите, кто был вашей… самкой богомола?

– Она, – сказал Бринкен, – каждое утро и каждый вечер молилась богу, даже склонив к тому меня. Не смейтесь, граф, все было так, как я говорю. Она каждое воскресенье дважды ходила в церковь и каждый день – в часовню. Три раза в неделю она навещала бедняков. Она… – Он вдруг прервался надолго, чуть разбавил виски в своем бокале, выпил – и только потом продолжил рассказ: – Тогда мне было всего восемнадцать, я заканчивал школу, и это были мои первые каникулы. Когда я учился в школе и в университете, моя мать всегда отправляла меня на отдохновение за границу: ей казалось, это сослужит добрую службу моему культурному уровню. Я проводил время в Англии, в Дувре, со своим учителем, дико скучая. Случайно я познакомился с сэром Оливером Бингхэмом, мужчиной лет сорока, и он пригласил меня погостить у него в Девоншире. Я сразу согласился, и через несколько дней был уже у него.

Замок Бингхэм, эта великолепная сельская резиденция, служил семейству вот уже более четырехсот лет. Был там большой и ухоженный парк с площадками для игры в гольф и теннисными кортами; через поместье протекала слабая речка с привязанными у берегов лодками. Две дюжины породистых лошадей для верховой езды дожидались наездников в конюшнях – все эти удобства были в распоряжении гостей. Тогда я впервые вкусил щедрое английское гостеприимство – и моя юношеская радость не знала конца и края.

Леди Синтия была второй женой сэра Оливера. Два его сына от первого брака уехали учиться в Итон. Я сразу понял, что она была его супругой лишь формально, ведь с сэром Оливером они жили порознь, как чужаки. В отношении друг друга они были вежливы до тошноты – и в этом, поверьте, не было принуждения, – но и только; их союз сберегала врожденная и с годами выпестованная способность к компромиссам.

Гораздо позже я понял, что сэр Оливер, прежде чем представить меня своей жене, намеревался предостеречь. Тогда я просто этого не заметил. Он сказал:

– Послушай, мальчик мой! Пойми, что леди Синтия… она… в общем, будь с ней поосторожнее! – Конечно, он не мог прямо изложить мне все свои опасения, и тогда я его не понял.

Сэр Оливер был старым английским помещиком, таким, какого вы можете найти в доброй сотне английских романов: Итон, Оксфорд, спорт и щепотка политики. Он находил удовольствие в сельской жизни, любил свое поместье и слыл крепким хозяйственником. В замке Бингхэм его обожали все без исключения: что мужчины, что женщины. Блондин с чуть смуглой кожей, крепкий телом и открытый духом, он отвечал взаимностью всем, кто его окружал, попутно навязывая свою бесхитростную любовь сельской закваски (особенно молоденьким служанкам, всем без разбору). Его похождения на стороне были настолько очевидны, что, казалось, одна только леди Синтия не замечала их.

Столь вопиющая неверность законной супруге просто убивала меня! Если на земле и была женщина, заслуживавшая слепой и всепоглощающей любви мужчины, то это была леди Синтия. Многочисленные измены сэра Оливера казались мне проявлением крайней вероломности и неуемной животной натуры.

Ей было около двадцати семи лет. Если бы она жила в Риме или в Венеции во времена Ренессанса, сейчас ее портреты можно было бы увидеть во многих церквях. Я никогда не встречал другой женщины, которая была бы столь поразительна похожа на Богоматерь. У нее были темно-золотистые волосы, разделенные посередине пробором, лик имел ясные, выверенные черты. Глубокие, точно море, глаза пленяли меня своим лазурным оттенком, а длинные и тонкие руки отличались такой белизной, что едва не просвечивались; ее шейка – ах, мне казалось, она вообще делала эту женщину неземной. Шаги были так легки, что их невозможно было услышать – казалось, она не ходит, как все, а плывет по воздуху. То, что я влюбился в нее без памяти, совершенно неудивительно.

Я написал дюжину сонетов на немецком и впоследствии – на английском. Вероятно, они были очень слабы, но если бы вы прочли их сейчас, то, думаю, смогли бы представить себе необыкновенную красоту леди Синтии, равно как и состояние моей души. И такую красавицу постоянно предавал сэр Оливер, не заботясь вовсе о скрытности? С неприязнью к этому мужчине я ничего не мог поделать. Он замечал мое предубеждение против себя, раз или два пытался подступиться и поговорить со мной, но предлогов к общению у нас с ним было не так уж и много.

Никогда я не видел, чтобы леди Синтия смеялась или плакала. Она была необычайно тихой и напоминала тень, беззвучно скользящую по коридорам замка и парку. Верхом она не ездила, в гольф не играла, спортом не интересовалась, не занимали ее и домашние дела – все хозяйство было предоставлено прислуге. Но, как я уже заметил, была она набожна до ужаса – регулярно ходила в церковь и посещала бедняков из трех деревень. Всякий раз, прежде чем сесть за стол, она произносила молитву. Каждое утро и каждый вечер она ходила в часовню замка, вставала на колени и молилась. Никогда не видел, чтоб она читала газету, и лишь несколько раз замечал у нее руках одну весьма определенную книгу. Правда, она много времени уделяла вышиванию – у нее выходили великолепные кружева и кайма. Иногда она садилась за рояль или играла на органе в часовне. Держа иглу в руках, она часто тихо напевала, и почти всегда это был какой-нибудь простенький народный мотив, вроде колыбельной. Лишь спустя много лет я понял, как это чудно – женщина, у которой никогда не было детей, обожала напевать колыбельные песни! Тогда эти проявления натуры не от мира сего меня даже очаровывали.

Наша взаимосвязь определилась с первого же дня; она была госпожой, я – ее верным пажом, влюбленным до боли, но держащим строгую, безупречную дистанцию. Время от времени я напрашивался почитать ей вслух что-нибудь из Вальтера Скотта. Леди Синтия сносила мое присутствие рядом с собой, когда играла на рояле или вышивала, и частенько пела для меня. В обед я обычно садился рядом с ней; так как сэр Оливер нередко покидал имение, мы оставались наедине не раз, и ее меланхоличность постепенно затронула и меня. Казалось, она о чем-то непрестанно грустила – и я почитал за долг разделять это чувство с ней.

Вечерами она вставала в окне своей комнаты в башне замка, и я любовался ею, сидя в парке. Несколько раз я навещал ее покои, но юношеская застенчивость не позволяла мне с нею заговорить. На цыпочках я спускался по лестнице обратно в сад, прятался за деревом и страстным взглядом созерцал ее окно из своего укрытия. Она подолгу стояла там – безо всякого движения; и даже если сплетала пальцы, даже если на лицо ее падала некая тень, задумчивые лазурные глаза так и оставались недвижимы. Казалось, леди Синтия ничего не видит перед собой, и взгляд ее рассеянно скользит над деревьями и кустами абсолютно без цели.

Однажды вечером я ужинал с ней. Мы долго беседовали, а потом пошли в комнату, где стоял рояль. Она поиграла для меня, но не музыка вызывала во мне трепет. Я смотрел на ее белые ладони, на ее пальцы, казавшиеся мне совершенными. Закончив играть, леди Синтия повернулась ко мне, и тогда, схватив ее ладонь, я стал целовать кончики ее пальцев. В этот момент вошел сэр Оливер. Леди Синтия, как обычно, вежливо пожелала ему доброй ночи и вышла.

Сэр Оливер, конечно, заметил мой поступок, увидел мои взволнованные глаза: взгляд мой, верно, буквально кричал о том, что у меня на душе. Он пару раз прошелся по зале широким шагом – очевидно, с трудом сдерживаясь, чтобы не бросить мне упрека, – после чего, подступив ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

– Ради всего святого, мой мальчик, будь осторожен! Я еще раз говорю: нет; прошу, умоляю: осторожнее с ней. Ты…

В этот момент его супруга возвратилась забрать перстни, оставленные на крышке рояля. Сэр Оливер резко унял свою речь, крепко пожал мне руку, поклонился леди Синтии и вышел. Она приблизилась ко мне, один за другим нанизала перстни на пальцы и затем вдруг протянула мне руку для поцелуя. Она не сказала ни слова, но я точно почувствовал, что прозвучал безмолвный приказ.

Подавшись вперед, я покрыл ее ладони горячими лобзаниями. Леди Синтия долго не отводила рук, но затем высвободилась и покинула меня.

Я осознавал, что ужасно нехорошо поступаю по отношению к сэру Оливеру, и был готов ему все рассказать. Мне показалось, что лучше всего сделать это в форме письма. Я пошел в свою комнату и, сев за стол, написал одно, два, три послания, одно глупее другого. В конце концов, я решился на прямой разговор с ним. Дабы не растерять задор, я поднялся наверх, минуя разом по две ступеньки, но перед распахнутой настежь дверью курительной вдруг остановился как вкопанный. Из комнаты раздавались голоса: первый принадлежал сэру Оливеру, весело и громко смеявшемуся, а второй – девушке.

– Но, сэр Оливер… – возражала против чего-то она.

– Ну-ну, не будь глупенькой, – смеялся он, – и не волнуйся так.

Я резко развернулся и сбежал по лестнице. Девичий голос принадлежал Миллисент, одной из наших горничных. Она была с ним.

Через два дня сэр Оливер отбыл по делам в Лондон, и мы с леди Синтией остались в замке Бингхэм одни.

На это время я оказался в стране чудес; в Эдеме, который создало Божество для меня одного. Трудно описать зачарованное состояние, в котором я пребывал. Я сам попробовал справиться с этой задачей в письме к матери; когда я навещал ее несколько месяцев назад, она показала мне это письмо, которое добросовестно сохранила. На конверте по-английски было написано: «Я очень счастлив!», а само письмо прямо-таки фонтанировало эмоциями: «Liebe Mutter, ты спрашиваешь, как я поживаю, что делаю? Oh Mutter – oh Mutter, Mutter!» Много раз – вот это: «oh Mutter!», и более ничего!

Конечно, в таком послании может быть сокрыта и сильная боль, и бездна отчаяния, и безумный восторг; проще говоря – очень сильное чувство!

Я запомнил вплоть до меток на часах то раннее утро, когда леди Синтия отправилась в часовню, располагавшуюся неподалеку от замка, у реки. Я нередко сопровождал ее в этих паломничествах, после чего мы отправлялись завтракать. Но в то утро она подала мне знак – и я понял его без лишних слов. Вслед за ней ступил я под своды часовни; она преклонила колени, и я сделал то же самое. Поначалу я лишь смотрел на нее, но постепенно выучил все молитвенные слова. Только подумайте, господа: я, студент-немец, атеист, каковым мне и положено быть, – молюсь! Не ведаю, кому или чему слал я свои молитвы; это было что-то вроде благодарности небу за счастье видеть эту женщину – пополам со словами томления, чей смысл сводился лишь к одному: я плотски желал ее.

Много времени я посвящал верховой езде – разгоряченная кровь требовала отвода пыла. Однажды, выехав довольно рано, я заблудился и провел в седле не один час. Когда я в конце концов выбрел к замку, грянула ужасная гроза, небесные хляби разверзлись – даже деревянный мостик захлестнуло покинувшей свое русло рекой. Чтобы добраться до второго моста, каменного, пришлось бы сделать изрядный крюк; но я и так промок с ног до головы, так что, не задумываясь, взялся форсировать стремительный поток. Однако я значительно переоценил силу своей измотанной кобылы – река снесла нас вниз на немалое расстояние, так что дорога от реки до замка заняла у меня солидное время.

Леди Синтия уже ждала меня в гостиной, поэтому я поспешил принять ванну и переодеться. Вероятно, я показался ей уставшим – во всяком случае, она настояла на том, чтобы я прилег на диван. Сев рядом со мной, она стала гладить мой лоб и убаюкивающим голосом напевать:

На суку в старой люльке малыш мой живет,

Когда ветер подует, то люльку качнет,

Когда сук слабый треснет, то все пропадет:

И малыш мой, и люлька, и ворох забот!

Меня не смутила эта двусмысленность колыбельной – ощущая кожей лба кончики ее пальцев, я был на седьмом небе от блаженства. Увы, в конце концов мой сук взаправду обломился, господа, и со своим ворохом забот я упал, причем весьма неудачно.

Леди Синтия всегда позволяла мне целовать ее руки – но только лишь руки! Мысль о том, чтобы запечатлеть поцелуй где-то еще, повергала меня в сладкую дрожь, а о губах ее я и желать не смел. Я никогда не говорил ей о том, что чувствую, но мои глаза предлагали ей сердце и душу – все, что у меня только было, – в любой день и час. Она принимала это скромное подношение и в ответ лишь протягивала запястье.

Иногда поздними вечерами, когда я бдел неподалеку и мое томление по ней яростно искало выход – и не находило его, – она вставала, уходя, и тихо наставляла:

– Лучше сходите покатайтесь верхом.

Она шла в свою комнату в башне, не замечая, как я тихо следую за ней, брала в руки маленькую книжицу в парчовом переплете, несколько минут читала ее, а потом вставала, подходила к окну и вглядывалась во мрак. Я же шел в конюшню, седлал лошадь и направлял ее через парк в поля. Там, в сумерках, я и гонял бедное животное до пены, а по возвращении принимал холодную ванну и ложился немного отдохнуть перед ужином.

Как-то раз я отправился на подобный «выпас» несколько раньше обычного и в замок вернулся как раз ко времени чаепития. Идя принять ванну, я столкнулся с леди Синтией.

– Когда закончите, – сказала она, – приходите, в башне вас ждет чай.

На мне было только кимоно.

– Мне нужно сперва одеться, – ответил я.

– Приходите так.

Я забрался в ванну, пустил воду и, управившись за считаные минуты, уже вскоре шагал в сторону ее покоев. Леди Синтия сидела на диване с уже знакомой книжицей в руке – ее она отложила в сторону, когда я вошел. Она, как и я, была в халате – в чудесном кимоно пурпурного цвета, расшитом изумрудно-золотыми цветами. Она налила мне чаю и намазала маслом тосты, ни слова не говоря. Я сжевал подношение, чуть не подавившись, и залпом выпил горячий чай, ощущая, как весь трясусь, прямо-таки хожу ходуном. И вот из глаз моих брызнули слезы. Я опустился на пол, взял ее за руки и прижался головой к ее коленям. Она не стала отстранять меня.

Наконец леди Синтия встала:

– Можете делать со мной все, что хотите, но вы не должны говорить ни слова. Ни слова, слышите, ни единого словечка!

Я не понял, что она имела в виду, но поднялся и кивнул. Она медленно подступила к узкому окну. Я не мог взять в толк, что мне делать, и в конце концов молча приблизился к ней.

Я стоял в нерешительности, не шевелясь и не говоря, слушая ее легкое дыхание. Кое-как набравшись смелости, я подался вперед и коснулся губами шеи. Коснулся легонько – так бабочка проходится крылом; но по всему телу леди Синтии прошла легкая дрожь – она меня почувствовала. Тогда я начал целовать ее плечи, ароматные волосы, ушные раковины изысканной лепки – нежно, мягко, трепетно, еле касаясь губами и не переставая смущаться, как юнец. Наши пальцы сплелись. С ее губ сорвался вздох и растворился в вечернем воздухе. У меня перед глазами стояли высокие деревья, я слышал пение позднего соловья.

Я закрыл глаза. Наши тела не разделяло ничего, кроме пары легковесных шелковых накидок. Я глубоко вздохнул – и услышал, как она дышит. Мое тело дрожало до самых пальцев ног, и я почувствовал, как и сама леди Синтия трепещет в моих руках.

Теперь мы оба дышали хрипло, прерывисто; от ее тела исходил буквально осязаемый жар. Она схватила меня за руки, прижала мои ладони к своей груди.

И тогда я обхватил ее обеими руками, крепко притянул к себе. Я крепко держал ее – не знаю, как долго…

Наконец нас разняло. Она, чуть не падая, безвольной куклой повисла у меня на руках, но потом встрепенулась.

– Иди, – тихо сказала она.

Я не смел ослушаться этого приказа. Отпустив ее, я на цыпочках удалился прочь.

В тот вечер я больше не видел ее; на ночной трапезе я присутствовал один.

Что-то важное произошло… но я не мог дать этому имя. Я был тогда очень глуп.

На другое утро я ждал ее у часовни. Леди Синтия кивнула мне, входя внутрь. Она опустилась на колени и молилась, как и в любое утро.

Через несколько дней она сказала:

– Приходи сегодня вечером.

Это приглашение я услышал от нее еще не раз. И она никогда не забывала добавить:

– Ни слова ты не должен говорить, ни слова!

Я в свои восемнадцать был глуп и неопытен, леди Синтия – умна и сведуща; она все устраивала именно так, как ей хотелось. Ни слова не срывалось с ее губ, печать молчания легла и на мои уста – разговаривали только наши тела, полные крови.

И вот настал день, когда вернулся сэр Оливер. Мы сидели за ужином, леди Синтия и я; я услышал в холле голос сэра Оливера. Я опустил вилку – мне кажется, я стал бледнее дамасской скатерти. Не страх я испытал – ни намека на это чувство не было. Но за это время я совершенно забыл, что этот человек – этот сэр Оливер – все еще существовал!

В тот вечер он пребывал в хорошем расположении духа. Конечно, он заметил мое смущение, но ничуть не изменился в поведении. Он ел, пил и беззаботно болтал о Лондоне, рассказывая о всяких тамошних театральных представлениях и скачках.

После ужина он извинился, похлопал меня по плечу и, как всегда, вежливо пожелал своей жене спокойной ночи. За этим последовала небольшая пауза – он явно хотел узнать, как поведу себя я. А я ведь совершенно не знал, как быть, так что, сославшись невнятно на усталость, поцеловал руку леди Синтии и вышел. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз – меня проследовала мысль, что сэр Оливер обязательно явится разбираться со мной. Каждый шаг, каждый отзвук в стенах замка настораживал меня, но расплата все никак не приходила. И тогда, раздевшись, я лег в постель, погрузившись в тяжелые думы о том, что произошло за время его отсутствия и чем дело обернется в дальнейшем.

Одно казалось ясным – надо открыться перед ним и предоставить ему решить мою судьбу. Но к чему это приведет? Я знал, что дуэли в Англии уже не практикуются и что сэр Оливер попросту поднимет меня на смех, ежели я хотя бы заикнусь о таком виде решения проблемы. А что еще остается? Не в суд же нам с ним идти – да и какой суд способен столь деликатную проблему решить так, чтобы стороны удовлетворились? Боксерский раунд стал бы выходом, но сэр Оливер был мужчиной крупнее, шире в плечах и удалее меня, являясь одним из самых успешных непрофессиональных боксеров во всей Англии; он не принял бы мой вызов, ибо я, не имеющий ни малейшей подготовки в этом виде спорта, ему, очевидно, не ровня. Смешно думать – той малости, которую я знал, он обучил меня сам! Тем не менее я должен был предоставить ему шанс поквитаться со мной; чему быть дальше – того уж не миновать.

Но какая судьба после всего ждет леди Синтию? Меня он пусть хоть четвертует, но с нею, с милой святой женщиной… что с нею будет? Вся ответственность за случившееся лежала на мне одном, и я знал это с самого начала. Сэр Оливер пригласил меня в свой дом, он был щедр и великодушен по отношению ко мне, а что я? Влюбился в его жену безоглядно – ходил за нею по пятам, навязывал свое общество, подкарауливал. Не удовлетворяясь тем, что она препоручала моим губам свои белые ангельские персты, я хотел получить у нее все больше и больше, моя страсть становилась сильнее и сильнее, и вот наконец…

Да, я не упрашивал ее ни о чем на словах, но разве моя кровь не кричала ежеминутно о любви к ней? Зачем слова, когда сиял мой взгляд, когда тело мое трепетало от одного ее вида? Ее, грубо отвергнутую мужем, предавали и унижали каждый день у меня на глазах, а она страдала и переносила эти муки, как святая – о, нет, на ней не было и тени вины! Чудом она поддалась искушению, которое приготовил для нее молодой ловелас, не отступавший ни на шаг, но даже так, даже так она оставалась святой! Она пошла на измену скорее из собственного великодушия, из жалости к юнцу, которого снедала похоть. Она отдалась мне подобно той милостыне, какой одаривала бедняков, навещаемых в близлежащих селениях; и вопреки всему этому осталась целомудренной. И она так стыдилась всего случившегося, что запрещала мне разговаривать с ней в минуты близости – ни разу даже не повернула ко мне головы, не заглянула в мои глаза…

Наконец все стало предельно ясно: на мне одном – полная тяжесть вины. Это я здесь – соблазнитель, угодник чужих жен.

И чем мне теперь увенчать это дело – должен ли я предстать перед сэром Оливером, сказать ему?..

Нет, этого не выйдет!

Но что-то стоило решить.

Я не знал что. Пролетела ночь – верный выход из ситуации не открылся мне.

Завтракал я у себя в комнате. Пришел дворецкий с приглашением от сэра Оливера сыграть в гольф. Одевшись, я спустился вниз и вышел на улицу. Гольф всегда давался мне непросто, но в этот раз и вовсе не удавалось попасть по мячу – я лишь выбивал клюшкой почву из земли под ногами, а сэр Оливер беззлобно потешался надо мной.

– Что на вас нашло, мой мальчик? – спросил он в какой-то момент.

Я ответил неким невнятным образом. Один неудачный удар следовал за другим, и мой хозяин вдруг сделался необычайно серьезным. Подойдя ко мне вплотную, он спросил:

– Скажите… неужели она… приняла вас там, у своего окна?

Его прямота оказалась убийственной – ровно с тем же успехом он мог рубануть меня мечом. Я разжал пальцы, выпустил клюшку – и кивнул. Бесцветное «да» слетело у меня с губ следом.

Сэр Оливер присвистнул. Надумав что-то мне сказать, он тут же придержал слово. Свистнув еще раз, он развернулся и медленно зашагал к замку. Я понуро ступал за ним в отдалении.

В то утро я не видел леди Синтию. Когда раздался звонок, приглашавший к ланчу, я заставил себя спуститься вниз. По пути я столкнулся с сэром Оливером – подойдя ко мне, он произнес:

– Не хочу, чтобы вы разговаривали сегодня с леди Синтией наедине.

После этих слов он жестом пригласил меня войти.

За трапезой я почти не разговаривал с ней – беседу направлял и вел хозяин. После ланча леди Синтия приказала подать экипаж: она ехала давать милостыню беднякам. Я по обыкновению поцеловал ее руку и услышал привычное:

– Чай в пять часов.

Вернулась она не раньше шести; я стоял у окна в своей комнате, когда подъехала ее карета. Она бросила на меня снизу вверх приглашающий взгляд. Когда я вышел из покоев, за порогом меня уже ждал сэр Оливер.

– Она вернулась? – спросил он. – Прекрасно. У нас сейчас будет чай втроем.

Сейчас что-то будет, подумалось мне.

На столике стояло лишь две чашки – очевидно, леди Синтия ждала одного меня. То, что на пару со мной явился и сэр Оливер, слегка застало ее врасплох, но она тут же послала дворецкого за еще одной чашкой. Он попытался разговорить ее, как за ланчем, на сей раз – без толку. В итоге повисла тягостная тишина.

Встав, леди Синтия покинула комнату. Ее муж остался сидеть и тихо насвистывать через зубы. Вдруг он прямо-таки подскочил, будто в голову ему пришла некая неожиданная догадка.

– Никуда не уходите! – воскликнул он и выбежал.

Мне не пришлось долго ждать: через считаные минуты он возвратился и жестом пригласил следовать за ним. Мы прошли через несколько покоев, пока не добрались до той самой кельи в башне. Чуть сдвинув портьеру, занавешивавшую проход, сэр Оливер глянул внутрь. Кивнув сам себе, он повернулся и сказал:

– Возьмите ту книгу, что лежит на табуретке.

Я юркнул за занавесь – у окна, не обращая на меня внимания, застыла леди Синтия. Я чувствовал, что совершаю по отношению к ней предательство, но никак не мог уразуметь, в чем именно оно заключалось. Тихо подкравшись к табуретке, я взял книжицу в парчовом переплете, которую так часто видел у нее в руках. Очутившись снова за порогом, я передал добытое сэру Оливеру. Тронув меня за руку, он прошептал:

– Уходим, мой мальчик!

Я последовал за ним – вниз по ступенькам – через двор в парк. Стиснув книжицу, он схватил меня за руку и начал:

– Вы думаете, что влюблены, мой мальчик? В эту ее святость и кротость – безумно, без памяти? Можете не отвечать – ни к чему это. Ведь я тоже был влюблен – стократ сильнее вас, хоть и был тогда вдвойне старше, уже зрелым мужчиной, пожившим в браке. Но ради вашего же блага…

Он замолчал, повел меня по аллее и потом свернул налево, на небольшую тропинку. Под старыми вязами нас дожидалась скамейка. Он присел на нее и указал мне сесть рядом с ним, потом поднял руку и указал вверх:

– Поглядите! Вон она стоит.

Я проследил взглядом. Силуэт леди Синтии вырисовывался в обрамлении окна.

– Нас ведь заметят, – предупредил я, и сэр Оливер громко рассмеялся:

– Вовсе нет. Даже если бы здесь сидела целая сотня людей, она бы ничего не увидела и не услышала! А что у нее на самом деле перед глазами… о! – Сильной своей рукой сэр Оливер стиснул книжицу, будто то была гадина, которую надобно было раздавить. – Знаю, жестоко показывать это вам, мой глупый молодой друг, очень жестоко. Но вы когда-нибудь будете благодарны мне. Откройте же, читайте!

Я раскрыл книжицу. В ней оказалось всего несколько страничек из плотной бумаги для рукописей. Собственно, текст был не отпечатан, а выведен от руки, и я сразу признал почерк леди Синтии.

В книге той я прочел:

О казни Роберта-Франсуа Дамьена на площади Грев в Париже 28 мая 1757 года, по свидетельству очевидца герцога де Круа

Буквы расплылись у меня перед глазами. И какое отношение это имело к женщине, стоявшей у окна? Я не мог разобрать и слова. Книга выпала у меня из рук; сэр Оливер тогда поднял ее и стал читать громким голосом:

– По свидетельству очевидца герцога де Круа, Робер Дамьен, который 5 января 1757 года, Версаль, совершил покушение на жизнь его августейшего величества короля Франции Людовика XV и нанес ему кинжалом рану в левый бок…

Я встал, повинуясь необъяснимому порыву. Мне захотелось умчаться, спрятаться, как раненому зверю, в густом кустарнике, но сильная рука сэра Оливера поймала меня и оттянула назад к скамейке. Его голос продолжал неумолимо озвучивать:

– …был приговорен к казни в день 28 мая 1757 года. Аналогичный приговор в свое время вынесли убийце короля Генриха IV Франсуа Равальяку 17 мая 1610 года. Дамьена сначала пытали утром в день казни; грудь, руки, бедра и икры ему разрывали раскаленными щипцами, а в раны вливали расплавленный свинец, кипящее масло и смолу, перемешанную с воском и серой. В три часа дня Дамьена, который отличался отменным телосложением, доставили в собор Нотр-Дам, а оттуда – на площадь Грев. Улицы всюду были заполнены толпами людей, но они почему-то не высказывались ни за, ни против преступника. Во всех окнах виднелась плотно стоящая светская знать, празднично одетая и украшенная: элегантные джентльмены знатных родов и дамы, игравшие с веерами и державшие флаконы с мускусом на случай обморока. В половине пятого вечера началось грандиозное зрелище. На середине площади был воздвигнут подиум из досок, сюда привезли Дамьена. С ним туда поднялись палач и два исповедника. Этот огромный человек не выказывал ни удивления, ни страха, только выражал желание поскорее умереть. Шесть помощников палача привязали его торс железными цепями и веригами к доскам с вбитыми кольцами, да так, что он больше не мог двигать телом. Они схватили его правую руку и стали лить на нее горячую серу, слушая, как заходится приговоренный в зверином вопле. Тем временем подготовили второй этап пытки – раскалили клещи. Этими клещами начали вырывать из разных мест тела – сосцов, рук, бедер и икр – куски мяса, а затем лить в раны адское варево из расплавленного свинца, серы и кипящего масла…Дамьен с глазами навыкате и дыбом вставшими волосами кривым от мучений ртом подстрекал своих губителей. Его плоть лопалась при соприкосновении с воспламенявшимися жидкостями, его крик сливался с этим звуком, и страдалец произносил уже совсем нечеловеческим голосом: «Еще! Еще! Еще!» – а воздух на площади был уже совсем отравлен угарным духом.

Но то были лишь приготовления к истинной казни. Для третьего этапа подготовили четверку лошадей, привязав к каждой по одной из конечностей Дамьена. Лошадей начали стегать, и они рванулись в разные стороны. Рывок следовал за рывком, руки и ноги Дамьена все сильнее вытягивались, он хрипел, одна лошадь упала, а в толпе пошел недовольный ропот. Так продолжалось целый час, по истечении которого немало свидетелей лишилось всяческих чувств. Присутствовавший на казни врач поспешил доложить о неурядице такого рода судьям, и те приняли решение ускорить казнь, произведя некоторые надрезы в местах сочленений, чтобы облегчить лошадям их труд. Дамьен приподнял голову, чтобы получше разглядеть, что с ним проделывают, однако не издал ни звука, пока ему резали сухожилия. Он только повернул голову и дважды поцеловал протянутое распятие, пока оба священника призывали его покаяться. После этого лошадей снова стали хлестать кнутами, в результате чего через полтора часа после начала пыток удалось оторвать Дамьену левую ногу. Люди на площади и сидевшие перед окнами аристократы зааплодировали. Вслед за этим была оторвана правая нога. Дамьен продолжал истошно вопить. Палачи надрубили и плечевые суставы и вновь принялись бичевать лошадей. Когда от тела оторвалась правая рука, крики осужденного стали затихать. Голова его завалилась вбок, запрокинулась в спазме – и тогда, в конце концов, была отделена рука левая. На помосте осталось лежать кровавое тулово с полностью поседевшими волосами, но даже в таком изуродованном обрубке еще как-то теплилась жизнь.

С головы Дамьена остригли волосы и собрали вместе все его конечности. К нему опять подошли церковники. Но господин Анри Самсон, палач, удержал их, сообщив им, что Дамьен только что испустил последний вздох. Таким образом, верующему преступнику было дано последнее утешительное слово. Ибо палач Самсон все еще видел, как туловище Дамьена поворачивается взад-вперед, видел, как его нижняя челюсть двигается в попытке произвести речь. Четвертованный все еще дышал, его глаза скользили по толпе.

В таком виде его возложили на костер. Пепел был развеян по ветру.

Таким был конец несчастного, перенесшего самые страшные мучения, какие только существовали на земле, и произошло это в Париже на моих глазах, как и на глазах многих тысяч людей, включая самых красивых и благородных женщин Франции, стоявших у окон.

С содроганием посмотрел я на стоявшую в окне леди, и вдруг ясно понял – каждый вечер упивалась она видом изуродованного тела; сладкой музыкой звучали в ее ушах вопли несчастного, а день был всего лишь прелюдией к этому зрелищу, проносившемуся перед ее мысленным взором и захватившему все ее существо. Так будет продолжаться всегда…

…и разве удивительно, господа, – заключил Бринкен, – что с того вечера испытываю я некоторый страх перед женщинами, у которых есть чувства, дух, развитая фантазия… а особенно перед англичанками?

Дело Ларса Петерсена

Хвала материнской церкви, милостивой и ласковой, что семь грехов искупила семью способами…

Одон Клюнийский

Его Честь судья Генри Тафт Мак Гуфф разворошил дело Петерсена и придал его широкой огласке. Так он надеялся повлиять на рассматриваемый в сенате иммиграционный законопроект. Он поддерживал идею появления закона о том, что число иммигрантов, увеличивающееся каждый год после войны, должно ограничиться тремя процентами от средней плотности населения. Такая позиция Его Чести была вполне объяснима – до него место судьи в нижнем Нью-Йорке едва ли занимал хоть один коренной американец. Судье Мак Гуффу казалось, что в его огромном городе для истинного американца просто не осталось места. Все здесь теперь было только для евреев, ирландцев, немцев, итальянцев и еще десятка других рас, о которых он и не слышал и названия которых он затруднялся произнести, равно как и имена обвиняемых со свидетелями. Ему также казалось, что в эту расовую смесь попали лишь худшие представители своих наций, что Нью-Йорк напоминает теперь огромное помойное ведро, до краев наполненное гнилыми отбросами, исторгнутыми миром. Он считал себя призванным доказать это всей стране. Судья Мак Гуфф был известен всем газетам своими категоричными мерами наказания, которые в значительной мере превосходили и без того немилосердный суд страны. Поскольку долгие годы ему приходилось судить преступников исключительно среди иммигрантов, то наконец он пришел к твердому убеждению, что буквально каждого иммигранта нужно арестовывать, как только он спустится с парохода, и сразу же отправлять в исправительную тюрьму. Во время травли немцев ни один суд не был настолько суров, как суд Мак Гуффа, которому было достаточно одного факта, что подсудимый родился в Берлине или в Кёльне, чтобы в глазах судьи он непременно превратился в опасного шпиона, заговорщика кайзера, который взрывал мосты и фабрики. Таких еще называли гончими кайзера.

Два года спустя с таким же пылом Его Честь Мак Гуфф работал против большевизма. Разумеется, он точно не знал, что это такое, но он и не хотел знать! В то же время он знал, что хороший судья – это еще и хороший политик, который всегда чует, откуда дует ветер. И в этой стране он дул против большевизма и всего, что с ним связано. Он не слишком углублялся в детали, он просто, как и другие судьи, репортеры и политики, твердо выступал против коммунистов, синдикалистов, социалистов, радикалов, либералов и прочей рвани. Все они были просто помоями, на различия которых не стоило тратить время. Радовало то, что эти мерзавцы не видели дальше своего носа и посему действовали только по указке. Для судьи Мак Гуффа, как и для многих других, человеку было достаточно просто быть русским, чтобы его считали большевиком. Очень скоро он пришел к заключению, что в определенных людях преступные наклонности заложены изначально. К таким людям относятся венгры, итальянцы и особенно евреи. На каждом из этих несчастных в глазах судьи стояло клеймо «красный», и едва ли хоть одному из сотни удавалось в дальнейшем очиститься от этого. Но вот то, что ирландец, такой как предводитель рабочего движения Джим Ларкинс, тоже может быть «красным», совершенно не приходила ему в голову; и все немцы были для него всего лишь дикими приспешниками кайзера, и в этом он был настолько уверен, что не смог бы представить себе и одного немца «красным». Судья Мак Гуфф упрятал в тюрьму десятки безобидных немцев в возрасте от двадцати до пятидесяти лет, так как они были «против власти народа», но при этом он засудил втрое больше безобидных русских, евреев и итальянцев, потому что они были «за власть народа». Он никогда не задумывался о том, что противоречил сам себе, лишь ощущал, что работал на Америку, которую он должен был освободить от этой иноземной чумы любым способом. Поэтому каждый вынесенный приговор приносил ему чувство глубокого удовлетворения.

Как истинный янки, он жил с твердым убеждением, что его страна – это единственная страна, в которой могли жить люди, за исключением Англии. Все остальные страны в его глазах представляли собой грязный, зловонный хлев. Тюрьмы, куда помещались его подследственные, казались ему даже слишком хорошими для этих сукиных детей, потому он делал все от него зависящее, чтобы отравить им время пребывания там еще больше. Вот почему дело Петерсена вызвало у него вполне оправданный восторг. Судья Мак Гуфф дал распоряжение, чтобы учителю музыки Ларсу Петерсену предоставили всевозможные поблажки. Профессора в тюрьме ни разу не избивали, он получил лучшую камеру (которая, однако, кишела клопами, блохами и тараканами, как все остальные); одеяло, которое ему выдали, было даже местами чистым. Он имел право время от времени покупать себе что-то из еды на собственные деньги, а по распоряжению врача ему даже разрешили иметь собственную зубную щетку. Судье не пришлось прибегать к дружеским полицейским дубинкам, чтобы выбить признание из этого преступника: он сам признался во всем с самого начала. Напротив, для Мак Гуффа было крайне важно, чтобы старик, который явно не был достаточно крепким, предстал перед судом относительно здоровым.

Ларс Петерсен был родом из Ютландии, что для Его Чести звучало подозрительно по-немецки. Сам подследственный утверждал, что он датчанин, однако не опровергал, что частично в нем может быть и немецкая кровь. Кроме того, судья Мак Гуфф помнил, что уже дважды засудил немцев, носивших фамилию Петерсен. По старой привычке он спросил подсудимого, водил ли тот личное знакомство с кайзером или кронпринцем, но, как только последний ответил отрицательно, сразу же забыл об этом. Отлов немцев в политических целях уже два года как вышел из моды. Он был вполне доволен тем, что обвиняемый признал, что три года обучался музыке в Германии. Судья был чрезвычайно рад заполучить это дело прямо сейчас, во время яростной охоты против всего «красного», будь оно еврейского, русского или итальянского происхождения. Ведь именно на этом примере он мог продемонстрировать широкой публике, как важен вопрос переселения немцев, когда немецкий (или квазинемецкий) профессор музыки, известный всему миру, может вместе с блестящим образованием обладать и гнилой душой.

Конечно же, Ларс Петерсен стал известен как «уважаемый и выдающийся профессор музыки» благодаря превосходной рекламе со стороны судьи, когда Петерсен уже находился в предварительном заключении. До этого он был самым обычным учителем, который снимал комнатушку на Одиннадцатой улице на востоке и едва сводил концы с концами на пятьдесят центов, которые зарабатывал за несколько часов занятий в день. Конечно, по европейским меркам его образование было весьма скромным, однако оно значительно превышало уровень образованности среднестатистического американца, поэтому все, что судья Мак Гуфф высказывал о способностях этого человека, казалось вполне достоверным. В ходе предварительного следствия учитель музыки время от времени позволял себе философские высказывания о морали, этике и эстетике, в которых судья не понимал ни слова. Поэтому они казались ему довольно подозрительными.

Процесс был тщательно продуман во всех направлениях. Подсудимый долгое время непоколебимо отказывался от защиты на том простом основании, что у него просто не было на это средств. В конечном счете сам судья Мак Гуфф, ввиду того, что процесс без защиты казался ему неполным, распорядился, чтобы подсудимому назначили защиту бесплатно. Безусловно, найти желающего на эту роль не составило труда. Ведь дело обещало получить широкую огласку, а значит, сделать защитника знаменитым. Был один скромный еврей, проживающий в восточной части города, Сэм Хиршбайн, – судья узнал о нем сразу, как приступил к своим обязанностям. Работа адвоката ему была явно не по плечу, во всяком случае, если говорить о том типе адвоката, который был нужен этой стране. Но именно поэтому Сэм Хиршбайн показался судье в данном случае наилучшей кандидатурой. Хиршбайн был дискредитирован из-за того, что в ряде процессов защищал немцев, русских и евреев, более того, призывал мыслить радикально или по крайней мере либерально. Поэтому для Мак Гуффа было особым удовольствием привлечь именно Хиршбайна к этому делу. Его крайне раздражали высказывания адвоката. Он всегда пытался привнести в дело нечто психологическое, о чем судья Мак Гуфф не имел ни малейшего представления. Сэм Хиршбайн принимал дела близко к сердцу, ради своих клиентов он сражался изо всех сил, нервничал, терял над собой контроль, чем давал судье превосходную возможность продемонстрировать всю силу своего высокого положения. Неоднократно судья так ловко осаждал адвоката, что все присутствующие в зале суда просто взрывались от хохота. В этом и была великая сила судьи Мак Гуффа – вставлять меткую шутку при каждой удобной возможности.

Не было сомнений: в спектакле имени Ларса Петерсена Сэм Хиршбайн отыграл бы свою роль блестяще.

Процесс был запланирован на среду, на десять часов утра. Места для репортеров были полностью заняты, и Его Честь необычайно радовало то, что это дело вызывает такой интерес у публики. Стать зрителем этого слушания можно было только по специальному приглашению от судьи, и благодаря превосходной рекламе жители Нью-Йорка прикладывали все усилия, чтобы получить его. Судья Мак Гуфф испытал чувство глубокого удовлетворения, когда ознакомился со списком присутствующих, чтобы уже передать его репортерам. По крайней мере тридцать имен непременно должны быть упомянуты в газетах как слушатели этого дела. А для каких-то редакций можно даже удвоить это количество. Среди этих имен были дамы из высшего общества и политические деятели первого порядка. Также он насчитал в этом списке не меньше пяти проповедников, и даже из мира театра нашлось немало желающих попасть на это представление.

Судья Мак Гуфф начал свою речь перед присяжными заседателями с таким напыщенным видом, как будто разбиралось дело об убийстве. Он обратился к публике, заверяя ее в том, что его главный интерес – бороться за правосудие и высокую мораль, призывая воздерживаться от скоропалительных комментариев, и продолжил парой слов о том, что город превращается в болото, отравленное чумой иммигрантов. Подытожил он ссылкой на законопроект, рассматриваемый конгрессом и сенатом в Вашингтоне, и выразил надежду о скором вступлении оного в силу. Он пересказал миф о короле Авгии и его знаменитых конюшнях, который он перечитывал накануне вечером, и пришел к выводу, что и самому Гераклу не удалось бы их вычистить, если бы туда продолжали забегать все новые свиньи. И этому как раз должно помешать современное правительство, а уж он, новый Геракл, позаботится обо всем остальном! Он с удовлетворением отметил, что репортеры усердно стенографировали: каждое его слово будет отражено в вечернем выпуске.

Но в то же время при опросе свидетелей он испытывал разочарование. Главная свидетельница и жертва старого сластолюбца Ларса Петерсена, двенадцатилетняя Юстина ван Штраатен, так и не явилась. Судья тотчас отправил поверенного к матроне детского суда, которой доверили попечение над пострадавшей. Затем он начал допрос.

К его удивлению, подсудимый, отвечая на вопросы, отклонял любые замечания по данному делу. Тогда защитник поднялся со своего места и объяснил, что подсудимый ведет себя так по его совету. Судья Мак Гуфф пришел в ярость и твердо вознамерился сломить сопротивление старика. Он хотел, чтобы подсудимый ответил на вопрос прокурора, намерен ли он опровергнуть показания, данные во время предварительного следствия, прежде чем его защитник успеет вставить слово. Только так его злость немного утихла. Он пояснил, что, безусловно, у каждого обвиняемого есть право отказаться от своих прежних показаний и что данное право несомненно гарантируется американским судом. Таким образом он не будет задавать ему вопросы касательно самого дела, и тем не менее попросит его ради его же собственных интересов ответить на пару других вопросов. Он выудил из своих документов листок, подготовленный с особым тщанием и содержащий множество имен, и начал задавать вопросы, на которые в данном случае обвиняемый охотно отвечал.

– Вы предпочитаете играть Моцарта или Бетховена?

– Как вы относитесь к философии Букле?

– Вы когда-нибудь писали что-то сами? Возможно, музыку к сонету Шекспира?

– Или песню на стихи Бёрнса?

– Нравится ли вам Данте?

– Что думаете о Спенсере, о Канте?

– Вы когда-нибудь задумывались о категорическом императиве?

Так продолжалось на протяжении получаса, практически на одном дыхании. Лишь изредка наступала короткая пауза, когда обвиняемый просто не мог разобрать, что говорит судья. Потребовалось некоторое время, чтобы стало понятно, что под «Найцэ» понимается Ницше, а под «Тоостым», которого Его Честь вообще считал французом, Лев Толстой. С помощью этого упражнения судья намеревался продемонстрировать исключительную образованность и начитанность преподавателя музыки, в то же время выставив и себя в выгодном интеллектуальном свете. Цель была достигнута безоговорочно. Столы газетных редакций будут ломиться от репортажей с громкими заголовками в духе: «Отправлять ли за решетку Уолта Уитмена от мира музыки?», ну или «Спинозу считают немузыкальным». Такое никто просто не мог пропустить, но самый главный козырь Мак Гуффу должна была обеспечить статья в провинциальной прессе под заголовком «Концерт в зале суда».

Он подмигнул судебному приставу, и тот вытащил из-под стола скрипичный футляр профессора, открыл его и передал обвиняемому скрипку и смычок. Судья Мак Гуфф постоянно отказывал ему в просьбе дать возможность хотя бы один час поиграть на любимом инструменте во время заключения. И теперь, когда он снова коснулся своей скрипки, руки старика задрожали. Судья был так уверен в своем успехе, что получасом ранее даже попросил настроить скрипку, прежде чем принести ее в зал суда. Он пригласил обвиняемого сыграть на ней, объясняя столь странное желание тем, что для вынесения объективного приговора необходимо услышать именно ту мелодию, которую обвиняемый исполнял перед своей жертвой.

– Прошу вас, Петерсен, сыграйте, – торжественно провозгласил он. – Возможно, это ваш последний раз.

Сэм Хиршбайн подскочил со своего места – он явно намеревался выразить протест. Но было совершенно очевидно, что старый учитель просто трепетал от звука своей скрипки, поэтому Хиршбайн снова сел, не произнеся ни слова. Не во вред, подумал он.

А Ларс Петерсен заиграл. Это никоим образом не было гениальным исполнением, не тянуло даже на обычное концертное выступление. Но ведь это и не был концертный зал. Здесь он стоял перед глазеющей публикой, которая собралась исключительно для того, чтобы посмотреть, как гнусный развратник будет на долгие годы отправлен на каторгу. И он должен был играть именно ту музыку, которой сбил с толку свою несчастную жертву. Конечно же это была настоящая сенсация.

Ларс Петерсен играл. Сперва его пальцы так дрожали, что он едва ли мог коснуться струн. Но постепенно он успокоился и стал увереннее, закрыл глаза и забыл обо всем, что его окружало. Он ощущал теперь нечто прекрасное – и старался передать это музыкой.

Тем временем Мак Гуфф, далекий от музыки настолько, что не отличил бы звучание скрипки от трубы, чутко следил за реакцией публики. Чувствуя глубокое удовлетворение, он отметил, что в разных уголках зала зрители начали вынимать шелковые платочки, а некоторые актрисы уронили головы на ладони, с одной стороны доносилось едва слышное всхлипывание, а с другой уже отчетливо раздавались громкие рыдания. Он не прерывал старика – пусть теперь поиграет от души. Это действо должно было полностью захватить публику и дать возможность газетчикам спокойно делать свои пометки.

Наконец он попросил старика убрать скрипку.

– Что вы сыграли? – спросил он.

– Баха, – прошептал старик. – Бетховена.

– Ну конечно! – восторжествовал судья. – Из всех композиторов вы выбрали именно этих немецких свиней! Такая пошлая музыка только для того и годится, чтобы соблазнять одиннадцатилетних девочек!

Но профессор Петерсен, как показал допрос свидетелей, никого не соблазнял – ни этой музыкой, ни любой иной. Это обстоятельство, как и предвидел Мак Гуфф, репортерам было совершенно безразлично – их занимали только кричащие заголовки: «Невинное дитя портят Бах и Бетховен», «Немецкая классическая музыка растлевает одиннадцатилетних».

Допрос свидетелей не привнес для публики ничего, чего ей уже не было известно из газет. Учителя маленькой Юстины описывали ее как нежного голубоглазого ребенка с золотистыми локонами. Прекрасное, беззащитное, мечтательное существо. Круглая сирота. Отец по происхождению был голландцем, а мать – шотландкой, но оба родились в Штатах. Девочку воспитывала старая тетка, которая сквозь слезы давала показания и умоляла вернуть ей ребенка, обещая заботиться о девочке и больше ни на минуту не выпускать ее из виду.

Обвинение в целом строилось исключительно на признаниях обоих сторон. Старый профессор музыки однажды встретил девочку на Вашингтон-Сквер по дороге из школы, заговорил с ней, и они немного прошлись вместе. Потом он стал часто встречать ее из школы и время от времени дарил ей маленькие подарки: шоколадки, цветные карандаши и ленты для волос. Один или даже два раза он ехал вместе с ней в омнибусе по Пятнадцатой авеню. Еще немного позже он убедил ее пойти с ним домой.

Вся эта история продолжалась три или четыре месяца. За все это время в школе ничего не заметили. Она была очень тихой и робкой. Хорошо общалась с другими детьми, но во время совместных игр старалась держаться в стороне. Довольно часто маленькая Юстина приносила в школу разные милые подарочки: цветы для учителей, сладости для одноклассников и прочие безделицы, не стоящие больше десяти центов. В последнее время Юстина часто пропускала школу. По ее словам, она болела. Ее донимала то простуда, то кровь шла из носа. И учителя настолько доверяли девочке, что даже не просили у нее записки от тетки.

Когда эти пропуски стали уже слишком частыми, классная руководительница наконец написала письмо опекунше, но так и не получила ответа. В конце концов, после нескольких записок впустую, директриса школы начала подозревать, что что-то неладно. Поэтому она лично посетила опекуншу девочки. Та особа, вдова чиновника банка, живущая за счет скромных процентов с имущества, приняла директрису весьма радушно. Дамы где-то с получаса проговорили о прекрасной Юстине, чье очарование восхищало обеих; когда директриса уже собиралась уходить, ей внезапно вспомнилась цель своего визита, и она упрекнула вдову, что та не удосужилась ответить ни на одно письмо, и любезно попросила впредь в случае очередной болезни девочки найти время написать объяснительную записку, как того требуют школьные правила.

Вот тут-то и выяснилось, что никаких писем опекунша не получила, а маленькая Юстина за последние полгода ни дня не жаловалась на плохое самочувствие.

После разоблачения девочка поначалу смутилась и испугалась, но вскоре приняла хладнокровный вид. Ни слова нельзя было выудить из нее. Куда подевались все письма? Где она брала деньги на цветы и безделушки? Где пропадала в те дни, когда прогуливала?

Молчание. Ни мольбы, ни упреки не давали результата. Директриса даже пошла на крайние меры и с одобрения совершенно опешившей тетки решила высечь девочку, но и это не помогло. Юстина стиснула зубы. Она не кричала, не плакала… и так и не проронила ни слова.

Целую неделю продолжались эти допросы, но так ничего и не разрешилось. В конце концов им пришлось оставить попытки узнать хоть что-то от самой девочки.

Однако директриса была не из тех женщин, которые так легко сдаются. Возможно, с другим ребенком было бы проще справиться, но эта хорошенькая, уравновешенная и на редкость смышленая девочка твердо отстаивала свой интерес. Итак, директриса обратилась за помощью к одному знакомому полицейскому, и с этого момента за каждым шагом девочки наблюдали тайные агенты, которых в городе было неимоверное количество. Тем не менее прошло еще не меньше двух месяцев, прежде чем что-то выяснилось, но совсем немного: один из полицейских заметил, как Юстина около минуты беседовала с каким-то пожилым господином по дороге в школу. Решено было пока ничего не предпринимать и продолжать наблюдать за Юстиной и пожилым господином, кем бы он ни был, соблюдая все меры предосторожности. Это наблюдение продолжалось еще несколько месяцев, и все это время Юстина оставалась самым милым и очаровательным ребенком во всей школе. Только теперь она будто стала еще задумчивее и тише, чем ранее, и всегда переутомлена. Результаты же столь длительного наблюдения оставались весьма слабыми: один или два раза было замечено, как пожилой господин, личность которого очень быстро установили, лишь поздоровался с девочкой мимоходом. Ничто не говорило о том, что встреча была запланирована заранее. Полиция готова была прекратить слежку за ненадобностью, как один случай наконец пролил свет на происходящее.

Во время ночного патруля полиция задержала одного опасного преступника, и прямо посреди улицы он снова вырвался. Парень бежал, не обращая внимания на выстрелы за спиной.

На Одиннадцатой улице он вскочил в первый попавшийся дом и на мгновение исчез там. Свистки преследователей тем временем собрали вокруг дома целую толпу чиновников – дом перестраивался по всем мерам искусства. За три считаных минуты заблокированы были задний выход, подвал и чердак. У преступника не оставалось путей к отступлению.

После начался тщательный обыск всего дома, комната за комнатой. Не вдаваясь в подробности, искомого преступника Чарли Гурски, главу банды «Боулинг-Грин-Крэкерс», известного также как «Кошер Кид», найти так и не удалось. Однако в комнате профессора музыки Ларса Петерсена полиция застала маленькую девочку, одетую только в шелковую рубашку, которая явно принадлежала не ей. Полиция забрала обоих.

На следующее утро, не обнаружив Юстину дома, ее тетка в растерянности побежала в школу. Директриса обратилась к своему знакомому полицейскому. Он в свою очередь обзвонил все отделения, поэтому личность ребенка, которого забрали на Одиннадцатой улице, установили очень быстро.

Юстина отказывалась что-то говорить. Конечно, ее сразу же лишили опеки тетки, но благодаря слезным мольбам последней и вмешательству директрисы девочку не отправили в детское отделение тюрьмы, а дали на поруки матроне по делам несовершеннолетних. До начала судебного разбирательства она должна была оставаться под строгим присмотром дамы в ее квартире. Ее судьба была предрешена: при любом исходе дела ее должны были отправить в исправительное учреждение. Там ее юность будет загублена, подобно другим, а потом она вернется к обычной жизни, сломленная и душой, и телом, ведь там она будет окружена грубыми, демонстративно набожными воспитателями, чье единственное желание – выбить дьявола из своих подопечных, тем самым снискав в первую очередь благословение самим себе. Там Юстина будет поругана, пристыжена, подавлена, не раз и не два побита розгами, и компанию ей будут составлять умственно отсталые, унаследовавшие отклонения в психике и наполовину безмозглые субъекты, в ком склонность к греху сдерживалась лишь кнутом. Вот что должна была вынести Юстина ван Штраатен без какого-либо сострадания. Все это слишком хорошо понимали и отчаявшаяся тетушка, и директриса, и учителя, и матрона, и полицейские, и чиновники суда, которые имели какое-то отношение к этому делу. Они все это знали и все очень сожалели. В конце концов, нельзя было не сострадать этому чудесному ребенку. Но, к сожалению, уже ничего нельзя было изменить. Ведь, как говорил судья Мак Гуфф, тот, кто заварил кашу, должен ее расхлебывать.

Ужасающее будущее бедной девочки, столь красочно описанное судьей, конечно же, поразило присутствующих в самое сердце. С одной стороны, он убеждал, как превосходно подобные учреждения управляются государством, разъяснял, каким образом при помощи исключительной строгости в подопечных искореняются все преступные инстинкты и прививается религиозность и мораль, но отмечал, что, с другой стороны, есть и опасность для подопечных подхватить тлетворный вирус друг от друга. Так он превосходно справился со своей задачей – вызвать у слушателей и репортеров жалость по отношению к несчастной девочке и вместе тем глубокое отвращение к тому мерзавцу, из-за которого она оказалась втянута в эту трясину. Его успех был и в том, что профессор музыки начал всхлипывать, а на глазах его выступили слезы. Тогда судья повернулся к нему с вопросом, почему он не подумал о последствиях раньше, ведь теперь, к сожалению, уже слишком поздно.

В этот момент Мак Гуфф заметил, как в зал суда вплыла матрона, приставленная к девочке. Он подозвал ее к своему столу.

– Где Юстина? – спросил он.

– Сбежала! – пояснила матрона.

На этот раз судья не смог подавить свой гнев. Он злобно пыхтел и бранил ее, забыв о своем благочестии и угрожая «прижать по закону». Перед всеми присутствующими он назвал почтенную даму такими бранными словами, что изо всех уголков зала раздались подавленные смешки и хихиканье. Но матрона далеко не первый год занимала свой пост, потому ее не так-то просто было поставить в неловкое положение.

– Ваша Честь заблуждается, – спокойно продолжила она, когда судья наконец замолк. – Ваша Честь очень заблуждается, если действительно полагает, что в мои обязанности входит только следить за девочкой. Ваша Честь прекрасно знает, что в моем доме нет возможностей держать кого-то под замком, как и в доме Вашей Чести! Ваша Честь должен был это сделать, не я! Вы должны были отправить ее в тюрьму для несовершеннолетних, тогда бы ничего не случилось. Ваша Честь прекрасно знает, что лишь по исключительности данного случая я согласилась на короткое время оставить девочку в своем доме, поэтому я не несу никакой ответственности. И кроме того, Ваша Честь знает, что я согласилась на это только по большой просьбе Вашей Чести, а также по просьбе этих дам. – Она повернулась к свидетельницам. – Не так ли, сударыни?

Судья Мак Гуфф действительно очень хорошо знал, что дело обстояло именно так. Тогда он уступил совместным уговорам опекунши и учителей, ибо подобное милосердие должно было хорошо повлиять на ребенка, чья фотография оказалась во всех газетах. Теперь ему пришлось пожалеть об этом решении, но уже ничего нельзя было изменить.

– Кто-нибудь виделся с девочкой в это время? – спросил он.

– Ваша Честь разрешил опекунше навещать девочку раз в два дня и не больше чем на полчаса, – ответила матрона.

– Она разговаривала с девочкой наедине? – продолжал спрашивать судья.

– Нет, только в моем присутствии, и это были совершенно безобидные разговоры, – сказала матрона. – А вот позавчера, на основании письменного разрешения Вашей Чести, ее посетил адвокат Сэм Хиршбайн. Он также беседовал с ней в моем присутствии. Кроме них, никто не посещал девочку, и до сегодняшнего утра она даже не выходила из своей комнаты. Окно в комнате зарешечено.

– Вы ничего необычного не заметили во время этих разговоров? – уточнил судья.

Матрона кивнула:

– Господин Хиршбайн разговаривал с девочкой очень спокойно и совсем ничего у нее не спрашивал. Но было совершенно очевидно, что он завоевал ее доверие. Прежде чем уйти, он попросил ее по возможности записать что-то, что поможет подсудимому. Юстина обещала ему сделать это. Она взяла у меня бумагу, чернила и перо и написала на самом деле довольно большой отчет. Еще сегодня утром она трудилась над ним. Затем она попросила конверт, на котором написала адрес, сложила в него исписанные листы и закрыла. После она отдала этот конверт мне. Вот он! – Матрона вытащила из кармана конверт.

– Дайте сюда! – рявкнул судья.

– Прошу меня извинить, Ваша Честь, – матрона слегка отстранилась, – но это письмо адресовано господину адвокату, Сэму Хиршбайну.

Самообладание мигом вернулось к Мак Гуффу. Конечно, ему стоило прибегнуть к своему положению и конфисковать письмо. Однако он рассудил так, что может это сделать в любой момент, а на публику произведет куда более благоприятное впечатление, если все-таки передаст это письмо адвокату. Судья приосанился:

– Американский суд признает конфиденциальность переписки… – в этот же момент один из репортеров не смог сдержать смех, который он тут же замаскировал под кашель, – так что передайте письмо господину Хиршбайну. – Мак Гуфф повернулся к адвокату: – Господин защитник, намерены ли вы озвучить для суда содержание данной рукописи?

– Безусловно – ответил Сэм Хиршбайн. – Для этого она и была написана.

Судья Мак Гуфф стал ждать, но адвокат, похоже, вовсе не думал открывать конверт. Вместо этого он положил его под свои бумаги и снова повернулся к матроне.

– Когда и как сбежала девочка? – спросил он.

– Мы вышли из квартиры в четверть десятого, чтобы вовремя прибыть на заседание, – ответила матрона. – Мы ехали в подземке, и Юстина была рядом со мной, как всегда тихая и молчаливая. Мы вышли на Асторплейс, и она внезапно вырвалась и запрыгнула обратно в поезд. Не было никакой возможности удержать ее. Я сразу же отправилась в ближайший полицейский участок и связалась с главным управлением. На данный момент вся полиция Нью-Йорка выслеживает девочку. Ее фотография была во всех газетах – мне кажется, ей не удастся уйти далеко. Было объявлено, что каждый полицейский, который увидит ее, должен немедля привести ее к Вашей Чести.

Судья Мак Гуфф отпустил свидетельницу и вернулся к признаниям. Он отыскал их в своих документах и начал зачитывать вслух, не забывая вставлять комментарии там, где считал нужным. Профессор музыки на следующий же день после ареста дал подробные показания, сломленный ночью, проведенной в тюрьме со всеми неудобствами, и грубым обращением полицейских. Позднее при допросе он дополнил эти показания еще большими подробностями. Девочка же, напротив, продолжала следовать своей тактике и не сказала ни слова, даже когда судья озвучил ей признание профессора. Ее удалось заставить говорить только тогда, когда ей принесли письмо ее старого друга, в котором он освобождал ее от данного ею обещания никому ничего не рассказывать.

Но даже после этого ее показания были крайне скудными. Она только призналась, что не отдавала письма директрисы тете, а просто сжигала их. Она также призналась, что пропускала занятия в школе, чтобы навестить профессора, а позже стала оставаться у него на всю ночь. И это он давал ей деньги, на которые она покупала безделушки для учителей и одноклассников. Наконец она подтвердила, что все именно так, как написал профессор в своем признании, которое ей зачитали.

Судья Мак Гуфф постепенно устал от чтения, поэтому передал документы сидящему рядом писцу, и тот дочитал до конца своим тусклым, монотонным голосом, пропустив по приказу судьи несколько абзацев. После чего судья собрал все сказанное до этого воедино и подвел итог.

Для него все выглядело следующим образом. Профессор Ларс Петерсен постепенно завоевал полное доверие невинного ребенка. С тех пор как Юстина стала приходить к нему домой, она полностью оказалась под его влиянием. Старый развратник заваливал девочку подарками, которые, однако, не выносились из его квартиры. Из таких подарков особенно стоит отметить два платья, три шелковые рубашки и нижнее белье, а также разные кольца, ожерелья и браслеты. Денег подсудимый давал ей немного – как он уверял, так она сама желала, – лишь пару долларов, на которые она покупала безделушки в школу. Профессор обучал ее музыке, пению, иностранным языкам и, наконец, танцам. Но все это было лишь приманкой для невинного существа. Как показали результаты медицинского обследования и как подтвердили сами соучастники, между ними произошла интимная близость. Более того, она проявлялась в таких противоестественных вещах…

– Вы наверняка уловили, дамы и господа, – заметил судья Мак Гуфф, – что во время чтения этого признания я кое-что пропустил, потому что это настолько отвратительно, что строгость американских нравов не позволяет мне донести это до ваших ушей. Я не брюзга и ратую за абсолютную открытость. Но я не хочу оскорблять чувства порядочных людей, заставляя их рыться в этих нечистотах.

Один из репортеров поднялся со своего места, подошел к Его Чести и попросил передать эти документы прессе для беглого ознакомления. Мак Гуфф без промедлений передал документы, однако попросил репортеров не злоупотреблять данной информацией. Но он прекрасно знал, что репортеры моментально перепишут все и уже к концу судебного заседания всем слушателям будут известны детали содержимого этих документов – он не мог не доставить своей публике это маленькое удовольствие.

Слово передали представителю обвинения.

Этот господин, который прежде мало вмешивался в ход заседания и лишь время от времени задавал несущественные вопросы, вынул изо рта жвачку и по привычке прилепил ее к обратной стороне столешницы, чтобы потом снова пожевать. Потекла бесполезная, но очень долгая речь, во время которой репортеры яростно списывали признание профессора. Представитель обвинения призывал суд очистить город от распутников, охотящихся на детей. Нужно четко понимать, что отвратительный преступник, сидящий сейчас на скамье подсудимых, отнюдь не уникум. Родители, которые теперь боятся отпускать детей в школу одних, должны быть освобождены от этого морока и снова дышать спокойно. Под конец своей речи он призвал к наказанию – двадцати годам каторжных работ.

Он еще не закончил свою речь, когда в зале суда появился гражданский детектив. Последний дождался конца выступления и широкими шагами направился к судейскому столу. Он сообщил, что на его участок телеграфировали о том, что разыскиваемая Юстина ван Штраатен, двенадцати лет от роду, была найдена мертвой. Девчушка переправилась на пароме через Гудзон на Четырнадцатую улицу и на стороне Хобокена бросилась в реку. Паром тут же остановили, но поток успел унести ребенка. Тело было найдено через полчаса портовой полицией. Попытки вернуть ее к жизни не увенчались успехом. На самом теле ничего не найдено, кроме платья, чулок и обуви. Нет ни малейшего сомнения, что это и есть та самая школьница Юстина ван Штраатен.

Это известие сразу же вызвало волнение в зале. Обвиняемый подскочил в ужасе, ловя каждое слово. Опекунша девочки заголосила и разразилась истеричными рыданиями, в то время как слушатели, распаленные речами судьи и прокурора против обвиняемого, рассыпались в проклятьях. Одна из оперных див, пришедшая на заседание, прокричала:

– Ее смерть на его совести! Он убийца! Такого бы да на электрический стул!

То был, увы, отнюдь не бескорыстный порыв. Не только суду нужна реклама, театру – тоже. Пусть заголовки вечерних газет будут восклицать: «Лилианна Лоррейн из „Фолли“ требует смертной казни!»

Его Честь прервал заседание на пять минут и пригрозил разогнать всех из зала, если тишина не будет восстановлена. Он отпустил опекуншу, содрогавшуюся от рыданий – у той никак не выходило успокоиться.

Когда слушание возобновилось, судья Мак Гуфф дал слово защите. Сэм Хиршбайн поднялся и заявил, что в данных обстоятельствах защита согласна со всеми обвинениями в адрес подсудимого. Возможно, относительно каких-то моментов у него и были сомнения, возможно также, что где-то произошло недопонимание, но все это слишком несущественно, чтобы начинать спор: по большей части заявления прокурора соответствуют фактам. Но есть некоторые события, на которые можно взглянуть с другой стороны, и тем самым они предстают в совершенно другом свете. Хиршбайн решил прервать свой доклад, чтобы дать подсудимому возможность рассказать историю его преступления так, как тот сам ее видел.

Его Честь кивнул и дал слово профессору. Ему было приятно осознавать, что теперь обвиняемому придется защищаться самому. Это подстегнет интерес слушателей и прессы.

Профессор музыки бормотал так невнятно, что его едва ли могли понять даже сидящие рядом с ним судейские служащие. Сэм Хиршбайн наклонился к подсудимому и начал громко передавать то, что старик мямлил едва слышным шепотом. Однако и после этого судья и слушатели воспринимали лишь отдельные фрагменты того, что рассказывал обвиняемый.

Он рассказал о своей жизни, о жалком существовании бедного студента-музыканта, который жил только своими идеалами («Хороши идеалы!» – ворчал про себя судья). Ему пришлось эмигрировать, потому что в Европе было в достатке других, так же образованных, как он, но во многом даже талантливее. Он надеялся, что в Штатах ему проще будет найти место. Он усердно трудился всю свою жизнь. Всегда надеялся и всегда разочаровывался. Он женился на чудесной шведке, которая родила ему дочку. Он просто боготворил эту девочку. Когда ей было одиннадцать, произошло несчастье. Мать и дочь попали под поезд на западной стороне Десятой авеню – там, где железная дорога проходит прямо через улицу.

С тех пор Ларс Петерсен сделался больным. Он не мог больше работать. Денно и нощно он слонялся по улицам Нью-Йорка и всегда возвращался к тому роковому месту. Он не мог отделаться от навязчивой идеи самому броситься под колеса. Несколько раз люди спасали его в самый последний момент. Затем, по распоряжению музыкального профсоюза, его на несколько месяцев отправили в лечебницу для душевнобольных. Когда его наконец выписали, он действительно исцелился – за исключением одной маленькой детали. Еще когда он был под наблюдением, все его мысли вращались вокруг его утраты. И постепенно он пришел к заключению, что он никогда не любил свою жену. Он любил только дочку. Постепенно он забыл свою жену и едва ли мог вспомнить, как она выглядела, в то время как образ девочки становился все ярче в его сознании. Или правильнее будет сказать, что они обе сливались в некий единый образ – прелестное создание одиннадцати лет, белокурое и голубоглазое, совсем как Юстина. Воспоминания о счастливых часах, прожитых с женой, отныне посещали Ларса только вместе с образом маленькой девочки. Он возобновил свое ремесло, правда, теперь ограничился лишь частными уроками; замкнулся в себе и ни с кем не общался… покуда не встретил на улице девочку, которая была очень похожа на его дочь.

– Юстину? – уточнил судья.

Профессор помотал головой: нет, это была не она. Это было еще раньше. Это была школьница, которая ходила к нему на уроки музыки.

Его Честь насторожился:

– Так Юстина еще и не первая жертва! Были и другие маленькие девочки, похожие на вашу дочь, ведь так, профессор Петерсен?

Подсудимый кивнул: да, как-то он встретился с одной девочкой на улице и заговорил с ней. А немного позже в его же доме поселилась семья с другой девочкой.

– Итого уже три! – выпалил судья Мак Гуфф. – Три до Юстины! Покопайтесь-ка в памяти – может, их у вас было больше?

– Нет, – прошептал подсудимый. Было видно, как тяжело ему тягаться с настолько властным и громким голосом.

– Значит, вы признаетесь, что было еще три жертвы! – продолжал Его Честь. – И если всерьез взяться за расследование, уверен, найдутся и другие! Вы делали с этими бедными девочками то же, что и с Юстиной?

Подсудимый взглянул на судью совершенно беспомощно.

– Отвечайте! – рявкнул судья.

– Нет же, нет! – Профессор начал заикаться. – Все не так! Они были очень похожи на мою дочь, но все равно были чужими. И только Юстина…

Мак Гуфф перебил его:

– Так вы отрицаете? Я же предупреждал вас, профессор, что только чистосердечное признание может хоть как-то улучшить ваше положение! Как это было?

Обвиняемый сцепил руки.

– Поймите, – прошептал он, – все было совсем по-другому! Ни одна из них не была моей дочерью!

– Но в Юстине вы увидели именно своего ребенка? – В голосе Его Чести прямо-таки звенел триумф.

– Да, – ответил профессор.

– И потому, – голос судьи стал глубже от праведного негодования, – и потому вы для нее стали отцом? Благодарю вас, профессор!

Казалось, что старик не понял до конца неуклюжую иронию Мак Гуффа.

– Да, – тихо ответил он. – Да, Ваша Честь.

Затем Ларс Петерсен рассказал, как встретил Юстину. Было слышно, как перья репортеров скребли по бумаге – такая тишина царила в зале. Судья Мак Гуфф был доволен. Да, это стало настоящей сенсацией, несмотря на то, что главный свидетель отсутствовал.

Профессор встретил Юстину. И она была точь-в-точь как его девочка. Он понимал, что это не его ребенок. Что это Юстина ван Штраатен, живущая с теткой на Девятнадцатой улице. И все же это его девочка вернулась к нему спустя столько лет. Девочка из его снов, которая была одновременно и его женой.

– Я был так счастлив в это время, – сказал он.

– Что вы с ней сделали? – надавил на него судья.

Ларс уверял, что у него не было никаких иных помыслов, кроме как сделать девочку счастливой. Но он знал, что это счастье разобьется на куски, стоит хоть одной душе узнать об этом. Поэтому он постоянно просил ее никому ничего не рассказывать. Он собрал все свои сбережения и потратил их на нее, не колеблясь ни секунды. Ради нее он украшал свою комнату цветами. Он покупал ей все, что могло хоть как-то порадовать ее, и ничего, совсем ничего не ждал взамен. У него не было никаких дурных намерений. То, что произошло потом, случилось само по себе – даже и не объяснить как. Ларс понимал, что однажды все это закончится. Однажды им придется заплатить за эти моменты счаст ья. Сама маленькая Юстина уже заплатила, подыт ожил он. И он тоже готов заплатить, какой бы высокой ни была цена. Потому что пережитое счастье стоит любой, даже самой высокой цены.

Он сел на место.

Судья Мак Гуфф задумался, стоит ли ему что-то добавить. Но ничего подходящего сейчас не приходило ему в голову. Поэтому он опустился на стул, нервно повел плечами и уже с благосклонностью проговорил:

– Мы вас услышали, профессор. Я должен поблагодарить вас от имени слушателей, что вы уберегли их от подробностей! У вас есть что добавить, господин прокурор?

Добавить было нечего. Слово снова дали защите.

Сэм Хиршбайн поднялся. Он сказал:

– Я не думаю, что Его Честь в полной мере проникся душевными переживаниями подсудимого, которые только что были публично раскрыты…

Мак Гуфф сразу же оборвал его:

– Конечно, нет. Боже упаси! – Он расхохотался. – Я – американец, и я верю только в религию, мораль и знамя Соединенных Штатов! Свинья остается свиньей, и я не был бы хорошим судьей, если бы тратил время на душевные муки свиней!

– Думаю, так оно и есть, – продолжил адвокат. – Но я очень надеюсь, что, возможно, до кого-то из слушателей дошел глубокий смысл исповеди профессора. Я говорю о людях, которые понимают, что помимо ориентиров, которые являются главными для Вашей Чести, существуют и другие – не менее важные, быть может. Мне совсем нечего добавить к словам подсудимого. Они настолько просты, что будут понятны каждому, у кого есть слух. Я хотел бы подчеркнуть лишь одно. Обвинение выстраивалось только на показаниях профессора Петерсена, которые были нам зачитаны. Но в этой комнате нет ни одного свидетеля. А признание маленькой девочки есть не что иное, как подтверждение фактов, полученных от подсудимого. При этом обвинение принимает каждое слово профессора как абсолютную истину – в таком случае мы должны поверить и тем словам, которые подсудимый только что произнес. Душевное состояние профессора в течение долгих лет оставалось плачевным. Поэтому я ходатайствую о переносе слушанья и привлечении к данному делу экспертов по душевным расстройствам.

– Суд удаляется для рассмотрения ходатайства защиты, – провозгласил Мак Гуфф.

Он поднялся, отодвинул стул, сгреб все бумаги и направился к двери. Он уже закрыл за собой дверь, как вдруг снова ворвался в зал. Метнувшись к своему месту, судья озвучил вердикт:

– Ходатайство защиты отклонено. Суд считает, что положение вещей совершенно понятно, нет ни малейшего основания для переноса слушания. Я прошу защиту продолжить свою речь.

Адвокат Хиршбайн улыбнулся:

– Иного я и не ожидал. В этом вся суть американского суда.

Судья Мак Гуфф выпалил:

– Вот именно! И если вы с ним не согласны, то возвращайтесь туда, откуда пришли! Вам так будет лучше! Нам тоже!

Из зала послышались одобрительные возгласы.

– Давай назад, в Палестину! – выкрикнул один известный актер, который уже долгое время ждал возможности отметить свое имя в газетах, подобно коллеге Лилианне.

Сэм Хиршбайн спокойно выждал тишины. Затем он продолжил:

– Не думаю, что мое слово в пользу обвиняемого сможет возыметь какое-то действие, поэтому я дам возможность другому человеку сказать за него, а именно милой маленькой девочке, Юстине ван Штраатен, которая заменила ему и обожаемую дочь, и жену.

Он достал письмо, которое принесла матрона, и поднял его над головой.

– Ваша Честь мог видеть, я не распечатывал этот конверт до сих пор. Не имея ни малейшего представления о его содержимом, я просто слово в слово зачитаю его и приобщу к остальным материалам дела. Я убежден, Ваша Честь, ни один защитник мира не выступит лучше в пользу моего клиента…

Он разорвал конверт, разгладил листы и начал читать:

– «Я пишу это сейчас, потому что адвокат сказал, что это поможет. И мне тоже кажется, что это должно помочь. Я это точно знаю, когда остаюсь одна. Матрона говорит, что я должна отвечать только правду, когда мне будут задавать вопросы в суде. Но я не верю. Человек никогда не может говорить правду, если он отвечает в суде. Все всегда по-другому. Не так, как было на самом деле. Но если я напишу, мне уже ничего не придется говорить в суде, кто-нибудь просто прочитает за меня. И тогда мне вообще не нужно будет туда идти. Я хотела бы пойти, чтобы увидеть профессора еще раз, но они начнут меня спрашивать и все испортят. Поэтому я не хочу идти. Но я шлю профессору свой привет и огромную благодарность. Я не хочу идти в суд. И уж точно не хочу идти в дом, о котором рассказывает матрона. Этого я делать не хочу. Но я уже знаю, что я сделаю. Я только хочу поцеловать дорогого профессора. Пожалуйста, передайте ему, что никто не любил его так, как я. А еще передайте привет тетушке и учителям. Их я тоже очень любила, и мне очень жаль, что я доставила им столько хлопот. Они должны простить меня, пожалуйста. И еще раз передайте профессору мою благодарность. Матрона говорит, что я совершила нечто ужасное и должна сожалеть об этом. Но я не могу сожалеть, потому что не совершала ничего ужасного. В том доме, где меня хотят запереть, я должна буду сожалеть, сожалеть постоянно. И поэтому я не хочу отправляться туда. И я не хочу жить вдали от профессора. Я знаю только то, чему он научил меня. В школе я, конечно, тоже училась, но это было совсем не то. Там никто не знает, что такое настоящая красота. Учителя не знают. Тетушка не знает. А я знаю, потому что профессор показал мне ее. Все, что он делал, было красиво. Дорогой профессор всегда рассказывал мне сказки и разные истории, когда я сидела у него на коленях. И все они были красивые. Он знал все и даже больше. Он знал мир, в котором мы жили. Профессор говорил, что это только наш мир. Мир мечты. В нем мы жили. Он так много дарил мне, и всегда именно то, что я хотела. Но я его люблю не за это. Я бы любила его, даже если бы он ничего мне не дарил. Профессор играл на скрипке и на фортепиано. Он говорил, что красота живет в звуках. Но в школе об этом никто не знал. Даже пение красиво. И танцы – это красиво, очень красиво, когда ощущаешь музыку во всем. Я тоже красивая. Мои голубые глаза, мои светлые волосы, мои губы красивы. Мои ноги, мои руки, все мое тело. Мне так сказал профессор. В школе мне говорят совсем другое. И тетушка говорит другое. Они говорят, что я миленькая, с кукольным личиком. И что-то вроде того. Но это совсем другое. То, что они говорили мне, я не могла почувствовать. Но я чувствовала то, что говорил мне профессор. Это было как музыка. Как аромат цветов, как звук сказок. Все вокруг было наполнено красотой, частью которой была я сама. А профессор говорил, что красота – это счастье. Поэтому мы и были так счастливы. А еще профессор говорил, что все это прекратится, если хоть один человек узнает. И он был прав. Потому что люди, которые не знают, что такое красота и что такое счастье, всегда ненавидят тех, кто по-настоящему счастлив. И они все разрушают. И так оно и случилось. И теперь все, все так уродливо. Любовь профессора никому не причинила зла. Он был добрым и любил только прекрасное. И я тоже любила всех вокруг и хотела сделать для них что-то хорошее. Почему они не захотели оставить нас в покое? Наше счастье никому не причинило зла, поэтому о нем нельзя сожалеть. То, что сделали с нами эти люди, плохо. То, что профессор делал со мной, и то, что я делала с ним, было прекрасно. Я рада, что благодаря мне профессор был счастлив. И я так благодарна, так благодарна ему, что он сделал меня счастливой. И теперь я действительно знаю, что такое красота и что такое счастье. Это все чистая правда. А то, что люди пишут в суде, ложь. Они, повторю, не знают ни красоты, ни счастья, понимают это как-то по-другому и оттого пишут ложь. Но есть лишь одна правда. Профессор вам ее расскажет. И, пожалуйста, передайте ему мой привет и мою любовь еще раз. Я постоянно вспоминаю одну сказку, в которой маленькая душа летала где-то и искала другую душу, которую любила, а потом наконец нашла. Передайте ему, что и я буду летать и искать, пока не найду его. Юстина ван Штраатен».

Адвокат убрал письмо в сторону.

– Мне больше нечего добавить, – заявил он и вернулся на место. Письмо он передал обвиняемому.

И снова судья Мак Гуфф поднялся, и снова вышел, чтобы тут же вернуться обратно.

Его последующая речь длилась десять минут. Он перечислил основные моменты показаний, затем перешел к выступлению защиты и письму девочки. Преступник сам признался, что было еще как минимум три жертвы его похоти. То, что он дьявольски хорош в заманивании невинных детей, прекрасно видно из глупой писанины маленькой Юстины, в которой нет и искры здравого смысла. Он счастлив, что у него есть возможность очистить Нью-Йорк от этой чумы, и надеется, что это ужасное преступление должным образом всколыхнет общественность. Каждый уважающий себя американец, который прочтет об этом деле, должен срочно написать сенатору или депутату своего округа просьбу о введении законопроекта по запрету иммиграции.

Наконец прозвучал приговор: сорок лет каторжных работ.

Но профессор Петерсен этого не слышал. Он не отрывал глаз от письма маленькой Юстины, которое ему передали по распоряжению судьи.

Судья Мак Гуфф завершил заседание. Обвиняемого увели, слушатели повалили к судейскому столу, чтобы пожать руку Его Чести. Его поздравляли проповедники, политики, господа и дамы из высшего общества. Да, это был настоящий триумф!

И только маленькая шустрая Айви Джефферсон с насмешкой прощебетала:

– Какой же вы болван, Ваша Честь!

Но судья не обратил на нее внимания. Это был великий день для судьи Генри Тафта Мак Гуффа.

Отступница

Но и другое тебе я поведаю: в мире сем тленном Нет никакого рожденья, как нет и губительной смерти[2].

Эмпедокл. «О природе»

Они звали его Стивом, потому что именно так звали его предшественника, а старый могильщик был слишком ленив, чтобы привыкнуть к другому имени. Он так сразу и заявил новому помощнику:

– Буду звать тебя Стив.

Дело было в Египте, но не на Ниле, а в штате Иллинойс, в южной части, в одном местечке, которое окрестили Египтом из-за бродящей там дурной крови ядреной закваски. «Дурной кровью» – для американцев, конечно же, – были были хорваты, словаки, венгры, чехи, сербы, словенцы, русские, греки, итальянцы и украинцы. Добропорядочный янки, впрочем, не знает, как зовутся все эти народы; как только ему становится ясно, что по-английски из них никто не говорит, он думает, что в Вавилонскую башню попал. А Вавилон – это же где-то в Египте, да? Ну или поблизости – одна ботва, плевать. Вот почему означенное местечко добропорядочные янки окрестили Египтом.

Янки там вовсю хозяйничали – им принадлежали земля, все здания на ней, хижины и угольные шахты. Негритянские рабы на юге были свободны уже в течение полувека, им больше не нужно было работать. Но белые, которые хлынули из Европы, должны были работать. А если бы они не захотели, если б забастовку там объявить удумали, то хозяева достали бы свои автоматические пистолеты и положили бы пару десятков человек и еще пару десятков сгноили бы в тюрьме – просто так, великой американской свободы ради. Так дела делались во всей стране, и Египет чаша сия не обошла стороной.

Некоторым «египтянам» хватало ума объединиться и скопить сперва немного золота, потом чуть побольше, потом еще немножко – и так до тех пор, пока они сами не делались «американцами», то есть хозяевами здешней жизни. О социальном неравенстве речи не шло, нет-нет, тут только собственность играла роль. Эти новые хозяева обходились с теми слоями, откуда вышли, даже хуже, они-то не понаслышке знали, как выдавить последние соки из своих подневольных.

Название маленького городка, неподалеку от которого жил Стив, вовсе не походило ни на египетское, ни на английское, ни на индийское. Оно звучало по-немецки – Андернах. Несколько баварских и рейнландских фермеров поселились там много лет назад – никто уж и не помнил, когда именно. Но они все давно ушли, кроме нескольких семей, разбросанных тут и там, и когда появилась промышленность, с ней к ним нагрянули и «египтяне». Только несколько старых поселенцев осталось – две или три немецких фамилии. Эти тоже стали «американцами» и долгое время слыли владыками положения, богачами.

Несмотря на это, городок с немецким колоритом выглядел иначе, чем все остальные вокруг него. Здесь не было ни деревянных бараков, ни побеленных хижин, зато имелись настоящие кирпичные дома, увитые лозами, окруженные садами, где росли яблони, груши и вишни.

Представители «дурных кровей» хорошо улавливали разницу и не нарушали этот уклад. Они строили свои дома неподалеку и почти чувствовали себя по-человечески – уж точно в большей степени, чем где бы то ни было в печальном египетском краю.

За окраиной находилось кладбище, и оно было еще более немецким, чем город. Там росли могучие дубы и плакучие ивы. Могилы обступили небольшой холмик, на надгробиях – простых, но ухоженных, без единого усика плюща на них, – все еще читались фамилии: «Шмиц», «Шольц», «Хубер». Кладбище было общественным достоянием, не принадлежа ни религиозной общине, ни какому-либо «египетскому» роду-племени. Всех принимало оно – были бы деньги. Два раза в год банк в городе посылал чек из Чикаго, а может, из Сан-Франциско, здешнему старому могильщику.

Когда немцы ушли, они продали все – дома, сады, наделы, – кроме кладбища. Никто не мог его продать – значит, и купить тоже никто не мог. Но кое-кто в Андернахе, какой-то Шмиц, или Шольц, или Хубер-который-давным-давно-умер, учредил трест, и могильщик за труд свой получал вычет из процентов. Таким образом, этот старик был сам себе хозяин и управа – и «египтяне» относились к нему с уважением. Он продавал места для погребения по разным ценам – кому-то ставку занизит, а кого и обдерет как липку. Заплатишь хорошо – и могила твоя будет на могилу похожа, с вензельками да гравировкой на кресте; проявишь жадность – получишь холмик проще некуда. Впрочем, иной раз и хорошо заплатишь, да таким же холмиком обойдешься: значит, под горячую руку попал.

Могильщика звали Павлачек. Он приехал в Америку давно, еще с теми немцами за компанию, и теперь носил титул самого пожилого человека в городе. Свой родной чешский он забыл уже сорок лет как, но с прибытием «египтян» худо-бедно восстановил в памяти. На приготовление языковой солянки ушли у него также познания в немецком и английском – смесь получилась крепкая, с грозным самобытным акцентом. В мастерской у Павлачека трудились пятеро итальянских каменщиков, шесть садовников и столько же могильщиков. Стив был одним из них.

Стив был не из «египтян», он родился в Америке. По-видимому, звали его Говард Дж. Хэммонд, и прибыл он из Питерсхэма, штат Массачусетс. И вот к настоящему времени с момента его прибытия прошло тридцать три года.

Записал (и частично пережил на собственной шкуре) поведанную Стивом историю не кто иной, как Ян Олислагерс из Лимбурга – голландец (и в той же мере фламандец) по национальности, немец по культуре и воспитанию. Он работал в интересах Германии во время войны, и когда Соединенные Штаты вовлеклись в нее, к нему стали относиться очень подозрительно. Не проходило и дня, чтобы не арестовывали и не бросали в тюрьму немцев, многие из которых были его хорошими друзьями. Ян Олислагерс в тюремные застенки не торопился, а потому решил, что пришло время исчезнуть на некоторое время из Нью-Йорка и залечь на дно.

Итак, он прибыл в Андернах, что в землях египетских. Там, недалеко от города, была большая лакокрасочная фабрика, и он устроился туда на работу. Он не очень разбирался в химии, но понимал, как создать впечатление, будто знаний у него вагон. Также Ян состоял в шапочном знакомстве с управляющим фабрики; тот был из Нью-Йорка, знал о докторском звании приятеля и о его смутно немецкой родословной, а потому считал, что ему повезло заполучить к себе в услужение великого немецкого химика, у которого наверняка так много секретов за душой. Фриц, не фриц – какая разница; здесь, в Андернахе, много вреда ему не учинить в любом случае. Да и платить такому много не надо – хватит с него и небольшой комнаты в здании фабрики да рабочего пайка.

Поначалу Ян Олислагерс в лаборатории откровенно бездельничал. Когда некоторое время спустя с него потребовали объяснений, он заявил, что не способен думать, когда под чьим-то патронажем трудится. Пусть дадут свое рабочее помещение и уберут лишний шум – а там поглядим. Восхищение немецкой наукой перевесило наглость Олислагерса, и все его абсурдные пожелания были выполнены; дабы доктор принес фабрике успех, начальство готово было потакать его слабостям.

Будучи в целом человеком толковым, фламандец наскоро нахватался химического сленга, сочинил пару красивых отговорок и прочел пару книг из заводской библиотеки. Вскоре у него сложилось общее представление о своей работе. Тогда он разослал заказы на поставки химикатов, в которых нуждался, по всему миру и принялся ждать. Так его дни складывались в недели, а недели – в месяцы.

Он никогда ни с кем не разговаривал и выходил только по вечерам, чтобы размять ноги, изредка отправляясь на кладбище. Именно там он познакомился со Стивом. История, изложенная ниже, как раз и происходит из этого знакомства и из записей Олислагерса, сделанных по ходу дела.

Олислагерс много вечеров провел, сидючи со Стивом на каменной скамье под старой липой. У Стива был секрет за душой, и это раздражало фламандца. Он чувствовал, что этот секрет совершенно особенный, и ему невтерпеж было обо всем узнать. Но окаянный Стив, как назло, почти ничего не говорил, а просто сидел сиднем часы напролет, храня тишину в компании Олислагерса. Фламандец никак не мог раскусить этого парня – он тщился влезть ему в душу и так и эдак, но лазейка не находилась. Стив не пил, не курил, не жевал табак, его явно не интересовали женщины – и о чем прикажете говорить с таким человеком?

Трудно сказать, что привлекло Яна Олислагерса в Стиве в те месяцы. В нем не было ничего особенного или запоминающегося. Волосы – каштановые, лоб, нос, подбородок, уши – самые обычные. И все же парень тот был красив. Что-то в нем имелось особенное.

Одно было ясно наверняка: мысли Стива были на постоянной основе чем-то заняты. Это что-то было всегда рядом – витало неподалеку слабым духом, но время от времени проявлялось сильнее – и никогда не оставляло его – может, лишь в те редкие моменты, когда Яну Олислагерсу удавалось обратить ум Стива к чему-то другому. Например, когда Стив бессвязно и отрывисто делился с фламандцем тусклыми воспоминаниями ранних лет.

Да, он приехал из Массачусетса, родился в семье методистов. Мало чему научился, в юном возрасте покинул дом, путешествовал по всей стране. Он успел побывать всем, кем может устроиться мужчина, не будучи никем: лифтером, мойщиком посуды, расклейщиком объявлений, кочегаром на пароходе, ковбоем в Аризоне, билетером в кинотеатре. Трудился он на уйме фабрик и на легионе ферм, от Ванкувера до Сан-Августина, от Лос-Анджелеса до Галифакса. Ни на одном месте Стив подолгу не задерживался, но вот теперь уже два года как осел, учуяв свое истинное призвание. Работа в Андернахе в кои-то веки пришлась ему по душе – и здесь ему, Стиву, быть до конца дней своих.

Когда Стив сказал это, в его глазах вспыхнули маленькие огоньки и принужденная улыбка скользнула по его губам. А потом, вновь уйдя в раздумья о чем-то, он умолк.

Олислагерс понял – вот оно, искомое, та самая тайна за семью печатями. Какую же диковину прячет этот чудаковатый малый от него?

Вскоре было объявлено начало военного призыва. Все мужчины от восемнадцати до сорока пяти лет должны были зарегистрироваться для участия в нем.

Стив забеспокоился, и эта тревога в нем росла с каждым днем.

– Почему ты не хочешь стать солдатом? – поинтересовался у него Олислагерс.

Стив решительно помотал головой.

– Не хочу, – пробормотал он. – Не нужно мне.

В другой раз он снизошел до скупых пояснений:

– Дело вот какое – я не хочу уезжать отсюда.

Однажды воскресным утром Стив постучал в дверь лаборатории и осторожно закрыл ее за собой, ступив за порог. Убедившись, что фламандец один, он обратился к нему с одной деликатной просьбой. На комиссию он должен будет явиться уже в следующую среду – не может ли доктор дать ему что-нибудь такое, от чего он скажется больным… или, чем черт не шутит, вовсе непригодным? Ему не надобно на фронт – ну не может он оставить здешние края, и все тут. Ян Олислагерс не стал долго раздумывать и через мгновение заговорил с ним. Ему требовалось только одно: взамен Стив должен был рассказать ему, что так сильно удерживало его здесь. Стив подозрительно покосился на фламандца.

– Нет, – наконец буркнул он и ушел.

На следующий день Олислагерс встретился с ним на кладбище. На этот раз он долго увещевал Стива, пытаясь повлиять на него всеми своими навыками убеждения. Но Стив не сдвигался со своей позиции ни на йоту.

– Ну подумай сам! – разливался соловьем фламандец. – У тебя есть какой-то секрет. А мне, если хочешь знать, жутко любопытно, в чем суть да дело. Так расскажи мне! Тебе же ничего не стоит. Расскажешь – и, поверь мне, к среде не будет человека более негодного для службы в армии, чем ты, мой друг.

Стив, поднимаясь со скамейки, покачал головой.

На следующее утро он пришел в лабораторию очень рано. Он вытащил из кармана двести тридцать долларов – все свои сбережения. Фламандец махнул ему рукой, указывая на дверь.

Тем же вечером он вновь прогулялся до кладбища, но Стива на скамейке не застал. Некоторое время подождав, он отправился искать его. Наконец могильщик встретился ему задумчиво сидящим на свежем погребальном холмике.

– Иди сюда, дружище Стив, – позвал его Олислагерс.

Тот не пошевелился. Фламандец подошел поближе и хлопнул его по плечу:

– Вставай. Ну же. Дам я тебе то, что ты просишь.

Могильщик медленно поднялся.

– Правда? – спросил он. – Завтра уже к врачу.

Фламандец кивнул.

– Тут где-нибудь растет дигиталис?

Стив не понял его.

– Я имею в виду наперстянку.

Стив подвел фламандца к кустику и по просьбе того сорвал несколько цветов.

– Где, говоришь, живешь? – спросил Ян Олислагерс.

Они прошли к маленькому каменному склепу посреди постылых делянок смерти. Стив вытащил из кармана большой ключ и отпер его. В одном углу склепа стояла парочка лопат, в другом – кирка. Ворох пустых мешков был свален у стены. Больше ничего не было.

– Ты здесь живешь? – Фламандец присвистнул.

Стив отпер вторую дверь – та вела в маленькую комнатку-пристройку.

– Здесь, – буркнул он.

В комнатке стояли походная раскладушка, маленький столик, пара стульев и кривой умывальник. Еще были там старый сундук, сломанная вешалка для одежды и миниатюрная плита. Стены сияли наготой.

– У тебя есть спиртное? – спросил Олислагерс. – Если нет, просто завари из этого дрянь-цветка немного чая. Перед сном выпей.

Он объяснил Стиву, что именно нужно сделать и как он должен вести себя во время медицинского осмотра. Стив повторил все вслух много раз. Затем он открыл сундук, достал свои деньги и еще раз предложил ему.

Фламандец покачал головой:

– Брось, Стив. Я помогаю тебе по дружбе.

Затем он ушел.

Стив выбежал на улицу вслед за ним, держа в руке маленькое коралловое ожерелье:

– А такое вам нравится, герр?

Ян Олислагерс осмотрел подачку.

– Где ты это взял? – со смехом спросил он. – У подружки?

Стив серьезно кивнул.

– И где же она?

– Мертва.

Олислагерс уставился на Стива скептически.

– Нравы египетские, смертопоклонничество, – пробормотал он себе под нос и после добавил, повысив голос: – Оставь это себе на память, дружище! Ничего мне не нужно, я же говорю! Даже тайна твоя, ежели не хочешь ей делиться. Не забывай, что ты должен сделать, и удачи тебе завтра. Приходи ко мне в лабораторию потом – расскажешь, как все прошло.

Следующим днем Стив пришел к Олислагерсу поздно. Он был бледен и дрожал как осиновый лист, но на лице у него играла довольная улыбка.

– Я свободен, – просипел он.

Фламандец поздравил его.

– Садись, мой мальчик. Сейчас я выведу из твоего организма яд, ну или хотя бы ослаблю его действие.

Честь по чести, Олислагерс понятия не имел, что ему нужно – или что он может тут использовать – для этой цели; но алкоголь уж точно вреда не причинит – может, даже слегка поможет. Так что Стиву досталось виски. Он опрокидывал его стакан за стаканом, как лекарство, храня при этом завидную молчаливость, что изрядно огорчило хитрого фламандца, хоть тот и не подал виду. Олислагерс заставил своего друга с кладбища уговорить изрядное количество крепкого напитка; тот все выпил и, уходя, поблагодарил своего благодетеля. Ноги Стива заплетались, отказываясь служить как надо, язык с трудом ворочался, но пьяным было только тело; разум не покидал свои привычные строгие тиски, храня прямо-таки фантастическую дисциплину.

Услышав, как Стив упал на лестнице, Ян Олислагерс отправился к нему, поднял, кое-как отряхнул и, крепко обхватив могильщика за плечи, с усилием поволок его в сторону кладбищенской резиденции. Когда они оказались у самых погостных ворот, Стив взял себя в руки.

– Спасибо, герр, – произнес он.

Стив никогда не читал книг, не пролистывал газет. Он был совершенно равнодушен ко всему, что происходило за пределами кладбища. Он знал, что где-то в мире идет война, но его ничуть не интересовало, кто ведет войну, почему, где и за что она идет. Зато теперь он выработал интерес ко всему, что делал его новый друг, – шутка ли, даже начал задавать вопросы! Что Ян делает в городе? Какая нелегкая его вообще сюда принесла? А много ли он денег зарабатывает?

Олислагерс давал ему ответы – ясные и простые, такие, чтобы Стив понял. Он был уверен, что дальше этого молчаливого парня сведения все равно не разойдутся. Но странное желание говорить не о себе, а о собеседнике не отпускало фламандца. В мыслях Стива по-прежнему копошилось нечто несказанное, и Ян по-прежнему предпринимал каждодневно попытки узнать, что это, процарапаться к этому чему-то. Его интерес теперь смахивал на серьезную одержимость. Он чувствовал, что расспросы не помогут, и сдерживал, как мог, свою страсть дознания – единственное, что заставляло его ходить каждый день на погост.

Он никогда не задавал вопросов, никогда не выказывал малейших просьб. Но когда могильщик спрашивал его о чем-нибудь, он предоставлял точные ответы, как бы давая ему все карты в руки.

– Видишь, Стив, – говорил он, – это секрет, но я поделился с тобой им, потому что ты мой хороший друг и я тебе доверяю!

Стив кивал в ответ. Он прекрасно понимал, что, когда у тебя есть друг, ты должен ему доверять, но все так же хранил гробовое молчание.

И вот настал день, когда Олислагерс рассорился с начальством. Директор фабрики вызвал его к себе и потребовал результатов, ведь до этого момента Яном не было сделано ровным счетом ничего. Фламандцу поставили непреклонный ультиматум – либо он что-то предоставляет на следующей неделе в доказательство того, что работает, либо последствия не заставят себя ждать. Директор, конечно, не сомневается в его полезности, просто хочет убедиться лишний раз – будь у него хоть тень сомнения, он бы уже давно поволок нового горе-работника в суд. Кое-какие справки в Нью-Йорке по фигуре Олислагерса все же были наведены; теперь дирекция фабрики была в курсе, чем Ян занимался не далее как в прошлом году. Предстояло принять серьезное решение и разобраться – не устроился ли Олислагерс заниматься контрабандой химикатов или выкрадывать служебную документацию? Словом, ему нужно было срочно оправдать свое присутствие в штате.

Если что-то и удивило Яна Олислагерса, так только то, что допрос подобного рода не состоялся несколько месяцев назад. Слишком долго на его безделье никто не обращал внимания.

– Вы правы, сэр! – сказал он директору фабрики. – Если мой единственный выбор сейчас – сделать для вас что-то полезное или отправиться в тюрьму, то я буду дураком, если выберу тюрьму! Но недели недостаточно. Мне нужно четыре недели!

– У вас в распоряжении, сэр, две недели, и ни днем больше, – сказал директор. – Доброго дня!

Целых четырнадцать дней – уже что-то; фламандец вердиктом был всецело доволен. Этого как раз хватит. Закрывшись в своей лаборатории, он курил и читал. В тот вечер на кладбище он рассказал Стиву в подробностях, какого рода казус с ним приключился.

– Придется убраться из этих краев, – подвел он черту. – Знать бы только куда…

Ян размышлял вслух, и Стив время от времени кивал или качал головой. Время от времени он бросал слово или задавал вопрос.

– Канада? – предложил могильщик.

Олислагерс рассмеялся:

– Там мне отплатят той же монетой, что и в Штатах, – по сути, между ними и разницы-то нет. А мексиканская граница так охраняется, что и собаке не пробежать! Нет, нужно затеряться где-нибудь в большом городе. Черт бы побрал мою публичность! Сотня тысяч нанятых агентов растрезвонила весть обо мне, рыская по всей стране, и всюду полно людей, готовых сдать меня даже забесплатно – как проклятого немецкого шпиона. Уже целый год такая ситуация!

Решение проблемы так и не забрезжило по итогу их разговора. Но когда фламандец собрался уходить, Стив пожал ему руку – впервые за все время.

Следующим вечером Стив пришел к скамейке раньше.

– Я все обдумал, сэр, – сказал он. – Вам не нужно уходить. Оставайтесь здесь.

Фламандец посмотрел на него удивленно:

– Здесь? И где же?

Стив развел руками.

– Здесь, – повторил он. – Всех рабочих с кладбища увели на войну. Старик с радостью нанял бы вас – ему помощь сейчас ой как нужна.

– И кем бы он меня нанял? – спросил Олислагерс, и тут до него дошло. – Могильщиком!

Стив кивнул.

Фламандец расплылся в улыбке. А ведь недурно придумано. Работа могильщика не требует никаких специальных знаний – в отличие от поприща химика-фабриканта. Сразу же забрезжил план спасения. В запасе еще двенадцать дней – да этого более чем достаточно!

В тот вечер они долго обсуждали задуманное, не оставляя без внимания даже самые незначительные вещи. И был только один момент, по которому они прохаживались снова и снова: кто будет платить за новую одежду, которую придется купить для Яна? Фламандец не хотел этого, но Стив был полон решимости заплатить из собственного кармана. Мол, для друга не жалко.

Рано утром на следующий день на заводе доктор Ян Олислагерс произвел небольшой взрыв в своей лаборатории, который не причинил большого ущерба, зато прозвучал очень громко. Сбежалась уйма народу – сам директор фабрики в том числе, – и все забарабанили в запертую дверь. Когда та наконец открылась, их глазам фламандец предстал с полностью забинтованной головой – виднелись лишь глаза и рот.

– Бога ради, что случилось? – спросил директор.

Олислагерс придержал дверь открытой.

– Заходите, – ответил он. – Но только вы один!

Оттеснив остальных, Ян запер дверь:

– Что случилось, спрашиваете? А ровно то, что может стрястись в любой день и в любой лаборатории! Я сам себя поджег!

– Я пошлю за доктором, – решил американец.

– Еще б за самим чертом послали! – в сердцах бросил фламандец. – Думаете, у меня сейчас есть время на доктора? Вы мне всего две недели дали – всего две, и из них уже только двенадцать дней осталось! – и в назначенный срок я буду готов предстать перед вами, лишь оставьте меня в покое! Мне начхать на мое лицо – оно не имеет значения, когда горбатишь спину на такого чертовски равнодушного патрона!

– Славно, герр Олислагерс, как скажете! – Директор фабрики рассмеялся. – Может, вам какое лекарство принести?

– Увольте, сам свои раны залижу! – отмахнулся Ян. – А впрочем, есть одна услуга, которую вы вполне способны мне оказать. Я собираюсь провести урочные двенадцать дней, вовсе не выходя из этой комнаты, – не могли бы вы распорядиться, чтобы мне носили сюда еду, питье и все остальное, что я пожелаю? И да, чтобы все мои просьбы такого рода сразу же, без промедлений, выполнялись!

– Не проблема, герр Олислагерс! – ответил директор фабрики, уходя. Перед дверью он обернулся и добавил: – Когда вы докажете свою полезность на своем предприятии, я клянусь вам, вы ни в чем не будете себе отказывать!

Ян Олислагерс осторожно закрыл за ним дверь.

– Но если ты ничего из меня не выжмешь, сдашь меня в тюрьму, не так ли? – молвил он себе под нос.

Он осторожно задернул занавески на окне, а затем снял бинты с лица. Двенадцать долгих дней Ян Олислагерс сидел в своей комнате, курил и читал. У него не было никаких пожеланий, но директор присылал ему виски, вино, сигареты и всевозможные деликатесы. Бинты всегда были под рукой, и Ян тщательно наматывал их каждый раз, прежде чем открыть дверь.

Он не прикасался ни к чему из того, что лежало на столе, кроме маленького зеркала, которое он брал каждые пару часов, удовлетворенно отмечая, как растут волосы на щеках, подбородке и верхней губе. Цвет у них был темнее, чем у волос на голове, и росли они куда быстрее, чем он предполагал. В пятницу днем Ян отправил короткое письмо директору фабрики: «Встретимся завтра в полдень в лаборатории».

Управленец откликнулся на него – и никого в назначенный час не застал. Прихватив с собой самое необходимое, Ян Олислагерс будто сквозь землю провалился. Немедленно был организован розыск; фламандца искали повсюду – во всех сорока восьми штатах. Где угодно они пытались вынюхать его следы, да только не на маленьком кладбище городка Андернах.

Ян Олислагерс ушел ночью, незадолго до восхода солнца. Стив ждал его и сразу же помог ему переодеться. Пара больших солдатских ботинок, плотные брюки, синий свитер, куртка, шляпа и комбинезон были разложены на столе.

Им потребовалась пара часов работы, чтобы придать наряду побитый жизнь, слегка изношенный вид. Как только старый могильщик вышел из дома, Ян Олислагерс подошел к нему и попросил работу.

– Откуда ты родом? Как сюда попал? – спросил старик. – Кто тебя направил ко мне? – Не ожидая, впрочем, никакого ответа, он сразу перешел к насущному: – Ты по-немецки понимаешь?

Фламандец кивнул.

Старик потер морщинистые ладони:

– А, так вот в чем дело. Не хочешь высовываться из-за войны? Ну, я-то не возражаю – плачу тебе двадцатку в неделю, а величать тебя буду Майк! – Обернувшись через плечо, могильщик окрикнул: – Стив! Эй, Стивка!

Когда тот пришел, старик сказал:

– У нас новенький. Его зовут Майк, как и предыдущего. Покажешь ему работу?

Стив ухмыльнулся:

– Покажу, герр.

Но старик еще не закончил с расспросами:

– Где ты живешь, Майк?

– Не знаю, – ответил фламандец. – Разве нельзя занять комнату прежнего Майка?

– Что, только приехал? – проворчал старик. – Утренним поездом? Сожалею, парень, но у Майка не было своей комнаты – он жил в городе со своей женой! Придется тебе этим вечером пробежаться поискать жилье.

– А у вас в хозяйстве нет свободной комнаты?

– Ни одной. – Старик покачал головой. – Все живут в городе. Со мной только Стив.

На это Стив заметил:

– Пусть живет у меня.

Итак, Ян Олислагерс перебрался к Стиву – в маленькую каморку, пристроенную к склепу, посреди кладбища городка Андернах в земле Египетской. Он сделал комнату чуть более удобной для проживания, отправил Стива в город за походной раскладушкой и еще парой вещей, пробросил провод от ближайшего столба, чтобы запитать маленькую лампу, которая позволяла бы ему читать в постели.

Стив показал себя прекрасным товарищем. Он всегда вставал на полчаса раньше, приносил воду, чистил одежду и обувь за двоих, наведывался в город. Они всегда работали вместе, и Стив помогал Олислагерсу с непривычной работой. За всю неделю, проведенную бок о бок, фламандец не заметил в этом парне ничего необычного.

Но одним вечером на Стива нашло странное беспокойство. Улучив немного времени для себя, Ян Олислагерс рискнул пройтись по улицам города. За прошедшее время борода его обзавелась должной густотой, и он уже не боялся, что его с ходу опознают. Когда он вернулся, Стив сидел на кровати и разговаривал сам с собой. Перед ним стояла открытая, но пока еще полная бутылка виски.

– Выпить решил, Стив? – окликнул его Ян.

– Нет, Майк, – пробормотал тот в ответ. Он повадился называть фламандца Майком, как и все остальные. Выждав некоторое время, он добавил: – Это для вас, герр. – Он встал с трудом, совершенно не в силах подавить свое возбуждение.

«Видать, малый хочет напоить меня. Что ж, выпьем», подумал Олислагерс.

– Давай сюда, друг, я не против, – произнес фламандец с улыбкой.

Они сели, чокнулись стаканами и выпили. Стив поморщился – ему пойло явно не пришлось по душе; но Олислагерс сделал другу одолжение и выпил, не дрогнув лицом. Он сначала рассказал о походе в город, потом – что видел по дороге, затем перешел на другие темы, помянул Нью-Йорк и остальные города. Стив старался не терять нить разговора, хотя то, чем он был про себя занят, не отпускало его ни на мгновение.

Постепенно почувствовав легкое опьянение, фламандец решил изобразить серьезное – стал смеяться, петь, приплясывать на якобы нетвердых ногах. Наконец, сделав вид, что очень устал, он бросился на кровать. Потянувшись за книгой, он сказал, что хочет немного почитать, и попросил Стива оставить еще один полный стакан у кровати. Ян постепенно опустошал его, перелистывая страницы. Стив не спеша раздевался ко сну. Олислагерс чувствовал, как парень наблюдает за ним, не отводя глаз ни на мгновение. Наконец, уронив книгу, Ян закрыл глаза, зевнул, вздохнул и повернулся на другой бок, изображая спящего.

Стив сел рядом с ним на кровать, взял его за руку, поднял ее и опустил, легонько подул Яну на веки. Затем, убедившись, что его друг взаправду крепко спит, он выключил свет. Медленно Олислагерс открыл глаза, но ничего не увидел – в комнате было темно. И все же он совершенно отчетливо слышал, как Стив снова оделся. Сначала брюки, потом ботинки, потом свитер и куртка, и все практически бесшумно.

Затем Стив прошел через комнату, открыл дверь, вытащил ключ, вышел и провернул в замке с другой стороны. Судя по звуку шагов, он прошел через склеп и отправился прямо на кладбище. Вскоре звук стих.

Стоит ли пойти за ним? Дверь, конечно, заперта, но Ян смог бы и в окно вылезти. Тем не менее к тому времени, как он облачится, Стива уже не будет на кладбище. И этот парень явно хотел защитить себя от любого соглядатайства, поэтому и принес виски.

Кроме того, Ян нуждался в Стиве – нельзя было настроить парня против себя теперь, когда от него зависела тайна личности фламандца. Будь он полностью уверен, что Стив его не заметит, рискнул бы; но Стив заметит – он безумно подозрительный малый, он трезв как стекло, а Ян все-таки навеселе и даже не поймет, что произвел какой-то неосторожный шум. Все-таки стоит остаться.

Вскоре, снова услышав шаги снаружи, Ян изо всех сил напряг слух. Дверь в склеп открылась и снова закрылась. Там, в склепе, что-то явно происходило – кто-то расхаживал взад-вперед, шаркая ногами. И вот вновь тишина. Тихий, неузнаваемый голос произнес что-то и смолк на несколько часов. Шаги выписывали по утлому помещению склепа некие странные траектории, и Ян не мог понять их смысл. Вот снова голос. Вроде бы Стива, но, возможно, Ян так думал лишь потому, что предполагал возвращение соседа. На деле он не поручился бы и за то, сколько людей там сейчас находилось. Слова, достигавшие его ушей, казались невразумительными обрывками, и часто фламандцу приходилось ждать полчаса даже и одного – и, само собой, он ничего не мог понять.

Наконец снова послышался топот тяжелых шагов, открылась дверь на кладбище – и такой на этот раз и осталась. Шаги эхом отдавались снаружи…

Олислагерс резко выпрямился в постели; его мозг напряженно работал. Когда он не услышал ровным счетом ничего, облегченно выдохнул, будто освободившись. Затем он долго вглядывался в темноту, пока наконец не позволил себе вновь заснуть.

Когда Ян проснулся, Стив стоял над ним. Слегка сдвинув одеяло, он осторожно тряс фламандца за руку.

– Вставайте, герр, – повторял он, – на работу пора.

Он протянул ему какую-то одежду, дал воды умыться. Одеваясь, Ян следил за ним. Стив выглядел ухоженно, опрятно. Когда они отправились вместе на кладбище, фламандец окинул быстрым взглядом склеп – его нутро выглядело точно так же, как накануне: старая мешковина – в углу, кирки и лопаты – на видном месте, откуда их легко было взять утром, куда было несложно вернуть вечером, чтобы следующим утром опять забрать.

Никаких следов ночного похода не осталось, и все же на полу валялись, забытые, несколько цветочных бутонов.

В то утро им пришлось много работать – выкопать три новые могилы. Пока лопаты скребли землю, выбрасывая суглинистые комья, и постепенно углублялись, Ян Олислагерс думал. Он прокрутил в голове свои воспоминания с того момента, как вернулся домой вчера вечером, но едва ли нашел что-нибудь весомое. Стив хотел напоить его, ясное дело, ради какой-то особой цели, чтобы фламандец крепко спал и не заметил, что происходит ночью.

А что, собственно, там происходило? Стив вышел, через некоторое время вернулся – с кем-то или в том же гордом одиночестве? Ян слышал шаги, но не смог бы поклясться, что людей было несколько. И эти несколько брошенных неразборчивых слов с длинными паузами между ними – лишь раз Ян смог уверенно определить голос Стива. Да не факт, что там были какие-то ночные гости – Стив нередко заговаривал сам собой, когда рядом никого не было, как раз в такой манере – едва разборчиво, чуть громче шепота, слабым движением губ поддерживая на плаву некую мрачную мысль.

Но к чему тогда секретность? Нет, в ту ночь его все-таки навещал кто-то, и сей факт этот угрюмый парень всячески стремился скрыть. Возможно, именно поэтому он хотел так сильно остаться здесь, в землях египетских, – ради ночного гостя склепа!

Как странно это звучало – «ночной гость склепа»! Ян Олислагерс, впрочем, только улыбнулся своей мысли. Ничего ужасного или потустороннего не стояло за этими словами. Трупы всегда укладывали в маленькой часовне на другом конце кладбища, и лишь в очень редких случаях покойных – жертв самоубийств или особо кровавых расправ – справляли в склеп. За все время пребывания Яна здесь в склеп один-единственный раз принесли труп повесившегося старика – в два часа пополудни. По сути, помещение использовалось сугубо как пустая комната – кого-то и покоробит, наверное, но привыкнуть можно: комната есть комната.

Ян Олислагерс обдумал все, что он знал о Стиве. Он никогда не видел, чтобы тот разговаривал с незнакомыми людьми. Он мог посмотреть на кого-то, кому-нибудь даже по случаю улыбнуться, но и только. Время от времени он говорил со старым могильщиком и с другими помощниками, но только когда это было абсолютно необходимо для его работы. Работа, работа… только с Яном наедине Стив время от времени говорил о других вещах.

Тем не менее сомневаться не приходилось – фламандец был не единственный друг Стива. Был и еще один, и приходил он лишь изредка, потаенными путями.

И сильнее, чем когда-либо, Яна Олислагерса охватило горячее желание узнать, что за человек смог наложить столь сильный отпечаток на нехитрую душу гробокопателя из методистской семьи.

Его разговоры со Стивом свелись к минимуму, но жажда истины, чьи коготки крепко угнездились в Яновой душе, никуда не делась. Дни он посвящал бездумно работе, действуя почти как лунатик, а ночами лежал без сна в своей постели, одержимый одной лишь мыслью – нужно узнать обо всем! И эта мука усиливалась с каждым часом – чужая тайна все никак не давала покоя.

Однажды, в разгар раскопок, Стив воткнул лопату в землю и вдруг спросил:

– Что вас гложет, герр?

На это Ян Олислагерс сказал:

– Отвечу без обиняков – то же, что и тебя, Стив!

Тот не ответил. Постояв неподвижно какое-то время, он вдруг исторг сдавленный стон из своей груди. Но ни слова, ни малейшего словечка не сошло с его уст.

Однажды вечером, когда Стив готовил ужин, фламандец поднял чемодан на кровать. Он открыл его, порылся внутри и достал свой бритвенный набор. Футляр был красивый, с позолотой. Зачем ему теперь такая вещица?..

– Стив! – окликнул друга Ян. – Поди сюда!

Он сунул подарок ему в руку.

– Возьми, тебе нужнее. Ты каждый день бреешься, а твое лезвие старое и тупое.

– Не надо! Не надо! – заикаясь, пробормотал Стив, но Олислагерс настаивал:

– Бери. Разве ты не раздобыл мне одежду? Разве я – не твой друг?

Стив не поблагодарил его. Они молча поели, молча же легли спать. Но на следующее утро фламандец увидел со своей кровати, как Стив открыл бритвенный набор, взял новое лезвие и с комфортом побрился, выскоблив все до волосинки.

– Подай мне чемодан! – велел ему Олислагерс, после чего достал оттуда коробочку с пудрой и помазок. – Вот, забыл отдать. Это идет в комплекте.

В те дни им приходилось много работать – людей все еще вербовали в солдаты, и казалось, что умирает больше, чем обычно. Ян и Стив вышли на смену пораньше, зарыли уже подготовленные могилы, вырыли новые ямы, подготовили полагающиеся в них гробы к проведению краткой заупокойной церемонии. Они закончили поздно; обратили внимание на имена тех, кого захоронили накануне, повторили их вечером за ужином – как показатель проделанной работы – и снова выбросили из ума.

– Орландо Сгамби, пятьдесят восемь лет. Ян Серба, двадцать два года. Теренс Ковач, шестьдесят лет, – перечислил Ян Олислагерс.

Стив кивнул и присовокупил:

– Анка Савич, девятнадцать лет. Алессандро Вентурини, семьдесят восемь лет. Осип Си… да-да, одиннадцать их сегодня было, одиннадцать. – Он налил себе чай.

Фламандец всеми своими костями ощущал проделанную работу. Последние недели он почти не спал, и теперь – валился с ног от усталости.

– Может, пойдем посидим на нашей скамейке? – предложил Стив.

– Я пойду спать, – отказался Олислагерс.

– Хорошо, – сказал Стив. – Тогда я тоже.

Они разделись. Олислагерс наблюдал, как его компаньон хлопочет по хозяйству – чистит одежду, полирует ботинки. Затем он тоже лег; Ян услышал его тихое дыхание, а затем, как всегда, тихий шепот во сне.

Вскоре он сам крепко заснул.

Посреди ночи что-то разбудило его. Прислушавшись, Олислагерс потер усталые сонные глаза. Кто-то рядом с ним разговаривал. Он прислушался – нет, звук доносился не с кровати Стива. Тишина, пауза, и вдруг два-три коротких слова где-то невдалеке от их склепа. И говорил определенно Стив…

Олислагерс сорвал с себя одеяло, вытянул ноги и уселся на краю кровати. Рядом с ним послышались шаги – шаркающие, волочащиеся. А затем еще одно громко изреченное слово голосом Стива… но что он сказал?

Затем дверь в склеп открылась – Ян услышал шаги снаружи. Он мгновенно вскочил, подбежал к окну и распахнул его. Там он увидел Стива, бредущего сквозь летнюю ночь; могильщик нес в руках что-то тяжелое, завернутое в белое полотно. Человеческая фигура… и совершенно точно – женская! Ян Олислагерс сразу приметил это.

– Анка Савич, – пробормотал он. – Девятнадцать лет.

Плотно закрыв окно, Ян почувствовал, как ночная прохлада омыла его тело, и, стуча зубами, задрожал. Он прислушался – шаги Стива вернулись. Входить он не стал – поступь раз за разом огибала склеп. Вдруг скрипнула ручка старого насоса, вода громко ударилась о дно ведра. Что-то терли, скребли, полоскали. И снова шаги. Дверь в склеп открылась и закрылась. Три шага – и отворилась дверь в их пристройку.

Ян не видел Стива, ничего не мог разглядеть в темноте.

– Анка Савич, – прошептал он. – Где она?

И из темноты кто-то ответил ему:

– Дома.

Ян прекрасно все понял. Дом – это здесь, а не на погосте. Дом – это…

Не говоря более ничего, Ян лег в постель, зарылся головой в подушки, натянул до ушей одеяло. В висках у него стучало, губы дрожали. Он стиснул зубы. Спать, спать, спать!

Стив явно чувствовал, что должен объясниться, но этого не произошло ни в тот день, ни на следующий, ни даже на третий; и все же фламандцу казалось, что нужно просто улучить хороший момент для начала расспросов. И все же Ян их никак не начинал. Он подарил своему другу пару шелковых галстуков, кожаный пояс, красивый нож и множество всяких других мелочей, от которых у Стива загорался взгляд. Он сидел с ним на скамейке по вечерам после работы, рассказывал ему длинные истории, как если бы его друг, который столько лет был закрыт в себе, теперь медленно учился слушать… и, наконец, говорить за себя.

И Стив заговорил. Поначалу это скорее напоминало утомительный фарс. То, что Ян Олислагерс позже записал на нескольких страницах, было добыто за несколько недель. Стиву отчаянно не хватало связности – простейшие уточняющие вопросы, которые время от времени ему задавал фламандец, часто настолько сбивали его с толку, что он напрочь терял первоначальную нить изложения. Его разум напоминал игрушку-головоломку: у него не было ни малейшего представления о причинах и следствиях, и частенько он путал факт яви с фантазией, пережитой где-то в недрах своего ума. Вымышленные или незначительные события могли настолько хорошо отпечатываться в памяти Стива, что затмевали реальные важные вещи. Стив позабыл имена отца и матери, зато хорошо запомнил, как звали одного из учителей в школе – того самого, который его, как оказалось, никогда не учил; работенка посудомойщиком в отеле в Сент-Луисе, бессобытийная поденщина, на коей продержался он ровно трое суток, запомнилась ему в подробностях. Стив мог точно описать кухню, на которой трудился, своих временных коллег, даже узоры на тарелках, пусть все это и имело место одиннадцать лет назад; с другой стороны, он и двух слов не мог смолвить о поприще ковбоя в Аризоне, хотя ковбоем он пробыл почти год – незадолго до того, как ему нашлось место гробокопателя.

Ян Олислагерс каждый вечер записывал то, что ему рассказывал Стив, непрестанно реорганизовывая, исправляя и дополняя наращиваемый материал. Ему казалось порой, что он работает с древним зашифрованным языком, ключа к которому никто не знал. Он должен был кропотливо угадывать букву за буквой, составлять вначале слово, а затем фразу…

Первое же слово, которое сложил пытливый фламандец, способно было отпугнуть многих малодушных, ибо звучало оно так: некрофилия.

Адвокат назвал бы деяния Стива преступлением, врач – плодом помешательства. Но для Яна Олислагерса они однозначно не были ни первым, ни вторым. Мысль о том, чтобы рассматривать действия Стива с моральной или этической точки зрения, даже не приходила ему в голову. Он понимал, что для того, чтобы оправдать и уразуметь их, существовал лишь один способ – думать сознанием Стива, внимать миру его чувствами.

К тому он и предпринимал попытки.

Итак, вот что записал фламандец – признание неполное и, возможно, содержащее определенные ошибки, но все же в нем гораздо больше исходило из души Стива, нежели из ума Яна Олислагерса.

Итак, Говард Дж. Хэммонд из Питерсхэма, штат Массачусетс, знал ничтожно мало о женщинах. В бытность кочегаром на мичиганской железной дороге однажды вместе с товарищем он посетил бордель. Годом позже, во время работы на угольной шахте в Канзасе, у него случились первые отношения с женщиной. В то время он делил комнату с женатым другом, обычным работягой-шахтером, который всегда работал в ночные смены. Сам Хэммонд трудился днем, и случилось так, что однажды та женщина, супруга его товарища, спуталась с ним. Она не была ни красива, ни молода – применять эти понятия к ней было богохульно.

И все же еще раз или два в своей жизни Говард Дж. Хэммонд в течение кратчайшего времени знал женщину. Но никогда не бывало у него чувства удовольствия или радости от всего этого, что уж говорить о любви.

Любовь пришла позже, когда он стал работать на кладбище.

Однажды утром, когда нежное весеннее солнце целовало молодые листья, Стив стоял в могиле, в которую только что сам опустил гроб. Раньше он никогда не слушал, что говорил преподобный, но тем утром внимал чутко. Ему показалось, что священник читает особую проповедь – для него одного. Поначалу пастырь говорил о том, о чем всегда говорится у открытой могильной ямы; но затем началось в его речи то, что предназначалось исключительно для Стива.

О, беды родителей и безутешного вдовца! О, оба маленьких сироты, оставленные без матери! О, расцвет женственности, сломленный жестокими штормовыми ветрами в ранние годы!.. Пастырь повысил голос, обтер губы, тихо всхлипнул, живо изображая боль родственников, друзей и всего собрания. Он живописал молодую женщину, воспевал сонм достоинств ее души – благодетельной и истово верующей; он восхвалял ее любовь к детям, супругу и старенькой матери, в ярких красках изображал доброту, красоту и очарование покойницы…

И Стив пропал.

(Ян Олислагерс сделал пометку на полях: «Мог ли догадаться благочестивый святой отец, что в той проповеди отыгрывал роль великого Галеотто – этого наихудшего из попирателей догм?»[3])

Слова о доброте, красоте и очаровании усопшей накрепко врезались в сознание Стива-Говарда. В тот вечер ему полагалось забросать захоронение землей. Он встал в могиле, снял венок и цветы, возложенные на гроб, а затем заметил, что пара винтов, державших крышку, ослаблена. Такое часто случалось. Машинально Стив достал из кармана отвертку, чтобы их завернуть обратно, но он насадил на ее жало хорошо сидящий винт по соседству и ослабил его вместо того, чтобы затянуть. То были не его деянья – что-то внутри взялось за него. Он открутил винты, все до единого, поднял крышку гроба и уставился на мертвую женщину.

Как она выглядела?.. Стив давно позабыл – возможно, в следующие же полчаса. В его памяти жили лишь банальные словеса преподобного, и только с их помощью он мог ее описать своему другу: доброта, красота, очарование.

Стив глядел на мертвую женщину. Прядь волос упала ей на лицо, и он откинул ее. Цвет? Нет, он не запомнил цвет ее волос. Но его напряженный палец коснулся бледной щеки и нежно прошелся вверх-вниз по ее лицу.

Затем Стив закрыл гроб, накрепко затянул все винты, вылез из могилы и закопал ее.

Это был его первый опыт на ниве истинной любви. До сего момента Стиву было совершенно безразлично, кого именно хоронят. В гробу лежало что-то мертвое, и это что-то требовалось поскорее предать земле – вот и вся морока.

Теперь же он стал прислушиваться к словам, произносимым священником, часто даже не у самой могилы, а в маленькой часовне в северном околотке кладбища. Именно там проводилось большинство служб, и гроб частенько оставляли в часовенке на ночь, до уборки перед следующим отпеванием.

Иногда хоронили молодых женщин. И совсем еще девушек.

Стив был единственным работником, жившим на территории кладбища. Каждый вечер он, согласно обязанностям, совершал последний обход, заглядывая в том числе и в часовню.

И вот он входил туда. Подступал вплотную к гробу, смотрел на мертвых женщин, поправлял венки, разглаживал какую-нибудь складку на одежде покойницы.

И медленно, бесконечно медленно, долгими ночами, он учился, как недозревший мальчуган, ласкам любви. Его учителя были тихи, мягки и очень добры к нему. Его жесткие руки научились ласкать, а не лапать; с его губ срывались порой бессознательные нежные звуки, а иногда и слова. Стив нежно касался бледных щек, лбов, рук… но никогда, никогда не поднимал им век. Так ему велело наитие – Стив вообще мало что делал сознательно. Он просто делал, а осознавал уже после того, как все произошло.

Рукою он ласкал нежную шею и затылок очередной покойницы. Дрожа, он сдвинул с ее груди венок из сирени, испуганно ощупал податливую плоть – и вот, наконец, склонив голову, поцеловал ее в губы и… возможно, еще в плечо или в щеку: он не помнит, что там было дальше. То был, несомненно, очень важный момент в жизни Стива-Говарда… только он его совершенно не запомнил.

Он срезал цветы на кладбище и носил их ночью своим возлюбленным. Сметая все другие, менее искренние подношения в сторону, он вкладывал в их холодные руки свои цветы.

Когда-то, когда еще были живы, эти женщины принадлежали другим – родителям, супругам и любовникам; теперь же – ему одному. Стива очень волновала эта мысль; они приходили к нему и становились собственностью его одного во всем мире. И не было в том никакого собственничества и тирании. Если кто-то кого-то и принуждал к чему-то, то лишь они – его. Этим странным безжизненным созданиям Стив отныне служил. И они, несмотря на это, принадлежали ему, и только ему.

Первая из них, что пригласила его на брачную ночь, была молодой и черноволосой. Он помнил цвет ее волос, но напрочь забыл имя. Она покоилась не в часовне, а в могиле, приготовленной к закапыванию.

Стив пришел к ней ночью, ослабил крышку – то была непростая задача, ибо гроб был плох, дешево сделан и в дополнение к шурупам весь ощетинился погнутыми гвоздями. Но там лежала та брюнетка, и ей Стив подарил свои цветы. Он ласкал ее и покрывал нежными поцелуями, тихо нашептывал слова любви.

И вдруг она попросила его:

– Возьми меня с собой!

– Как она тебя попросила? – уточнил Ян Олислагерс.

– Попросила, – эхом повторил Стив.

– Ее губы двигались?

Он покачал головой.

– Умоляющий взгляд?..

– Нет-нет, ни разу им глаза не открывал, никогда.

– Тогда как же она обратилась к тебе, дружище?.. Как же?

Но Ян так и не добился от него иного ответа.

– Она попросила меня, – твердил Стив. – Попросила.

Тогда он поднял ее, понес по тихой дорожке кладбища в склепный дом. Затем он уложил ее на старые мешки. Они стали их брачным ложем. Но он насыпал поверх них тьму нарциссов. Мертвые женщины любят цветы даже больше живых.

Черноволосая была первой. Затем появилась та, которую звали Кармелита Гаспари, она и подарила ему коралловое ожерелье.

– Она… подарила тебе? – снова удивился Ян.

Стив кивнул.

– Как? Как это произошло.

Он беспомощно огляделся. Он не знал.

– Она… подарила его… мне.

У него была еще блондинка. И одна с рыжими волосами, которую звали Милен. И еще одна… Им больше не требовалось ни о чем просить – Стив и так теперь знал, как нужно обходиться. По ночам он выходил на кладбище или в часовню, брал свою невесту и относил ее в склеп, где и брала начало их единственная незабываемая ночь.

Он никогда не забывал убирать цветы. И они всегда сами говорили ему каким-то уму непостижимым образом, какие именно цветы нужны. Одна хотела розы, но не какие-нибудь, а самые красные. Другая пожелала белоснежных лилий с высокими стеблями – тех, что произрастали за домом старого Павлачека. Одна просила цветки жасмина, а другая – букет глициний, буйно расцветших по всему городу. Были и темно-синий ирис со старых могил немцев, и цветы липы с дерева над скамейкой, где сиживал со Стивом Ян, и бобовник, что рос неподалеку от ратуши…

Никто, впрочем, никогда не спрашивал туберозы.

И весь этот мертвый язык Стив прекрасно понимал.

Он был, в сущности, великовозрастным ребенком, когда прибыл в Андернах, что в землях египетских. Но вот одна мертвая женщина сделала из него мальчика, пробудив в его сердце любовь своими добротой, красотой и очарованием. Тогда он впервые открыл глаза на этакое чудесное явление.

В те тихие ночи в часовне из мальчика вырос юноша, познавший грезы мертвых.

И вот Стив стал мужчиной. Ведающим. Уверенным и убежденным.

Живые женщины были недоступны ему, ведь он их не понимал. Но по такому поводу горевать всяко не стоило – пусть остаются такими, какие есть. Его мир был здесь, на погосте Андернаха. И этот мир был создан только для него и принадлежал ему одному, простой и безукоризненный.

Он, Стив, был его единственным хозяином. Но затем ему открылись новые тайны. Он никогда не доискивался, никогда не докапывался, как это делал его друг-фламандец, но ему открылось, что цветы на кладбище вокруг него были ответами на все вопросы. Свежая роза улыбалась ему часами, если день был погожий и располагал к тому. Ничто никогда не казалось Стиву странным и ненормальным. Все было так просто, так ясно. Нужны только цветы, вот и все.

И фламандец подумал тогда: иногда рождаются на свет такие люди, чья любовь так сильна, что простирается за пределы жизни, даже в царство самой смерти. Так она сильна, что способна на краткий миг возвратить усопшего в мир живых. Многие поэты воспевали сей процесс. Хельги, герой скандинавских Эдд, должен был вернуться из страны мертвых обратно на свой погребальный холм, к ждущей его Сигрун, – должен был, ибо его держала здесь ее великая любовь. Мертвый герой в ту печальную ночь обнял свою жену в последний раз.

Обдумывая этот миф, Ян Олислагерс часто приходил к мысли о том, что все это было построено лишь на сильных эмоциях, перекрывавших ход всем другим мыслям и чувствам. Несчастье – или же величайшее счастье в мире? – быть одержимым этим диким пламенем отрицания смерти снисходило лишь на тех, кто обладал волей, выкованной из стали, такой, что позволяла утраченных возлюбленных рождать заново в горниле собственного духа. Так одержим был Орфей, отправляясь искать свою Эвридику. Сильная воля к жизни способна затронуть и мир мертвых – в этом весь секрет.

Вот только в случае Стива все было иначе.

Стив был хозяин в своем саду смерти, но теперь его хозяйство настолько разрослось, что стало заглядываться на мир живых, существовавший до той поры независимо.

Впервые Ян понял это на похоронах братьев Столинских, двух польских шахтеров, погибших в обвале. Взгляд Стива упал на молодую девушку, которая стояла прямо у могил. Он долго смотрел на нее, а потом улыбнулся.

– Она вскоре придет ко мне, – прошептал он на ухо Яну. – Она уже почти моя.

С тех пор он внимательно наблюдал за рядами скорбящих, на которые не обращал прежде ни малейшего внимания. Им нравилось прятаться за черными пиджаками и юбками, но Стив все равно находил их – женщин и девушек, приходивших на кладбище украшать могилы. Он наблюдал за каждой, тщательно оценивая, и порой улыбался, когда странное внутреннее чутье говорило ему: эта скоро будет моей.

Когда он изредка выбирался в город, тоже смотрел на женщин, шагавших вверх и вниз по улицам, прятавшихся в дверных проемах и за стеклами окон.

– Вон та, – шептал он, – вон та!

Его лучший день, день поминовения, наступал как раз перед Пасхой. Все могилы стояли украшенные и убранные, а рядом с ними выстраивались плачущие женщины. Стив расхаживал по кладбищенской тропке, иногда застывал и оглядывался по сторонам, хитро улыбаясь. Он казался этаким довольным бюргером на рынке, где много хороших товаров, в час распродажи, о которой ведал лишь он один.

Один ли?..

Казалось, его объектам внимания тоже что-то перепадало от этого знания. Чувства подсказывали им что-то, для чего не требовались слова, сигналили о некой невыразимой угрозе, как-то связанной с присутствием могильщика.

В последующие дни Ян Олислагерс много раз видел, как его компаньон улыбается и оглядывается. Он внимательно наблюдал за Стивом – гораздо внимательнее, чем прежде. Похоже, только Ян и знал, что греет душу могильщику – он не видел, чтобы кто-то другой подозревал в выражениях тех истинное их значение, ибо ничто на это не указывало. Во взглядах Стива не было ничего ужасного или пугающего, улыбка не казалась фальшивой или дьявольской. То был полный спокойствия взгляд, то была вполне дружелюбная улыбка.

И все же и женщины, и девушки каким-то образом чувствовали его помыслы.

В часовне во время молитвы одна молодка упала в обморок под его пристальным взглядом. Это было всего один раз, и Ян Олислагерс подумал, что у происшествия были и свои, никак не связанные с вниманием Стива причины. Но глупо было отрицать: девочки спешили уйти всякий раз, как в поле зрения маячил Стив. Они прятались за юбки матерей – одни только девочки; мальчики – никогда. Молодые матери крестились, завидев его. Даже старухи пугались, зябко поводя плечами, что-то бормоча про себя, вскрикивая, если он, идя мимо, задевал их.

Дело зашло так далеко, что девочки забегали в дома, когда Стив шел по улицам. Ян Олислагерс не мог знать, ходили ли об этом в городе какие-либо пересуды, так как избегал разговаривать с кем-либо из городских.

Только однажды этот странный страх перед Стивом имел последствия. Когда Стив вернулся домой с работы, он увидел пару, стоявшую у могилы, новобранца и его девушку. Последняя, стоя к нему спиной, отламывала ветку вьюна. Внезапно, словно почувствовав его пристальный взгляд, молодая девушка быстро выпрямилась, обернулась и закричала. Солдат, услышав ее крик страха, увидев, как его невеста побледнела и задрожала, спросил:

– Что случилось?

Она указала на Стива и прошептала:

– Вон тот, вон там! Он!..

Стиснув кулаки, молодчик подошел к Стиву и стал кричать на него:

– Ты, проклятый негодяй! Как ты смеешь! Она моя невеста! Она…

Но он так и не закончил фразу, а Стив так и не ответил, зато его взгляд был полон таких запредельных спокойствия и умиротворения, что и самый придирчивый не сыскал бы в нем ничего дерзкого или оскорбительного. Новобранец осекся, отошел на шажок и тихо проговорил:

– Извините меня, сэр… мне очень жаль.

Стив спокойно продолжил свой путь. Очевидно, он сам едва ли осознавал свою странную силу. Зная, что она у него была, он не придавал тому значение, не беспокоился ни капли на сей счет. Да, он улыбался часто в присутствии прекрасного пола, но в том не было ни сознательной гордости, ни знака превосходства. И ни разу Ян Олислагерс не смог разглядеть даже малейшего признака сознательного и преднамеренного своеволия.

Когда он в своих размышлениях взывал к Стиву, великому мастеру смерти в городке Андернах, этому незаметнейшему из монархов, говорили лишь его умозаключения, а вовсе не эмоции Стива. Ситуация казалась сложной при обдумывании, но становилась простой и даже естественной, чем больше Ян пытался проникнуть во вселенную Стива. Едва пали все заслоны и предрассудки – было совершенно ясно, что у тихого могильщика таковых уже не имеется, – тогда его мысли и действия и стали мыслями и действиями замкнутого в себе ребенка, который играл в свою собственную игру. Лишь насквозь мирскому человеку вроде Яна Олислагерса они могли показаться проявлениями черной, как ночь, натуры.

Все эти женщины и девушки походили для него на цветы. Они росли, взрослели и проявляли себя тогда, когда умирали: неважно, сегодня ли, завтра. Когда они покидали в город и доставлялись сюда, к нему, тогда и имела место данная пермутация. Потом, когда Стив насыщался ими сполна, эти цветы увядали, и он выбрасывал их из жизни, напрочь о них забывал, даже не запоминая местоположения могил.

– Где покоится Кармелита Гаспари? – как-то раз спросил Ян Олислагерс, нашедший подобную непривязанность к объектам потустороннего воздыхания странной.

Стив покачал головой и сказал:

– Не знаю…

– А Милен? Анка Савич?..

Стив не знал. Ему никогда не приходило в голову украсить хотя бы одну из них цветами – то была забота садовника. Но он знал, где находится место упокоения старого немца Якоба Химмельмана или промышленника Дж. Т. Кэмпбелла – о, множество других захоронений он ведал как свои пять пальцев.

Ни капли верности в нем нет, поначалу даже рассердился про себя Ян Олислагерс, а потом задумался. Но… верен ли ребенок своим игрушкам? Он бесконечно привязан к ним один момент, а уже в следующий забывает о них или даже ломает…

Мысль, пришедшая следом, была страшнее:

…верен ли Бог тем вещам, с которыми обращается?

И все же ни Богу, ни ребенку не чужда верность. И если однажды Стив столкнется с неверностью, тогда его божественность отхлынет, все его ребячество сойдет, как дешевая позолота. И тогда он станет человеком. Будет чувствовать себя человеком, вести себя как человек. Тогда зловещая сторона его натуры будет уничтожена.

Это произошло в конце бабьего лета, которое в землях египетских длилось до конца ноября. До той поры, ничуть не стесняясь компании Олислагерса, Стив продолжал жить своей потаенной ночной жизнью.

Он почувствовал облегчение после всех своих признаний. Его друг был хорошим исповедником, и Стив очень хорошо чувствовал, как сильно Ян хотел узнать его тайну. Он всегда оставался для него слугой, всегда выполнял каждую малейшую прихоть, которую только мог придумать фламандец. Он искал для него грибы на лугах и крупную ежевику, клал цветы на его стол. Вскоре он заметил, как много внимания Ян уделяет чистоте, и стал следить за тем, чтобы все вокруг него всегда блестело. Дошло до того, что Стив, долгие годы не задумывавшийся особо о личной гигиене, стал держать себя в чистом теле – не из-за какой-либо потребности, а сугубо из уважения к своему компаньону.

Они жили бок о бок, и лишь ночь разделяла их порой.

– Она придет ко мне этой ночью, – говорил Стив, и фламандец спрашивал:

– Какие цветы ей угодны?

– Кувшинки, – отвечал Стив, – из маленького пруда.

Или же:

– Сирень! Много сирени!..

Или же что-то совсем другое.

Они выходили вместе и собирали требуемое подношение. Относили в склеп, стелили старые мешки на каменном полу, осыпали их цветами.

Потом Олислагерс уходил к себе, в пристройку, ложился в постель и пытался заснуть – или читал, или курил, или играл сам с собой в шахматы. Он старался не вслушиваться, но иногда улавливал звуки против своей воли.

Много раз он пытался усыпить бдительную натуру, но у него не выходило.

Затем в одну из подобных ночей он пустился в пробежку по погосту. В другую вовсе выволок кровать на улицу, поставил ее в маленькой беседке, за кустами жимолости, и лег так. Но он не спал. Ему все время казалось, что он слышит звуки, доносящиеся из склепа. И однажды он будто бы даже видел…

Нет. Не могло такого быть.

Это мое воображение дорисовывает картину, думал он. Вот и все. Вообще-то на моих глазах разворачивались вещи и похуже, и это не причинило мне никакого вреда. Так что нужно просто войти внутрь, увидеть все как есть… и тогда мои нервы успокоятся.

Ян поспешил к склепу с зажигалкой в руке, но не вошел сразу. Он обошел его раз пять по кругу, прислушиваясь к голосам. Один из них точно принадлежал Стиву, но…

Наконец Ян выругался и с силой распахнул дверь. Маленькая лампочка освещала склеп. Тело лежало на мешках среди желтых роз. Стив стоял перед ним на коленях.

Ян окликнул его, но Стив не слышал. Не обеспокоил его и звук открывающейся двери. Тогда Ян подошел поближе, чтобы ясно видеть лицо своего друга.

Стив смотрел неотрывно на покойницу, напряжение превратило его лицо в маску из камня. Он стиснул кулаки и весь обратился в слух. И вот мягкое «да» сорвалось с его губ, раз, а затем еще раз.

Покойница разговаривала с ним, и Стив слушал. Четверть часа, полчаса… Ян Олислагерс прислонился к стене, тихо считая, чтобы скоротать время. Едва ли это помогало – Стив раз за разом повторял:

– Да… Да… Да, конечно…

И в какой-то момент он сказал:

– Любовь моя.

Затем по телу Стива пробежала судорога. Он качнулся вперед-назад. С его губ шли звуки – сбивчивые, прерывистые и неразборчивые.

Ян Олислагерс стиснул зубы, сцепил руки и закрыл глаза, чтобы собрать все свои силы. Что-то происходило там, перед ним, и он должен был выяснить, что это было.

Снова – теперь уже громче, звонче, чем ранее:

– Да!

Фламандец поднял глаза и увидел, как покойница села прямо, подзывая Стива обеими руками. Но он также видел – ровно в тот же миг, – что она лежала неподвижно на мешках, как и раньше. Что она не двигалась и была на все сто процентов мертва. И все же она жила, двигалась и простирала обе руки к своему возлюбленному, подставляя ему свою оголенную грудь…

Ян Олислагерс обеими руками схватился за виски. Он видел одно и в то же время наблюдал совершенно другое.

Одновременно.

Он попятился к двери, медленно, шаг за шагом. Стив поднял руки. Развел их, как бы зеркально повторяя жест покойницы. Он подался вперед, как это сделала она, наклонил голову, как это делала она… она делала все это вопреки тому, что лежала без жизни, без дыхания, без движения на полу склепа.

Стив закричал. Он схватил ее обеими руками, притянул к себе, упал на нее…

Тут нервы Яна не выдержали.

Он пробежал сломя голову по тропинке прочь от склепа. Оказавшись у ворот, он в мгновение ока перемахнул их и там, за оградой, сполз наземь, тяжело хватая ртом воздух. Чуть оправившись, он поднялся и широкими шагами обошел кладбище. Три раза – по кругу, а затем – еще раз, точно сторожевой пес.

Он обдумал все, что только что увидел, и вскоре нашел объяснение.

Конечно, покойница была там. Лежала на мешках – в том нет никакого сомнения. Но она не вставала, не раскрывала объятий Стиву, не манила его к себе.

Все эти недели Ян пытался проникнуть в душу Стива, почувствовать то же, что и он, научиться понимать его. И в эту ночь он видел ровно то, что видел Стив, и чувствовал то, что чувствовал Стив. Теперь он полностью понял, что имел в виду могильщик, говоря: «Она подарила мне коралловое ожерелье», «Она спросила меня», «Она сказала мне». Так оно и было – мертвые женщины говорили со Стивом. Тот слушал их и повиновался их просьбам.

И неважно, что Олислагерс, поддавшись этим нездоровым кладбищенским веяниям, тоже увидел это. Для него и для всего остального мира это было наваждением, ложью, но для Стива – единственно возможной реальностью.

Так вышло, что он вкушал ее тогда в последний раз: божество утратило верность.

Это произошло самым глупым, самым банальным и глупым образом из всех: Стив влюбился, причем в живую, здоровую, прелестную девушку. Ее звали Глэдис Пасчик, и она была плоть от плоти земли египетской – впрочем, родители ее были весьма умны и одно время даже богаты. Ее отец уже имел приличное состояние до войны и за эти годы умножил его во сто крат. Египтяне-итальянцы называли его «Pesce Cane»[4]; у других находились для него другие имена. Американцы прозвали его «пройдоха», ну а немцы – когда еще жили в Андернахе, – как твердит молва, окрестили его «Schieber»[5]. Американские доллары папаши Глэдис были сплошь грязны от трудового пота, крови и слез его соотечественников, равно как и многих других египтян, но едва ли они становились от этого менее ценными в его глазах. Семья Пасчиков уже давно стала очень американской, вот почему они назвали свою единственную дочь Глэдис и отправили ее в популярную школу для благородных девиц в Новой Англии.

Стив видел ее два года назад, когда она только отбывала, и вот она вернулась домой на каникулы. Как раз в ту пору хоронили летчика – в часовне проходила скромная служба, на коей прозвучало немало патриотических речей в честь героя, который, вероятнее всего, никаким героем не был, но мог им быть – и по этой причине, безусловно, заслужил все те лавровые венки, что усыпали гроб. Глэдис Пасчик тоже была там; она принесла большой венок, увитый длиннющими лентами серпантина, от имени женского клуба. Стив увидел ее снова – и влюбился. Не то чтобы он тогда вел себя так, как, возможно, повел бы любой другой влюбленный; ничуть не изменяя своему привычному амплуа, он только и сделал, что сказал Яну:

– Она придет.

С этим убеждением он стал ждать ее.

Впрочем, кое-что изменилось – теперь, думая лишь о ней, он наплевал на остальных, пренебрегая ими всячески. Он закидывал их могильные ямы землей с равнодушной миной и больше не наведывался по ночам в часовню. Склеп простаивал впустую.

Глэдис Пасчик уехала в колледж, вернулась домой на неделю на Рождество, а затем еще раз – на Пасху. И Стив оставался верен ей все это время.

– Она придет, – твердил он.

Во время Пасхи Глэдис еще раз вышла на кладбище. Пала целая группа новобранцев из близлежащего военно-тренировочного лагеря – женский клуб взялся ухаживать за этими могилами. Так получилось, что Стив застал ее там.

Было очевидно, что Глэдис испытывала то же чувство страха, которое охватывало всех женщин, когда Стив был рядом. Но она была студенткой колледжа, пусть застенчивой, зато свободной и образованной. И она знала, что все суеверия суть глупости. Поэтому однажды она твердым шагом подошла к Стиву и заговорила с ним.

Ян Олислагерс видел, как она заставляла себя говорить с ним спокойно, адресуя ему совершенно невинные вопросы о солдатских могилах. Бедный Стив едва в обморок от них не падал, стоя притом ровно, с руками по швам, точно вкопанный телеграфный столб. Но, несмотря на это, руки студентки дрожали, и она вздохнула с облегчением через несколько минут, пожелав ему хорошего вечера и удалившись.

– Что она тебе сказала? – поинтересовался фламандец, когда Стив пробрел мимо.

– Она придет… – только и пробормотал могильщик.

Но, похоже, Глэдис Пасчик не торопилась с «прибытием». Она хранила безупречное здоровье, и ее походка оставалась все такой же твердой и легкой.

Ян Олислагерс мало-помалу терял к своему временному подопечному интерес, ведь прежде лишь тайна Стива вносила какое-никакое разнообразие в быт той глухомани, где он не по своей воле застрял. Однажды он попытался поколебать глупую преданность Стива, в красках живописав красоту покойницы, нынче лежавшей в часовне. Стив выслушал его и пожал плечами: мол, какое ему до того дело?

Однажды Ян Олислагерс вернулся из города и сказал ему, что видел «девку Глэдис» с каким-то моложавым капитаном. Она якобы помолвлена и скоро выйдет замуж. Ни слова из этого не было правдой, но он хотел пробудить ревность Стива. Тот оставался совершенно равнодушным – это его ничуть не интересовало. Она могла бы поцеловать другого, отдаться другому. Но она все равно перейдет к нему.

И фламандец понял: Стив любил Глэдис Пасчик, о да! Но, только умерев, та могла стать для него той самой, единственной.

Он ждал ее всю долгую зиму, всю весну и лето. Он оставался верен ей и ради нее постился и отказывал себе в удовольствиях жизни. Она должна была прийти к нему вскоре – в том могильщик был железно уверен.

И Глэдис Пасчик пришла.

В конце того лета, в самый последний год войны, по континенту распространилась эпидемия хвори, которую люди прозвали испанкой. В газетах писали, что это был обычный грипп, просто очень заразный. Многие трупы обретали зловещий черно-синий оттенок, и об этом в газетах предпочитали молчать, хотя все знали и так: люди умирали повсюду, и у могильщиков хлопот было невпроворот.

Земли египетские испанка тоже не обошла стороной, явившись и в Андернах. Штат Павлачека по просьбе последнего укомплектовали сотней солдат – те пилили доски, наспех сколачивали гробы, разъезжали по городу на повозках, собирая трупы, рыли и закапывали могилы. Работа кипела день и ночь без перерывов. И Стив, и Майк, и остальные – каждый был в ответе за дюжину американских солдат. Солдатня – ребята шумливые, гораздые на песни; тихое прежде кладбище оглашалось ревом их луженых глоток. Их песни звучали не слишком-то патриотично:

Если ты – грязный, голодный,

Если не знаешь, как быть,

В армию, парень! К погонам!

Там ты научишься жить.

Если же девка-зазноба

От Джона-ублюдка родит,

В армию, парень! Попробуй!

Весел убогий наш быт!

Старый склеп был переполнен, как и часовня; гробы постоянно вносили внутрь и выносили другие. Больше не было мира и покоя. Ян Олислагерс подумал, что, возможно, тихая тюремная камера была бы лучше. Но Стив знай себе улыбался – раз великая смерть пришла, значит, и его Глэдис придет, не может не прийти.

Каждое утро и вечер, когда фламандец читал газету, ему приходилось просматривать некрологи и читать их вслух. Имя своей возлюбленной Стив запомнил наизусть. И все же далеко не на этих страницах Олислагерс нашел-таки в конце концов ее имя – нет, оно было вынесено на передовицу. В газете разместили целую статью о Глэдис, наделав в Андернахе шуму. Она приболела, значилось там, и поначалу никаких серьезных симптомов замечено не было. Но к вечеру девушка была уже мертва, зачахнув буквально за часы.

Стив, едва узнав новости, пришел в страшное волнение, нарастающее поминутно. Строжайший приказ санитарного надзора гласил: все трупы должны быть как можно скорее вывезены из домов. Значит, уже скоро он увидит ее! Но вот прошли утро, день, вечер…

Затем, после десяти часов, старый Павлачек наведался в склеп.

– Майк! Стив! – позвал он.

Стив поставил кипящий чайник, его руки дрожали.

– Она идет, – прошептал он благоговейно, – идет!

Он был прав.

Процессия из города уже надвигалась. Влияние Пасчика в городе было столь велико, что волею своей он смог сделать возможным то, чего никогда прежде не бывало: устроить ночную службу в часовне. Помещение требовалось срочно очистить; старик позвал Стива с собой, а Майка отправил за дюжиной солдат в лагерь, наскоро сооруженный прямо у кладбищенских ворот.

Они вынесли гробы из часовни в склеп, сложили их там по три или четыре, кладя друг на друга штабелями. Наконец подтянулись скорбящие, одна машина за другой. Они выгрузили гроб, который уже был закрыт. Стив хорошо знал его: это был дорогой гроб, богато украшенный серебром, тот самый, который годами выставлялся в витрине конторы похоронного бюро в городе. Теперь он наконец нашел покупателя, и Стиву казалось, что так и должно быть и что никому другому в городе не позволено покоиться в этом гробу.

Но служба еще не была готова. Им пришлось ждать сперва священника, потом делегацию из женского клуба, потом еще кого-то: машины без устали сновали в город и обратно. Было уже больше двух часов ночи, когда они только начали; действо продлилось долго. Стив стоял с Яном в дверях часовни и ждал. Вдруг, повернувшись, он произнес:

– Я должен подготовить цветы.

– Она уже сказала тебе какие? – уточнил Олислагерс.

Стив кивнул:

– Да. Гладиолусы. Много гладиолусов.

Исчезнув ненадолго, пылкий влюбленный вернулся с полной охапкой цветов. Их он спрятал у ворот, под каменной лавкой.

– Они еще не закончили? – последовал с его стороны нетерпеливый вопрос.

Ян покачал головой. Оратор сменял оратора; эта заупокойная служба, казалось, не окончится никогда. Но вот снаружи показался священник; он сел в первую машину вместе с родителями усопшей. За ним, одуряюще медлительно, часовню принялись покидать все остальные. Им еще пришлось ждать, когда машины вернутся из города – развести их по домам.

Стив был так взволнован, что не мог устоять на месте и секунды, постоянно говорил сам с собой. Его необычное поведение становилось делом вопиющей очевидности.

– Ступай посиди на скамейке, дружище! – посоветовал ему фламандец. – Я подожду тут, и когда последний гость уйдет – позову тебя.

Ян Олислагерс сел на лавку рядом с воротами кладбища, откуда прямо на часовню открывался хороший вид. На его глазах в экипаж забрались последние члены делегации от женского клуба; вскоре пара солдат занесла какой-то ярко-желтый ларь в машину и уехала с ним. Директор химзавода прошел совсем рядом с ним и не узнал его.

Затем старый Павлачек приковылял к нему.

– Все ушли, слава те хосподи, – пробурчал он. – Запри ворота, Майк.

Выполнив поручение, Ян направился прямиком к скамейке.

– Часовня пуста, Стив! – позвал он. – Пойдем, она уже ждет!

Стив поднялся с места, чуть пошатываясь.

– Я хочу… – начал было он и осекся.

– Чего ты хочешь? – мягко спросил фламандец.

– Она х-хочет этого. Он-на… – заикаясь, выдавил Стив.

– И чего же она хочет?

– Не в часовне… не в склепе. В… в нашей комнате.

Олислагерсу такое желание совсем не понравилось. Он очень устал и хотел часа два поспать, хотя бы попытаться. Но глаза Стива умоляли прямо-таки по-ребячески. Тогда Ян хлопнул его по плечу:

– Хорошо, Стив, будь по-вашему! Только побыстрее – смотри, уже почти рассвело! Я принесу тебе цветы!

– Спасибо, герр, спасибо! – воскликнул Стив.

Пока могильщик бежал, окрыленный, в часовню, фламандец подбирал гладиолусы. Он снес их в комнату-пристройку и разбросал по полу и кровати Стива. Свою же койку Ян придвинул вплотную к стене.

И вот Стив пришел, побиваемый крупной дрожью, с пустыми руками.

– Что случилось? – спросил Олислагерс.

И Стив шепотом сообщил:

– Гроб пуст!

Фламандец на мгновение задумался. Ах, вот оно что, вот что сделали солдаты!

Большой красивый гроб, украшенный серебром, был всего лишь выставочным экспонатом; тело покойной было спрятано в сундуке! Очевидно, ее собирались похоронить где-то в другом месте.

Ян рассказал об этом Стиву. Тот сначала не понял – пришлось повторить дважды, пока до него не дошло.

– Тогда где? Где? – вопросил он. – Где она будет похоронена?

– Откуда мне знать? – Ян развел руками.

– Я… я… – с трудом вымолвил Стив, а затем направился к двери.

– Ты куда? – окликнул его фламандец.

– Они украли ее, – бросил могильщик. – Я найду.

С этими словами он удалился. Ян Олислагерс крикнул ему что-то вслед, но Стив даже не обернулся. Малый явно задумал какую-то глупость, и Ян понял, что должен его уберечь. Как-никак, долгое время этот человек оставался его единственным другом.

Но что предпринять? Олислагерс разделся, умылся, потом снова оделся. Положил пару апельсинов в карман, надел шляпу на голову и вышел. Ворота кладбища были заперты, ключ лежал у него в кармане – значит, Стив, должно быть, перелез через них. Он задумчиво отпер ворота, вышел, затворил за собой. Побрел по дороге в город – Стив должен быть где-то там.

Ян очистил апельсины и съел их, параллельно раздумывая. Ежели Глэдис Пасчик пожелала быть захороненной где-нибудь в другом месте, то уж точно – не в Андернахе. Их кладбище было единственным в городишке; других вариантов попросту не имелось. Но раз так, значит, тело погрузили на ранний поезд, тот, что шел в Чикаго. Ян точно знал время отправления каждого из тех немногих составов, что ходили через земли египетские, будучи всегда готовым к разоблачению. Итак, в пять тридцать два утра отходил скорый поезд.

Ян посмотрел на часы – нужно было спешить. Он ускорил шаг, иногда переходя на бег, и пристально глядел вперед, гадая, сумеет ли найти Стива. Но могильщика нигде не было видно – должно быть, весь путь до города он преодолел бегом. Ян свернул с главной дороги и немного срезал путь к железнодорожной станции. Уже светало; он бросил взгляд на большие вокзальные часы – до отправления оставалось еще восемнадцать минут.

Он прошел через зал ожидания и направился к железнодорожной платформе. Там было всего несколько человек, и среди них он увидел Стива и еще одного типа, который, похоже, имел какое-то отношение к исчезновению трупа.

На улице скрипнули тормоза – подъехала пара автомобилей. Мужчины и женщины в черных траурных одеждах высыпали наружу. Ян узнал отца Глэдис и его дородную жену, а с ними – Дэна Блумингдейла, городского прокурора, которого часто видел на кладбище. Из второй машины выбрались офицер в сопровождении двух солдат, из третьей – какая-то пара, леди и джентльмен с траурным венком.

А после Ян увидал, как Стив бежит через всю платформу. Он помахал ему рукой, а сам последовал за процессией в вестибюль вокзала. Почти все собрались в зале ожидания, и только солдаты поспешили в багажное отделение. На глазах Яна они погрузили большой сундук на тележку и отвезли к железнодорожным путям. Там они затолкали ее в багажный вагон; с ними была давешняя пара с венками и городской прокурор; он взял на себя труд говорить с кондуктором, демонстрируя тому официальные документы, дозволяющие столь деликатную перевозку.

В этот момент подоспел Стив – совершенно запыхавшийся, не способный вымолвить ни слова. Он застонал, всхлипнул и схватился обеими руками за сундук.

– Руки прочь! – крикнул один из солдат.

Стив рванул гроб, как будто хотел унести его с собой. С его губ капала пена, а из груди рвался трубный рев. Двое солдат схватили его, но Стив играючи вырвался.

– Воры! – проревел он. – Воры! Сукины дети!

Они бросились на него, выкрутили руки, повалили на пол, но он вновь крикнул:

– Грабители! Ублюдки!

Но Дэн Блумингдейл, прокурор, не хотел никакого скандала.

– Пустите его! – велел он солдатам. – Разве не видите, малый помешался от горя! – Он повернулся к Стиву: – Ну, мальчик мой, в чем дело? Ты любил эту девушку?

Могильщик тут же растерял весь задор, поник.

– Да, сэр, – пробормотал он. – Да, да!

– Неудивительно, – взялся утешать его Блумингдейл. – Она была такой красавицей, наверняка не ты один… Но взгляни же, пойми – она теперь мертва! Как гвоздь!

– Да, сэр, да! – очень тихо прошептал Стив. – Да… – Мало-помалу он брал над собой контроль. Застенчиво, точно ребенок, он спросил: – А можно мне пойти с вами, сэр?

Прокурор покачал головой – было видно, что он очень сочувствует влюбленному.

– Не знаю, мой мальчик… не знаю, разрешат ли… возможно….

Стив перебил его, озаренный новой идеей:

– Сэр, если вы просто скажете мне, где она будет похоронена, я принесу цветы… я… я их непременно туда принесу…

Прокурор схватил безвольно свисающую вдоль тела руку Стива, потряс ее:

– Ты так предан, малыш, так дивно предан ей! Что до захоронения… видишь ли, она не хотела, чтобы ее хоронили! Мы едем в Чикаго, в крематорий. Она пожелала, чтобы после смерти ее кремировали!

Будто тяжелый топор опустился Стиву на макушку. Он пошатнулся, заревел быком, упал и покатился по грязной платформе. Один из солдат робко склонился над ним, протянув руку помощи.

– Кре… крематорий! – рыдал Стив, вставая. – Не может быть… не могла она этого хотеть… как же, как же…

Дэн Блумингдейл поднял шляпу, которая упала на пол, и водрузил ее обратно на голову Стива:

– И все же, мой мальчик, это именно то, чего она хотела! Взгляни сюда – вот же она, ее последняя воля, надиктованная перед смертью и заверенная у нотариуса! Она сама так пожелала, чтобы ее тело кремировали!

Стив широко разинул глаза и рот, но не издал ни звука. Солдаты подняли сундук в багажный вагон. Он проводил его безжизненным взглядом и уставился себе под ноги.

Прозвучал гудок, люди стали занимать места, схлынув с платформы. Солдаты, так и оставшиеся на перроне, медленно потопали прочь. Поезд отправлялся.

Ян Олислагерс подошел к Стиву, взял его за руку:

– Пойдем, дружище, пойдем же!

Он отбуксировал его в зал ожидания, заказал кофе. Стив не притронулся к нему.

– Давай вернемся назад, – сказал наконец фламандец.

Стив, качнув головой, произнес – тихо и спокойно:

– Нет, герр, больше я на кладбище ни ногой.

– Куда же ты пойдешь? – удивился Олислагерс.

– Не знаю, – бросил Стив.

– Может, нам с тобой уехать? – спросил фламандец. – Ты да я – уедем отсюда вместе в какое-нибудь другое место…

Ян не стал дожидаться ответа. Он вернулся на кладбище, собрал свои вещи и вещи Стива – вышло два маленьких чемодана; вернулся в город – и обнаружил, что могильщик так и ждет его на том же месте, на вокзале.

– Она предала меня! – пробормотал он. – Отступница…

Он повторял эти слова, как будто ничему другому не было места в его мозгу.

Ян Олислагерс купил билеты на десятичасовой поезд. Он заставил Стива немного поесть, поднес чашку ко рту и накормил его, точно ребенка.

– Отступница, – нашептывал Стив, – отступница.

Они забрались в поезд. Ян Олислагерс сказал:

– Мы едем в Чикаго. Позже – в Балтимор. А там…

– Предала меня… отступница, – бормотал Стив.

Фламандец очень устал: по его подсчетам, прошло уже тридцать часов с тех пор, как он в последний раз спал. Он откинулся назад и задремал, изредка встряхиваясь и глядя на сгорбленную фигуру своего друга, повторяющего одно и то же слово. Когда он наконец заснул очень глубоким сном, в его ушах все еще звенело: от-ступ-ни-ца…

Кондуктор разбудил его, встряхнув за плечо.

– Чикаго! – сообщил он. – Выходите, сэр!

– А где же Стив? – спросил Ян, только сев. – Где мой товарищ?

– Уже сошел! – сказал кондуктор. – На станции… гм… – Он не запомнил, какая это была станция, но дело было четыре часа назад… или, может быть, пять…

Ян Олислагерс огляделся – чемоданчик Стива тоже исчез. Он забрал его с собой.

Больше фламандец никогда не видел этого странного человека.

Великая любовь

Сдается мне, нет на свете человека без своего особого дурачества, ибо мы все скроены на один лад, и по своей груше я хорошо примечаю, когда созрели другие.

Г. Я. К. фон Гриммельсгаузен.

«Симплиций Симплициссимус»

Три года Хаген Диркс сиял, как яркая звезда на музыкальном небосклоне, по обе стороны Атлантики. Три года тряслись Ауершулеры, Эльманы, Хейфиц, Розен и Зидель; да и сам Фриц Крейслер почувствовал на своих горячих висках холодный ветерок от взмахов крыльев этого орла. Однако он лишь усмехался и говорил: «Лишь один был до меня, и лишь один будет после меня; и это – Диркс».

Он был там три года, а после исчез.

Он был не то чтобы уж очень юным скрипачом, как почти все остальные выпускники консерватории, способные заполнить концертные залы и взять публику штурмом. В пору громкого успеха ему было уже тридцать пять лет, и тридцать восемь – когда он оставил это поприще.

На самом деле он впервые выступал на публике в восемнадцать лет. Тогда это был, конечно, не провал, но и полным успехом это выступление нельзя было назвать. Потом он много лет играл повсюду, его имя было довольно известно. Однако он всегда оставался во втором ряду.

Потом началась война, и он ушел в солдаты. После войны снова играл, но все было по-прежнему: он так и не выбился наверх из второго класса.

Пожилой богатый господин, давший ему образование, был абонентом различных пресс-бюро и сумел пригласить для обсуждения серьезных критиков. Даже удивительно, как эти господа противоречили друг другу, хотя в одном придерживались единого мнения, а именно – в том, что музыканту чего-то недоставало. Только что именно это было – в этом критики не находили единодушия. На одном концерте его сказочная техника получила высокую оценку, но сильной личностью, способной заразить музыкой толпу, Хаген Диркс не предстал. В другой вечер его персона впечатлила всех, а вот техника оставляла желать лучшего. Разные качества перевешивали то в один раз, то в другой, и весы никак не могли обрести равновесие.

Старик, страстный любитель и большой знаток музыки, вынужден был признать, что критики оказались правы, причем все они. В чрезвычайно противоречивых обсуждениях преимуществ его протеже он настолько растерялся, что решил в один прекрасный день их перепроверить, и ради этого целый год путешествовал повсюду с молодым музыкантом и посещал каждый из его концертов. Результат на самом деле был таким же, как и писали газеты: каждый раз чего-то не хватало. Сегодня – одного, завтра – другого, но полного, большого, чистого удовольствия от искусства ему не дал ни один из концертов. Он хорошо знал, что его протеже, в мастерство которого он до сих пор так верил, был не просто одарен, а одарен в таком изобилии, что выпадает человеку лишь раз в сто лет. Тем не менее он никак не мог это объединить; всегда то одно, то другое оставалось в неподвластном ему – как и самому музыканту – дефиците. Он считал, что с годами равновесие придет само собой, но шли годы, и становилось не лучше, а только хуже. После войны эти постоянно меняющиеся недостатки стали прямо-таки пугающим явлением.

И вот однажды октябрьским вечером в Вене у Хагена Диркса внезапно случился огромный успех – он был велик, он демонстрировал недосягаемое искусство без остатка. И так происходило с тех пор каждый вечер, где бы он ни играл. Его приглашали в другие страны – в Испанию, в Голландию, в Скандинавию. Он стал первым немецким музыкантом, которого повторно пригласили в Лондон, а сразу после этого получил рекордную сумму гонорара в Америке. Его знали все, а те, кто хоть немного любил музыку, непременно ходили послушать его в те годы. В этот период музыкант был неутомим; всего два месяца в году он проводил в своем маленьком поместье на Нижнем Рейне, на протяжении десяти месяцев играя каждый вечер перед тысячами слушателей.

А потом он умер, совершенно неромантично и даже прозаично: разгоряченный после концерта, застыл на сквозняке в гримерке. У него случилось воспаление легких, и через четыре дня он скончался.

Это все, что знали о Хагене Дирксе. Большего не ведал никто.

Но о нем не забыли, о нет. Никто, кто слышал его в эти три года, не смог бы забыть его до конца жизни. Но даже когда и эти люди будут уже мертвы, он будет продолжать жить на страницах книг историков музыки, которые прилагали все усилия, чтобы увековечить феномен по имени Хаген Диркс – комету, озарившую музыкальный небосклон впервые со времен Паганини.

Один из них уже занимался этим – В. Т. Райнингхаус, как раз тот старый богатый господин, что дал ему образование. Он знал его лучше любого другого человека и пытался на протяжении жизни своего протеже постичь тайну, хотя никогда не говорил об этом ни слова, даже ему самому. Старый патрон полагал, что раскрыл ее, и даже обмолвился об этом с некоторыми друзьями. Те молча слушали и посмеивались, считая эту историю выдумкой, но только по части фактов, которые старик дотошно собрал, отнюдь не из-за отсутствия внутренней взаимосвязи и несостоятельности сделанных выводов.

Старик порой сомневался сам в себе, поэтому никогда не доверял свою историю бумаге. И поэтому самые дотошные музыкальные историки до сих пор пытаются постичь тайну скрипача Хагена Диркса, чье музыкальное дарование полностью сформировалось к восемнадцати годам и в течение последующих четырнадцати, если не считать военные годы, не могло развиться до конца, проявляя всегда какой-нибудь изъян, причем каждый раз новый.

Но, по крайней мере, история старого господина и старших друзей музыканта могла бы пролить немного света, чтобы следующие поколения исследователей могли вступить в его круг по своему усмотрению. Вот она, эта история.

Господин Райнингхаус сопровождал своего протеже как-то вечером в концертный зал, в пору одного из первых публичных выступлений. Хаген Диркс, восемнадцати лет и двух месяцев от роду, был очень уверен в себе, преисполнен той бесконечно счастливой уверенности, что присуща большинству молодых деятелей искусств в первые годы.

Когда они переходили дорогу перед концертным залом, на глаза им попалась лежащая на камнях мостовой старая подкова. Господин Райнингхаус вспомнил смешной случай, который рассказал ему как-то чернокожий боксер Джонсон, приехавший тогда со своим менеджером на знаменитый турнир в Рено, где одолел чемпиона Джеффриса. Старый Райнингхаус рассмеялся и сказал так же, как менеджер Джонсона тогда: «Подними ее! Сунь в перчатку – может быть, принесет удачу!»

Но молодой скрипач лишь с презрением пнул подкову.

Затем в гримерке, за две минуты до выхода, он вдруг задумчиво сказал: «Кто знает, может быть, мне все же стоило взять ту подкову». В тот вечер у него, безусловно, был успех, однако не такой громкий, о каком они оба мечтали.

Именно тогда у молодого скрипача появилась мания, из-за которой он впоследствии таскал с собой в сумке любой талисман, который только мог подобрать. У него были ржавые гвозди, четырехлистный клевер, маленькие «чертовы пальцы». Он носил золотые крестики, талеры со святым Георгием, кусочки нефрита, образки Девы Марии и маленьких деревянных Будд – он испробовал все, о чем только слышал, и выбрасывал обереги после каждого концерта. Ему не нужно было читать отзывы критиков на следующее утро: он сам хорошо знал, чего ему не хватило в тот или иной вечер. И маленькое божество, которое он использовал накануне, было с негодованием низвергнуто со своего трона.

Не то чтобы он безоговорочно верил в чью-либо помощь свыше. Свое доверие он испытывал на каждом божке по отдельности, стремясь найти самого благосклонного: ну а вдруг поможет? Гибкость убеждений, присущая молодости, – вот что это, по сути, было; гибкость убеждений вкупе с нетленной надеждой. Как музыкант, Хаген был чем-то болен – и делал все, чтобы распознать эту болезнь. В первые годы он лихорадочно работал в самых разных направлениях: оттачивал технику, изучал все области, стремился получить знания где бы то ни было, чтобы расширить свое понимание. Он был скромен, хорошо воспитан, привлекателен и добр от природы, и ему везло, что все признанные звезды музыки, с кем он был знаком, привязывались к нему и с удовольствием давали всевозможные уроки и подсказки, чтобы по возможности сгладить кочки на его пути. Он делал все, что только мог, следовал каждому совету, но ничто не помогало. А что было нужно на самом деле, – этого-то и не хватало, но никто не понимал, чего именно, и меньше всех – он сам.

Физически он был совершенно здоров, никогда не болел. Он подвергал свое тело любым нагрузкам, занимался разными видами спорта, даже теми, что могли представлять опасность для его рук. Во время каникул он посещал санатории один за другим, пробовал самые смелые курсы лечения, чтобы устранить проблему, которую ошибочно связывал с состоянием своих нервов. Но ничего не получалось – совсем ничего.

И все ж оставалась надежда: что-то где-то в какой-то момент исцелит его…

Шли годы, но ничего не происходило. Однажды – а потом снова и снова – ему пришла мысль, что женщина могла бы ему помочь. Но «большая любовь» помогла ему так же мало, как ржавый гвоздь или комар в янтаре.

– Вы знаете, – говорил господин Райнингхаус, – возможно, это было потому, что он был недоверчив и подозрителен с самого начала. Он не верил в святую силу любви! Все его истории с женщинами очень быстро заканчивались, и я даже думаю, что он выбрасывал их, как золотые крестики и счастливые монетки, сразу после концерта. Затем он постепенно выдохся. Не то чтобы его выступления были плохими, они оставались все еще достаточно интересными. Они оставались тем, чем были всегда, – успешными на одиннадцать частей из двенадцати. Но так не пойдет! Без той последней двенадцатой части – что толку от самой крепкой лестницы в рай, когда у нее не хватает верхней ступеньки?!

Надежда Хагена Диркса слабела. Она не погасла совсем, вспыхивая час от часу, но лишь на краткий миг, все реже и реже. В течение долгих месяцев он чувствовал, что никогда не сможет достичь высот, ради которых, казалось, только и стоило жить.

Так случилось, что война оказалась для него своего рода спасением, вырвала из этого порочного круга. Он сразу же записался добровольцем, смог несколько раз отличиться и вскоре стал офицером. Даже частые ранения не мешали ему снова и снова возвращаться на фронт. Затем он поступил на службу в авиационный корпус, успешно прошел обучение и вскоре прослыл одним из самых одаренных и смелых боевых летчиков. Примечательно, что во время вылетов он никогда не брал с собой ни один из своих талисманов, отрекшись ото всех верований, якобы приносящих удачу вместе со сменой фрака на солдатскую шинель. Раньше у него всегда в кармане был припрятан какой-нибудь амулет, а теперь – ничего. Все побрякушки, которые присылали ему на фронт поклонницы, он немедленно передаривал, частенько говоря при этом одариваемому: «Может быть, это полезно, я не знаю. Во всяком случае, попробуй». Когда его спрашивали, почему он не хочет попробовать сам, он только пожимал плечами. «Не хочу!» – был его ответ. И ни слова больше.

Однако это происходило не потому, что он вдруг возвысился над своими прежними суевериями. Он все еще, как всегда, верил в возможность таинственной помощи того или иного талисмана. Скорее всего, он намеревался испытать талисманы и исключить всякое магическое мошенничество с их стороны. Раньше – да, речь шла об искусстве! Но теперь – исключительно о его жизни. Поэтому его новая профессия была так предпочтительна; уже на третий год войны он сообщил своему старому другу о своем решении остаться в армии даже после заключения мира и никогда не возвращаться к сцене. Эта мысль настолько укрепилась в нем, что он упорно отказывался участвовать в любых концертах для Красного Креста или других благотворительных организаций.

Тем не менее он не изменял своей скрипке. Она сопровождала его по всем фронтам; он часто играл, когда у него возникало желание. Иногда для группы товарищей, но чаще всего – в одиночестве. То, что он выражал своей игрой, была жажда… и еще надежда.

Но эта последняя надежда, казалось, покинула его, когда был заключен мир. Армия была распущена, офицеры обивали пороги, чтобы хоть где-то найти себе место. Так делал и Хаген Диркс. Пел ту же песенку, что и другие: дайте только шанс проявить себя, тогда уж я покажу, на что способен. Но над ним смеялись: на одну должность претендовали десятки человек, а он был единственным, кто имел хорошую профессию и мог легко проводить день за днем. Даже шутку сочинили: «играючи» – и потешались.

Он искал и ничего не находил. Не оставалось ничего другого, как вернуться на сцену.

И вот пришла пора встать туда же, где стоял он пятнадцать долгих лет назад, с той лишь разницей, что тогда он был молод. Сегодня же…

Сегодня он играл, чтобы заработать на жизнь. Он жил так скромно, как это было вообще возможно, ограничивая себя во всем, чтобы как можно меньше выступать перед публикой. Его преимущества как серьезного музыканта вскоре принесли ему достаточные ангажементы – он был тем, кем был всегда: добротным вторым сортом. И в то же время его прежний досадный дефицит был все более очевиден.

Примерно в это же время, через два года после войны, он встретил Инге Астен. Он был с ней около восьми недель; была ли между этими двумя настоящая любовь, господин Райнингхаус не мог определить с полной уверенностью. Он полагал, по крайней мере, что для Хагена Диркса это было мимолетное увлечение, едва ли родившее более глубокое чувство. Здесь его исследования не увенчались в итоге почти ничем, но, с другой стороны, благодаря им все-таки обнаружился целый ряд интересных фактов об этой юной особе.

Фройляйн Инге Астен явилась в мюнхенский пансион богемы. Документов у нее не было; она бежала из Риги, когда там захватили власть большевики. Ее мать попала под шальную пулю на улице, отец и два брата были до смерти замучены в тюрьме. Она жила в Мюнхене продажей ювелирных украшений, как и многие другие бежавшие прибалты и русские в те годы. Она общалась с несколькими молодыми художниками и музыкантами, с которыми познакомилась в пансионе, в их числе был и Хаген Диркс.

Ее возраст явно не превышал двадцати лет. Она была чрезвычайно голубоглазой, чрезвычайно светлой блондинкой, с лицом цвета персика, присущим ее северной расе. Ничего из всего того ужасного, что с ней случилось, не отразилось на ее чертах, пусть даже она в глубине души хранила страшные воспоминания.

Она почти никогда не говорила об этом. Лишь с большим трудом дама, державшая пансион, выведала у нее детали: это было нужно для того, чтобы беженка имела как можно больше положительных данных, чтобы получить возможность остаться в Мюнхене на более долгий срок. Тогда молодая девушка в присутствии соответствующего должностного лица рассказала настолько ужасные вещи, что оба слушателя почувствовали дурноту. И все это без капли волнения, спокойно, просто и тихо… но так, что ни на миг не возникало сомнения в абсолютной истинности всех этих ужасов. Затем, когда хозяйка пансиона со своей протеже спускалась из полицейского кабинета на лифте, ей пришло в голову, что Инге Астен говорила только о судьбе своей семьи, их отношениях и дружбе, но не сказала ни единого слова о себе. Она сообщила только то, что видели ее глаза, но ничего сверх этого – ничего о том, что же случилось с ней самой. Она все же спросила ее об этом позже. Юная прибалтийка была очень молчалива; казалось, она отвечает, только чтобы не быть грубой со старой женщиной, которая проявила к ней дружеское участие. Из ее неопределенных ответов ничего нельзя было понять наверняка, но и бередить еще больше открытые раны не хотелось. Тем не менее у старушки сложилось явное ощущение, что произошедшее с ее протеже было гораздо хуже, чем все рассказанное чиновникам. Она поняла – по нескольким оброненным словам, – что девушку мучила и насиловала целая шайка мерзавцев. Это внезапное осознание было столь сильным, что она ясно увидела перед собой эту страшную картину и, не удержавшись, высказала свою догадку вслух, бурно и поспешно, а девушка лишь кивнула головой. Затем Инге Астен взяла ее за руку своей дрожащей рукой.

– Не спрашивайте меня! – взмолилась она.

Старушка кивнула и, прижав ее к себе, поцеловала. Она всхлипывала и плакала, а Инге утирала слезы с ее щек.

Марсель Оллэраунд связал их обоих вместе – Хагена Диркса и Инге Астен. Его звали не так; он использовал это имя только для варьете. Морис Бенедикт – так он называл себя в гражданской жизни, но все говорили, что он звался по-другому, когда прибыл несколько лет назад из Будапешта. Так или иначе, фамилия Оллэраунд[6] ему шла: он пытался усидеть на всех стульях. Он изучал медицину и даже сдал экзамены, ничуть, впрочем, не заботясь о практике. Он играл на полудюжине инструментов, дирижировал и сочинял музыку; ко всему еще рисовал, писал маслом, гравировал, сочинял стихи и пьесы. Также он проводил сеансы гипноза, но средства существования добывал в варьете – в роли мима. Со скрипачом их связывала дружба еще с войны, когда они оба были пилотами.

Однажды Диркс вручил ему освященный крестик, который прислала ему одна из поклонниц. Марсель был настроен скептически.

– Не возьму, – сказал он. – Ты уже дарил мне звезду Давида – а толку-то от нее!

– Хотя бы попытайся, в конце концов! – смеялся Диркс. – Каждый раз твой мундир превращается в лохмотья, но никто не может похвастать таким везеньем, как ты! Чудо, что тебя еще не пристрелили. Попробуй же – возможно, именно это тебе подойдет.

Марсель, ворча, забрал крестик. Тот день у него заладился, и с тех пор у него все всегда ладилось. Он больше никогда не вынимал крестик из жилетного кармана и приносил на нем священные клятвы.

Когда спустя годы он снова встретил скрипача в Мюнхене, то сразу заметил: что-то не так. Вскоре выяснилось, что именно.

– Так бывает, – смиренно заключил Диркс. – Чему быть, тому не миновать. Судьба!

– Судьба! – воскликнул Марсель. – Она – ветреная особа. Знавал я однажды одну такую – Инес ее звали. Великая шлюха… Могла взять у человека деньги и выставить прямо за порог. Но свое ремесло знала хорошо – сделала его почти искусством. У нее была лучшая в Европе коллекция японских порнографических гравюр; ее будуар поражал воображение. Не существовало самых диких извращений, какие бы там не практиковались, никогда не существовало большего распутства, чем у нее. Великая Инес…

– Ты думаешь, мне это интересно? – спросил скрипач.

– Погоди, – сказал Марсель, – это тебя заинтересует. – И он продолжал петь осанну жрице любви; рассказал о ее библиотеке, спальне и всем прочем. – Она единственная, кто работал, используя научный подход. Она два года служила секретаршей у Ломброзо и как бы не дольше у Крафт-Эбинга в Вене. Ее знали все психиатры Европы, многие отправляли к ней своих пациентов. Был у Инес такой бзик – исцелять хворающих.

– От чего? – спросил Диркс.

– Ты еще спрашиваешь! – ответил Марсель. – От потери мужественности – от чего же еще? У каждого психиатра приемная забита такими людьми, причем со многими из них они сами не знают, что делать. Такие зачастую молоды, совершенно здоровы физически, полны сил, но какие-то колесики дали сбой и больше не крутятся. Если причина может быть установлена, то помочь им легко… ну или объявить, почему излечение невозможно. Но если же совершеннейший сорванец здоров и силен и всю жизнь вертелся, как угорь в пруду, а потом вдруг замер, и парень ужасно хочет, но не может… Если это связано, в общем, с нервами, с неврастенией, с предполагаемой навязчивой идеей, тогда это – чистая лотерея. Но именно такие безнадежные случаи излечивала Инес. Это был ее конек и гордость. Она разговаривала с такими людьми часами. Затем запиралась, никого не принимала и ломала голову. И придумывала – уже на следующий день, но иногда на поиск решения уходили недели – какое-нибудь дикое безумие. Что-то совершенно невозможное, иногда смешное и абсурдное, иногда невероятно грязное, иногда почти по-детски наивное, но всегда что-то такое, после чего человеку казалось, что без этого не стоит жить. Уверен, эта женщина была в состоянии даже Абеляра сделать счастливым, однако в этом случае нам, разумеется, не удалось бы насладиться прекрасными посланиями к Элоизе[7].

Скрипач рассмеялся:

– Бог ты мой! До сих пор мои пассии на меня не жаловались! Я на самом деле не понимаю, зачем мне эта твоя чаровница!

– Не она! – прервал его Марсель. – В твоем случае она вряд ли тебе поможет. Но дело – в одинаковом результате. Возьмем мужчину – ты наверняка повидал сотни их за эти годы. Что-то не в порядке: внезапно или постепенно что-то прекращает функционировать. Иногда он смеется, иногда воет – зависит от типа его темперамента. Прибегает к помощи друзей, врачей. Мечется вокруг в поисках излечения. Пробует тысячу и одно средство. Глотает любые советы и любые лекарства – все более несчастный и отчаявшийся. И никто не может выяснить, в чем сбой. До тех пор, возможно, как появится некий фрейдист и приподнимет завесу, но я тебе говорю – я предпочитаю метод Инес. Метод психоанализа отнимает чертовски много времени, и я наблюдал всего несколько примеров исцеления, причем там все было уж слишком очевидно. Чем тебе это может помочь? Но эта Инес не беспокоилась насчет комплекса Эдипа и нарциссизма, у нее не было ни малейшего намерения искать сорняки в садах душ и выпалывать их. Она позволяла им расти, как они росли, чем буйнее, тем лучше. Она рыскала вокруг с волшебной палочкой и искала. Находила источник и рыла глубоко, позволяя воде фонтанировать и заставляя мертвый сад цвести вновь. Этот тайный источник иногда выглядел мрачно, часто был очень грязным и ядовитым, но кажется, что нечистоты, грязь и кровь были лучшими удобрениями. Так было всегда – он брал свое начало в самой душе и был для этого тела единственно верным средством. Теперь смотри: с твоим искусством что-то не так! У тебя все эти годы дела обстоят так же, как у того мужчины из моего примера, как у всех бедных парней, покинутых своей мужественностью. Ты смеялся и плакал. Работал, лечился, отравлял свою жизнь, бегал кругом, спрашивал совета. Ты злоупотреблял лекарствами до полного отвращения. Потом ржавые гвозди, нефрит, талеры, иконы – каждая несуразица тебе годилась; чего только не перепробовал! Ты измучился, одурел, отчаялся. И ничего не помогало, до этого часа – ничего! Не так ли?

Хаген Диркс вздохнул.

– Так и есть, – сказал он. – Ты знаешь такую Инес для обессилевшего скрипача?

Доктор Марсель Оллэраунд покачал головой:

– Может быть, может быть. Я знаю, как она работала. Как она сперва все обдумывала, как по памяти черпала из собственного опыта, скрупулезно сравнивала и изучала мелкие обстоятельства и как, подобно сомнамбуле, уходила в себя, глубоко погружаясь в какие-то непонятные мысли. Так она находила то, что напрасно искал легион всемирно известных профессоров, – горькое лекарство для своих больных.

– И ты, ты хочешь?..

– Да, я хочу этого! – Марсель кивнул. – Я хочу попробовать. Как ты знаешь, я не был посвящен в специальную практику Инес. Стань эти наполовину мужчины полноценными мужчинами – боже мой! – мне было бы в высшей степени наплевать. Но я думаю, что стоит приложить усилия, чтобы сделать из половины музыканта Хагена Диркса целое! И именно поэтому я буду стараться.

– Прекрасно! – Скрипач засмеялся. – Очень мило с твоей стороны. А с моей что-то требуется, как думаешь?..

Доктор Оллэраунд покачал головой.

– Нет, – тихо сказал он. – Достаточно того, что ты не находишь все это нелепым… Я не знаю, удастся ли. Но я попробую, нравится тебе это или нет.

Два дня спустя он представил своему другу Инге Астен.

– Она как-то связана с нашим экспериментом? – спросил скрипач.

Марсель ответил:

– Я не знаю. Может, да, может, нет. Впрочем, не бери в голову. Будь добр, сыграй для нее или подари пару билетов на концерт – она не может позволить себе их купить, но заслуживает подобного скромного спонсорства.

В тот же вечер он уехал на месяц в Гамбург, чтобы закончить свои гастроли мима.

Все это господин В. Т. Райнингхаус выведал у старой дамы, державшей пансион, у доктора Бенедикта-Оллэраунда, а также еще у некоторых людей, проживавших в пансионе и сыгравших свою роль в том или ином эпизоде.

Эти сведения во многом совпадали. То, что Инге Астен в целом жила очень тихо и уединенно, иногда за целую неделю выходила из комнаты, только чтобы поесть. Что всегда передвигалась, словно во сне, и вряд ли кто-то видел ее счастливой или слышал ее смех. Однако она с благодарностью принимала любое, даже незначительное приглашение – было похоже, что девушка снова и снова делала серьезную попытку заняться чем-то, то одним, то другим, чтобы как-то развеяться. Но это едва ли ей удавалось. Всего хватало только на короткое время, а затем она сдавалась.

Самым продолжительным периодом увлеченности, по словам старухи, стало время, когда ей нужно было безотлагательно уехать за город, чтобы восстановить здоровье; она предложила юной прибалтийке взять на себя руководство пансионом. Девушка справилась на славу. Отпуск был рассчитан на четыре недели, а за два дня до его конца Инге Астен вызвала ее срочной телеграммой. Ничего не случилось, все было в совершенном порядке – просто она не могла ждать больше ни дня, как объяснила девушка.

В остальном, однако, сведения расходятся диаметрально. Так, один молодой адвокат поведал ему, что не встречал женщины, имевшей бы такую инстинктивную неприязнь, даже отвращение к мужским прикосновениям. Это наблюдение подтверждала и хозяйка пансиона. Она часто замечала, что фройляйн Астен приходилось преодолевать себя, чтобы просто пожать руку незнакомому господину, которого ей представляли. Она не раз замечала, как девушка дергалась, вздрагивала и подпрыгивала, когда джентльмен касался ее самым невинным образом.

Однако одна молодая певица, напротив, утверждала, что все это ерунда. Ей было очень хорошо известно, что Инге Астен демонстрировала свою добродетель только в доме, а вне его пользовалась ею очень мало. Она время от времени посещала джентльменов, с которыми была едва знакома, без каких-либо серьезных отношений в дальнейшем. И, смеясь, назвала имена нескольких художников и актеров, которых Инге Астен одаривала своей любовью на условиях почасовой оплаты.

Доктор Бенедикт-Оллэраунд пожал плечами, когда господин Райнингхаус спросил, верит ли он в подобный факт биографии.

– Не вижу причин не верить! – высказался он. – Оба наблюдения могут быть вполне справедливыми, но в любом случае – не исчерпывающими. Ее беспрецедентное отвращение к физическому контакту с мужчинами не вызывает сомнений; я сам десятки раз наблюдал такое. Это легко объяснимо, если то, что она рассказала хозяйке пансиона, правда; у меня нет ни малейших оснований сомневаться в этом. Я предполагаю, исходя из имеющихся в нашем распоряжении намеков, что, напротив, это не связано с той ужасной сценой, которая стоила нашей доброй мамаше пансиона стольких бессонных ночей. Фройляйн Астен вполне могла пытаться помочь своим томящимся в тюрьме отцу и братьям, заключив с одним из тюремщиков более высокого положения своего рода пакт – возможно, для того, чтобы, по крайней мере, избегать остальных. Так могло продолжаться неделями, покуда господство сброда в Риге не рухнуло. Один из ее братьев, мальчик пятнадцати лет, действительно мог бы выйти из тюрьмы, но он умер, прежде чем она добралась до Кёнигсберга. Тем же, думаю, объяснимо и другое – соседствующее с неприязнью к мужчинам и дающее о себе временами знать желание отдаваться почти незнакомым и нелюбимым людям, на грани нимфомании. Ее отношения с Хагеном Дирксом – дело туманное, тут вступают в игру предположения, а не факты. Я оставил их в тот же вечер, когда познакомил друг с другом, и отсутствовал в течение шести недель, а когда вновь увидел фройляйн Астен, Хаген Диркс уже покинул Мюнхен. Но, безусловно, она его любила – да, он был единственным мужчиной, которого она когда-либо любила. С другой стороны, у меня есть твердое убеждение, что именно по этой причине она не бросилась ему на шею. Не знаю, насколько Инге была способна на великую любовь, но она, конечно, очень хорошо понимала, что тело, которое она частенько предоставляла в пользование на студенческих квартирах и в художественных мастерских, едва ли стало бы великим подарком для человека, которого действительно любишь. А она любила людей, подобных музыканту Хагену Дирксу, – тех, в чье великое искусство твердо верила. Когда я представил ей Хагена, это было, конечно, не только ради нее самой, это был своего рода всплеск сострадания. Что же касается Хагена, у меня было ощущение – правда, очень расплывчатое и неопределенное, – что эта женщина могла бы ему помочь, хотя бы один раз. Я чувствовал, что в их судьбах было какое-то странное сходство, и счел, что они каким-то образом могу гармонировать. Вот только я позабыл, что, когда фройляйн Астен действительно влюбилась в него, как раз эта любовь ко всем кровоточащим ранам в ее душе добавила новую, саднящую сильнее других.

На самом деле Инге Астен в беседе, которая, кстати, была последней, которую она вела с Марселем Бенедиктом и вообще с кем-либо, не выдала ни малейшего из секретов своей сильной привязанности к скрипачу. В то же время она открыто высказывалась о том, что он вряд ли разделяет эту любовь. Хаген Диркс был очень любезен и добр к ней – эти несколько недель были лучшими в ее жизни. Тем не менее она знала, что его чувства к ней были не похожи на ее чувства, он был не совсем безразличен, но это была только теплая дружба… Весь разговор вращался вокруг личности скрипача. Она задала уйму вопросов, и доктор Бенедикт охотно давал ей информацию. Он рассказал ей о гротескной трагикомедии его музыкального дара и не забыл обо всех маленьких волшебных средствах, которые Хаген теперь последовательно презирал, опробовав все по очереди. Он вытащил золотой крестик, который подарил ему Хаген, который ему самому сослужил такую хорошую службу.

– Вы верите в его силу? – спросила девушка.

– Верю? – Он засмеялся. – Что за вопрос? Порой я пренебрегаю им, но порой мне кажется, что в целом мире нет лучшего средства для исцеления и защиты. – Потом Марсель поделился с ней тем, как поведал Хагену Дирксу о методе своей старой подруги Инес. Ум, Вера, Опыт – триединый ключ к счастью…

Он поделился с ней всем этим – но потом…

Портье «Гранд-отеля» бросился догонять Хагена Диркса, когда тот вышел на Кертнер-ринг, чтобы поехать на свой концерт, и вручил ему срочное письмо из Мюнхена.

Там были только три строчки:

«Я прошу тебя носить в кармане вечером во время концерта то, что я приложил к письму. Не открывай, пока не получишь от меня известий. Марсель».

«Приложение» было тщательно и плотно завернуто в белую бумагу. Хаген Диркс положил письмо обратно в конверт, убрал в карман. Вскоре он совершенно о нем забыл.

Но он вспомнил о нем на следующее утро – после того, как этот концерт принес ему огромный успех и сделал его за несколько часов одним из лучших скрипачей века. Он почувствовал триумф, когда только прижал свою скрипку к подбородку, и твердо знал уже после первой сыгранной пьесы, что добился своего. То был великий и очень странный опыт – его дар свыше вдруг заиграл красками и стал по-настоящему принадлежать ему, сделался неотъемной частью. Публика неистовствовала. Его не отпускали со сцены, требовали еще и еще. Он играл неустанно, он мог играть всю ночь. Он выходил на бис раз за разом; а когда притушили свет, чтобы заставить публику выйти, они все равно кричали ему «Еще!» – и он играл в темноте. Потом его чуть не разорвали на куски в гримерной.

Он не знал, как добрался до дома, но проснулся в своей постели. Начав припоминать вчерашнее, он вспомнил и письмо Марселя Бенедикта. Телеграфировав тому об успехе, он попросил немедленных разъяснений. Чтобы их получить, потребовалось четыре дня, в течение которых у него состоялось еще два концерта, оба с тем же оглушительным успехом.

Потом пришло письмо из Мюнхена. Хаген прочел в нем:

«Дорогой друг!

Я обещал тебе помочь. В том, что это удалось, лишь малая часть моей заслуги. Теперь можешь достать вещицу из бумаги: это не что иное, как маленький кусочек желтого шелкового шнура, небольшой отрез веревки, на которой фройляйн Инге Астен повесилась двенадцать дней тому назад. Я просил тебя не разворачивать бумагу, потому что хотел посмотреть, окажет ли эта вещь предполагаемое мной воздействие в том случае, если ты не будешь иметь ни малейшего представления о том, что на самом деле носишь в кармане.

Я встретил фройляйн Инге Астен после моего возвращения в Мюнхен – в пансионе, где снова остановился, – и пригласил ее на обед. Мы обедали в „Одеон-баре“, говорили только о тебе – это единственная тема, которая, казалось, ее интересовала. Я даю тебе слово, что говорил с ней вообще без каких-либо намерений и уж точно без внушений. За поступок свой в ответе лишь она сама. Проводив ее домой и попрощавшись с ней перед дверью в ее комнату, я не имел ни малейшего представления о том, что вот-вот про изойдет – не вини меня ни в чем, прошу! Да, мы говорили о тебе. То есть я говорил, она слушала. Ее интерес к тебе и твоей игре был действительно глубоким – думаю, она тебя сильно любила, – так получилось, что я перед ней изобразил, каким ты был музыкантом и человеком, и подробно рассказал о твоем „дефиците“, который отравлял твою жизнь. Я сказал ей, что обещал помочь, поведал о методе моей старой приятельницы (обещание, которое, кстати, я не сдержал, и метод, который не применил) – Вера, Ум, Опыт.

А потом вдруг это случилось. Я сказал ей, что ты испробовал все обереги – образки Девы Марии, морских коньков, нефритовые осколки, – и тогда она спросила: пробовал ли ты когда-нибудь веревку повешенного? Я не знал, был ли такой случай, но сказал – да! Но от этого было так же мало пользы, как от всего остального. „Нужна более личная связь, – сказал я, – иначе чуду не бывать! Мой крестик помог мне, возможно, лишь потому, что Хаген дал мне его! Зачем ему веревка, на которой повесили какого-то человека, которого он никогда не знал? Если кто-то будет повешен для него, и только для него, и только для того, чтобы эта веревка принесла ему наконец счастье, которое он напрасно искал столько лет…“

Я продолжал разглагольствовать без малейшего беспокойства. Я также никоим образом не заметил, чтобы мои слова произвели на нее какое-то особое впечатление. Она оставалась спокойной, как раньше, и мы продолжали болтать еще часа два. Потом пошли домой, я лег спать и не допускал ни малейшей мысли о том, что мои слова послужат причиной тому, что через пару комнат по соседству красивая молодая женщина пожертвует ради тебя своей жизнью.

Ее нашли на следующий день. При ней было письмо старушке – хозяйке пансиона, в котором она трогательно просила простить ее за причиненные неудобства. Она привела комнату в идеальный порядок, и, между прочим, там было достаточно драгоценностей, чтобы прожить еще года два. Она не объяснила причин своего поступка. Ее пожеланием была кремация, а все свое имущество она оставила старой хозяйке пансиона. Для тебя, а равно и для меня – ни слова.

На этом, дорогой друг, все. Я не знаю, как предмет, посланный тебе, помог… какая, в сущности, разница. То, что у тебя есть сейчас, всегда было: ничто не может выйти из человека, что не было бы в нем заложено. Закрытая дверь теперь распахнулась…

Твой Марсель B.»

Хаген Диркс на следующий день отправился в Мюнхен. Он не встретил там своего друга: тот был снова на гастролях мима. Но он говорил со старушкой и получил у нее урну с прахом Инге. Сначала та ни в коем случае не хотела расставаться с ней; только когда скрипач пообещал оплатить обучение ее единственного племянника, бедного юнца, только что окончившего гимназию, она подумала, что не в состоянии отклонить это предложение, и согласилась. Урну Хаген Диркс поместил в банк на хранение, однако через несколько недель забрал, едва вернулся из своего первого короткого гастрольного турне. Примерно в это же время он приобрел небольшое имение на Нижнем Рейне; туда он перенес все свое имущество, а урну поставил в саду на низком постаменте, среди густой жимолости.

Следующие три года скрипач проводил по два месяца в этом поместье, и всегда это были август и сентябрь. Он нигде не бывал, не виделся ни с кем, за исключением женщины средних лет, ведшей его хозяйство. Это была одинокая, обездоленная вдова его первого учителя музыки, который был убит на войне. Она пришла к нему в гримерную с просьбой о помощи как раз в то время, когда он приобрел имение, и он сразу же нанял ее. Адрес имения знали только его агенты, у которых был строгий приказ исключать посещения. В начале октября он выходил – и снова принадлежал миру.

Он оставлял экономке достаточно денег, чтобы в его отсутствие вести домашнее хозяйство. За это время она всегда получала от него только одно письмо, которое каждый год повторялось слово в слово:

«Дорогая фрау Вальтер!

Не забывайте заботиться о саде. Там должно цвести много цветов. Возьмите небольшую горстку пепла из урны и посыпьте все клумбы.

С уважением, ваш Х. Диркс».

Это письмо регулярно приходило весной; фрау Вальтер добросовестно следовала его указаниям. И цветы цвели…

Каждый день Хаген Диркс выходил в сад. Не в какой-то определенный час – как правило, во второй половине дня или вечером. Иногда рано утром и один-два раза точно в полдень, при самом ярком солнечном великолепии. Он выходил туда – и играл.

Иногда он вставал лунной ночью. Брал свою скрипку, подходил к окну – и играл так, чтобы было слышно в саду.

Вдова музыканта Вальтера не задавала вопросов. Она знала Хагена Диркса еще маленьким мальчиком, добрым и дружелюбным, и понимала, что это одинокое поместье, эта урна в цветущем саду и эта игра на скрипке были чем-то, что принадлежало только ему, во что она не должна была вмешиваться. Они, бывало, разговаривали, но только этот обряд поклонения посредством музыки никогда ими не упоминался. Когда он играл, вдова не показывалась, таясь за занавеской у окна, слушая тихо и взволнованно. В свое время она тоже посещала консерваторию, да к тому же долгих двадцать шесть лет пробыла супругой оркестрового скрипача, поэтому хорошо знала все произведения, которые он играл. Она не раз слышала их в исполнении виртуозов; но то, чему внимала она в эти летние недели… ах, это было совсем другое.

Иногда он играл Венявского, и летний вечер был так мягок. Минорные аккорды мазурок, полонезов и романсов ласкали ветви, и все ароматы сада покачивались в плавном хороводе; налетала неясная, лирическая тоска…

В другой раз она слушала, как он играет Боккерини, а затем концерты Моцарта. Как благодарность за прошедший день или за жизнь… Весело и беззаботно жужжали блестящие, будто бы отполированные, бронзовки.

Однажды в полдень, перед грозой, когда зной был плотным, как туман, он играл Иоганнеса Брамса. А сразу после него – венгерские танцы.

Он играл каждый день, иногда по ночам. Играл Верачини, Джакомо ди Парадизо, Джеминиани. Играл «Чертову трель» Тартини, и фрау Вальтер казалось, что два зеленых глаза загорались тогда в зарослях…

Палестрина, Орландо ди Лассо… потом снова Шуберт. Пьеса за пьесой, бесконечно бьющий музыкальный ключ. Женщина за занавеской складывала руки в молельном жесте – и сидела так долго, неподвижно; слезы катились у нее по щекам. Они не умирали, эти звуки – они продолжали жить в тихом воздухе.

Он играл Шпораи Мендельсона, а также фантазии Шумана. Но только глубокой ночью он играл Бетховена – всегда из открытого окна. Сначала романсы, потом – концерты ре мажор. Она подумала: нет на свете больше человека, который бы смог так сыграть адажио соль диез… «Теперь он один, – думала она, – теперь он там, со своим божеством. Лишенный земной оболочки, покинувший мир».

И цветы больше не осмеливались источать ароматы. И Рейн затаивал дыхание. И тем быстрее наступало время, когда он должен был снова уехать, туда – в шумный мир, тем всем хотелось Баха.

Однажды он вышел в сад ночью. Остановившись в паре шагов перед постаментом с урной, он поднял свою скрипку. Звуки фуг и сонат вплелись в лучи лунного света, слагая прозрачный, как горный хрусталь, храм, чей свод возносился все выше и выше в небо, и вот – затмил его. Хаген играл «Чакону», и внимавшие ему цветы понимали, что он воспевал ее горе, ее радость. Он играл «Воздух»[8], и цветы переставали существовать, от них оставался лишь сладкий аромат, содержащий в себе ее душу, чистую душу мертвой женщины… и душа эта была счастлива. Под звуки скрипичных концертов душа воспаряла вверх – таково было великое покаяние, которое скрипач приносил божеству. И Бог всех миров и всех вечностей целовал эту милую душу – и скрипка ликовала.

Ликовала – это было прощение. Ликовала – это было освобождение…

Так играл Хаген Диркс.

Вот что выяснил старый Райнингхаус, вот что он рассказал своим друзьям. Но одно небольшое обстоятельство было ему неизвестно – то, что скрыл доктор Марсель Бенедикт-Оллэраунд. Он упомянул о нем позже – человеку, написавшему эту историю.

Вот что это было.

Когда мюнхенская полиция изъяла тело фройляйн Астен, то забрала и веревку. И как бы ни хлопотал доктор Бенедикт, чтобы вернуть ее, у него ничего не вышло: ее либо потеряли, либо нашелся другой охотник. Тогда он отрезал кусочек совершенно безвредного и ни в чем не повинного желтого шелкового шнура – и отослал его своему другу.

Вот так.

Тифозная мари

В этой каморе в сердце пребывает господин всего, владыка всего, повелитель всего. Он не делается больше от хорошего деяния, не становится меньше – от плохого.

Брихадараньяка-упанишада.

Четвертая глава, четвертая брахмана, 22

В зале царил полумрак. Окна были закрыты плотными шторами, столы – сдвинуты вместе. Благодаря накинутому поверх зеленому покрывалу создавалось впечатление, что это один большой стол, за которым сидели шестеро: Эрвин Эрхардт, Зигфрид Левенштайн, граф Тассило Тхун, Вальтер фон Айкс, Ганс дель Греко и Рандольф Ульбинг. Седьмое место пустовало.

Интерьер комнаты дополняли высокое кожаное кресло и стоящий рядом маленький столик. Кто-то предусмотрительно поставил на него пепельницу и положил пачку сигарет и коробок спичек.

Шестеро ждали. Они не говорили. Только бодрый джазовый ритм, доносившийся в эту комнату из отеля «Кармен», нарушал тишину.

Зигфрид Левенштайн. Адвокат. Лет сорока. Еврей, но все же больше рейнландец. Уже четыре года офицер. Обладатель ордена Pour le Mérite[9].

Рыцарь Ганс дель Греко. Уроженец Триеста. Отставной лейтенант военно-морских сил Австро-Венгрии. Теперь он получает пособия из Рима и пытается восстановить свой дом, который был разгромлен итальянцами.

Тассило Тхун. Чешский граф пятидесяти лет. Он постоянно хлопал своими бледно-голубыми глазами. Губы его дергались.

Доктор Эрвин Эрхардт. Промышленник с Рейна. Инженер и изобретатель. Очень богатый и очень элегантный. Смуглый, атлетичный.

Рандольф Ульбинг был его полной противоположностью. Невысокий и тучный. С белой шевелюрой и ухоженными ногтями на мясистых руках. Он был главой фамильных домов-предприятий в Гамбурге и Нью-Йорке. Поскольку он являлся гражданином Америки, его миллионы были под надежной защитой.

Барон Вальтер фон Айкс. Художник. Жил в Мюнхене. Лицо его имело какой-то землистый оттенок, хотя ему не было еще и тридцати.

Шестеро ждали. Курили. Пили. Молчали.

Наконец дверь открылась. Вошел полковник Лионель Терсби. Едва заметный шрам на левой щеке напоминал о буйной студенческой поре. Лоб же его был рассечен жирным пунцовым шрамом, полученным во Фландрии. В черных глазах горел огонь.

– Она пришла! – провозгласил он.

В комнату вошла женщина – высокая и стройная. Полковник закрыл за ней дверь и вынул ключ. Не проронив ни слова, он указал ей на кресло; сам же направился к столу, положил ключ перед адвокатом, занимавшим место посередине, и сел на пустующий стул у окна.

Женщина не двигалась.

– Почему вы заперли дверь? – возмутилась она. – Меня собираются удерживать здесь силой?

Доктор Левенштайн кивнул:

– Весьма вероятно.

Женщина шагнула вперед:

– Это похоже на трибунал. Возможно, вы хотите судить меня?

И снова адвокат кивнул:

– Весьма вероятно.

Теперь ей стало смешно.

– Прошу, – примирительно сказала она. – Я в вашем распоряжении, почтенные. – Она опустилась в кресло, закинула ногу на ногу и зажгла сигарету. – Итак, господа, я сгораю от любопытства.

Адвокат пристально посмотрел на нее. Последний раз он видел ее семь лет назад, и она совсем не изменилась с тех пор. Даже самую малость не постарела. Она непринужденно покачивала своей изящной ножкой в серой туфельке с заостренным носком. Серыми тонами переливались ее платье и шелковые чулки. На темно-фиолетовой глади испанской шали, покрывающей плечи, едва заметно, почти сливаясь, пестрели вышитые цветы. В руке она сжимала длинные перчатки из тонкой кожи и расшитый бисером ридикюль. Все ее тело источало здоровье, на щеках играл бронзовый румянец. Длинная нить из белого жемчуга украшала шею. Тонкий жемчужный ободок, опоясывающий голову, удачно контрастировал с темными локонами. Только на кольце поблескивала черная жемчужина. Возможно, сама она и не была красавицей, но создавалось впечатление, будто у нее была очень красивая сестра. Только ее глаза были странными. Золотисто-карие, с примесью зеленого и белого, как у лесной ведьмы.

«Сколько же ей лет?» – размышлял адвокат. Этим утром он видел ее на пляже в черном купальном костюме. Не каждая женщина может похвастаться такой роскошной фигурой. Определенно, ей больше сорока, думал он, возможно, пятьдесят или даже больше. Но каждый, кто с ней встречался, дал бы ей не более двадцати пяти. Поразительно.

Мари Стуйвезант стряхнула пепел.

– В самом деле, господа, – спокойно сказала она, – если ни один из вас не желает мне разъяснить, что все это значит, я не смогу оценить шутку. Тем более что сегодня я не в том настроении, чтобы шутить. Я получила сообщение, которое меня крайне раздосадовало.

Адвокат взял со стола телеграмму:

– Полагаю, речь о том, что юный доктор Терхуне застрелился в Цюрихе. И скоро вы поймете, сударыня, что собрались мы здесь вовсе не шутки ради.

Мари Стуйвезант прервала его:

– «Сударыня»? – Она одарила его улыбкой. – Не так уж много времени прошло, с тех пор как мы были друзьями. Куда подевалась твоя пышная шевелюра? Прошу, ответь же мне наконец, что значит весь этот спектакль? Видишь ли, я совсем растеряна. Что бы вы ни замышляли, я знаю об этом давно. Зимой в Вене я была в Опере и встретила там графа Тхуна. Во время нашего разговора я обмолвилась, что пока не решила, куда мне податься весной. Спустя два месяца он пишет мне. Советует отправиться на остров Бриони. Там я определенно нашла бы все, что мне тогда было нужно: отдых и лучшее общество. Смогла бы при желании полностью уединиться или отдаться веселью, танцам и музыке. И… и… да, в общем, все. И через четыре недели он снова пишет мне и спрашивает, получила ли я его последнее письмо и планирую ли теперь отправиться на Бриони. Действительно, в сущности, я решилась, хотя такое внимание было совсем на него не похоже и потому вызывало кое-какие подозрения. Безусловно, его совет был очень полезен, и я была ему чрезвычайно благодарна. И первый человек, которого я встретила здесь, в Моло, Оберст Терсби, рассказал мне, что он только завершил миссию в Риме и теперь проходит здесь лечение. Но он не сказал мне, что знал, будто я приеду сюда. А потом, спустя еще пять дней, приехал дель Греко, и сегодня, как раз по прошествии двух недель с моего прибытия, вы все собрались здесь. И, совершенно очевидно, из-за меня, не так ли, Зигфрид?

Адвокат кивнул:

– Совершенно верно.

– Благодарю вас, – сказала красивая женщина. – Это, безусловно, очень лестно. Но теперь мне кажется, что едва ли есть хоть один из вас, с кем бы мы раньше не ссорились по пустякам. И все же, на мой взгляд, это в некоторой мере странно, что вы заперли меня здесь. Выходит, вы преследуете меня. Для гостиницы это, несомненно, хорошо. Сразу семь гостей!

– Их могло бы быть и семьдесят, и намного больше! – сказал доктор Левенштайн. – Мужчин и женщин. Мы в каком-то смысле представляем интересы других.

– Что-то вроде встречи директоров, – усмехнулась Мари, – где господа представляют голоса отсутствующих акционеров! По всей вероятности, я каким-то образом навредила вашему досточтимому обществу, и потому вы, осмелюсь заметить, в довольно странной манере вынудили меня предстать перед вашим судом! Поэтому начинайте свою речь, господин председатель!

– В этом году, госпожа Мари Стуйвезант, – парировал адвокат, – повсюду в мире что-то случается – скорее благодаря силе, чем справедливости. Если бы мы действительно намеревались удерживать вас силой, едва ли мы заботились о том, чтобы все проходило настолько благопристойно. Вы поймете это. Главное, что вы здесь, и мы можем высказать вам то, что должны. И что касается нас семерых, я почти уверен, что мы представляем все общественное мнение – или, по крайней мере, всех тех представителей общества, которые так или иначе взаимодействовали или будут взаимодействовать с вами. Я настойчиво прошу вас, госпожа Мари, терпеливо нас выслушать. Мы полагаем, что можем рассказать вам про вас то, чего вы сами не знали или знали, но воспринимали в не совсем правильном свете. Конечно, у вас будет возможность отвечать и защищаться. – Он открыл лежащий перед ним кожаный портфель и вынул несколько бумаг. – Именно это письмо, – продолжал он, – подтолкнуло нас к действию. Около года полковник Терсби обсуждал его с доктором Эрхардтом, который до этого обсуждал его со мной.

Женщина повернулась к англичанину:

– Должно быть, вы меня очень сильно ненавидите, полковник!

– Несомненно, – ответил англичанин. – Вы довели до самоубийства двух моих братьев и сестру. Вы превратили мою жизнь в ад. О да, я ненавижу вас!

Мари Стуйвезант пожала плечами:

– Продолжайте, Зигфрид!

– Должен вам признаться, что мы очень долго размышляли над тем, как нам быть. Привлечь внимание властей? Едва ли возможно. Самим выступить в роли психиатров и судей, чем попытаться освободить общество от вас? Однако очень быстро мы отказались от этой идеи, поскольку, несмотря на то что зараза под названием «Мари Стуйвезант» распространилась почти по всему миру, едва ли где-нибудь найдется надежное средство от нее. Поэтому мы решили действовать иначе. Нас всех здесь объединяет то, что каждый из нас знал сам или слышал от других, знавших вас, о случаях вашего исключительного влияния на людей через ваши картины и ваши книги, которое нанесло им особенный вред. В течение этого года во всех уголках Европы и Америки – и я должен сказать, что информацию мы собирали по всему миру, – выявлено свыше сотни скрытых случаев пагубного воздействия Мари Стуйвезант. И хотя это, конечно, далеко не полный список, он настолько огромен, что и его более чем достаточно, чтобы вам – потому что только это имеет значение, – вам, госпожа Стуйвезант, обрисовать полную картину того, что значит для общества ваше существование.

Он достал из портфеля тетрадь и передал ее сидевшему справа художнику.

– Это, – пояснил он гостье, – история вашего друга, молодого врача, доктора Рамона де Айала.

Госпожа Мари перебила его:

– Этот господин вовсе не был мне другом. Он просто от случая к случаю посещал мою мастерскую в Севилье во время войны. Он был там всего два или, может, три раза. Но не более того. Мне тогда нужен был кокаин, и он мне его доставал.

– Вот именно, – подтвердил доктор Левенштайн. – Юный испанец доставал вам то, что вам было нужно. Но досадно то, что он и сам стал употреблять кокаин.

– Однако я его к тому не склоняла, – отмахнулась гостья.

– И это тоже верно, – согласился адвокат. – Но как пишет дон Рамон, он, видя, как на вас действует кокаин, начал принимать его и сам. И впал в зависимость. Теперь он находится в психиатрической лечебнице. Он неизлечим. От него же мы узнали одну весьма интересную историю о Хорхе Квинтеро, которая может послужить очень меткой метафорой для вас. Похожие случаи о носителях болезнетворных микробов уже случались и раньше, но именно этот дает особенно простое разъяснение. Так как для нас будет вполне достаточно лишь в общих чертах изложить факты, я сделал краткое описание. Будьте добры, прочтите, барон!

Вальтер фон Айкс прочел:

– Хорхе Квинтеро родился в 1882 году в Ронде, Андалусия. Сын фермера. В ходе военной службы некоторое время пребывал в Марокко вместе со своим полком. Именно в это время, как было позднее установлено, несколько солдат заболели тифом, и после их возвращения в Малаге вспыхнула настоящая эпидемия. Первое время после окончания военной службы Квинтеро подрабатывал в разных крестьянских дворах в Вега-де-Гранада. И на каждом новом месте обитатели двора заболевали тифом. В то время для обычных людей подобное было настолько выходящим за рамки, что Хорхе, добродушный, отзывчивый, работящий и к тому же красивый парень с задатками всеобщего любимца, воспринимался окружающими как разносчик несчастья. Тогда он устроился санитаром в госпитале Гранады. Во время военной службы он проходил специальное обучение. Не прошло и двух недель, как в госпитале вспыхнула эпидемия тифа, жертвами которой стали не менее пятидесяти четырех человек. В результате госпиталь временно закрыли, а сотрудников уволили. Хорхе постоянно менял место работы в Гранаде, Хаэне и Севилье. И каждый раз окружающие его люди заболевали тифом. Наконец он снова устроился медбратом в госпитале Севильи, где ни один из врачей не имел ни малейшего представления о его прошлом. Спустя несколько месяцев в госпитале вспыхнула эпидемия тифа, о масштабах которой в Севилье и не слышали раньше. Количество жертв достигло почти четырнадцати сотен. Подозрение пало на Хорхе после одного случая: крестьянка из Гранады узнала в нем своего бывшего слугу, который, как она полагала, принес смерть в ее дом. Ее муж и двое детей умерли от тифа. Эта несчастная женщина так голосила и в госпитале, и на улицах, что в конце концов ее взяли под стражу. Во время допроса она обвиняла Хорхе. В ходе расследования все подтвердилось. Довольно скоро была восстановлена вся история о бесконечных несчастьях, и Хорхе сам охотно рассказал о том, где он раньше служил. Оставалось только допросить местных жителей этих краев. Первым делом Квинтеро арестовали и заключили в одиночную камеру, но очень скоро его пришлось освободить за неимением веских оснований. Тогда с его же согласия его поместили в клинику для постоянного наблюдения. Эта добровольная изоляция, во время которой его изучали лучшие бактериологи в Испании, продолжалась восемь месяцев. Но потом его все равно пришлось отпустить из-за непрерывного давления общественного мнения и нападок со стороны местной прессы. И, несмотря на строжайшие меры предосторожности, происходили новые случаи заражения. В этой клинике от тифа умерли семь пациентов и один молодой врач. Будь в Испании какой-нибудь островок для прокаженных, его бы непременно отправили туда, независимо от того, справедливо это или нет! Однако пришлось просто оставить его среди людей. Тогда в Испании проживал старый отец-иезуит Дон Хосе Ойос, известный повсюду своей мудростью. Возможно, ему бы удалось найти выход. Он прибыл в Севилью, нашел несчастного Хорхе Квинтеро и…

Здесь доктор Левенштайн перебил его:

– Благодарю вас, барон. Мы хотели бы вернуться к финалу этой истории позднее.

– Как жаль, – вздохнула Мари Стуйвезант. – Именно финал меня больше всего интересует! Сама история мне давно известна. Ее обсуждали по всему городу. Но я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, господа. Этот ваш Хорхе был, а возможно, является и по сей день носителем тифа. Каждый, у кого нет иммунитета к этому заболеванию, рискует жизнью. И я в вашем понимании кто-то вроде разносчика тифа, который поражает душу. И эта разновидность гораздо опаснее той, что носит в себе фермерский сын из Андалусии. Я права?

– Верно! – кивнул адвокат. – И мы ощущаем себя тем самым отцом-иезуитом, которому удалось найти спасение в случае Квинтеро. Он начал с того, что заставил бедного парня до конца осознать, какую разрушительную силу тот носит в себе, поскольку после всех бесед с врачами он этого так и не понял. То же самое мы хотим попробовать с вами, госпожа Стуйвезант. Мы собрали здесь подтверждающие материалы, и я убежден, что в каждом конкретном случае вы подтвердите нам, что все перечисленное до мельчайших деталей – правда. Кажется, существует определенное количество людей, которые обладают природным иммунитетом к тифу, даже без вакцинации. К несчастью, от вашей заразы пока не изобрели вакцину. И даже если найдутся люди, невосприимчивые к каким-то вашим порокам, уж простите мне мою прямоту, едва ли это убережет их. Ведь грехи, которые вы распространяете как болезнь, неисчислимы и многообразны. Из тысячи существующих пороков с трудом можно найти хотя бы один, к которому вы не причастны. Теперь вы и сами видите, что Квинтеро был опасен только тифом. Вы же являетесь разносчиком свыше сотни заболеваний, каждое из которых намного опаснее тифа. – Он остановился, прокашлялся, взял графин с водой и наполнил стакан.

Мари Стуйвезант рассмеялась:

– И с каких пор вы пьете воду, Зигфрид?

Адвокат поднес стакан ко рту, но тут же снова поставил его на место:

– С тех самых пор, Мари, как я попытался порвать с вами! С тех самых пор, когда после восьми курсов лечения в трех санаториях я наконец-то излечился от пьянства, в котором я благодаря вам погряз, казалось, безвозвратно. С тех самых пор!

– Ты кое-что забыл, – сказала женщина в сером. – Ты ведь еще тогда, когда мы только познакомились, уже любил приложиться к стакану. Не так ли?

– Да! Да! – выпалил адвокат. – Конечно, я любил выпить! Как и любой порядочный студент! Но только из-за вас, из-за вас одной, я стал настоящим пьяницей!

Мари Стуйвезант отложила свою сигарету:

– Но теперь ты исцелен, тем лучше! Однако я не понимаю, почему мне нельзя выпить бокал вина. Вы ведь не откажете мне в этой мелочи, господа? – Она бросила взгляд на зеленый стол. – Господин дель Греко, перед вами стоит белое вино. Не нальете мне бокал?

Мужчина подскочил, поставил стакан на ее столик и наполнил его. После чего поставил бутылку рядом.

– Прошу вас, – пробормотал он и вернулся на свое место.

Женщина торжественно подняла бокал.

– Ваше здоровье, доктор Зигфрид Левенштайн! – промурлыкала она. – Думаю, что эти изменения пошли вам на пользу! Потому что тот, кого я знала раньше, никогда не стал бы судить меня со стаканом воды!

Уже второй раз адвокат схватился за стакан и поднес его к губам. Он сделал глоток и со звоном опрокинул стакан обратно на стол. Он неотрывно смотрел на женщину и кусал губы.

– К черту, – прошипел он, – к черту.

Молниеносным движением он схватил бутылку красного вина, стоявшую перед его соседом, графом, наполнил бокал до краев и залпом осушил его.

– Надо же, – насмехалась Мари Стуйвезант. – Вот это да.

Не говоря ни слова, доктор Левенштайн отодвинул свой портфель вправо, и банкир Ульбинг взял его.

– Мы подошли к нашему исследованию с разных сторон, сударыня, – начал он. – В то время как мы собирали информацию обо всех бедах, которые вы принесли в этот мир, мы также старались отыскать факты, которые будут свидетельствовать в вашу пользу, и собрать их насколько возможно больше. Это было поручено мне, так как господа сошлись во мнении, что поскольку я по природе своей довольно скептичен, то смогу отличить просто блестящую монету от чистого золота. Кроме того, у меня были все основания добавить немного хорошего о вас. Вы, сударыня, как вы, наверное, помните, приобщили меня к одному методу денежных операций, который, скажем так, не вполне соответствует традициям банков Ульбинга.

Она перебила его:

– Вы утомляете меня! Вы ведь знаете, что я ничего не смыслю в денежных операциях. Точно так же вы утомляли меня несколько лет назад в Гамбурге своими скучными лекциями о всевозможных комбинациях и вероятностях, заставляя меня против моей воли все это выслушивать. Лишь по случаю сказала я вам, что ваши рассуждения о деловой этике кажутся мне совершенно детскими. Что каждый богатый человек, по моему мнению, заполучил свои богатства обманом, что каждый в таком случае является мошенником, лжецом, шарлатаном и вором. Одним из них точно. И что, несомненно, только таким способом можно в конце концов заставить деньги других стекаться в твой карман. Только такой человек должен, по крайней мере, быть честным с самим собой и не пытаться постоянно, как вы это делали, обмануть самого себя и извиняться перед всем миром за каждый награбленный миллион, будто вы не имеете отношения к его появлению. Все это были просто теории. Я не имела ни малейшего представления, какое дело вы провели, и совершенно точно сама не заработала на этом ни геллера.

Рандольф Ульбинг кивнул:

– Да, именно так все и было, сударыня! Но я очень долго размышлял над тем, что вы сказали, и пришел к заключению, что рассуждаете вы в правильном ключе. И теперь я еще больше склоняюсь к этому мнению, учитывая накопленный за год опыт. Я действовал, как и любой другой спекулянт, и теперь стал намного миллионов богаче, чем был тогда.

– Тогда вы должны быть благодарны мне, – сказала госпожа Стуйвезант.

– Но я НЕ благодарен, – отрезал он. – Репутация дома Ульбингов, который основал мой прадед, была безупречной в деловых кругах. Ни один другой дом не имел такой репутации. И так было ровно до того дня, как вы мне все разъяснили! Узнайте, что теперь говорят об Ульбингах. Я десятикратно умножил капитал своего дома и, казалось бы, не сделал ничего такого, чего бы не делали другие представители моего круга. Но все же мои предки никогда бы не совершили подобного, да и я сам раньше о таком и не помыслил. Все эти маневры я могу легко объяснить суду и даже самому себе, когда сижу в своем кабинете. Но я не могу сдержать своего отвращения, когда открываю газету и из каждой строчки на меня смотрит нужда всего мира, которую я так ловко использовал ради собственной выгоды. Я последовал вашему совету. И это сделало мою жизнь невыносимой.

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать этот плач Иеремии[10]! – отмахнулась женщина. – То, что я вам сказала, не было призывом к действию. Подобное уже сотни тысяч раз написано и сказано и конкретно к вам не имело никакого отношения! То, что мои слова каким-то образом повлияли на вас и ваши действия, – ваша личная ответственность!

– Я этого и не отрицаю, – парировал банкир. – Однако это все из-за вашего влияния. То, что моя порядочность ранее инстинктивно отвергала, из ваших уст вдруг прозвучало неопровержимой истиной. И потому, сударыня, вы также несете за это ответственность!

Она швырнула сигарету в полумрак комнаты. Ее голос молнией разрезал воздух:

– Господин Ульбинг, вы ведь непривлекательный мужчина и об этом наверняка догадываетесь! Смотреть на вас – сомнительное удовольствие! Вы хотя бы бреетесь? Я и представить себе не могу, как вы можете каждое утро стоять перед зеркалом с лезвием в руке и не испытывать желания перерезать собственное горло! Тогда бы вас и угрызения совести перестали мучить!

Доктор Эрхардт подавил улыбку.

– Давайте не будем переходить на личности! – сказал он. – Господин Рандольф Ульбинг более джентльмен, чем вы предполагаете, госпожа Стуйвезант. То, что он должен сказать, достаточно постыдно для вас!

Банкир вынул из портфеля пару документов:

– Я пришел к заключению, сударыня, и можете мне поверить, я готов его отстаивать чем угодно, что вы определенно одна из лучших и выдающихся личностей, которые когда-либо жили. Сама госпожа Мари Стуйвезант совершенно неспособна совершить какой-либо низменный поступок. О вашей неимоверной и трогательной любви к животным знает каждый, кто хотя бы раз встречал вас. Также доподлинно известно, что три четверти ваших внушительных доходов вы жертвуете на благотворительность или даете взаймы без постоянных напоминаний о долге в дальнейшем. Еще госпожа Стуйвезант из года в год поддерживала юных художников и студентов, при этом делала это так, что ни один ее подарок не выглядел унизительным подаянием. В годы войны и после нее она была так самоотверженна…

Женщина хлопнула перчаткой по колену.

– Прервите вашу речь, господин Ульбинг! – воскликнула она. – Раз уж мне не особо приятен тот факт, что вы держите меня здесь как преступницу, определенно мне досадно и даже невыносимо то, что вы ведете счет моим достоинствам. Я настоятельно прошу вас, господа, воздержаться от подобного.

Банкир Ульбинг смутился и обвел взглядом других присутствующих.

– Левенштайн! – гаркнул доктор Эрхардт. – Разве вы не брали на себя обязанность руководить процессом?!

Адвокат всполошился. Он снова схватился за бутылку графа, наполнил стакан и осушил его короткими глотками.

– Передайте мне документы, – промямлил он. Господин фон Айкс протянул ему бумаги. – Я полагаю, – продолжил он, – все господа согласятся, что желание дамы следует уважать. Только чтобы оправдать нас, госпожа Мари, я хотел бы отметить, что именно в этом направлении мы старались собрать как можно больше материала. Поскольку всем известно, что хорошее очень быстро забывается, в то время как плохое укореняется и прорастает. Мы все здесь совершенно убеждены, что узнали лишь малую часть о тех добрых делах, которые вы совершили за свою жизнь. Мы ведь даже знаем, что как минимум трижды вы рисковали собственной жизнью, чтобы спасти другого. И однажды это была собака. Вы не единожды проявляли такое мужество, которое оказало бы величайшую честь моим лучшим боевым товарищам, и в то же время с таким же похвальным мужеством неоднократно демонстрировали презрение ко всему, что противостояло вам. Никогда вы никому намеренно не причинили зла, и я должен сказать, мы не знаем ни одной более благородной женщины.

– Зигфрид! – оборвала его женщина. Это прозвучало с укором.

– Еще немного! – продолжил он. – Я должен это сказать, потому что именно это объясняет чудовищные возможности вашего влияния. Госпожа Мари Стуйвезант, вас совершенно справедливо считают самой утонченной женщиной нашего столетия. В любом искусстве вы обладаете куда большим вкусом, чем лучшие художники нашего времени. О том, как виртуозно вы владеете пером и кистью, постоянно говорят все представители современного искусства и литературы. Перед вашим шармом и красотой не может устоять ни один мужчина. Прошу, не перебивайте меня, я почти закончил, хотя мог бы часами восхвалять ваши таланты. Только я все же должен подчеркнуть, что есть нечто, что само по себе главным образом для нас стало совершенной неожиданностью. А именно: вы, госпожа Мари Стуйвезант, прошли вброд через болото порока и разврата, утопая лишь по колено, и сохранили чистую душу, которой ныне обладают немногие.

– Аминь, – выдохнула женщина. – Надеюсь, теперь эта глава прочитана!

– Как пожелаете! – продолжал адвокат. – Но вы согласитесь с нами, прежде чем мы перейдем к другому, что мы и эту тему изучили основательно и судили вас по справедливости. Все это, как нам теперь кажется, едва ли свидетельствует в вашу пользу, скорее дает окончательное объяснение вашей чрезвычайно феноменальной внешности. Господин дель Греко, не хотите ли прочесть несколько газетных вырезок, которые вы сегодня извлекли из портфеля? Зачитывать все заняло бы слишком много времени.

Лейтенант, который занимал крайнее место с левой стороны зеленого стола, начал:

– Среди студентов мюнхенской художественной академии в 1910-м году вспыхнула творческая эпидемия. Молодые люди дюжинами пили эфир. Для многих из них эти забавы закончились смертью.

– Извините! – перебил его Эрвин Эрхардт. – Я хотел бы задать госпоже Стуйвезант пару вопросов. Смею ли я надеяться получить ответ?

– Несомненно, – кивнула женщина.

– С чего началась эта эпидемия, вам наверняка хорошо известно. Говорят, что именно вы и стали причиной?

Госпожа Мари пожала плечами:

– Бывало, что я принимала эфир. Впрочем, как и любой другой наркотик. И весьма вероятно, что некоторые из студентов просто были рядом в эти моменты. И тем более вероятно, что после этого они сами попробовали эфир, а потом предлагали его своим друзьям.

– В наших документах, – продолжал инженер, – можно найти целый ряд таких случаев, и к тому же, как вы сами говорите, практически с каждым наркотиком. Сами вы, госпожа Стуйвезант, не страдали ни от алкогольной, ни от наркотической зависимости. Вы оказались невосприимчивы даже к таким тяжелым средствам, как мескалин, опиум и героин, которые всегда вызывают зависимость. Но очень много людей, которые видели, как вы принимаете эти наркотики, слышали ваши рассказы об этом или читали про них в ваших книгах, пробовали сами и попадали в зависимость. Некоторые из них умерли, кто-то попал в тюрьму, кто-то наложил на себя руки. То, что было для вас лишь случайным ощущением, которое, однако, доставляло вам удовольствие, оказалось для других смертельно опасным. Граф Тхун, что побудило вас принять опиум?

– Одна из книг нашей очаровательной гостьи, – тихо ответил граф. – Я не жалею об этом. Я знаю, что я не больше чем человек, в самом общем смысле. Я знаю, что дойду по этому пути до конца и конец будет трагическим. Тем не менее я ни о чем не жалею. В том, что случилось со мной, я не обвиняю ее.

Женщина в сером внимательно посмотрела на него:

– Что вы курите, граф? – В голосе ее звучали нотки благодарности.

Граф Тхун вздохнул:

– Это сущее проклятье. Мне удается раздобыть только индийские препараты за умопомрачительную цену.

– Я заметила, – сказала Мари, – потому и спрашиваю. У меня как раз есть лучший китайский опиум, я пришлю его к вам в номер, граф! – Она улыбнулась. – Или, возможно, это следует расценивать как попытку подкупить судей?

– Мы не ваши судьи, – сказал доктор Левенштайн. – Существует лишь один человек, у которого есть право вас судить. И вы уже довольно скоро услышите его имя! Прошу, продолжайте. – Последнее было адресовано чтецу.

Дель Греко взялся за другой листок:

– Здесь собраны все вырезки из газет, журналов, брошюр и книг, которые рассказывают нам все об искусстве госпожи Мари Стуйвезант. Все они преподносят эту тему с разной интонацией и окрашивают в разные цвета, однако все сходятся в одном – удивительном влиянии, которое имеет ваше искусство. И едва ли найдется художник, способный создать нечто более губительное. «Даже через поколения, – говорится здесь, – человек не обретет способность не поддаваться этому яду. Очарование этого искусства заключается в том, что оно легко переносит в миры, которые, как сказал бы Шиллер, «боги милостиво отгородили от нас, ибо там царят ночь и кошмары», но не показывает нам дорогу назад. Все в нем естественно, нет ничего противного природе. Это догма, и, кроме того, красивая догма. Нельзя отрицать, что в сочинениях госпожи Стуйвезант, как, согласно данным записям, и в ее поступках, все прекрасно, и эта красота настолько очевидна, что не каждый может легко избежать ее. Итак, читатели со всего света, и в особенности молодежь, пьют это искусство, пьют жадно, и отрекаются от привычной повседневности и бросаются на поиски неизведанного. К сожалению, противоестественное само по себе отвратительно. Красоту ему может придать только магическое облачение в искусство, коим располагает одаренная художница, но в исполнении простых искушенных оно остается отвратным. Они преследуют блуждающий огонек, бегут с радостными возгласами прямо в болото в слепой вере, что найдут там нечто прекрасное, а вместо этого утопают в нечистотах. Каждый учитель школы, каждый преподаватель университета, каждый судья засвидетельствовал бы разрушительные последствия этого искусства, если бы только сам не был полностью поглощен им.

– Госпожа Стуйвезант, – начал доктор Эрхардт, – согласны ли вы, что эта критика верна?

Она ответила:

– Я сама не читаю свои книги, поэтому не могу их критиковать. Я их просто пишу, ничего более. Точно так же я пишу картины. Следует ли мне писать или изображать нечто иное? Вы бы стали просить дикобраза произвести на свет носорога, ну или страуса – откладывать икру?

Про себя Эрвин Эрхардт восхищался: «Эта женщина просто великолепна».

– Продолжайте, пожалуйста, – снова обратился адвокат к дель Греко.

Корабельный лейтенант снова взял документы:

– У нас есть разные подробные доклады о так называемых балах у Стуйвезант. Они появились еще до начала войны и вошли в моду по всей Европе в последние годы. Два из них кажутся особенно интересными, один – в Цюрихе и один – в Стокгольме. Все участники появляются в причудливых костюмах из черно-белых листьев, которые из так называемой вызывающей одежды превратились в крайне утонченные одеяния.

– Не желаете ли поведать, – поинтересовался инженер Эрхардт, – как вы пришли к этому? Всегда в новом искусстве вы, госпожа Стуйвезант, раскрываете ту самую тему, что человека можно так приодеть, что он будет выглядеть притягательным для других людей. У меня есть все ваши наброски, и я видел множество костюмов, которые были по ним сшиты. При всем огромнейшем признании этого искусства несомненно то, что странное желание, которое оно вызывает, так сильно, что одним выдохом можно разбить мостовой камень.

Мари зажгла еще одну сигарету:

– В таком случае, господа, мостовой камень еще чувствительнее меня. Мои работы не вызывают у меня того же восторга. Я всего лишь грамотно пользую творческие приемы. Видите ли, любые костюмы, пользующиеся спросом, являются «провокационными», как их называют образованные люди, ну или, по крайней мере, пытаются так называть. Только вот все эти платья и костюмы уже тысячи лет производятся неумелыми мастерами: портными и модистками без малейшего чутья. Еще короли, и герцоги, и генералы лучше всего понимали друг друга, когда разряжали своих миловидных лейтенантов, как кукол. Это просто удивительно, господа, как все мудрецы этого мира наперегонки забивают себе головы глубокими познаниями и при этом все же не могут постичь самых простых вещей. Платье, достопочтенные господа, сшито ли оно из перьев или меха, – то же мы можем сказать о брюках и юбках, – служит людям лишь как изящная защита от неблагоприятных погодных условий. У красивого платья есть еще одна цель – привлечь внимание особи другого пола. Именно поэтому у павлина такой великолепный хвост, а у льва такая густая грива. Тот, кто не видит того, чему учит нас сама природа, слеп. То, что мои костюмы подчеркивают привлекательность, общеизвестно. Точно так же работает пестрое оперение птиц или пышное цветение цитрусовых деревьев. И хотелось бы мне знать, кто посмеет отрицать, что вы, граф Тхун, выглядели бы в глазах девушек гораздо привлекательнее, будь вы облачены в форму Венгерской народной армии!

Ответа не последовало. Тогда уроженец Триеста продолжил свой доклад:

– Эти балы переходят в оргии, выходящие за рамки всех правил приличия. Печально известный парижский бал Катзар можно назвать пустяком в сравнении с балами госпожи Стуйвезант, так как балы четырех искусств, при всем их вызывающем великолепии, лишь стирают различия между мужским и женским. Но на балах Стуйвезант допустимы любые извращения. Совершенно точно, что еще ни одна эпоха не демонстрировала такое падение нравов, как наша.

Фрау Мари Стуйвезант расхохоталась:

– И в этом моя вина! О! А вы нравственный судья! В наше время лишь больше раскрепощенных, вот и все! Аморальность? О, всемилостивый боже! Наша эпоха так же моральна и аморальна, как все другие, ибо в противном случае сама природа преступна и противоестественна! Само продолжение рода в животном мире зависит от тысячи действий, которые могут показаться людям ненормальными и извращенными. Но даже они уступают своим разнообразием миру растений. Если критически взглянуть на все это, нужно быть или лжецом, или идиотом, чтобы признать абсолютно все явления в природе нормальными. И мы, люди, тоже являемся частью этой противоестественной природы.

– Вы не так понимаете, – пояснил Эрвин Эрхардт. – Ни с кем из нас не случился приступ моральности, и, конечно же, ни один из нас и не думает упрекать в этом вас. Если бы вы внимательно слушали господина дель Греко, вы бы точно заметили, к чему это все ведет. Эти балы, на которых развлекались представители высшего общества всех городов, сами по себе несущественны. Существенна их массовость. Важно то, что молодые люди целыми толпами забывали про свои обязанности и занимали свои головы только одним: прожигать жизнь в поисках новых ощущений. Важно то, что нормы, которые не одну сотню лет поддерживали социальный порядок благодаря тому, что названное в них правильным и неправильным не подвергалось сомнению, теперь повсеместно нарушены и осмеяны. Этот порядок помогал прочно сковать некоторые известные инстинкты, а вы, госпожа Стуйвезант, разорвали эти оковы. Мы не можем день напролет спорить с вами, мы лишь можем привести для вас несколько примеров, но они настолько типичны, что на каждый найдется еще свыше тысячи подобных! Прошу вас, полковник Терсби, поведайте госпоже вашу историю, которая ей еще в большей степени неизвестна.

Полковник Лионель Терсби поднялся, схватил стоявший перед ним бокал виски и одним глотком опорожнил его.

– Вы помните, госпожа Стуйвезант, что вы говорили в Лондоне в 1913-м? Я тогда был безумно в вас влюблен и следовал за вами во всех ваших путешествиях по миру. Тогда вы появились в клубе «Лотос», где была выставка ваших рисунков и гравюр. Вы блистали в одном из ваших нарядов. Тогда я привел с собой сестру и двух братьев, которые уже долгое время насмехались над моей увлеченностью вашей персоной, но очень хотели познакомиться с вами лично. В тот вечер вы читали одну историю, в которой два брата влюбляются друг в друга. Вы же понимаете, о каком рассказе я говорю. Так вот, то, о чем вы тогда поведали, именно это произошло и с моими братьями. Безусловно, не вы посадили в их души ростки этого злосчастного влечения, но именно благодаря вам эта любовь, которая без вашего участия никогда бы не превысила простой братской привязанности, распустилась подобно дьявольскому цветку. Мои братья научились у вас тому, что все, что пускает корни, имеет право цвести и давать плоды. Так, благодаря вам они сами познали то, что жило у них глубоко внутри. А потом произошло то, что и должно было произойти: они полностью отдались своим чувствам. Через шесть недель об этом знал я, через шесть месяцев об этом знала прислуга, через год об этом знал весь Лондон. Когда мои братья, оба офицеры территориальной армии, прибыли в свой полк в начале войны, их товарищи встретили их очень прохладно. Их всячески подставляли и в конце концов прогнали из полка. И той же ночью оба застрелились!

– Это весьма досадно, – сказала госпожа Стуйвезант. – Я не встречалась с ними лично, полковник. Вы, видимо, совершенно забыли меня им представить.

– Зато моя сестра виделась с вами, мадам, не так ли? – закричал полковник. – Она навестила вас в номере гостиницы после выставки. Как только вы решили покинуть Лондон, она увязалась следом.

Женщина в сером кивнула:

– Да, именно так она и поступила. Она всюду была со мной, как и вы, полковник. Как и вы, докучала мне своими чувствами, на которые я при всем желании не могла ответить, так же как и на ваши. Мне очень жаль, полковник, но я из тех людей, которые предпочитают одиночество. Не забывайте об этом! Как смеете вы требовать, чтобы я уступала каждому мужчине и каждой женщине, которые возжелают меня?

– Моя сестра вернулась в Лондон, – продолжил полковник, – спустя две недели после смерти моих братьев. Она последовала за ними. Приняла яд. Когда ее тело обнаружили, она сжимала в руке вашу фотографию.

– Но вы-то, господин полковник, вы все еще живы! – усмехнулась Мари Стуйвезант. – Живете, чтобы привлечь меня к ответственности за что-то, на что вы и внимания бы не обратили, случись такое не с вашими родными, а с кем-то еще.

Полковник закричал:

– Я живу только потому, что смерть не принимает меня! Я влюбился в вас в первый же день, как только увидел. Я связан с вами тремя смертями. Все эти долгие годы я не думал ни о чем другом, кроме как о Мари Стуйвезант. Я ненавижу вас, ненавижу, мадам, и, тем не менее, я знаю, что и любовь никуда не исчезла! И она не исчезнет до… до…

Он что-то пролепетал и внезапно опустился на свое место. Шелковым платком он вытер со лба блестящие капли пота.

Доктор Эрхардт быстро заговорил:

– Смею ли я спросить, госпожа Стуйвезант, сколько еще людей добровольно ушли из жизни по той же причине, что и мисс Терсби? Или сколько подобных случаев известны вам? Мы со своей стороны можем назвать число, которое…

Госпожа Мари перебила его:

– И добавьте к нему нулей, раз вас это так забавляет! Я полагаю, в этом вопросе ничего уже не изменится.

Доктор Левенштайн наполнил еще один бокал.

– И мы тоже, Мари, – выпалил он, – и мы тоже! Сам по себе случай значения не имеет. Ужасает то, что он далеко не единственный. Но раз уж мы говорим за себя, за тех, перед кем вы сейчас сидите, и раз уж удобнее ухватиться за то, что ближе всего, мы хотим говорить только о случаях, которые имеют отношение непосредственно к нам. Мы пообещали друг другу, что сами себя не будем щадить. Вы видели, с какой откровенностью каждый из нас говорил. Что же касается рыцаря дель Греко, он также полагает, что его загубленная жизнь – на вашей совести, Мари. Вы знаете, что его молодая жена была необычайно красива и он любил ее больше всего на свете. Теперь же эта барышня – известная во всем мире проститутка, которая разъезжает по курортам и отдается каждому, кто может заплатить. И виной тому лишь одно-единственное замечание, которое вы случайно обронили.

– Могу ли я узнать какое? – сказала дама в сером.

– Чета дель Греко встретила вас два года назад в Портороже. Оба были преданными поклонниками вашего искусства, поэтому необычайно обрадовались возможности проводить с вами время. Изабель дель Греко была ужасно к вам привязана. Каждое слово, произнесенное вами, звучало для нее как Евангелие. Вы неоднократно рисовали господина дель Греко, так же как и его супругу Изабель. В один из сеансов вы положили на колени альбом с набросками и сказали: «Чего-то не хватает!» И когда госпожа Изабель поинтересовалась, что вы имеете в виду, вы ответили: «Боже правый! У него великолепное телосложение! Он потрясающе красив! Но есть в этом что-то до отвращения скучное. Скажите, милая Изабель, разве он вам не надоедает временами?»

– Но всемилостивые господа! – воскликнула госпожа Мари. – Разве я была не права? Посмотрите на него сами. Разве он, при всей своей красоте, не скучен до тошноты?

Дель Греко закашлялся.

– Полегче, сударыня! Возможно, вы совершенно правы и все именно так, как вы сказали! Но моя жена этого не замечала до того злосчастного дня. Я сразу надоел ей, как вы выразились, «до тошноты». И она бросила меня. Ушла к другому. И вероятно, он ей тоже надоел, и довольно быстро. А потом…

– Очередной типичный случай? – усмехнулась госпожа Мари.

Адвокат кивнул:

– Да, это типичный случай, когда ваши, казалось бы, безобидные высказывания в чужих головах приобретают какое-то разрушительное значение. Взгляните, сударыня, на белые волосы моего соседа, юного барона фон Айкса. Он поседел за один короткий месяц. Не очень-то романтично. И причиной стало вовсе не какое-то ужасное происшествие. Причиной стали вы, хотя сейчас он видит вас впервые. Несколько лет назад вы, сударыня, играли в казино в Сан-Себастьяне. И так случилось, что проиграли двадцать тысяч песет. С вами тогда были известные дамы и господа, которым также не сопутствовала удача. Вместе вы отправились в кофейню. И хотя ваши спутники были явно в дурном настроении, вы были веселы как никогда. За кофе вы заплатили банкнотой в сто франков, которую случайно нашли в своей сумочке, а сдачу оставили кельнеру в качестве чаевых. Вас забавляли унылые лица ваших спутников, и вы пустились в рассуждения о том, что подлинное сокровище всех азартных игр в том, что деньги теряют свою ценность, что это всего лишь желтые, красные, синие и белые бумажки. Стоит с ними расстаться, и за короткое время можно полностью возвыситься над самой идеей их важности. Потому что чувство превосходства куда острее в те моменты, когда все теряешь, а не когда что-то выигрываешь. Одному незнакомцу, который сидел за соседним столом и случайно подслушал ваш разговор, или, скорее, именно ваши слова, они показались чрезвычайно верными. Этот господин, который сам никогда не играл в азартные игры, передал ваши слова барону фон Айксу. Юный художник, который также до сих пор не был замечен ни за карточным столом, ни за какой-либо другой игрой, почувствовал, что эта беззаботная беседа не оставила его равнодушным. Он ощутил странное желание сыграть, он противился ему неделю, но все же в один злосчастный день оказался в клубе за игральным столом. С тех пор он словно прирос к этому столу. За полгода он проиграл свое состояние и состояние своей матери. Той эйфории, которую игра принесла вам, он не познал. Но теперь его седые волосы будут напоминать ему о вас до конца жизни.

Мари Стуйвезант внимательно посмотрела на молодого художника.

– Я нахожу, что они ему очень идут, – заметила она.

Адвокат Левенштайн снова зарылся в бумаги.

– Вот кое-что еще, – снова заговорил он. – Временами, сударыня, вам хотелось блистать на сцене. И все постановки непременно режиссировали вы сами. Каждая из них становилась сенсацией и имела оглушительный успех. Вовсе не из-за выдающейся актерской игры, но всецело благодаря вашей харизме, которая даже ошибки преобразует в нечто новаторское и гениальное.

– И это тоже стало преступлением? – спросила Мари Стуйвезант.

– Как и все остальное, – подтвердил адвокат. – Это лишь доклад о том, что, следуя вашему примеру, на сцену стали рваться молодые люди, которые раньше и мысли такой не допускали. Потому что все начали верить, что отсутствие таланта и образования можно компенсировать харизмой, что даже человек с улицы может выйти на сцену и иметь успех. Директорам театров пришлось едва ли не отбиваться от атакующей их молодежи с синдромом Стуйвезант, как они это прозвали. И конечно, речь снова не о каком-то одном конкретном человеке. А финал истории таков, что и без того немалочисленная армия кокоток изрядно пополнилась…

Адвокат взял другой лист и продолжил, не прерываясь:

– Здесь перечислен ряд случаев, которые, несмотря на прочие различия, имеют одну общую черту – это случаи бессмысленного пари. Один из ваших рассказов, сударыня, повествует о человеке, который страдает манией поставить на кон все и потому заключает невообразимое пари. В этом персонаже вы, вероятно, описали некоторые собственные качества, поскольку сами неоднократно совершали на спор абсурдные поступки. Конечно, в большинстве случаев вы побеждали. Я сам был свидетелем, как вы побились об заклад, что возведете на пике Кёльнского собора один маленький флаг. Вы очень хорошо к этому подготовились вместе с главным кровельщиком города: сперва вы проделали это с рядом не столь значимых зданий и в конце концов выполнили условия вашего пари. А однажды в Риме вы поспорили, что в течение трех месяцев будете носить мужской костюм, а потом жить как обычно. И вы это сделали. В таком виде вы появлялись в обществе, в театре, на концертах и даже в церкви. Снова выиграли. Герой вашего рассказа заключил пари, что… Но я полагаю, нет необходимости рассказывать. Так вот, люди, упомянутые в этих отчетах, хотели подражать вам и прославиться, совершая нелепости. Вероятно, у кого-то это и могло получиться, но не у них! У меня здесь список из четырнадцати человек. Четверо из них поплатились жизнью за свое безрассудство. Одна молодая особа оказалась в сумасшедшем доме, а еще две остались калеками на всю жизнь. Остальных на сегодняшний день можно считать вполне здоровыми, однако они все перенесли тяжелые заболевания из-за своих пари. – Адвокат прервался, опорожнил свой стакан и взялся за другой листок. – А здесь, сударыня, собраны случаи…

Но дама в сером прервала его.

– Довольно, – спокойно сказала она. – Я не отрицаю, что все, сказанное вами, обстоит именно так, а не иначе. Если бы я немного подумала, господа, то наверняка смогла бы вспомнить и привести вам другие примеры, о которых вы и понятия не имеете. Только вчера я получила письмо от одного врача из Амстердама, в котором он осыпает меня упреками. Видите ли, я позволила себе выступить в защиту старого убеждения о том, что поддерживать жизнь в неизлечимых душевнобольных, или совершенно недееспособных калеках, или идиотах, или других несчастных – преступление. Общество не только имеет право, но просто обязано в таких случаях прекращать эту жизнь. Вы все знаете, что данный вопрос из года в год обсуждается величайшими умами всех народов, и, конечно, об этом известно медикам Амстердама так же хорошо, как и вам. И так вышло, что у этого врача у самого семилетняя дочь, страдающая идиотизмом, которая превращает жизнь своих родителей в ад. Наконец он решился с согласия жены прекратить эти ежедневные мучения и отравил дочь. Однако его жена приняла это так близко к сердцу, хотя это должно было стать избавлением, что, вероятно, в состоянии сильнейшего нервного расстройства выбросилась из окна. Сам же врач, надломленный смертью супруги, добровольно сдался властям. Он был тотчас же взят под стражу и отправил мне письмо уже из тюрьмы. Я, и только я, пишет он, виновата во всех этих несчастьях! Только из-за моей заметки в защиту этой идеи, которая случайно попалась ему в руки, он в конце концов решился выполнить свои намерения. Если бы не я, его дочь и жена были бы все еще живы. Если бы не я, его бы не обвинили в убийстве и не посадили в тюрьму.

Она открыла свою сумочку, извлекала оттуда письмо и положила его на стол.

– Вот, господа, то самое письмо. Я не буду на него отвечать. Можете приложить его к своим докладам, если желаете. Я полагаю, вы примете это происшествие к сведению и используете его как дополнительное подтверждение вашей гипотезы. Если вам нужны еще примеры, я готова их предоставить, но мне кажется, у нас их уже более чем достаточно, и мы уже можем прийти к какому-то заключению. Не желаете ли вы наконец просветить меня, что вам от меня нужно?

Адвокат доктор Левенштайн не торопился. Он неторопливо собрал все разбросанные по столу листы, сложил их в определенном порядке и убрал обратно в портфель. Поскольку все молчали, он спросил:

– Кто-нибудь желает что-то добавить, господа?

Остальные лишь отрицательно покачали голо вами.

– Тогда, – сказал он, – мы действительно можем подвести наш суд к финалу. Поскольку достоверность предоставленных материалов не подвергается сомнению ни одной из сторон, мы можем считать их неопровержимыми доказательствами. Мы с господами уже пришли к единому мнению и распределили роли. Пока я должен был вести суд, а некоторые господа при необходимости давали показания, нашему доктору Эрхардту мы отвели роль прокурора, который, как представитель общества и даже всего человечества, должен выступить против вас. Мы намеренно выбрали именно его, так как он единственный из присутствующих, у кого нет личных мотивов ненавидеть вас. Доктору Эрхардту не выпадала честь встретиться с вами ранее, поэтому в своих заключениях он будет совершенно беспристрастен. Прошу вас, доктор!

Доктор Эрхардт не колебался ни секунды:

– Год назад, сударыня, я получил упомянутое уже письмо полковника Терсби, как раз в тот момент, когда книготорговец доставил мне ваш новый этюдник и я уже погрузился в созерцание ваших рисунков. Полковник Терсби – мой давний друг, еще со студенческой скамьи. Поэтому я точно знаю, что он никогда бы не написал подобное письмо, будь у него иной выход. Он поведал мне обо всем, что вы сегодня от меня услышали, и дополнил это собственными душевными переживаниями, которые произвели на меня сильное впечатление. Он настаивал на том, что если действия одного-единственного человека способны сеять бедствия по всему миру, то его непременно нужно остановить. И я поддерживаю полковника в этом. Один только взгляд на ваши рисунки, сударыня, укрепил мою решимость. Я немедля позвонил адвокату Левенштайну, который сразу приехал, и мы всю ночь обсуждали наши дальнейшие действия. На следующий день мы уже приступили к работе. Результат вам известен. Я большой поклонник вашего искусства, сударыня. Мне известно, что влияние, которое оно оказывает на людей, не имеет равных. И я преклоняюсь перед этим влиянием не меньше, чем перед самим искусством. Однако это восхищение не может затуманить мой взгляд. И за последний год с каждым днем я все острее и отчетливее понимал, что ваше влияние несет в себе беды, которых этот мир еще не знал. Через ваши книги и картины множество простых и порядочных индивидуумов превратились в людей, которые стали бесполезны для социума, и во многих случаях ваши творения принесли огромный вред. И даже если бы вы ничего не писали и не рисовали, сама ваша личность имеет столь сильное и пагубное влияние, что буквально отравляет все, к чему прикасается. Этот яд, сударыня, вы носите в себе, и хотя он пагубен для окружающих, лично вам не причиняет ни малейшего вреда. О том же Хорхе Квинтеро, носителе тифа из Андалусии, нам известно, что он был очень добродушным, работящим и приятным человеком, которого все уважали. Помножить это на много сотен раз – и мы получим ваш портрет. Повсюду признают ваше добросердечие, и едва ли найдется человек с таким же трудолюбием, как у Мари Стуйвезант. Как и многие другие именитые люди, вы инстинктивно недолюбливаете положительные отзывы о вас, поэтому я не буду подробно развивать эту тему. Но мне все же хотелось бы отметить, что по сути своей эта антипатия – не что иное, как чувство стыда, которое развито в вас, сударыня, так же хорошо, как и в других личностях, подобных вам.

Хорхе Квинтеро наверняка желал своим ближним только добра, но против своей воли нес страдания, болезни и смерть. То же самое делаете и вы, сударыня. Вы, как и он, подобны Мефистофелю. Только, в отличие от последнего, вы – часть той силы, которая хочет блага, но вечно творит зло! И так будет всегда и всюду на вашем жизненном пути. Такова ваша судьба!

А теперь позвольте мне, сударыня, завершить мой прерванный рассказ о судьбе Хорхе. Старый священник, дон Хосе Ойос, разыскал юношу и провел с ним неделю, рискуя собственной жизнью ради спасения других. Все это время они много разговаривали о том, что значил Квинтеро для всего человечества. До сих пор простой человек никак этого не понимал. С самого начала он, будучи полностью здоровым, не осознавал, каким образом мог заразить других людей. Эти мысли он гнал от себя, веря, что это просто клевета. После того, что ему объяснили врачи, он испытал лишь жалость к самому себе, чувство, вполне свойственное для характера андалусского народа. И еще он понял, что стал частью чего-то из ряда вон выходящего, что сделало его интересным и для врачей, и для газет. После разговора с отцом Ойосом у него не было такого ощущения. Священник постепенно убедил его, насколько антисоциальна его персона, объяснил, что его существование несет с собой непрерывные смерти других людей. Он также сказал, что в мире нет такой силы и такого закона, чтобы в чем-то его обвинить. Судить можно лишь тех, кто намеренно убивает людей, а Хорхе даже не осознает того, что его соседство для кого-то означает неминуемую смерть. Теперь он понял, что, хотя его не мог схватить жандарм, все же он был самым настоящим убийцей, который продолжает уносить жизни. Разумеется, его никто не мог судить… кроме него самого. Очень медленно, но все же слова старого священника дошли до Хорхе Квинтеро. Но он был набожным христианином и очень хорошо понимал, что значит самоубийство. Ему пришлось бы решиться на самый страшный грех.

Дон Хосе нашел выход. Он спросил у Хорхе, слышал ли тот что-нибудь о святой Аполлонии. Да, Хорхе слышал о ней – та святая, которую изображают с щипцами и зубом и которой люди молятся, когда страдают от челюстной боли.

Священник рассказал ему историю этой святой. Она была приговорена к сожжению на костре. Костер был уже разведен, и женщина так возжаждала мученической смерти, что не стала дожидаться, пока палач сделает свою работу, сама прыгнув в огонь. Это было самое настоящее самоубийство, но оно не считалось таковым у католиков.

То же самое и с монахинями Зеебенау. В монастыре бенедиктинок в Брессаноне монахини тряслись от страха, когда французы вошли в страну. Андреас Хофер, Йозеф Шпекбахер, отец Хаспигнер и их люди должны были вернуться глубоко в горы, когда якобинская армия уже была в долине. Монахини знали, что их ждет изнасилование. Все вместе они бросились из окна прямо в ущелье, и их тела разбились о скалы. И хотя в данном случае осквернение их тел никак не запятнало бы их духовной чистоты и они должны были это знать – совершенно точно они это знали, – все же церковь освободила их от греха самоубийства.

У Хорхе Квинтеро были точно такие же основания, как и у этих женщин. Если он отдаст свою жизнь добровольно, для его ближних то будет смерть мученика. Тогда в последнее мгновение он принес бы покаяние, которого требует церковь. И даже если он не испытает облегчения, то сама божественная сила ниспошлет ему милость раскаяния. Кроме того, священник пообещал молодому человеку, что того похоронят со всеми почестями в освященной земле.

И дон Хосе сказал: «Если Бог того пожелает, я не буду противиться. Пусть тогда я стану последней жертвой».

Три дня провели они в исповедях и молитвах. А потом Хорхе Квинтеро заколол себя навахой[11]. Иезуитский священник сдержал слово, хотя местное духовенство сперва воспротивилось тому, чтобы самоубийца был похоронен на кладбище. Спустя два дня священник заболел тифом и в течение недели скончался. Он стал последней жертвой.

Госпожа Мари Стуйвезант, мы решили последовать примеру этого священника. Так же, как он убедил Квинтеро, мы решили попытаться убедить вас в том, что ваша жизнь и ваши работы губительны для человечества. К сожалению, в отличие от этого священника мы не можем даровать вам утешение, которое получил Хорхе, поскольку само утешение сокрыто в вере, которую вы не разделяете. Хорхе Квинтеро держал ответ перед высшим судьей, чье милосердие было обещано ему старым священником. Вам же, сударыня, не нужно держать ответ ни перед кем. Вы сами – высший судья.

Нам больше нечего добавить. Наша работа подошла к концу. Мы выступаем против преступницы, отравительницы и убийцы, Мари Стуйвезант. И обращаемся к судье, Мари Стуйвезант. Ради всего человечества мы просим справедливого приговора.

Еще какое-то время Эрвин Эрхардт продолжал стоять, но вскоре опустился на свое место. Все стихло. Никто не говорил и не шевелился. Слышен был лишь омерзительный крик чайки с моря.

Минуты шли. Вдруг женщина расхохоталась и снова затихла. Наконец она заговорила:

– Я, конечно, ничего не понимаю в судебных процессах, однако, насколько мне известно, после обвинения обычно выступает защита. Господа, вы действительно очень хорошо распределили ваши роли, но совершенно упустили из виду эту часть. Вы ведь не хотели, чтобы я привела своего адвоката. Иначе вы бы не позвали меня сюда и не умоляли вынести приговор. Я принимаю это, господа, и сама отказываюсь от защиты. Тем более абсурдно позволить подсудимому самому вершить над собой суд. Я полагаю также, что у него есть право отказаться и от этой чести. Это было бы, несомненно, удобнее для меня. Видите ли, господа, в вашей теории о том, что мой случай совпадает с историей этого несчастного андалусского парня, есть огромная дыра, и я недоумеваю, почему вы ее не замечаете. Священник все же осудил его, когда настаивал на том, что божественная справедливость требует его смерти, что это единственный способ избавить человечество от угрозы заражения. Самому Хорхе Квинтеро была отведена роль не судьи, а палача. Он исполнил чужой приговор, а не свой собственный. Того же вы требуете и от меня, господа. Вы уже давно вынесли мне приговор и теперь хотите, чтобы я стала сама себе палачом. Но вы не такие порядочные, как иезуитский монах. Даже после целого года подготовки у вас не хватит сил убедить меня в том, в чем падре убедил Хорхе. Дон Хосе взвалил на себя весь мир и божественную справедливость, в которую верил, и за то, что сделал, он расплатился собственной жизнью. Вы же, господа, не берете на себя никакой ответственности, не подвергаетесь никакому риску. Вы все, простите за откровенность, за исключением доктора Эрхардта, задолго до меня были заражены, где бы это ни произошло. Вы думаете, что очищаете себя, давая мне возможность самой вынести приговор.

Однако, господа, я отказываюсь судить себя. Вот мой приговор!

Вы, господа, наполнили случай с Хорхе Квинтеро христианским мировоззрением. Но ведь тогда не стоит забывать, что сам Бог создал этого человека таким. Значит, в этом был его божественный замысел – именно в этом ужасном изъяне. С другой стороны, в этом можно было найти и выгоду. Ведь, помимо вируса тифа, он нес в себе и сильнодействующее средство против него. Что-то в его теле обезвреживало болезнь. Он сделал то, что должен был, поэтому на нем нет никакой вины. Это всего лишь божественная справедливость. Какой-то человек осудил его. Он сам, будучи человеком, поверил в этот приговор и привел его в исполнение. Конечно, подобные случаи неумышленного вреда человечеству крайне редки, но это вовсе не делает их исключительными. Разве не представляет опасность каждая гадюка? Разве крысы не являются разносчиками холеры, а комары – разносчиками малярии? Но кто осмелится требовать от комаров, крыс и гадюк оборвать свое существование? Человеческое общество уверено, что у него больше прав. А мне сдается, у него нет вообще никаких прав, но оставим это. Единственное право, которое есть у человечества, – это защищать себя и, таким образом, уничтожать все, что представляет опасность. Поэтому люди истребляют крыс, змей, убийц – да кого угодно. Если же общество не осмеливается вдруг придать источник яда огню, тогда вина за распространение заразы лежит на самом обществе. Ведь получается, оно вовсе не так и обеспокоено. Ведь если подумать, даже ядовитая кобра – творение божье, что делает ее неприкосновенной перед любым судом, хотя она сгубила своим ядом стольких людей. Итак, коль Хорхе Квинтеро является носителем заразы, может ли общество, которому он вредит, уничтожить его? Вы говорите, господа, что я носитель более опасного яда, чем андалусский батрак. Вы говорите, что я распространяю этот омерзительный яд через свои картины и книги. Сама, обладая сильным иммунитетом, я ежечасно выдыхаю пары чумы. Но кому, господа, мог Квинтеро добавить бед со своими бациллами тифа? Конечно, он не мог навредить тем немногим, кто, как и он, сами были носителями. Но едва ли он когда-нибудь встретился с ними. Чаще можно встретить людей с хорошим иммунитетом против тифа. Им он тоже не навредил бы, как и тем, кого ранее вакцинировали. Я думаю, то же самое и в моем случае. Никто бы не пострадал от моего яда, будь у него природный иммунитет или высокая сопротивляемость, неважно какого рода. И поскольку мой яд воздействует на душу, а не тело, предполагаю, что вакциной может послужить религия, философия или очень сильная вера. Для таких людей, и вам придется это признать, я совершенно безвредна. Любой яд сам по себе не может причинить столько вреда. Действие его усиливается или ослабевает в зависимости от того, кто его принял.

То же самое и со мной. Искры, которые я испускаю, могут заставить полыхнуть лишь там, где подготовлено хорошее топливо. И я твердо убеждена, господа, что даже самый могущественный чародей не волен вменить человеку то, что не заложено в нем изначально. В этом есть и хорошее, и плохое. Никто не станет поэтом, если он не был им рожден, и никто не станет убийцей, если способность к убийству не была заложена в нем еще при рождении! И разумеется, возможно, какой-то человек – не поэт и не убийца. Но возможно, благодаря какому-то волшебному слову откроются неизвестные ворота его души!

Вот что я делала, господа! Только это! Говорите, я заразила много душ? Я думаю, дело обстоит совершенно иначе. У меня есть все основания полагать, что были и другие причины, по которым семя, попавшее в эти души, дало такие плоды. Вы думаете, что это ничего не меняет? А я думаю, меняет!

Вы назвали меня, доктор Эрхардт, силой, которая хочет добра, но совершает зло. Как бы лестно это ни звучало, я все же не соглашусь. Я никогда не желала ни хорошего, ни плохого. Я и вправду делала что-то хорошее, но, как вы сами знаете, делала и плохое. Но смысл таков, что ни в том, ни в другом случае у меня не было благих или дурных намерений. Для нашей беседы подойдет другая цитата из Гёте. И ее тоже стоит слегка перефразировать. Я думаю, лишь то «живущее ценно», что борется за жизнь, пока не «сгниет непременно». И когда все важное выполнено, тогда можно со спокойным сердцем обратиться в прах.

Господа, мы с вами противостоим и никогда не придем к согласию. Вы свято верите в то, что лишь человеческое благополучие считается мерой верного и неверного. Я же, напротив, безразлична и к человеческой радости, и к скорби. Я знаю одного миллионера из Нью-Йорка, который установил молочные лавки в двадцати точках города и день за днем за свои собственные средства снабжает бедных детей молоком. Конечно, многим детям это помогает сохранять здоровье, а кому-то и вовсе спасает жизнь. Все считают этого человека благодетелем. Я же думаю, что он просто не нашел более оригинального способа потратить свои деньги. Если бы хоть один из этих детей стал вторым Рембрандтом, тогда, возможно, и я бы оценила усилия этого миллионера. Только Данте, Бетховен, Наполеон и Гёте имеют какое-то божественное преимущество. У обычных людей одно право – не существовать. И мне все равно, как быстро и в каком количестве они прекращают свое существование.

Вы говорите, господа, что я влила яд в души людей; я говорю, что лишь вбросила семя, которое едва ли проросло бы, не будь почва благодатной. Поэтому барон Айкс стал игроком, а Изабель дель Греко – шлюхой, граф Тхун – опиоманом, банкир Ульбинг – спекулянтом, а господин Левенштайн – алкоголиком. Вы забываете самое главное: никто из вас не стал тем, кем не являлся с самого начала. Даже если поначалу ваша прекрасная жена была вам верна, дель Греко, уже тогда у нее была душа содержанки. И это подтвердилось, когда она бросила вас и стала бегать от одного к другому. А вы, Зигфрид, в душе так и останетесь пьяницей, даже если двадцать раз очистите свой организм, будете жить в самой трезвой стране мира и не выпьете больше ни капли вина.

Вы, господа, судите меня за свои грехи и за грехи других людей – таких же, как вы! У каждого из вас свой порок, но я не имею к этому никакого отношения. Я попробовала каждый грех и познала чувства, которые он несет с собой. Но у меня была одна цель – узнать. Но вы, господа, вы и вам подобные – настоящие рабы любого греха. Я же, напротив, господствую над всеми. И только поэтому вы преследуете меня. Потому что я свободна!

Все, чего вы хотите, – это уничтожить меня! Вас объединяет уверенность в том, что, если собрать тысячи никчемных людей воедино, они обретут силу. Вы заблуждаетесь! Вы не имеете и малейшей силы, чтобы уничтожить ненавистное существо, сидящее перед вами. Вы дали мне возможность судить себя. Так вот, я признаю себя невиновной.

За всю эту речь голос Мари Стуйвезант не дрогнул. Она говорила очень спокойно, тихо и уверенно. Не дождавшись ответа от семи мужчин, она продолжила:

– Благодарю вас за внимание, господа! Теперь вы можете идти.

Никто не ответил. Они сидели не шевелясь. Первым поднялся граф Тхун, взял ключ со стола и неуверенно направился к двери. Рыцарь дель Греко присоединился к нему. Они вышли вместе, оставив дверь распахнутой. Теперь встал и банкир Ульбинг, а за ним поднялись художник и адвокат Левенштайн. Медленно они вышли из-за стола.

Полковник Терсби вышел вперед и замер около женщины. Его взгляд то разгорался, то вновь затухал; губы подрагивали. Однако он так и не нашел нужного слова. Так и вышел он вслед за остальными – ни с чем.

Она посмотрела ему вслед и улыбнулась. Отложила сигарету, встала. Облегченно вздохнула. Потом она подошла к окну, откинула занавески, взглянула на залив в лунном сиянии.

Кое-кто еще был в этом зале. Он приблизился к ней. Заговорил:

– Я Эрвин Эрхардт. Инженер, производитель, изобретатель. Достаточно богат, даже если считать в долларах.

Она обернулась:

– Вы? Разве вы не сказали, что вам я никак не навредила? Что вам нужно?

Он спокойно сказал:

– Вы выйдете за меня?

Госпожа Мари Стуйвезант рассмеялась:

– Вот так сразу, доктор? Здесь как-то душно, не находите? Может быть, прогуляемся под парусом?

Народ иудейский в Иебе

Иедония, сын Гемарии, старик восьмидесяти пяти лет от роду, отдыхал на крыше своего дома, самого высокого в округе, когда зашло солнце. Отсюда он легко обозревал и пограничную крепость, и город, и всю Элефантину[12]. Кругом выстроились дома иудейских наемников, чьим полковником он был. Девятьсот шестьдесят воинов, а кроме них старики, женщины и дети проживали здесь.

Ниже, по направлению к водам Нила, стояли подразделения Даргмана Хорезмийца из далекой Хивы, что в низовьях Окса, набранные из вавилонян. На стене, что была лицом своим обращена к городу, висел флаг финикийцев – они подчинялись Гидаспу из Персии.

Иедония направил свой взор далеко за стену. Там, сокрытый в пальмовом лесу за городом, находился храм Хнума, великого египетского бога с головой барана. Он увидел сияющие белые колонны, а между ними – нескольких священников, сидящих на ступенях.

Ненавистное, тягостное зрелище! Его взор упал на пустую площадь перед домом. На протяжении веков там стоял храм Яхве, бога иудеев, гордый и высокий. Даже персидский царь Камбиз не тронул его, когда завоевал царство египтян и разрушил все святилища. Но теперь от дома Яхве камня на камне не осталось.

Это случилось пять лет назад. Иедония тогда отправился вверх по Нилу, в набег на эфиопов – со всеми войсками Иеба. Однако в то же время Азарм, правитель Египта, убыл ко двору Дария II, в Сузы. Жрецы Хнума воспользовались этим – они подкупили генерала Видарнага, персидского командующего Элефантины. Он с сыном Нефаяном, заправлявшим соседствующим торговым городом Сиеной, вторгся в незащищенный Иеб с египетскими воинами, разграбил древние еврейские храмы и сровнял их с землей.

Конечно, египетский сатрап, вернувшись от Дария, тут же навел порядок. Видарнаг и Нефаян были казнены, равно как и кое-кто из жрецов Хнума – их тела были брошены на съедение псам, к вящей радости иудейской армии.

Азарм был старым другом Иедонии. Он знал, что может рассчитывать на еврейских наемников как на свой собственный народ – здесь, в Иебе, твердыне Юга, одной из пяти твердынь-сестер (в Мигдоле, Дафне, Мемфисе и Нофе располагались остальные). Евреи успешно подавляли восстания египтян на протяжении всего векового владычества персов, ничто не поменялось и ныне.

И вот сейчас Азарм прибыл на Элефантину. Он обладал точными знаниями о смуте египтян, которая могла разгореться в любой момент; ведал он также и то, кто хотел разжечь сей огонь – то был Амиртай, муж из Саиса. Где-то здесь укрылся этот мятежник, и именно здесь буря, долженствующая смести гнет чужестранного персидского владычества, должна была зачаться и окрепнуть. Мудрый Азарм заблаговременно инспектировал один гарнизон за другим, проводя смотры войск.

Ныне сатрап пребывал в Иебе, проживая в доме генерала Артаферна. С минуты на минуту он должен был подняться сюда, на крышу, к Иедонии.

И все же отнюдь не владыку старый полковник ждал. Теперь глаза Иедонии, чья зоркость не ослабла с годами, были обращены к Нилу – в ожидании барка. По волнующимся водоворотам уже можно было счесть приход летнего солнцестояния. Миновав пороги Нила, барк должен был пройти близ гряды небольших скалистых островов.

Час назад погонщики верблюдов принесли весть из Сиены – человек, которого все ждали, посланник Иерусалима, уже прибыл туда. Теперь наконец-то будет решен вопрос с отстройкой храма! Иедония чувствовал: если на этой земле будет вновь стоять святилище Яхве, его Бога, больше не нужно будет опасаться египтян. Пускай восстание бушует хоть и по всей окрестной земле – от Фив до дельты Нила, – людям здесь ничто не будет грозить.

Из могучего глиняного кувшина старый полковник извлек свитки папируса, которые хотел показать губернатору, – всю свою переписку о строительстве храма. В бумаги как-то затесалась и копия письма Багоасу, персидскому сатрапу в Иерусалиме.

«Господину нашему Багою[13], паше Иудеи, от твоего слуги Иедонии и его товарищей, священнослужителей крепости Иеб. Пусть наш Господь, Отче Небесный, благосклонен будет к тебе, и да пусть царь Дарий и сыны Дома его будут расположены в тысячу раз более к тебе, чем ныне. И да будут долгими лета твои, и да будешь ты счастлив и здоров во веки вечные.

Позволь же теперь держать слово Иедонии и товарищам его.

В месяц таммуз 14-го года царствия Дария, когда Азарм ушел к царю, жрецы Хнума в крепости Иеб вошли в следующее тайное соглашение с Видарнагом, который был здесь управителем: „Храм Яхве, что в крепости Иеб, следует оттуда удалить“. Тогда этот проклятый богом Видарнаг послал своему сыну Нефаяну, начальнику вой ска в крепости Сиене, письмо следующего содержания: „Храм в крепости Иеб – да разрушить“. Нефаян привел египтян и других солдат, они явились в крепость Иеб, с орудиями вторглись в храм, разрушили его до основания и разбили каменные колонны, которые там находились, равно как и пять каменных врат, бывших в этом храме, и деревянные двери, и стальные петли этих дверей, и крышу, состоявшую целиком из кедровых бревен… и все другое, что там находилось, они побили и выжгли огнем. И жертвенные чаши из золота и серебра, и все вещи, которые находились в этом храме, они взяли и присвоили себе. Еще во дни египетских царей отцы наши выстроили этот храм в крепости Иеб. Когда Камбиз вступил в Египет, он уже нашел этот храм выстроенным; храмы египетских богов были все разрушены, а в этом храме никто ничего не повредил.

После того как Видарнаг и жрецы Хнума так поступили, все мы с нашими женами и детьми оделись в траурные платья, стали поститься и молиться Яхве, богу небесному, который затем дал нам откровение об этом мерзком псе Видарнаге: сокровища, которые он приобрел, прахом пойдут, и все люди, причинившие зло этому храму, будут казнены, и мы увидим их гибель. И раньше, когда нам было причинено это несчастие, мы уже написали письмо господину нашему Багою и первосвященнику Йоханаану и его товарищам, старцам в Иерусалиме, и Остану, брату Анании, и старейшинам иудейским. Ответа они нам не прислали. Со дней таммуза 14-го года царствия Дария до сего дня мы носим траурные платья и постимся, наши жены стали подобны вдовам, мы больше не умащаемся и не пьем вина. До нынешнего дня (17-го года царствия Дария) не приносятся в этом храме жертвы каждения и всесожжения. И вот, твои рабы, Иедония и его товарищи и иудеи, все граждане Иеба, так говорят тебе: если нашему господину, сиречь тебе, будет угодно, позаботься об этом храме, чтобы он был снова воздвигнут, ибо нам не дают разрешения его в прежнем величии отстроить. Обрати внимание на получающих твои благодеяния и милости, находящихся в Египте. Да будет послано от тебя письмо к ним относительно храма богу Яхве, чтобы он был снова выстроен в крепости Иеб, как и прежде. И каждения, и всесожжения будут на нем приноситься на алтаре бога Яхве от твоего имени. И мы будем молиться за тебя постоянно, и наши жены, и наши дети, и все иудеи, находящиеся здесь, ежели будет так устроено, что этот храм будет восстановлен. И заслуга у тебя будет пред Яхве, отцом небесным, больше, чем у всякого, кто будет ему приносить возношения и всесожжения, равные тысяче талантов серебра. Относительно золота мы послали и известили. Равным образом обо всем мы сообщили в письме от нашего имени Делае и Шелемае, сыновьям Санаваллата, наместника Самарии.

20 мархешвана в 17-й год царствия Дария».

Иедония, сын Гемарии, внимательно прочитал папирус, писанный своей же рукой, после чего перешел к чтению ответа, доставленного его сыном Махсеей из Иерусалима.

«Отец, здесь дословно записано то, что ответили мне Делая и Багой.

„Мы здесь, в Египте, выслушали весть о доме Бога, возведенном в крепости Иеб еще во времена Камбиза и разрушенного Видарнагом презренным в 14-м году царствия Дария. Должно ему быть восстановленным на прежнем месте, во прежнем качестве, и да будут приноситься там, как прежде, жертвы каждения и всесожжения“».

Он достал прошение, которое лично отправил Азарму, и его ответ с окончательным дозволением начать восстановление храма Яхве, прибывший восемь долгих месяцев назад. Тогда на совет были созваны сотники и сановники. Были на нем и Махсея, сын Иедонии, и Иосадак, сын Натана, и Шмахия, сын Хаттая, и Хошея, сын Ятома, и другой Хошея – второй Натанов отпрыск. Все сошлись на том, что требуется немедленно приступить к отстройке нового храма. Были собраны деньги – каждый иудей в Иебе пожертвовал на это дело десять шекелей. Кроме того, у Иедонии сохранился давний церковный фонд – двенадцать каршей и шесть шекелей за славу Яхве, семь и двенадцать каршей за славу богинь Ашимы и Ханат соответственно.

По иронии судьбы, лишь у седого отпрыска Гемарии остались сомнения в зачине, ибо дом его пращуров стоял в Иерусалиме. Праотец его прибыл сюда, на Элефантину, со вспомогательными отрядами, которые царь Соломон послал фараону в обмен на арабских скакунов, и хотя с тех пор минули века, и смутные времена то и дело оттаптывались на тонкой связующей нити между метрополией и военной колонией, род Иедонии никогда не забывал Сион и чтил первосвященство иерусалимского храма. Так что полученных санкций на восстановление святилища старцу Иедонии было недостаточно – ни иудейский паша, ни египетский наместник, ни даже сам могучий владыка Персии, попирающий весь мир пятой, не имел права молвить здесь окончательное слово. Это должен был сделать Иерусалим.

Но народ иудейский в Иебе настаивал на своем. Еще четырежды отправлял Иедония посланников на землю пращуров – к Йоханаану, первосвященнику, к Остану, главе Совета, брату Анании, к коленам Давидовым. Никто ответом не услужил. Багой, персидский сатрап Иудеи, отписал сразу же, равно как и Азарм из Мемфиса. Даже сам царь Дарий объявил о благоволении своем. Иудеи Самарии, старый паша Санаваллат и сыновья его – все обещали способствовать строительству, равно как и Асаф, сын Манассии, первосвященника на горе Харизим, что в Сихеме.

Правда, все это стоило многого. В один только Мемфис пришлось отправить писцу Азарма тысячу бушелей ячменя; в Самарию и Сузы были отправлены золотые и серебряные сосуды и горы шекелей. Но разве же в Иерусалим не посылали подарки более ценные и в большем количестве?

Народ иудейский в Иебе давил на Иедонию. С самого дня падения храма скорбел он, нося траурные одежды, постясь и не умащаясь елеем. Мужчины не пили вина и не брали женщин. Всему этому должен был прийти конец, едва будет заложен первый камень нового храма.

Имелось и еще кое-какое обстоятельство. В то время, когда иудейские воины пошли на эфиопов, один из военачальников, Махузия, остался в Иебе из-за хворого состояния. Он был единственным иудейским мужем, что пытался отстоять храм Яхве у разбойничающих жрецов Хнума – и оказался единственным убитым. Безмерно преданная жена, кинувшись к телу Махузии, стала биться в судорогах – и с той поры окончательно утратила рассудок. С тех пор с уст полоумной не сходило мрачное пророчество:

– Ни один иудей не будет спасен в Иебе, покуда не восстановлен будет храм Яхве! Если тому не быть, то и всяк иудей в Египте низложен будет, и персидский владыка, за кого всяк иудей здесь радеет, прахом пойдет!

Солдаты верили блаженной. Верил ей и Иедония, сын Гемарии, но сомнения никак не оставляли его. Утром сего дня и один, и второй Хошея нанесли ему визит, заклиная уже начать строительство. Они ссылались на обстановку в краю – смутьян Амиртай со своими рекрутами обрастал связями, подстрекая все большее число мужей восстать против чужака-сатрапа, а на поддержку других гарнизонов-твердынь надежды как-то мало…

Иедония велел им утешиться, ибо этим же днем должен явиться гонец из Иерусалима и привезти столь желанное дозволение от первосвященства. Если будет так, этой же ночью первый камень заложат в основание нового храма.

Старик смотрел вдаль, за стены крепости Иеб, поверх пальмовых рощ и священных египетских фиговых древ, за самые нильские пороги. Дувший с севера ветер влек по реке долгожданную лодку под алым парусом.

Вскоре с лестницы послышались шаги. Прибыли четверо персидских лучников, и с ними – еврейский военачальник Шмахия. Делегация доложила Иедонии о прибытии Азарма – наместника персов. Вскоре он лично поднимется сюда – старцу нет нужды сходить по лестнице и привечать его внизу.

Иедония улыбнулся. О, Азарм – как это похоже на него! Приближенный самолично Дария, царя царей, правитель могучего государства, персидский господарь приходил к нему как к равному себе. К нему-то, к Иедонии – командиру скромного наемничьего войска, коих у Азарма сотни по всему Египту и тысячи – в великом царстве персидском! Иедония подумал о посланце из Иерусалима, что плыл вверх по Нилу. Пять лет старец писал письма своим соотечественникам в Иудею – с прошениями и мольбами, все более настойчивыми. Ни единым словом не удостоил его Сион… Горькая улыбка искривила губы старца.

И вот явился Азарм, а с ним – другие военачальники Иеба: Даргман Хорезмиец, что командовал вавилонянами, Гидасп, управитель финикийцев, Навуходор и Артаферн, в чьих отрядах имелись и иудеи, и сирийцы, и вавилоняне, и даже египтяне с ливийцами. Иедония почтительно склонил голову перед каждым, позвал слуг и велел принести вино в больших кувшинах – темное египетское и золотое, что разливали в Сидоне. Военачальники пили, но сам старец не спешил притронуться к своей чарке.

– Ответа нет пока, друг мой? – вопросил наместник.

– Думаю, мы начнем строить следующим утром или сей же ночью, – промолвил в ответ Иедония. – Я все еще жду гонца из Иерусалима, но он уж близко.

– А я думаю, пора начинать сейчас! – воскликнул Навуходор, вавилонянин. – Вера иудейская охватила множество наших отрядов. Они, как и твой народ, считают теперь – да если хоть одна храмовая колонна возведена будет, и если алтари хоть бы и во славу Ашеры[14] при ней будут стоять, никакое египетское ополчение их не коснется.

Пока обсуждали надвигающуюся смуту, сатрап выказывал все опасения открыто. На юге, в сельской местности Фиваиды[15], пожар вспыхнет в первую очередь – именно эти земли нужно было удержать во что бы то ни стало. Прибыв с севера, Азарм посетил все здешние гарнизоны и едва ли удовлетворился их готовностью принять удар. На войска нубийских негров мало надежды – если противник выкажет преимущество, они тут же переметнутся на его сторону. Сомнительной казалась лояльность греческих наемников, ионийцев и турок. Что до касты ливийских воинов, в последние века осевших в округе и возделывавших здесь земли, те уж точно примкнут к египтянам, чтобы в случае успеха оных попытаться вновь захватить всю власть. Доверие внушали только персидские войска, но, кроме нескольких сотен человек в Сиене, в Фиваиде находились только рассредоточенные офицеры. И именно в Сиене положение становилось критическим из-за активных действий рекрутов-фанатиков от лица Амиртая. В Иебе дела обстояли лучше – верность иудеев не вызывала сомнений, положиться можно было и на здешних финикийцев с сирийцами и вавилонянами. К тому же сотня пращников, которых иранец Даргман привел со своей далекой родины, Хорезма, стояли на страже крепости. В ближайшие дни ожидался приход подмоги – подразделения Иддинабу, Варизата и Артабана.

Сатрап отдал все распоряжения и загрузил работой коменданта крепости Артаферна. Многие вопросы касались ворот и укреплений. Иедонии доверили Львиные врата; Махсея, его сын, с двумя сотнями воинов должен был караулить пороги. Гидаспу и его мореходам-финикийцам поручили течение Нила, всадникам Навуходора – улицы Сиены, ну а Даргману Хорезмийцу…

За разговорами незаметно взошла луна. Прибыл адъютант наместника, известил, что лодка готова. На ней в ту ночь Азарм должен был преодолеть пороги, чтобы вернуться на свой корабль, оставшийся за ними.

Сатрап опустошил еще кружку сидонского вина на посошок.

– Построй же свой храм, Иедония! – повелел он на прощание. – Когда мы увидимся вновь, ты должен быть в праздничных одеждах и в доброй радости!

Они попрощались. Азарм воспротивился, когда старик выказал желание проводить его к нильским причалам.

– Побереги лучше силы, – сказал он. – Да укрепит их в тебе бог твой, Яхве.

Сотник Махсея, сам уже мужчина за пятьдесят, проводил важных гостей вниз. Иедония прислушивался к их голосам, к их шагам. Затем он снова увидел, как появляются их фигуры в узких улочках, тут и там, в сопровождении воинов с факелами. Увидев их за городской стеной, как они спускались к реке, особенно досконально разглядел он Азарма, возвышавшегося над остальными почти на две головы.

Иедония видел, как они подошли к берегу, как сатрап со своими людьми сел в лодку. Но выше он видел и другое судно, которое с трудом поднималось против мощного течения.

Вернулся его сын, улыбаясь, потряс кошелем:

– Это наместник передал тебе, отец! Десять каршей на возведенье храма! Двенадцать каршей сверх того – в храмовую сокровищницу: четыре за Ханат, четыре за Ашиму, четыре за Яхве!

Старик не ответил, задумчиво глядя перед собой. Азарм поклонялся Ахурамазде, как и все персы, – безначальному творцу в бесконечном свете. Как же звали пророка сей веры – Зороастр, кажется? И все же Азарм не пожалел денег на храм для иноверцев, уважил богов народа иудейского! А что же братья Иедонии во Иерусалиме? Не удостаивали ответом пять долгих лет – и лишь сегодня их посланец наконец-то покажется…

Старец тряхнул седой главой. Нет, не станет он обрушивать гнев на того человека, что прибудет со словом Сиона. Он-то уж точно не виноват. Кроме того, он принесет благую весть, нужную всем для поднятия духа. Иедония решил даже не допытываться, в чем была причина всех проволочек и задержек; наверняка какая-нибудь распря, интрига, неустойка – такое не раз случалось и в его родной общине за все эти годы. В Иерусалиме все могло так же обстоять, ведь и там, в большем количестве, жил народ иудейский, как и здесь, в Иебе. Люди ссорятся и воротят носы по пустячным подчас поводам – нет, он ничего не хотел об этом знать! Старцу хотелось лишь с благодарностью принять то, что ниспошлет Иерусалим, и не спрашивать, почему весть пришла столь поздно. Посланника он примет как князя, да благословит его как самого царя, если бы тот пришел сюда, ведь это был человек из самого Иерусалима!

– Захвати своих факельщиков! – крикнул старец своему сыну и махнул рукой в ночь. – Лодка Урии вот-вот причалит. Встреть его хорошо, того мужа, коего послал нам Господь! Спровадь его наверх и дай ему комнату дочери твоей Мибтахии, ибо она есть лучшая во всем доме; ублажи его щедро едой и питьем, подай ему вина сидонского – того, что наливал я Азарму. Ежели он утомлен, уложи его в постель – в таком случае завтра я с ним поговорю.

И вновь Иедония смотрел вниз, на реку. Он видел воинов с факелами и в переулках, у стен; видел их и на берегу. Узрел причалившую лодку, услыхал крики мореходов.

Ночь стала прохладнее; старый Иедония почувствовал мороз, поднял плащ свой и укутался в него. Потом он услышал голоса внизу, на улице, узнал голос сына своего:

– Сюда, сюда, сюда! Наконец-то вы здесь!..

Вот и он – гонец иерусалимский! Иедония, сын Гемарии, ниспослал тотчас кроткую молитву Яхве, Отче Небесному. Факельщики остались стоять внизу, перед домом, не став расходиться. Тут и там стали отворяться двери; народ – что мужчины, что женщины – стал высыпать на улицы. Гонец иерусалимский прибыл – значит, конец пятилетнему трауру!

Иедония ждал.

Вот его сын Махсея повел гостя наверх; вот велел ему приготовить ванну. Омовение это – как долго могло оно продлиться? Вот он дал ему поесть и напиться – гонец подивился, что здесь, на самой дальней границе империи, можно было вольготно испить финикийского вина, как и в самом Иерусалиме, – вина из Сидона, из великого дома Хабдалы бен Эльятона!

Иедония услышал шаги на лестнице, ведущей на крышу. Тяжелую поступь сына он хорошо знал. Но за ней другая, более легкая… идет, идет гонец иерусалимский!

Старец поднялся, пошел навстречу ему. Он расправил плечи, прижал гостя к себе, поцеловал. Разве он таким образом не одарял лобзанием сам великий Сион?

Махсея представил гостя отцу: Иехил, сын Овадии, из колена Сефатии, родом же из Вифании. То был бородатый мужчина, рослый, еще молодой и худощавый. Он был самым младшим членом Верховного Совета, посланным лично первосвященником Йоханааном.

Иехил стал вести речь о том, как прошло его путешествие сюда. Багой и Азарм дали ему все необходимые свидетельства, и персидские чиновники на этих землях помогали ему все как один – отдавали в распоряжение лошадей и верблюдов, усадили на корабль, шедший по Нилу. Везде в этих землях гонец находил ночлег и угощение.

Сотник Махсея расплылся в самодовольной улыбке:

– Да, наше слово что-то да весит – отца моего Иедонии и народа иудейского в Иебе!

Старец попросил гостя рассказать об Иерусалиме. Как, например, выглядит новый храм, построенный Эзрой и Неемией по возвращении иудеев из вавилонского плена? Он и сам знал как, ведь Махсея рассказывал ему о том не раз и не два, равно как и сотник Осия, дважды побывавший на священной земле. Но теперь Иедонии хотелось услышать все снова из уст того, кто жил в Иерусалиме.

Иехил, сын Овадии, в точности описал ему, как выглядит храм снаружи и каково его убранство внутри. Меж тем Махсея повелел слугам принести новый кувшин и наполнить чаши золотым вином Сидона.

Гонец взял свое подношение и спросил у старца:

– А ты почему не пьешь?

– С месяца таммуза, четырнадцатого года царствия Дария, с того черного дня, когда египтяне… – повел заученную уже речь Иедония.

– Знаю, знаю! – резко перебил его Иехил. – С того дня вы не пьете и соблюдаете пост, не умащаетесь елеем и не прикасаетесь к своим женщинам. Но теперь возрадуйся, старче, первосвященник и Верховный Совет иерусалимский послали меня сказать тебе, что трауру вашему конец. Возвращайтесь к женам своим, умащайте плоть и пируйте от души. Наполни же чашу, Махсея, сын Иедонии, и выпей со мной, и отец твой пусть не робеет!

– Благодарю тебя, – дрогнувшим голосом откликнулся Иедония, – безмерно тебя я благодарю. Так и знал – ты привезешь нам дозволение на строительство храма.

В это мгновение ночь всполошил женский крик – высокий, пронзительный, звучно разносящийся с соседней кровли. Вот как звучал он:

– Так гласит Господь Бог, Владыка Израилев: возведите мой храм, египтянами злыми разрушенный! Яко же не повинуетесь и не сделаете так, как велю я, будет проклятие мое на вас, и отдам я народ во власть египтян! Верблюды ваши будут похищены, весь ваш скот – рассеян, а остров сей станет обителью змей и непреложных песков! Готовьте стрелы да за щиты беритесь, ибо разжег Я, Отче Небесный, мужество в сердцах народа египетского, и помыслы его направил против твердыни Иеб! Развесьте стяги на стенах, несите дозор, да и стражей повсюду поставьте – пренебрегли вы велением свыше, и да наполнит Господь Нил трупами вашими, на радость плавунцам и рыбам, до плоти охочим! Поражены будут конные всадники ваши, затоплены будут корабли ваши и лодки; падут и мужи ваши, и жены их – за то, что веления ослушались свыше. В тот день, когда чужаки ворвались в Дом Господень и осквернили его, позор покрыл головы ваши; но раз хотите, чтобы позор длился вечно, принимайте наказание! Смотрите же, вот пришло время, говорит Господь, когда по всей стране стенать будут смертельно раненные. Слышен плач в Иебе, и великое горе в стране египтян. Ибо Господь осадит крепость Иеб и разрушит ее с таким шумом, с каким буруны Потопа Великого бушевали. Лучники ваши будут разбиты, героев ваших возьмут в плен. Стены ваши будут обрушены, а высокие ворота их огнем сожжены. Сгорят ваши хлебные амбары, а скот ваш будет задушен. К мечу приставлены будут мужчины и женщины Иеба, яко же и дети их. Шум войны идет по стране, и отчаяние великое, ибо крепость Иеб будет разрушена, потому что она восстала против вас. Трепет, могила и веревка придут по тебе, народ иудейский в Иебе, ибо так говорит Господь!..

Ясный женский голос звал сквозь ночную тишину. Когда он замолчал, послышался шум множества испуганных бормотков, которые расползались всюду по улицам, как если бы Нил упругими водами своими захлестнул улицы. Визг женский, подобный граю цапель, срывался тут и там.

– Это еще кто? – спросил Иехил.

– Жена Махузии, – ответил Иедония, – воина, убитого жрецами Хнуба перед тем, как храм наш с землей сровнять. Она обезумела от горя, но народ видит в ней блаженную, или же пророчицу. – Он обратился к сыну: – Скорее, Махсея! Пошли же к ней Мибтахию, дочь свою, ибо она единственная, чей голос успокаивает эту женщину.

Сотник Махсея повернулся к лестнице, спрыгнул на несколько ступенек. Но старик последовал за ним.

– Подожди! – крикнул он ему вослед. – Объяви всему народу, что прибыл гонец из Иерусалима! Назови имя его и род. Скажи им, что он несет радостную весть из священного города; объяви им, что в эту ночь заканчивается всякая скорбь. Созови священников и всех воевод – да будет хвала Яхве, владыке небесных войск! – Закончив с этой напутственной речью, он обернулся к приезжему: – Вот-вот узришь ты, Иехил, сын Овадии, как веселится и ликует весь народ. Поведай Верховному Совету иерусалимскому, какое великое счастье принес ты в этот город!

Но посланник Иудеи явно был обеспокоен чем-то.

– Не знаю, Иедония, – начал он, – не знаю…

Но старик перебил его добродушным смехом.

– Полно, Иехил! – воскликнул он. – Я понимаю тебя – ты всего лишь гонец, хорошо исполнивший свою работу. Внимание толпы, верно, смущает тебя – что ж, потерпи! Ты для них не просто муж из Иерусалима – ты для них сам великий Сион сейчас! Прими же дары и почести, которые они несут тебе, ибо через тебя народ почитает землю отцов наших!

Иехил открыл было рот, но крики с улиц заглушили его голос. Они гремели прямо у дома Иедонии, распространялись по улицам, усиливались в переулках; чуть стихая, замирая, все равно впоследствии разражались в двух-трех местах разом, теперь еще неистовее и громче.

– Слышишь, Иехил? – спросил Иедония. – Теперь им известно, что ты здесь; известна и весть, которую ты принес! – Старик подошел вплотную к зубцу кровли, наклонился: – Ты ли это, Иосадак, сын Натана? Скажи народу, пусть собирается в месте, где стоял наш храм. Скажи, пусть подготовятся и ждут нас там – я скоро приду с человеком, которого послал к нам Иерусалим! Они все сегодня узрят его – мужа, принесшего нам спасение! – Отступив от зубца, Иедония вновь обратился к гонцу: – Увидишь, Иехил, как возрадуется наш народ! Не только лишь мы, иудеи, но и вавилоняне, финикийцы, сирийцы – все воины крепости, и жены их, и дети. Они верят, как и мы, что с храмом Яхве вся крепость в безопасности – ни один египтянин не сможет нанести ей ущерб, если воздвигнута на старом месте будет хоть бы и одна колонна, а при ней хоть один алтарь Ашеры…

Лик Иехила омрачился.

– Но Ашера… – начал он.

И вновь Иедония прервал его:

– Знаю, знаю! Не чтут более Ашеру в наши дни на святой земле. Все статуи и алтари во славу ее разбили в Иерусалимском храме двести лет назад, все каменные конусы и колья священны! Так же сожгли упряжь и колесницу, которую иудейские цари считали богом солнца и держали у входа в храм, так снесли жертвенники Ахаза на крышах и жертвенники Манассии во дворах. Далеко мы от Иерусалима, мы, иудеи Иеба; не верь, Иехил, что из-за этого мы меньше привязаны к Яхве. Мы хотим его веру пречистой, но потребуется какое-то время, чтобы древние обычаи отринуть нашему верующему народу. Не бойся того, что возведен храм будет в неподобающем качестве – уже не будет там Нехуштана, священного медного брачного змея, от поклонения коему Сион отвернулся. Мы-то знаем, как и вы, что крылатые змеи – это серафимы, стоящие стражей у трона Яхве…

Иехил покачал головой.

– Иедония, сын Гемарии, – сказал он серьезно, – тебе надобно выслушать меня. Стоит в Иерусалиме Великий Храм Яхве – и он один…

И снова перебил его старец:

– Молви нам слово твое, брат, стоя внизу, перед народом. Все хотят слышать тебя – от воевод до последних рабов. Сам Азарм, персидский сатрап, спрашивал о тебе. Побывал он здесь ныне вечером – стоял там, где стоишь ты сейчас. Знаешь, чем одарил он меня перед уходом, Иехил? Десятью каршами на строительство нашего храма! И еще двенадцатью – за божества наши: четыре за Яхве, четыре за Ханат, четыре за славную богиню Ашиму! – По-ребячески радуясь, Иедония схватил кошель и потряс им перед лицом гонца.

Иехил отступил от него на шаг и властно скрестил руки на груди. Он нахмурил брови и поджал губы, а затем промолвил на чистом иврите:

– Нет более богинь – ни Ашимы, ни Ханат.

Старец Иедония осекся.

– Но Ашима и Ханат… – начал он.

Но иудейский посланец сам перебил его на сей раз и повел долгую речь. Иедония покорно внимал ему, лишь временами покачивая головой. Первые слова он понял – почти что угадал. Но в том, о чем вестник говорил далее, он не улавливал и крупицы смысла; и как только тот прервался, старец улучил момент ввернуть:

– Почему ты говоришь со мной на иудейском? Наречие твое непонятно мне.

– Се язык отцов твоих, – ответил Иехил на арамейском.

Иедония развел руками:

– Мы не говорим на нем более, еще наши деды позабыли его. Арамейский – вот язык сего царства, ибо сам персидский царь и наместник его пишут на нем и говорят на нем. Как бы мы общались здесь с вавилонянами и финикийцами, с персами и сирийцами, с теми же египтянами, не будь арамейского?

– Мы – иудеи, – отрезал Иехил, – и в Иудее говорим на языке отцов.

Иедония покачал убеленной сединами головой.

– Да, то мне ведомо, – ответил он. – Мой сын о том предупреждал меня. Но там всяк понимает арамейский так же, как мы. Как понимаешь, уже ваши собственные дети говорят лишь на нем и не хотят более знать иудейского! К чему упорство? Арамейский – язык всех народов! Если вы отбрасываете Ашиму, Ашеру и Нехуштана как старых и неугодных, зачем цепляться за мертвый язык?

– Иедония, я пришел вовсе не для того, чтобы вести здесь с тобой языковой спор. Мы изволим говорить только на иудейском, потому что это язык Яхве. Лишь его мы признаем, а вовсе не идолов вроде Ханат и Ашимы!

Иедония посмотрел на него, прищурившись, снизу вверх. Затем он воскликнул:

– Повтори-ка, Иехил, где ты родился?

– В Вифании, – сказал гонец.

– Хм, хм. – Старик пощупал бороду. – Ты говоришь на иврите и хорошо знаешь, как это название переводится, так ведь? «Виф», или «бет» – это «храм», а «Ания» – это же наша Ханат! В честь нее твой город назван – в честь Ханат, супруги Яхве!

– Я не несу ответственности, – ответил Иехил, – за то, что происходило в древние времена. Но я повторяю тебе, Иедония, что мы, евреи сегодняшнего дня, больше не знаем богинь.

– Так ты отрекаешься от своей веры? – спросил старик.

Но Иехил ему не ответил.

– Я кое-что расскажу тебе, – продолжил Иедония. – Это случилось, когда мой дед был совсем мальчишкой, здесь, в этом городе. Он был тому случаю свидетелем, но забыл бы его, если бы о нем не ходила молва до сих пор – среди стариков, когда он был молод, и среди молоди, когда он сам постарел. Так вот, тогда пророк Иеремия бежал от вавилонского царя и явился с отрядом беглых иудеев в Египет. Прошел вверх по Нилу и посетил этот город, Иеб! Мы обогрели его и всех соратников, что были с ним, дали им кров и одежду, еду и питье. Но пророк Иеремия был не слишком-то благодарен нашему гостеприимству. Он предстал перед нашим храмом Яхве и громко закричал, чтобы весь народ собрался вместе. А потом он ругал евреев нашего города и угрожал им всеми наказаниями небес за то, что они приносили жертвы другим богам и богиням, кроме Яхве. Тогда все мужчины ответили Иеремии: «Мы не хотим повиноваться тебе! Мы хотим делать то, что мы делали всегда, и хотим принести благовония и возлияния Богине Небесной, как и наши отцы, наши цари и чиновники делали в городах Иудеи и на улицах Иерусалима – тогда мы не знали горя и нам было хорошо, и не было у нас несчастий! Но с тех пор, как иудеи перестали приносить благовония и возлияния Царице Небесной, с тех пор они страдают от недостатка и погибают от огня и меча!» А женщины кричали: «Мы разжигаем благовония во славу нашей Царевны Небесной и приносим ей дары рукотворные с ведома наших мужей». Так знаешь, Иехил, как поступил на это пророк? Он проклял наш народ. Он сказал так: «Вот, клянусь великим именем моим, сказал Господь, буду я следить за иудеями в Египте, на их несчастье! Кто из иудеев есть в земле Египетской, тот должен пасть от меча и мора! А фараона, царя этой гиблой земли, предам я в руки врага его – царя вавилонского Навуходоносора!» Так сказал Иеремия, пророк, и так пророчествовал он, а мы, иудеи в Иебе, в Мигдоле, в Нофе и во всех городах египетских, продолжали приносить хвалу Царевне Небесной. И что же с того? Пал ли фараон от руки Навуходоносора? Истребили нас голод и вавилонский меч? Произошло обратное! Персидский царь разбил Вавилон! Персидский царь сжалился над евреями, он спас народ Иудеи из вавилонского плена, привел их обратно в Иерусалим, позволил им снова построить свой храм! Персидский царь двинулся в Египет и захватил империю! Вы в Иудее, Иехил, стали рабами Вавилона, а мы остались свободными людьми здесь, на Ниле. И именно персы являются вашими и нашими друзьями. Они защищают нас! Иеремия был лжепророк! Лишь потому что мы не повиновались ему, как вы в Иудее, потому что мы не отказались от веры наших отцов, потому-то Яхве, Отец Небесный, и оберег нас.

Иехил, сын Овадии, потер руку об руку. Что мог он сказать этому старцу, если тот жил прошлым? Он проклинал Верховный Совет, направивший его в этот гиблый край.

Наконец он спросил:

– А кому еще принято поклоняться здесь?

– Мой Бог – Яхве, – отвечал старец, – и все здесь вместе со мной веруют, что Яхве – великий, могучий, извечный владыка иудеев. Но народ приносит жертвы Небесному войску на кровлях своих и серафимам – в домах под кровлями, как делали Рахиль, жена Иакова, и сам царь Давид. Наши мужи почитают также Солнечного бога, а наши жены справляют траурные торжества, когда умирает Таммуз, бог Весны!

– Ужас, мрак! – запричитал Иехил. – Непотребное язычество! Священнослужители, что дозволяют вам подобное, заслуживают побивания камнями!

Тут Иедония приосанился:

– Наши священники, Иехил, все из колена Левия; они ничуть не хуже иерусалимских собратьев своих! Да, они оступаются порой, ибо они есть смертные люди, как и мы; но нет такого отступничества за ними, что не позволило бы им стоять наравне с храмовниками из Сиона!

– Что ты имеешь в виду? – неуверенно спросил Иехил.

– Ты далеко от Иерусалима, Иехил, – отвечал Иедония, – но все же здесь, в Иебе, ты не выпал за пределы божьего мира! Мы знаем, что творится подчас в Иерусалиме! Поэтому ты не должен обличать наших священников – среди них нет убийц; а вот первосвященник Йоханаан, сын Иодая, внук первосвященника Элияшивы, зарезал собственного брата прямо в божьем храме! Багой, наместник Иудеи, перс, огнепоклонник, в гневе вошел в храм – он, иноверец! И когда иудейский народ вменил ему, какой стыд и позор навлек он поступком своим, Багой отвечал: «Я праведнее буду, чем братоубивец, служащий здесь верховным жрецом!» И он наложил на вас наказание – вы должны платить по пятьдесят драхм за всех ягнят, приносимых ежедневно в жертву! В нашем храме, Иехил, персы никогда не брали за всесожжение платы – в качестве искупления за убийство. И никогда ни один иноверец не ступал под его своды. Тебе следует остерегаться, Иехил, дурно говорить о наших жрецах.

На лестнице, ведущей на крышу, послышались шаги: появился человек в египетском наряде и с египетской же бородой.

– Дедушка! – воскликнул он. – Меня посылает сын твой, Махсея! Весь народ сошел на храмовую площадь – ждет тебя и посланника из Иерусалима!

– Скажи им, что мы сейчас придем! – крикнул Иедо ния вслед уходящему. – Пусть приготовят жертвы!

– Египтянин? – спросил с подозрением Иехил. – В ваших богослужениях участвуют иноверцы?

– Да, он – египтянин! – ответил старец. – И зовут его Ашор, сын Захона, он зодчий. В нашу веру он обратился, когда женился на Мибтахии, моей внучке.

– Вы не должны отдавать дочерей ваших чужеземным мужьям! – воскликнул Иехил. – И сыновья ваши не должны выбирать себе жен из чужеземок! Разве не знаешь, старец, что отче Эзра изгнал всех чужекровных женщин из священного города? Всяк иноверец нечист – и вы не должны прикасаться к ним!

– Всяк, Иехил, всяк? – эхом откликнулся старик. – Неужто такое мнение бытует ныне в Иерусалиме? Мой сын Махсея принес мне оттуда песнь, ее написал Исайя, тоже пророк, что более велик и более правдив, чем твои Эзра и Иеремия! Мы перевели ее на язык персов, и мои гонцы отвезли его в Сузу, персидский город, когда было задумана нами постройка храма – как подарок всех евреев царю. В этой песне Исайя приветствует царя Кира – перса, иноверца, приверженца Ахурамазды, – как иудейского Мессию! Ты не знаешь песнь, Иехил, сын Овадии? Слушай же: «Так говорит Господь помазаннику своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы. Я пойду пред тобою и горы уровняю, медные двери сокрушу и запоры железные сломаю; ибо я, Господь Бог Израиля, назвал тебя именем твоим ради Иакова, раба моего, и ради Израиля, избранного моего. Я воскресил тебя в праведности, и я хочу проложить все твои пути. С тобой Бог, и ты, воистину, скрытый Бог, ты – Бог Израиля, ты – Спаситель». Нужны ли еще слова, Иехил, сын Овадии? Если великий Исайя объявил царя Кира, последователя Зороастра, огнепоклонника, нашим Спасителем – как же тут быть, ведь он – иноверец?..

Иехил закусил губу. Ему предстояло озвучить весьма горькую весть – перед всеми в Иебе и, в частности, перед этим старцем, – и сейчас он не знал, как поступить.

– Послушай, Иедония, – начал он, – кое-что изменилось в земле иудеев. Кодекс…

Но снова старик прервал его:

– Мы приняли и эти изменения. Над всеми пророками превознесли Моисея – мне так удивительно слышать это, ведь имя его все-таки произошло из египетского языка[16], а не из иудейского! Не сразу это проникло сюда – потребовались поколения, чтобы привыкнуть к такому в наших египетских колониях. Но мы приняли это – я уже говорил тебе, что в нашем новом храме не будет ни крылатых змей, ни огня, ни регалий Ашеры.

– Закон стал объемнее и строже, – продолжил Иехил. – Эзра привез нам новый свод из Вавилона.

– Мой сын говорил об этом, – ответил Иедония, – он хорошо общается с людьми в Иудее и Самарии. Принят новый закон, что тоже относится к имени Моисея, человека, родившегося на нашем Ниле! Знаешь, Иехил, этот закон узколоб – ни одно дитя сей могучей реки не сподобилось бы придумать нечто подобное. Я еще многого о нем не знаю, но уже чувствую, что это закон, выходящий из рабства. Свободным евреям в Иудее и Самарии – тем, кто остался и не был отправлен в рабство, – он не по нраву.

– Не веди речь о самаритянах, – бросил Иехил. – Их мы ненавидим пуще иноверцев!

– Но для нас они такие же евреи, как и весь прочий народ иудейский. Вы очень разбогатели благодаря Вавилону – и это несмотря на все рабство, – и Эзра с вельможами своими смог купить великий фирман[17] у Артаксеркса, персидского царя, который вернул их в Иерусалим и дал им власть для их нового закона. Тем не менее не Эзре удалось добиться признания новых порядков в иудейской стране. Нет, это удалось только другу его, Неемии, который был придворным у персидского царя. Это он продавил новые порядки – супротив воли народа. Пусть будет, как есть, не буду спорить с тобой, Иехил! Если таков ныне закон, мы будем его придерживаться. Если есть какие-то новые правила, познакомь нас с ними. Мы не сумеем преобразовать все в одночасье – процесс должен проходить постепенно и неспешно в нашей египетской земле; пойми же, Иехил! Однако в конце концов мы будем чтить порядки – и храм наш в Иебе ни в чем не уступит иерусалимскому. Ты мне обо всем расскажешь, брат, я сам запишу новые правила на новых папирусных свитках. Завтра в течение дня! А теперь пойдем, люди заждались нас. Они пять лет ждали крае угольного камня нового храма – не заставляй же их томиться более.

Повернувшись, чтобы уйти, он схватил за руку Иехила. Но тот освободился и быстро выпалил:

– Я не могу пойти с тобой, Иедония!

Старик всполошился:

– Что с тобой? Ты чувствуешь себя больным? Неужто захворал в долгом пути?..

– Нет же, нет! – воскликнул гонец иерусалимский. – Я не могу пойти с тобой, потому как… потому что… – Подыскивая слова, он нервно сжимал и разжимал кулаки. – Послушай меня, старый вояка, – продолжил Иехил, – первосвященник и Верховный Совет Иерусалима запрещают вам восстанавливать свой храм! – Он вздохнул облегченно, наконец-то сложив груз этих слов с души.

Старик схватился за голову. Он пошатнулся. Прислонился к зубцу крыши, чтобы не упасть.

– Что?.. – пробормотал он. – Что ты такое говоришь?..

Иехил не ответил. Наступила тишина – и снизу послышался голос, доносившийся с храмовой площади. Кто-то там говорил – его уверенные слова пронзали ночь:

– …первый камень поставят уже этой ночью! Вскоре наш храм воссияет здесь, и он будет больше и великолепнее, чем прежний! Хвала Яхве! Хвала Господу нашему!

– Хвала Яхве! – подхватила толпа.

Иедония дрожал.

– Что ты такое говоришь? – повторил он и осекся. – Нет-нет, быть такого не может, и не мог ты эти слова сказать! Верно, какой-то демон сунул язык мне в ухо! – Старик тихо рассмеялся. – Ох, я становлюсь совсем старым, только что поверил, будто… нет же, это не есть правда! Я хорошо помню – ты сказал мне и сыну моему, что горю в этом краю пришел конец! Что мы должны пировать и радоваться…

– Да, я так и сказал, – прервал его Иехил, – вот послание первосвященника и совет: прекратите скорбь свою! Пируйте и пейте вино! Сбросьте траурные одежды! Умащайтесь елеем и наслаждайтесь женами вашими! Но храм ваш более не подлежит восстановлению!

Какое-то время Иедония просто смотрел на гонца, а потом вдруг опрокинулся, как бык, которому каменная булава мясника проломила череп. Иехил подскочил к нему, поднял старца, поволок к скамье.

– Не в моих силах что-либо изменить, старик, – сказал он, – я всего лишь посланник и должен сообщить то, что мне поручено…

Старик покачал головой, вытер испарину, выступившую на лбу.

– Почему? – воззвал он. – Почему? Лишь потому, что в нашем древнем храме стояли каменные конусы и священные колья? Потому что мы приносим жертвы Таммузу и богу солнца, чтим Ханат и Ашиму?.. Клянусь тебе, клянусь жизнью моей, жизнью моих детей, внуков и правнуков, мы больше не будем этого делать, если так велит Иерусалим! Возьми у нас Таммуза, забери Ханат, но, молю, оставь нам Яхве!

Человек из Иерусалима не ответил.

– Нет, ты говоришь не всерьез, – продолжил старец. – Мы же послали в Иерусалим многие дары – золотые монеты, серебряные и злотые чары и чаши. Мы пошлем вам еще в три раза больше! Если мы совершали ошибки, если мы учиняли проступки против нового закона, которого еще не знали, возложите на нас покаяние! Мы исполним ее добросовестно! Царь Персидский дал вам власть над Иудеей, Иерусалимом и всеми иудеями и назначил вас судьями над всеми евреями, не следующими заповедям Божьим и законам царя; так что ваш закон – Закон Божий, яко же закон царский. Тогда судите! Но сам Дарий и наместники его дали нам разрешение на строительство храма нашего, так почему вы отказываете нам в такой ми лости?

Трое мужчин в этот момент взбежали по лестнице – два вавилонских воина и один сотник, персиянин.

– Артаферн послал меня! – крикнул сотник. – До нас дошла весть о том, что войска египтян уже перед городом. Они перебили всех дозорных на подступах и собрались у храма Хнуба в пальмовой роще. Ты должен немедленно созвать своих людей, оборонять ворота и стену. Твой сын Махсея пусть соберет две сотни воинов – на рассвете пусть минуют пороги и зай мут острова Сатис и Анубис, поименованные в честь египетских богов!

Выпрямившись, Иедония молвил:

– Скажи Артаферну, Гонуфрий, что его приказы уже выполняются.

Сотник повернулся, чтобы уйти.

– Вот еще что, Иедония! – воскликнул он. – Был еще такой наказ – без промедления заложить краеугольный камень храма Яхве. Финикийские и вавилонские воины разделяют трепет твой – положи камень, и он тотчас же утешит их! – Сказав так, Гонуфрий побежал по лестнице вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

И вновь Иедония обратился к человеку из Иерусалима.

– Слышал ли ты, что было сказано, Иехил? – спросил он. – Весь народ в Иебе, иудеи и иноверцы, не подвергают сомненьям пророчества жены Махузии! Они не смогут биться в полную мощь, если вера их в святилище Яхве не будет подкреплена первым камнем – и тогда египтяне одолеют их!

Иехил медленно покачал головой:

– Ничем не могу тебе и людям твоим помочь! Закон определяет – и это не закон Эзры, а уклад двухсотлетней давности, который Эзра лишь усовершенствовал, – что только лишь в Иерусалиме, только в самом святом городе, Яхве имеет обитель свою. Только там может стоять Его храм, и только там – Его жертвенный алтарь!

– Когда мы покинули Иудею, – шептал Иедония, – то на каждом холме и под каждым деревом зеленым стоял храм Его или Его алтарь! – Старец сглотнул ком в горле, продолжил увереннее: – Но Исайя, величайший пророк наш, изрек: пять городов в земле Египта будут говорить Ханаанской речью и будут клясться Яхве, Господу Саваофу небесному. Алтарь Яхве будет стоять посреди Египта – и это будет знамением и свидетельством для Яхве в этой земле: если угнетенные будут взывать к Яхве, то он пошлет им Спасителя, который будет сражаться за них и освободит их. Так говорил великий пророк Исайя давным-давно, и после этого закона! А разве то, что он сказал, не есть правда? Угнетенные стоят у ворот, а мы шлем молитвы Яхве! И спаситель уже плывет по Нилу – то Артабан, коего наместник посылает нам на помощь с многочисленным войском. Он будет биться за нас и спасет нас, как только встанет на место свое первый камень храма Яхве!

Тогда Иехил ответил:

– Пророки безответны, и не мне судить, есть ли в словах их истина или там нет ее. Я знаю, что древний закон никогда не соблюдался строго, но сегодня, в эру Эзры и Неемии, строгость да станет непреложна! За этот строгий закон стою я здесь, перед тобой, Иедония, от имени первосвященника и Совета иерусалимского, судей твоих, которых Иегова и царь Персидский установили над тобою. От их имени я запрещаю тебе строить храм!

Издалека, из-за крепостных стен, из-за пальмового леса и рощи священных фиговых древ, окружавшей храм Хнуба, донесся вдруг странный вопль. За ним – глухой грохот, удары оружия, щитов и копий друг о друга. Сразу после этого из-за Львиных ворот между домов распространился тяжелый, ничего хорошего не суливший рокот. Иедония подошел к краю крыши, огляделся, увидел мужчин и женщин, спешащих по улицам в волнении. Он узнал своего сотника Хошею, окликнул его, приказал ему немедленно созвать всех воинов. Затем он трижды хлопнул в ладоши, приказывая подбежавшему рабу принести доспехи.

Голос сына призвал его обратно к зубцам крыши.

– Египтяне перехватили флот, – кричал тот, – который послал наместник. Но один из финикийских моряков сбежал; его провели через Львиные ворота! Он принес весть о том, что царь мертв!

– Царь! Мертв! – воскликнул Иедония. – Наш владыка и защитник, царь Дарий умер!

– Клянусь Яхве, Господом Саваофом небесным, отче, – продолжал голос Махсеи, – не медли больше, положи краеугольный камень. Египетские мятежники ведают о гибели царя, разве не слышишь их радостный крик из храма Хнуба? Они воспользуются суматохой и нападут на нас этой ночью! Молю тебя, отец, спустись с гонцом из Иерусалима и положи крае угольный камень для Яхве, Бога нашего, который защищает город от всех врагов…

Еще раз Иедония обратился к Иехилу.

– Все еще сомневаешься, медлишь? – крикнул он. – За первосвященника, говоришь, ты стоишь передо мной, за Верховный Совет Иерусалима! Так действуй же от сего имени! Неужели ты думаешь, что они бы мешкали в такой момент? Когда вернешься, опиши им то, что здесь видел, – сам Яхве да расскажет твоими устами! В Совете поймут и оценят твой шаг – и имя твое прославят в веках. Будь же ты тем Спасителем, о котором говорил Исайя: дай разрешение на строительство храма!

Но Иехил, сын Овадии, остался невозмутим.

– Не мною одобрен этот запрет, а законом! – отрезал он.

Иедония схватил его за руку.

– Неужто ты слеп к тому, что творится? – закричал он. – Сиена абсолютно ненадежна – возможно, ныне она уже в руках египтян. Если падет наша крепость, вся Фиваида в руки врага перейдет! Смерть царя придаст ему сил – иго персов будет сброшено, а весь Египет захвачен! Это означает гибель всех персов, и всех евреев одновременно! Слышишь, Иехил, всех – мужчин, женщин, детей! И мою, Иехил, и твою тоже! И восстанут греки, которые со времен Ксеркса ненавидят персов – здесь, в Египте, как и в Ионии и Лидии. Они разгромят царство персидское, а вместе с ним Иудею и Иерусалим! Дай свое разрешение, спаси этот город, а вместе с ним и свою собственную землю! Пойдем со мной, Иехил, давай укрепим же первый храмовый камень!

На это гонец иерусалимский ответствовал лишь:

– Законом запрещено!

Снова поднялся шум, на этот раз прямо под домом старца.

– Иедония! – голосил народ иудейский. – Иедония, сын Гемарии! Полковник! Давай же, спускайся скорее – поспеши! Заложи краеугольный камень в наш храм!

Молча Иедония посмотрел на гонца; беззвучную мольбу выражал взгляд его. Но то было пустое – Иехил лишь отвернулся.

Тогда старик подошел к краю крыши.

– Молчите, – воскликнул он, – молчите все! Я, Иедо ния, верховода ваш, хочу с вами поговорить. Слушай меня, народ иудейский в Иебе! Вот этот человек, вестник Иерусалима, Иехил, сын Овадии, из колена Сефатии, родом из Вифании, – этот человек пришел к нам, посланный первосвященником и Верховным Советом Иерусалима. От этих властных имен, яко же от имени закона, он объявляет нам, что мы не должны более скорбеть о разрушении храма нашего. Мы должны надеть красивые одежды, говорит он, мы должны умаститься елеем, пить, пировать и ходить к женщинам нашим! Вот таков он, приказ судей наших, первосвященника и Верховного Совета – по букве закона! Но, говорит он также, храм наш нам не дозволено восстанавливать, и мы не должны закладывать краеугольный камень, ибо таков новый уклад иудеев: только в самом Иерусалиме может стоять храм Яхве, и только там – жертвенник его, и нигде более в землях этих. Еще уклад иудеев в Иерусалиме вам всех запрещает богов – вы не должны молиться Богу Солнца на крышах или Серафимам в домах! Ни Ашиме, ни Таммузу, Богу весны, ни Ханат, невесте Яхве! Только самому Яхве дозволено молиться – так велит новый уклад. Но храм воздвигнуть вам не дозволено, равно как и алтарь, и не можете вы возносить ему жертвоприношения и курить благовония, и не бывать более ни каждению, ни всесожжению! Ибо дозволено такое отныне только тем евреям и тем жрецам, которые живут в Иерусалиме. Таков отныне закон!

* * *

Амиртай, ставший впоследствии фараоном, сам повел египтян к стенам Иеба. Все греческие и ливийские войска перешли на сторону египтян, за ними и финикийцы. Даргман, возглавлявший отряд вавилонян, крепко держал над ними власть, так что они не примкнули к противнику. Но сопротивление их было слабым, а еще слабее – оборона иудеев.

Все знали слова пророчицы, жены Махузии, слова, которые она так часто оглашала улицам: к мечу приставлены будут мужчины и женщины Иеба, яко же и дети и… шум войны идет по стране, и отчаяние великое, ибо крепость Иеб будет разрушена… трепет, могила и веревка придут по тебе, народ иудейский в Иебе, ибо так говорит Господь!..

Каждый знал эти слова – и понимал: предреченный день настал. Как тут бороться?

Только пращники Даргмана, язычники из Хорезма, мужественно сопротивлялись. Они не понимали, о чем говорили другие, ибо не ведали их языка. Их убили, каждого по отдельности, и сбросили тела их в Нил.

Смерть настигла и всех персов, что были в крепости, и всех иудеев, не упустив из виду ни женщин, ни детей. У ворот пал восьмидесятилетний Иедония, сын Гемарии; трупом он пал на труп сына своего Махсеи.

Но муж внучки храброго старца – Ашор, сын Захона, египетский зодчий, – схвачен был живьем. Позже его решено было распять на кресте.

Моя мать – ведьма

На Брокен все ведьмы! Вас Брокен ждет всех!

Все желтое жниво, весь зелен посев.

Вон там их собрался большой уже стан,

Всех выше сидит господин Уриан[18].

Иоганн Вольфганг Гёте. «Фауст»

Вот какое письмо написал доктор Каспар своему брату.

«Дорогой брат, благодарю тебя за первое твое письмо за последние восемь лет, хотя оно вполне могло быть одиннадцатым или даже двенадцатым. И конечно же еще больше времени прошло с тех пор, как я сам написал тебе. Определенно это очень хорошо, что мы всегда узнаем о делах друг друга только от матери и оцениваем себя только ее глазами. Думаю, именно поэтому между нами всегда были гармония и согласие, и мы питали друг к другу только любовь и дружбу. И даже если пару раз случалось нам пересечься на жизненном пути, встречи эти были столь коротки, что, конечно, не могли бросить тень на эту идиллию.

Поэтому если мой ответ на твое письмо будет непривычно длинным и содержательным, думаю, ты поймешь, что тому есть чрезвычайно веская причина.

Ты пишешь мне, дорогой брат, пребывая в светлой радости. Тебе уже почти пятьдесят, ты, как и я, знаком с женщинами всего мира, поэтому можешь смело высказывать свое мнение. Теперь ты помолвлен и уже через несколько недель женишься. Эта молодая особа из хорошей семьи, богата, красива, пышет здоровьем и хорошо образована. Ты любишь ее безмерно, она тебя – и того сильней. Чего еще можно желать? На десяти страницах ты вдохновленно расписываешь свое необъятное счастье; хочу верить каждому слову и каждой детали. Я не думаю, что ты преувеличиваешь. И с другой стороны, твое высокое положение, доход, твоя железная воля и твоя красота… Прошу извинить этот мой комплимент! Видишь ли, каждый раз, когда я навещал нашу матушку, я должен был любоваться твоей фотографией и слушать хвалебные речи в твой адрес. Она по праву гордится тобой, и, должен признать, я горд не меньше. Итак, твоя избранница должна быть счастлива, что заполучила тебя, а разница в возрасте не имеет значения. Даже самая маленькая тучка не появится на синем небе твоего счастья. Я должен был бы порадоваться за тебя и отправить тебе самые горячие пожелания, чтобы так оставалось всегда!

Но вместо этого я прошу тебя отменить помолвку. Не женись!

Ты, брат мой, крепкого сложения, как и я. Бесспорно, с такой же здоровой женщиной ты подаришь миру сильных и здоровых детей. Насколько ты знаешь и насколько я знал до сих пор, в нашей семье ни со стороны отца, ни со стороны матери не было случаев, которые могли бы внушить какие-то опасения на этот счет. Наш отец уже был довольно стар, но оставался крепким до конца жизни. Нашей матушке сейчас перевалило за восемьдесят, и до сих пор во всем городе восхищаются ее духовным и телесным здоровьем. Тем не менее именно из-за нее я должен предостеречь тебя, брат мой. Ты ведь знаешь, что некоторые наследственные болезни или аномалии, чем бы они не были, очень часто передаются не напрямую от родителей к детям, а через поколение. Я крайне опасаюсь, что кое-какая черта нашей матушки может перейти к твоим потомкам.

Я и сам, брат мой, трижды или даже четырежды оказывался в том же положении, что и ты сейчас. Тогда я еще ничего не знал о том, что знаю теперь, о необычной природе той женщины, которую мы зовем матерью. Должно быть, меня просто спасал врожденный инстинкт, и каждый раз, когда я уже готов был решиться связать себя узами брака, в последний момент все отменял. То же следует сделать и тебе. Каждый раз мое поведение казалось моим друзьям и знакомым бессмысленным и даже безумным. Если бы я решился описать тебе все свои разорванные помолвки, на это ушло бы слишком много времени. Только об одном случае я скажу тебе пару слов, потому что он очень хорошо демонстрирует то, из-за чего все мои опасения. Тогда я уже на следующий день должен был жениться на девушке, о которой я и сегодня могу сказать все то же самое, что ты пишешь о своей невесте. Кроме того, у меня были куда более веские причины жениться, чем простая влюбленность. Тогда миновал только год, как я рассчитался с долгами и был совершенно без средств. Думаю, я и у тебя тогда что-то занимал. Мои нервы были на пределе. Несколько месяцев я поддерживал свое душевное равновесие наркотиками. И только эта женщина смогла вернуть меня к жизни. Я доверял ей и любил ее.

Когда накануне важного события я ложился спать, я был твердо уверен, что наконец-то смогу выбраться из этой трясины. Я погасил свет с приятным осознанием того, что на следующий день сделаю что-то действительно правильное. Мы с тобой никогда не жаловались на сон. Возможно, поэтому мы всегда так бодры. Стоит мне накрыться одеялом, как не проходит и двух минут, и я уже крепко сплю. Так было раньше, и так остается и по сей день. И это была одна из немногих ночей в моей жизни, когда я совсем не мог уснуть. Не то чтобы я размышлял о чем-то. Но что-то тревожило меня. Как будто кто-то неизвестный вынимал из моего сознания мысли, дремлющие глубоко внутри, а мое „я“ просто наблюдало за этим процессом. Сама потаенная мысль была мне безразлична, и все же мне было крайне любопытно, как она себя проявит. Но спустя какое-то время я попытался освободиться от этого и подумать о чем-нибудь другом. Конечно же, я начал думать о своей невесте – в своем воображении я рисовал ее стоящей в фате под цветущим апельсиновым деревом. В тот же миг я осознал, что тайная мысль, ютившаяся в моем подсознании, как раз и связана с моей невестой, и тотчас же мысль эта вырвалась из оков и прозвенела в моей голове: „Не веди ее под венец! Не женись!“

На какое-то мгновение я испугался. Но потом все это показалось мне настолько нелепым, что я начал громко смеяться. Я думал, как глупо, абсурдно, жестоко и скверно это было бы! Я любил ее. И она любила меня, возможно даже сильнее, чем я ее. Разве мог я сделать ее несчастной на всю жизнь, а возможно, даже довести до самоубийства своим поступком? Да и у меня самого едва ли был бы иной выход в таком случае. Дела обстояли так, что нельзя было колебаться и секунды.

Тем не менее что-то внутри меня продолжало настаивать: „Не женись!“

Я пытался найти хоть какое-то обоснование тому, почему я не должен вести свою избранницу под венец, но не нашел ни одного. Я снова и снова задавался вопросом, стоит ли мне жениться. И все во мне отвечало „да“. Однако „нет“ продолжало блуждать по коридорам моего подсознания и в самый неожиданный момент выскакивало из своего укрытия.

Я старался уснуть изо всех сил. Но у меня не получалось. Я подскочил, зажег свет, накинул на себя кимоно и начал нервно ходить по комнате. Я пытался читать. Выкурил одну сигарету, затем еще одну. Я бегал из одной комнаты в другую, бездумно смотрел то на картины, то на мебель, распахнул окно и выглянул наружу. Я пытался любым способом отогнать от себя эту мысль.

Но она не оставляла меня. И все повторяла: „Не делай этого!“

Наконец я сел за стол и написал довольно длинное письмо одной женщине, с которой когда-то состоял в отношениях. В нем я объяснял ей, что скоро женюсь, поэтому это мое прощальное письмо. Это было очень напыщенное письмо, совершенно ненужное, ибо с той женщиной я не встречался уже год и один день. Это я осознавал с первой строки. Тем не менее я написал его. Потом представил себе, что бы она сказала, получив его. А потом, что бы она сказала, если бы спустя пару часов я сам явился и заявил ей, что я все еще не женат?

Итак, я разорвал письмо. Взял чистый лист. Клянусь тебе, то, что я тогда написал… это был не я. Кто-то просто управлял моей рукой, водившей пером по бумаге. Я написал своей невесте: „Мне очень жаль. Но я не могу жениться. Я не могу назвать причину. Она мне самому неизвестна. Но я не могу“.

Это письмо моя рука положила в конверт, подписала адрес и наклеила марку. А мои ноги вынесли его на улицу. Так оно оказалось в почтовом ящике.

Я вернулся к себе, лег на кровать и сразу же заснул.

На следующее утро я вспомнил все, что натворил. И меня волновало только одно – как избежать объяснения? Я быстро собрал вещи, поехал на вокзал, взял наугад билет, уехал в неизвестном направлении.

Это было уже много лет назад. Я часто и обстоятельно думал о том, что случилось. Снова и снова говорил я себе, что поступил крайне безрассудно, когда погубил собственное счастье таким бессмысленным, детским и жестоким образом. И тем не менее меня не покидало ощущение, что я принял единственно правильное решение, хотя на то не было и тени причины.

Подобным образом, хотя возможно в не столь резкой форме, я поступал и в других случаях. Стоило мне снова решиться на женитьбу, как с приближением заветного дня я совершенно терял покой и не находил себе места, пока наконец не отменял свадьбу. Конечно, я пытался найти тому объяснение, но не мог. Я постоянно убеждал себя, что, вероятно, это очень веская причина. Когда я теперь размышляю об этом, все прошлые обоснования кажутся мне надуманными. Однажды я написал слишком сентиментальное прощальное письмо, которое завершалось словами „не могу отречься от своей свободы и оказаться в золотой клетке“. А в другой раз…

Хотя лучше я не буду надоедать тебе этими воспоминаниями. Достаточно и того, уверяю тебя, что я постоянно врал себе, когда мне хотелось по той или иной причине отменить свадьбу. Я признаю, что все эти оправдания, которые я выдумывал, были бредом. Неубедительно они звучали и для других. Однако же сегодня я точно знаю, что является причиной столь сильного моего сопротивления этому важному шагу.

Сейчас я уже три месяца гощу у матушки. До этого я видел ее очень много лет назад. Мне особо нечем заняться, поэтому каждый день я очень много часов провожу вместе с ней. Не хочу сказать, что делал это намеренно, у меня и отдаленно не было такой цели, но в течение всех этих недель я наблюдал за ней. Меня не покидало ощущение, что мне нужно что-то найти.

Поэтому я искал. И я нашел.

Итог моих поисков таков: ни мне, ни тебе нельзя жениться. И это не просто потому, что наши дети могут перенять какие-то наследственные особенности нашей матушки. А потому, что они могут стать теми, кем она сама является. Она ведьма.

Я уверен, ты сейчас засмеялся. Быть может, потом ты ненадолго скроил серьезную мину, тряхнул головой, задумался о моей вменяемости. И правильно! И мне показалось, когда я сделал это открытие, что в наше время это бессмысленное, забавное и безобидное слово „ведьма“ может вызвать лишь смех. Я сомневался в ясности своего рассудка так же, как и ты сейчас. Но читай дальше. И если после того, что я тебе сообщу, ты все еще будешь сомневаться в моем здравомыслии и убедительности моих доводов, тогда, конечно, делай то, что я считаю преступлением против человечества! Женись! Плоди ведьм и колдунов!

Ты ведь хорошо знаешь, как и я, каким колдовским обаянием обладает наша матушка. Едва ли кто-то может противостоять ему. В городе ее знает каждый ребенок и каждый взрослый. Когда по утрам она выходит на прогулку, по обе стороны улицы непременно найдется кто-то, кто поможет ей перейти через дорогу и проследит, что ей не грозят ни машина, ни велосипед, ни трамвай. Если она возвращается из магазина, какой-нибудь ребенок обязательно предложит ей донести за нее ее свертки с покупками. В трамвае или омнибусе господа и дамы не просто готовы уступить ей место, но буквально сражаются за эту честь. Любезность обслуги в опере, театре или концертном зале, равно как и в ресторанах, где мы время от времени ужинаем, просто поразительна. Как будто люди соревнуются в том, кто проявит большее почтение к ней. Каждый вечер, когда я выходил с ней прогуляться на пару часов, я снова и снова чему-то удивлялся. Известные господа и дамы и даже дети с цветами в руках, завидев ее, спешили навстречу, чтобы вручить ей эти цветы. Не проходило и дня, чтобы ей не присылали цветы домой в вазах или горшках. Каждое утро я почти сорок минут занят тем, что поливаю их, пока не буду доволен результатом. Я не знаю, писала ли она уже тебе о своей новой причуде под названием „день имени“; пару лет назад ей взбрело в голову, что день рождения всего раз в году – этого явно недостаточно. Нужно придумать еще какой-то праздник. Так появился день имени. Чтобы определиться с датами праздника, она посмотрела календарь. Как тебе известно, ее зовут Иоганна Непомукина Хубертина Мария. Святой Хуберт, чей день мы отмечаем в ноябре, только один – так же, как и Иоанн Непомук. А вот Марий и Иоаннов достаточно много, что весьма приятно! И поскольку, как она сама это объяснила, ей трудно выбрать самый подходящий из этих дней, она будет праздновать каждый! Об этой ее прихоти быстро узнали по всей округе, и вскоре на каждый такой день имени стали приходить подарки и цветы от дальних родственников, соседей и просто знакомых. Ее балкон, смотрящий на монастырский сад, похож на огромную корзину с цветами. Она проводит там много часов за чашкой чая вместе с художниками, скульпторами, музыкантами, певцами и актерами. Впрочем, она благосклонна и к другим людям, но общество людей искусства для нее куда предпочтительней. Но все, кого она приближает к себе, молоды. Стариков она не любит. Мы с тобой уже тоже давно не молоды, но, как ее сыновья, мы всегда будем в ее глазах маленькими мальчиками. И определенно душой наша матушка моложе всех остальных. Настолько она бодра и жизнерадостна. Люди говорят, что, наверное, у нее где-то спрятан волшебный эликсир, но она только смеется.

Конечно, она властная. Никто не осмелится перечить ей в ее доме. Что же касается меня, то, будучи уже вполне взрослым и, следовательно, «воспитанным», я все же плачу ежедневно штраф за свои провинности. Пять марок, если опоздал к завтраку, двадцать марок за ироничную усмешку, тридцать марок, если мне вдруг не понравился кофе, десять марок за угрюмое лицо и т. д. Таким образом, каждый день я отдаю не меньше пятидесяти марок. Она же очень довольна этим новым источником дохода. Она совершенно не ценит деньги и готова помочь каждому, кто нуждается, и сама постоянно берет в долг, как студент. И конечно же она совершенно беззаботно накапливает неоплаченные счета, а потом отдает их тому из нас, кто навещает ее, и мы улаживаем все ее дела безвозмездно.

В остальном же все, безусловно, прекрасно. Я, как и другие, совершенно околдован шармом немолодой женщины, которую мы называем матерью. Все в ней гармонично. Даже едва заметные неточности как будто служат лишь для того, чтобы сделать общую картину еще более привлекательной. И тем не менее эта женщина…

Она отправляется в постель, едва пробьет одиннадцать. Я провожаю ее в спальню, желаю доброй ночи и возвращаюсь в свою комнату. Как-то раз я оставил в гостиной какую-то книгу и спустился, чтобы забрать ее. Проходя по коридору, я осторожно постучал в ее дверь. Ответа не было. Она еще никак не могла крепко спать, поэтому я снова постучал и осторожно приоткрыл дверь. В комнате горел слабый свет. Кровать пустовала. Я прошел через кухню в ее кабинет и увидел, что она сидит в своем кресле. Полностью одетая, она сидела, опираясь локтями на стол и подпирая голову руками. Ее глаза были широко раскрыты и устремлены в пустоту. Я шагнул, сначала бесшумно. Потом я уже попытался привлечь ее внимание. Но она меня не слышала. Я очень испугался – вдруг ей нехорошо? Но вскоре я успокоился. Ведь она дышала. Так что я опустился на диван поближе к ней и стал наблюдать.

Она не шевелилась. На ее лице не дрогнул ни один мускул, жили только глаза. Иногда мне казалось, что по ее телу пробегала едва заметная дрожь. Но возможно, мне это просто показалось. Ни один светильник не горел. Комнату освещала луна августовской ночи, которая заглянула внутрь через широко открытое окно. Наша матушка утопала в этом серебряном сиянии. Я был так же спокоен, как и она. Я ждал, ждал, что что-то произойдет. Ничего не происходило. Я услышал, как часы на лестнице пробили половину двенадцатого.

Я был совершенно уверен в том, что прикоснулся к какой-то тайне, но у меня не было ни малейшего представления, с чем именно я имею дело. Ничего не произошло, совсем ничего. Наконец она вышла из этого странного транса, вздохнула и улыбнулась. Поднялась, снова улыбнулась и сделала пару нетвердых шагов к окну. Определенно она не была полностью в сознании. Я видел, как она отломила увядшие листки герани и выбросила в окно. После чего вернулась и, так и не заметив меня, направилась в спальню.

Я подкрался к двери и стал прислушиваться. Я слышал, как она умылась, разделась и легла в постель. Уже через некоторое время послышалось ее умиротворенное сопение. Я осторожно вышел из комнаты. Часы еще не показывали половину первого. Получается, это ее состояние продлилось где-то не больше сорока минут.

На следующий день я продолжил свои наблюдения. Я прокрался в ее кабинет, как только она отправилась спать, и ждал в своем укрытии. Я прождал много часов, но она так и не пришла. Однако на четвертую ночь все повторилось. Не в то же самое время, как в первый раз, немного позже. Вероятно, она ждала, осознанно или неосознанно, полного восхода луны. Она снова вошла в комнату и села в кресло. На этот раз это было другое кресло, на которое падал свет. Даже ее положение в этот раз изменилось. Ее руки теперь покоились на подлокотниках, а взгляд был устремлен в окно. Я следил за временем. Ровно тридцать шесть минут она просидела без движения. Потом она снова вернулась к себе.

Следующие несколько недель ничего не было. Я понял, что это происходит только в полнолуние, поэтому стал ждать сентября. И снова она пришла. И снова все повторилось. Но в ту ночь произошло нечто приблизившее меня к пониманию этого феномена. Пока моя мать, распустив свои серебристые локоны, купалась в лунном свете, я сделал неловкое движение и наткнулся на маленький столик, на котором стояли две вазы с цветами. Грохот был внушительный, но наша мать не обратила на него никакого внимания. Она, казалось, совершенно ничего не слышала. Да, ее тело было прямо передо мной. Но ее душа унеслась куда-то за много миль. Завершив свой странный ритуал, она снова направилась в спальню. Но тут я неожиданно услышал, что она возвращается. Я быстро потушил свет и повернулся к столу, как будто что-то искал. Она открыла дверь. „Ты что-то забыл?“ – спросила она. Ее голос звучал ровно, как и всегда. Ни малейшего напоминания о лунатическом состоянии, в котором она пребывала несколько минут назад.

Я ответил, что ищу свои перья для письма. Она улыбнулась и сказала, что сама забыла часы. Я еще раз поцеловал ее на сон грядущий, а она наказала мне не опаздывать к завтраку.

Выходило, что она либо ничего не знала об этом своем „лунатизме“, либо уже так долго впадала в эти трансы, что просто не обращала на них внимания и уже через несколько минут забывала про них. И в то же время этот странный сон был настолько крепким, что даже перевернутый стол с вазами не мог его нарушить. И совершенно очевидно, что в эти полчаса ее самость, ее душа, назови, как хочешь, покидала ее тело и пребывала где-то еще.

Но где? Это мне и нужно было выяснить.

Спустя какое-то время я собрал целый ряд интересных деталей, которые медленно навели меня на след. Что-то из этого я наблюдал впервые. Но очень многое было известно мне долгие годы, просто я не придавал этому значения. Ты ведь знаешь, дорогой брат, что в нашем саду очень много лягушек и жаб. Очень красивые они, эти зеленые жабы с злато-зелеными глазами. Должен признать, я всецело разделяю любовь нашей матери к этим существам. Помнишь, как мы в детстве сажали их в крынки для молока? Ты ведь знаешь, что наша мать очень радуется, случись ей, гуляя по саду, увидеть жабу. Она разговаривает с ними, шутка ли! Но для тебя станет новым то, что я наблюдал несколько недель назад. Уже наступили сумерки, когда я искал ее в саду, чтобы вместе прогуляться. Вдруг я услышал ее голос. Я пошел в ту сторону и увидел, как наша мать шла по тропинке и вела на шелковом поводке огромную бурую жабу, словно то был щенок. Она разговаривала с ней. Когда я подошел к ней, она улыбнулась и сказала, что Лиза сегодня очень непослушная и ничего не хочет. Потом она рассказала мне, что еще в детстве забавлялась тем, что водила жаб на поводке. Она отвязала жабу и посадила ее на шляпку мухомора, который вырос рядом с папоротником. Кстати, эти грибы – еще один знак. В каком хорошем саду будут расти ядовитые грибы? Однако наша мать из года в год буквально сражается с садовником, чтобы он их не трогал. На следующий день, пока садовник работал, я спросил его, какие виды грибов растут в этом саду. Помимо мухоморов там оказались волнушка, серый мухомор, сыроежка едкая и сатанинский гриб. Все они ядовиты, как грех. При этом в нашем саду нет ни одного съедобного гриба.

Это навело меня на мысль повнимательнее изучить ее комнатные растения и цветы. Конечно, большинство из них совершенно безвредны, потому что цветы в дом нашей матери приносят все. При первой же возможности я поинтересовался, за какими растениями и цветами ей особенно нравится ухаживать. Многие ее любимые растения были мне известны много лет. Ты ведь помнишь, дорогой брат, как в канун Рождества нас отправляли в монастырский сад или в парк, чтобы мы собирали там подснежные рождественские цветы. Морозник был первым цветком в году, который наша мать желала получить при любых обстоятельствах, последним был безвременник осенний. Как тебе известно, они оба ядовиты. Ранней весной в ее вазах пышно цвел ракитник, а чуть позже – алая наперстянка и голубой аконит. Осенью и зимой повсюду стояли большие горшки с альпийской фиалкой. Вскоре появлялись анемоны, которые мы называли ветреницами, а еще подбелы. И эти цветы тоже очень ядовиты. Ты, наверное, возразишь мне, дорогой брат, что они просто необычайно красивы, да и потом, вместе с ними у нашей матери очень много совершенно безобидных цветов. В ответ на это я лишь добавлю паслен и болиголов, которые ты точно не найдешь во многих домах. И где же красота у молочая, аврана или горицвета? А они растут у нас и в саду, и в горшках. Но больше всего поражает горшок с отвратительной беленой. Тебе придется со мной согласиться, дорогой брат, что нужно очень постараться, если захочешь найти такое растение в обычном доме.

Примечательно то, что именно этими растениями она больше всего дорожит. Она любит розы, несомненно, но все же веточка желтого ракитника ей куда милее. И эта странная любовь совершенно инстинктивна: совершенно точно, она любит эти цветы вовсе не за ядовитость. Она знает только про некоторые свои цветы, что они обладают этими свойствами, и не придает этому особого значения. Но с другой стороны, я также отметил, что о ядовитых свойствах других своих растений она не имеет ни малейшего понятия. Она поразилась, когда я сказал ей, что морозник и ветреница ядовиты, равно как и альпийская фиалка. Она просто мне не поверила. Не остается ничего другого, кроме как предположить, что к этим ядовитым грибам и растениям у нее такая же необъяснимая любовь, как к жабам и лягушкам. К тому же она никак не использует яды – лишь гладит и даже целует особенно красивые цветы. Но то же самое она делает и с персиком, и с фуксией, и с львиным зевом. Единственное ядовитое растение, которому она уделяет иногда слишком много внимания и которое отвратительно, это белена. Что именно она с ней делает, я не видел. Замечал только, что иногда она берет с собой в спальню один из четырех горшков с беленой.

Здесь я должен прерваться, дорогой брат. Матушка зовет меня.

Она звала меня, чтобы я сопроводил ее в зоопарк. Она часто ходит туда, и скажу тебе, брат мой, на животных она оказывает такое же действие, как и на людей. Как только она появляется, они начинают приветственно толпиться у решеток. Казалось бы, ничего удивительного, ведь у нее всегда с собой два больших свертка с угощениями. В этот раз и мне пришлось взять с собой небольшой мешок. Каштаны созрели, и она отправила меня в сад, собирать те, что уже упали с деревьев. То, что все животные – слоны, верблюды, обезьяны, олени и даже кролики и морские свинки – знают кого-то, кто постоянно им что-то приносит, конечно, неудивительно. Неудивительно и то, как учтиво они ведут себя, когда угощение заканчивается и кому-то так и не досталось. Но как она умудряется завоевать расположение животных, которых нельзя прикормить, или тех, в чей рацион входят сырое мясо и рыба, которые, конечно же, ни один посетитель зоопарка не может принести с собой? Мне вполне понятно, как маленький енот скачет от радости, когда пожилая дама заходит в его клетку и дает ему кусочек сахара, и как он почти по-человечески плачет, когда она прощается с ним. Но для меня совершенно непостижимо, как так получается, что старый марабу, который обычно весь день стоит на одной ноге и лишь презрительно косится на весь столпившийся человеческий сброд, вдруг вспоминает, что у него есть вторая нога, когда появляется наша мать. Он сразу же подскакивает и начинает исполнять какой-то совершенно безумный приветственный танец, аккомпанируя себе щелканьем клюва! Почему тигр выходит из своего темного угла, приближается к решетке и начинает тереться об нее, издавая звук, напоминающий довольное мурлыканье кота? Почему морские львы выплывают на поверхность, забираются на берег и всем своим видом демонстрируют свое дружелюбие? Они ведь понимают, что она не даст им рыбы, как и хищники понимают, что она не даст им мяса!

Во всем зоопарке есть лишь одно животное, которое не проявляет всеобщего дружелюбия, но при этом получает особое внимание от нашей матушки. Это один из представителей горных козлов Андалусии из Сьерра-Невады – удивительно крупный серо-белый козел. Этот тип остается на своем месте, когда его собратья спешат получить один из лакомых кусочков, которые принесла наша матушка. Ей приходится долго звать старика и уговаривать, чтобы он подошел. Наконец он все-таки торжественно спускается с камней и неторопливыми шагами направляется к решетке. Он принимает от нее сахар, но с таким видом, будто делает одолжение. У него роскошная борода, большой крючковатый нос и серые глаза. На голове у него торчат коротенькие рожки. Ручаюсь тебе, он выглядит очень человекообразно. Будто он Пан. А еще от него разит. Матушка всегда достает из своей сумки одеколон и обрызгивает его.

Кстати, она пользуется расположением не только обитателей зоосада. Ее любят и кошки, и собаки, и лошади, которых мы встречаем во время прогулки. В диком винограде и плюще, которые обвивают наш дом со стороны сада, дюжины птичьих гнезд, так же как и в кустах, и на деревьях в самом саду. Воробьи и черные дрозды всегда прилетают к нам на балкон, когда мы там завтракаем. Один бельчонок из монастырского сада каждый день забирается к ней в спальню и уносит с собой орехи, которые та кладет на прикроватный столик. Наша матушка говорит, что это ее живой будильник. Летом, когда окна открыты, в каждый дом обязательно влетает мотылек. Хотя бы раз. Ясное дело, он всегда стремится вырваться снова на свободу. Но наш дом этим летом постоянно заполнен мотыльками. Некоторые остаются в доме на два дня. А некоторые даже на три или четыре. Одна дивная павлиноглазка оставалась в гостиной целую неделю. А с некоторого времени у нас еще появился сверчок. Он пришел не сам по себе, как мотыльки. Во время одной из наших вечерних прогулок мы проходили мимо пекарни, где раздавался его стрекот. Матушка сразу подошла ближе и сказала пекарю, что ей нужен этот сверчок. Пекарь рассмеялся и ответил, что с радостью отдал бы ей сверчка, если бы ему удалось его поймать. Но ведь такого малыша очень сложно найти. Он уже несколько недель поет свою песенку в пекарне, но его еще никто не видел. Тогда матушка вошла внутрь, и уверяю тебя, дорогой брат, первое, что мы увидели, это маленького черного сверчка, сидящего на полу. Он позволил ей схватить себя, посадить в спичечный коробок и унести домой.

«Совпадение! – возразишь ты, дорогой брат. – Все это – совпадение». А я и не берусь утверждать, что это нечто другое! Каждый из случаев, о которых я тебе пишу, в отдельности может быть простым совпадением. Но собери их все вместе и скажи – может ли здесь идти речь только о совпадении? Какое именно отношение имеет наша мать к людям, животным и растениям? И как она так легко приспосабливается к любым обстоятельствам?

Драгоценностям она не придает ни малейшего значения – носит только маленький черный медальон с твоим (или моим?) первым зубом. Все побрякушки, которые у нее были, она раздала. Если что-то еще и хранится в какой-нибудь шкатулке, то она уже просто забыла про это. Ты помнишь о произведениях искусства, которые повсюду в ее доме? Те немногие из них, которые матушка собирала сама – животные и монстры: все эти жабы из бронзы и фарфора, улитки, кузнечики и ящеры. И еще больше всевозможных мифических созданий. А еще у нее есть довольно большая статуэтка египетской богини Баст. Той, у которой голова кошки. Мать утверждает, что можно услышать, как статуэтка мурчит, если закрыть глаза и вслушаться. Светильники на ее столе, над кроватью и в других местах – это маленькие копии горгулий Нотр-Дама. И я так скажу тебе, дорогой брат, в своей тяге к самой изощренной фантазии готического искусства наша мать превосходит нас с тобой. Она с большим трепетом относится к аватарам мифических существ, к гротескному смешению людского и животного, будь то египетское, ассирийское, китайское или индийское искусство. Но как бы там ни было, больше всего ей по душе готика. У нее целая папка, где собраны различные рисунки и фотографии, которые она с удовольствием разглядывает сама и показывает мне. Она всегда очень рада, если кто-то приносит ей новый снимок или иллюстрацию. И еще хотел бы заметить, что у нее полное собрание всех работ, посвященных искушению святого Антония, и даже ее любимой книгой является труд Гюстава Флобера на эту тему. Думаю, ты согласишься, что это далеко не развлекательное чтиво. Тем более пора зительно, что она не только держит в памяти названия всех существующих религиозных сообществ и знает поименно всех их пророков, но и может передать суть их верований словами Флобера.

Все это отнюдь не удивительно. Почему бы ей – и не интересоваться всем этим? Но можно ли придумать оправдание метле? В темном, узком проходе, который разделяет ее спальню с другими комнатами, можно найти не меньше сорока трех метел, новых и старых. Мне кажется, в этом доме их вообще не выбрасывают. Отслужившие свое метлы просто увешивают стенки этого прохода с обоих сторон. Конечно же их не видно, потому что с лестницы этот проход завешен, но ведь наверняка в доме нашлось бы много мест, что более подходят для хранения метел. У нее пустует большой амбар, полно места в кухонной кладовой. В саду хватит места для сотни метел! Но нет, она составляет их в тесном проходе к ее спальне! Более того, одна или даже две метлы стоят у нее прямо в спальне, прямо за занавеской в углу, около туалетного столика.

Ты так же знаешь, что матушку часто посещают врачи. Не для осмотра, а просто в качестве друзей. Она говорит, что они совершенно ничего не понимают, но при этом советуется с ними по каждой мелочи и потом неукоснительно следует этим советам. Она не признает никаких знахарей, но ради забавы занимается знахарством сама. Она никогда не врачует себя, но ее талант пользуется ошеломительным успехом во всей округе. Но ее область весьма ограниченна. Она лечит только мозоли, ячмени, бородавки и веснушки. От мозолей она сама делает какую-то коричневую мазь. Когда ее втираешь, нужно трижды прочесть „Отче наш“. А вот от ячменя „Отче наш“ не помогает – там лечение сложнее, и читать нужно «Аве Марию». Трижды произнеся: „Аве“, матушка трет ячмень обручальным кольцом, предпочтительно чтобы при этом светила в небе луна. Лечение бородавок еще дольше проходит. Пациент в течение четырнадцати дней должен приходить каждое второе утро и получать зеленую мазь. А пока мазь высыхает (лучше на солнце), он должен читать „De profundis“. То, что лечение помогает, не вызывает сомнений. Я собственными глазами видел полдюжины бородавок, которые постепенно исчезают. Но самое занимательное – это лечение веснушек, которое делается только весной. В три последние недели апреля молодые девушки (о том, чтобы веснушки лечили мальчики, я еще не слышал) должны утром и вечером накладывать на лицо мазь (голубую) и исполнять „Сальве Регина“. Так как к матушке приходят дочери не только католиков, но и протестантов, евреев и даже вольнодумцев, то все они в конце концов знают эти молитвы. В первый день мая девушка должна встать очень рано и, не говоря ни слова, выбежать в сад. Там она должна лечь в траву и умыть лицо первой майской росой. Затем еще в течение трех недель она мажет лицо мазью и читает „Сальве Регина“. И веснушки пропадают! Взаправду пропадают, дорогой мой брат, так же, как и ячмени, бородавки и мозоли. Маленькая Лотте, дочка врача, очень предана нашей матери – утверждает, что она гораздо ученее ее отца, который ничего не мог сделать с веснушками, находя какую-то отговорку, мол, он невропатолог, а не специалист по кожным дефектам! Даже сам доктор остался весьма доволен чистым лицом своей Лотте и заявил, что уважает свою конкурентку, ради таких результатов готов мириться и с „Сальве Региной“, и с прочими сопутствующими глупостями. А еще у матушки есть деревянный ящик, доверху набитый засушенными морскими коньками. Вшитые в нижние юбки или брюки, они якобы являются отличным средством от геморроя. Но, кажется, эта проблема не очень распространена в нашем городке. Во всяком случае, я не знаю никого, кроме одной пожилой дамы, кто использовал бы морского конька. Тем не менее она утверждает, что это первоклассное средство.

Все это просто баловство. Намного более безопасное, чем может оказаться нечто другое. Наша мать никому ничего не предсказывает. Ни по руке, ни по картам, ни каким-либо другим способом. Когда речь заходит об этом, она говорит, что это все глупости. И она категорически против этого. Она, конечно, все равно делает это, но нечасто. Всего пару раз в год, и всякий раз с поразительным успехом. То, что люди потом рассказывают, просто ошеломляет. Если кто-то, кто ей дорог, чувствует себя несчастным, она просто желает ему чего-нибудь хорошего. Не что-то конкретное, а просто хорошее. Один молодой скульптор постоянно навещал ее, и вот совершенно случайно она узнала, что он голодал и долгое время не зарабатывал ни пфеннига. Когда он пришел в следующий раз, мать отвела его в сад и сказала, что уже на следующей неделе к нему придет большое счастье. Он начал расспрашивать, что же такого хорошего случится, но она ответила, что не может рассказать. Только пообещать, что он действительно будет счастлив, потому что она ему это пожелала. За месяц он продал пять своих работ на выставке, получил заказ на надгробный памятник и портретный бюст. Я узнал об этом от него самого, ибо матушка не рассказывает о своих подвигах. Он также добавил, что в тот же самый момент, когда она разговаривала с ним в саду, он обрел твердое убеждение, что она и в самом деле желает ему счастья. А теперь я еще и узнал, что матушка и сама поспособствовала этому счастью. Две из его картин на выставке были куплены директором музея, а другая – банкиром по ее же просьбе. А что же с остальными? Совпадение! Конечно! Все это просто совпадения!

А как быть с историей о парне, которому учитель хочет объяснить понятие „чудо“?

– Представьте себе, – обращается он к классу, – что я поднимаюсь на высокую башню Кёльнского собора. И уже на самой вершине у меня начинает кружиться голова, и я падаю вниз. Но, несмотря на то, что я падаю на каменную брусчатку, со мной ничего не происходит. Я по-прежнему цел и невредим, без единой царапины. Что это?

И маленький Мориц, воспитанный в семье скептиков, отвечает:

– Совпадение, герр учитель!

– Хорошо, – соглашается профессор. – Это может быть и совпадение! Но представь, что я снова забрался на эту башню. У меня снова закружилась голова, и я снова упал, и снова остался цел. Как же это теперь называется?

– Счастье! – отвечает Мориц.

Но терпеливый учитель не сдается.

– Ради меня, – продолжает он, – ради меня ты можешь назвать это счастьем. Но представь, что я и на следующий день залез на башню. И снова все повторилось. У меня снова закружилась голова, и я снова упал. А потом еще раз и еще раз! Я падаю настолько мягко, что не ломаю ничего, хотя опускаюсь прямо на камни. Скажи мне, Мориц, как ты теперь это назовешь?

– Теперь это уже навык! – отвечает непоколебимый Мориц.

Очевидно, мой дорогой брат, что в случае с матушкой есть нечто большее, чем просто совпадение! Здесь речь как раз о так называемом „навыке“!

К сожалению, она не ограничивается только добрыми пожеланиями. Конечно, кому-то нужно очень сильно ее обидеть, чтобы она пожелала ему зла. Я пытался как-то с ней об этом поговорить, но она наотрез отказалась. Поэтому то, что я тебе сейчас поведаю, я узнал от других. Самому мне еще не доводилось наблюдать такое. К этим «другим» относятся люди всех сословий и профессий. Я приложил массу усилий, чтобы расспросить всех, кто посещает ее дом. Начиная с ремесленников и соседских детей и заканчивая художниками, профессорами, врачами, юристами и банкирами, которые дружат с нашей матушкой. Все они отличаются друг от друга уровнем образованности и складом ума. Кто-то, беспечно пожимая плечами, ссылается на совпадение, а кто-то с трепетом говорит о тайной силе. Но самих фактов никто не отрицает. Например, одна служанка, которой матушка сделала много добра, обворовала ее и сбежала. Как только она оправилась от первого шока и оценила весь нанесенный ей ущерб, она просто сказала, что Кэт, так звали девушку, ждет большая неудача. Не прошло и десяти дней, как тело девушки вытащили из Рейна. Она каталась с кем-то на лодке и утонула, когда лодка столкнулась с пароходом. Всех остальных удалось спасти. А однажды экономка обнаружила, что в одном из магазинов матушку систематически обсчитывают. Конечно же, она почувствовала себя обиженной вовсе не из-за потерянных денег, а из-за того, что ее посчитали настолько глупой, что решили водить за нос. Три недели спустя этот магазин ограбили, забрав и деньги из кассы, и ценный товар. Грабителей удалось поймать только тогда, когда они уже все промотали. Помню, соседский мальчишка, которому она разрешила играть в ее саду, из шалости сломал маленькую березку, которую матушка сама посадила и очень любила. Через несколько дней он заболел скарлатиной и дифтерией. Он уже был на грани жизни и смерти. Его родители пришли к нашей матушке после того, как узнали, что она пожелала ему плохое. Они хорошо понимали, в какой опасности находился их сын, и оказались достаточно умными, чтобы ни в чем ее не упрекать. Они только сказали, что он их единственный ребенок, и слезно попросили ее пощадить его. Конечно же, матушка сразу сжалилась над ним. Она отпустила их со словами, что скоро их сын поправится. Наша экономка Берта, которая присутствовала при этом, рассказывала, что родители мальчика ушли счастливые и совершенно уверенные в правдивости слов нашей родительницы. Когда они ушли, матушка пять минут просидела неподвижно, поддерживая голову ладонями, а потом начала говорить с экономкой о чем-то совершенно другом, как будто ничего и не произошло. И в самом деле, уже с этого дня болезнь постепенно начала отступать, и через какое-то время сорванец стал совершенно здоров. Берта, кстати, сама является одной из тех, кто стал жертвой злой воли матушки. Однажды вечером она должна была сопровождать ее на концерт, но в связи с некоторыми обстоятельствами опоздала на целый час. Матушку это очень рассердило. Конечно, она не могла долго злиться на свою экономку и очень скоро она уже сожалела о таком настрое. По дороге домой она ей сказала: „Ты вскоре заболеешь. Но не волнуйся, ничего серьезного». Спустя неделю без каких-либо видимых причин Берта схватила ужасную простуду. Она говорит, ее мучил такой насморк, что она даже видеть ничего не могла. «И я очень рада, – добавила она, – что так легко отделалась!“

Таких примеров, мой дорогой брат, хватит, чтобы исписать еще множество страниц. Неудачи в делах, несчастные случаи, болезни и психические расстройства всех мастей. Вплоть до смерти „заколдованного“. Но, слава Богу, таких случаев крайне мало. И ты думаешь, что каждый раз это было просто совпадение, брат мой? Или ты уже допускаешь, что все это проявление какого-то отточенного умения, «навыка», как это назвал маленький Мориц?

При этом сама наша мать, кажется, неуязвима для любого несчастья. Она наверняка написала тебе об автокатастрофе, но представила это как нечто совершенно пустяковое. А на самом деле все было вот как. На пересечении Маринштрассе и Кройцштрассе десятилетняя девочка переводила ее через проезжую часть. Они обе уже практически перешли дорогу. Девочка уже стояла на тротуаре, а матушка только собиралась поставить ногу. В этот же самый момент из-за угла на бешеной скорости выскочила машина. Она прижималась к тротуару, чтобы пропустить встречный грузовик. Водитель заметил нашу мать, резко затормозил и дал влево, прямо на грузовик. Слишком поздно! Матушку задело передним колесом и швырнуло на тротуар. Она упала уже без сознания, не выпуская руку ребенка. Девочка подскочила и закричала. Тут же сбежались люди и отнесли нашу старушку в ближайший магазин. Там ее хорошо знали и сразу вызвали „скорую помощь“. Между тем ей еще налили немного красного вина. Через несколько минут она полностью пришла в себя. И первое, что ее озаботило – привести себя в порядок и вымыть руки. Она заявила, что вызов «скорой помощи» нужно отменить, купила дюжину яиц и как ни в чем не бывало отправилась домой вместе со своей маленькой спутницей. Я встретил ее на пороге. Девочка все еще тряслась от пережитого ужаса, едва могла вымолвить хоть слово. Матушка подарила ей книжку сказок и шоколадку. О том, что произошло, я узнал уже на следующий день. Автомобиль был полностью разбит, а водитель серьезно ранен. Матушка навещала его в госпитале. Сейчас ему гораздо лучше, и врачи прогнозируют полное выздоровление. Сам же „счастливчик“ уверен, что за такое быстрое исцеление он должен благодарить именно нашу мать, а не врачей.

Иногда в сумерки матушка сидит в саду и рассказывает сказки соседским детям. Они сидят вокруг нее и смотрят, округлив глаза и широко открыв рот. Мне стало любопытно, что за сказки она им рассказывает. Белоснежка, Рюбецаль, Стойкий оловянный солдатик или Красная шапочка? Поэтому однажды вечером я сел неподалеку и спрятался за газетой. Ничего подобного она не рассказывала. Ничего из сказок братьев Гримм, из Людвига Бехштайна или Иоганна Музеуса, которых она читала нам в детстве. Ничего из Андерсена, Уайльда или Дюма-старшего. Совсем не такое она рассказывает детям. Дети называют это сказками, просто потому что не знают других слов, дающих этому определение. Но это больше похоже на какие-то поэтические описания фантастических картин без какого-либо сюжета. Так, наверное, это можно охарактеризовать. Их воздействие поистине впечатляет – даже когда матушка замолкает, дети еще сидят без движения. Как загипнотизированные, смотрят они куда-то, словно всматриваются в пейзаж, который нарисовал им голос старухи. Сидя за газетой, я сделал кое-какие записи на слух. Вот одна из них:

„А сидели там дюжина собратьев, ведьм и колдунов. Они ели пивной суп. А вместо ложек использовали они кисти скелетов. В камине полыхали красные угли, светильники закоптились, а из тарелок шел запах свежих могил. Если Марбас смеялся или плакал, это звучало так, словно старый смычок скользил по трем струнам сломанной скрипки. В сиянии свечей самый старый колдун раскрыл книгу заклинаний. Оттуда вылетела муха, которой опалило крылья. Муха жужжала. Появился большой паук, желтого цвета, с толстым, волосатым брюшком. Ведьмы и колдуны все вместе вылетели через дымоход верхом на метлах. Марбас возглавлял их“.

Или наша мать просто показывала детям палец. „Большой палец сливу качает“ – ты помнишь эту присказку, брат? Нынче под грушевым деревом ребятня слушает другое:

„Большой палец – это хозяин трактира у Рейна. Он толстый и веселый, сидит у двери своего трактира, курит и пьет пиво. Указательный палец – это его жена, длинная и тощая как селедка, кричит и бранится на своего суженого днями напролет. Средний палец – это их сын, очень болтливый парень, который хотел бы стать солдатом. Безымянный палец – это их ловкая дочь Катрин, которая торгует луком. А мизинчик – это маленький Вениамин. Такой боязливый и плаксивый. Он постоянно вопит, словно дитя в пасти вурдалака“.

Любой педагог скажет, что детям такое слушать не положено. Хотя, совершенно очевидно, что и взрослым – неуместно. Но когда наша мать начинает рассказывать, перед этими маленькими существами расцветает мир волшебства и романтики. Дети видят толстого трактирщика и его жену – сушеную селедку. Они весело смеются над их сыном-невеждой и дочерью, которая торгует луком, но плачут, жалея малыша, который боится, что его украдет вурдалак. Я готов побиться об заклад, что, если спустя тридцать лет кто-то из этих детей встретится с тучным трактирщиком, он непременно назовет его большим пальцем.

Но самое ужасное происходит, когда мать начинает говорить: „Там сидели дюжина собратьев, ведьм и колдунов. Они ели пивной суп“. Ни один из детей никогда не пробовал пивной суп, который уже давно вышел из моды. Но каждый из них может представить себе, каков он на вкус. Ведьмы и колдуны встречаются во многих сказках, но они живут в очень далеких странах. Но те ведьмы, которые едят пивной суп, живут в Нижнем Рейне, Голландии и Фландрии. Их можно встретить каждую ночь. Все эти дети, сидящие под грушевым деревом, будут знать о Спящей Красавице, Белоснежке и Красной Шапочке, только если увидят эти сказки в театре. Что же касается потрясающих творений Диккенса, Гауфа и Уайльда, они будут безнадежно забыты. И вряд ли они когда-нибудь расскажут эти истории своим детям. Однако жутчайшие образы ведьм, черпающих костьми пивной суп, и паука, ползущего по колдовской книге к мухе с опаленными крыльями, навсегда останутся в их памяти.

Позволь мне, дорогой брат, наконец собрать воедино то, что я тебе сейчас поведал. Когда ты следующим навестишь матушку, ты сам убедишься, что я ничего не преувеличил, более того – приложил все усилия, чтобы оценивать ситуацию максимально трезво.

Наша мать пользуется исключительным успехом среди людей, с которыми знакома, независимо от их пола и возраста. С неменьшей теплотой к ней относятся и животные. Кажется, что даже растения благосклонны к ней. В ее доме цветы распускаются сильнее и живут дольше, чем где-либо еще. Сама же она отдает предпочтение кошкам, жабам и козлам, если говорить о животных. А из растений предпочитает ядовитые грибы и цветы. Она виртуозно удаляет бородавки, веснушки, ячмень и другие неприятные вещи – и делает это довольно своеобразным способом. Сама она, несмотря на свой преклонный возраст, пышет таким здоровьем, что знакомые часто спрашивают у нее про волшебный эликсир молодости. Кроме того, она легко избегает любых несчастных случаев, но может навлечь на людей болезнь или еще какое несчастье. Хотя, с другой стороны, она может подарить им удачу. Еще наша мать весьма интересуется всевозможными мифическими чудовищами. Она готовит странные мази, и у нее целая коллекция метел. Во время полнолуния она на какое-то время впадает в транс, и ее душа покидает тело и устремляется куда-то подальше от земли.

Сто лет назад и десятой доли всего перечисленного хватило бы, чтобы отправить ее на костер. Но в наше время мы настолько умны и образованны, что вспоминаем об этих темных временах лишь с улыбкой. Сегодня во всех городах Европы и Америки живет больше сотни тысяч магов и волшебниц всех мастей. Они этим зарабатывают на жизнь. Практически на каждой улице в каждом городе можно найти мастерскую астролога, гадалки или знахарки. Теософские и мистические секты растут повсюду, как ядовитые грибы, а некоторые разрастаются до крупных религиозных общин. На днях я присутствовал на одном теософском собрании, где свыше ста образованных людей (только представь себе!) с самым серьезным видом обсуждали различия между белой и черной магией. Последнюю, конечно же, всячески ругали. Ни один из них не имел ни малейшего понятия о том, что единственное различие заключается в простой опечатке, из-за которой в Средние века слово «некромантия» преобразовалось в „нигромантию“. В наши дни существует куда больше чудо-докторов, чем когда-либо раньше, и все хорошо на этом зарабатывают. Всего несколько дней назад один «Иисус из Нижнего Рейна» всего за каких-то двадцать марок «подключил» свое святое тело к пациенту через обычную открытку, а потом закрыл свою лавочку и вернулся в Швейцарию. Этот добрый человек практиковал свое мастерство в нашем городе почти год и за это время заработал несколько миллионов. И самое смешное, что толпы, собирающиеся вокруг этих мошенников, – те же люди, которые оскорбились бы, скажи им кто-то, что они верят в колдунов. Эти нынешние святые с легкостью облачаются в индийские плащи, совершенно не думая о том, сколь чужеродна индийская философия западному человеку. И о том, что малейшее зерно истины, которое заложено в основу их шарлатанского мастерства, происходит еще из Средневековья, они тоже не имеют понятия. Не говоря уж о том, что и Средневековье черпало свою развращенную мудрость окольными путями из познаний, которые отсылали к халдеям и вавилонянам, которые, в свою очередь, получали знания из Аккад…

Но готика только вернулась в моду в изобразительном искусстве, а в остальном ее крайне презирают. Поэтому доказательства, которые я насобирал, покажутся тебе не более убедительными, чем любому другому отпрыску нашего времени. Тем не менее, дорогой брат, мне не терпится услышать, что ты думаешь о следующем инциденте.

На днях за ужином у матушки собралось около восьми дам и господ. Разговор зашел об индийских факирах, и один из гостей продемонстрировал давно известный трюк – проткнул свою щеку булавкой для шляпы. После он и вовсе сотворил из своей щеки что-то вроде подушечки для иголок. Индийские факиры достигли совершенства в этом искусстве и, кажется, совсем невосприимчивы и к более серьезным ранам, наносимым булавками, раскаленными углями и прочими вещами. Трюк, который я часто наблюдал и даже сам пытался повторить, довольно прост. Для него достаточно небольшой практики и силы воли. Конечно небольшое повреждение эпидермиса причиняет боль, но эту боль легко терпеть. Конечно, трюкач всегда выбирает те части тела, которые меньше всего могут пострадать от таких ран, – как правило, это какая-то мышца. Йоги с легкостью протыкают эту часть иглой, гвоздем или шилом – выглядит это всегда впечатляюще. Единственная опасность тут – это заражение крови, поэтому все эти детские орудия пыток нужно продезинфицировать перед применением. Но стоит внезапно уколоть такого фокусника, он непременно почувствует и даже испытает боль. Это навело меня на мысль опробовать кое-что на нашей матери. Она очень восприимчива к малейшей боли. Стоит ей слегка уколоть палец во время шитья, как она начинает просто голосить от боли. У нее на шее есть очень маленькая, едва заметная родинка. Когда я целовал ее на ночь, то положил обе руки ей на шею и слегка уколол. Она ничего не почувствовала. Наверное, в первый раз нажим был очень слабый. Поэтому я не выпустил ее из своих объятий. Снова поцеловал, при этом уколол сильнее и прямо в родимое пятнышко. Но и теперь она ничего не заметила. Ты знаешь, что палачи во время пыток раздевают ведьм донага и с помощью иголок ищут так называемые ведьмины отметины, участки тела, полностью невосприимчивые к боли. У нашей матери эта отметка очевидна.

В тот же вечер я мог снова наблюдать за матерью в полнолуние. Со своего привычного места я видел, как она открыла дверь своей спальни и вошла в комнату. Она села в свое кресло, освещенное лунным светом. Ее серебряные волосы были убраны под черный кружевной платок. Она смотрела в окно. В этот момент просто чудесно наша мать выглядела! Она сидела неподвижно, мертвая тишина стояла на улице, и в самой комнате тоже царило безмолвие. И тут запел ее сверчок. Очень тонко и нежно. Обычно он стрекочет не так музыкально. Но, казалось, он испугался, что нарушил эту священную тишину, так как внезапно его пение оборвалось. Взглядом я пытался найти его. Когда же мой взгляд упал на матушку, я увидел, что нечто сидит на ее голове. Оно спрыгнуло. И это был не сверчок. О нет, нечто намного больше. Оно было серого цвета. Оно упало на ковер, но я не услышал ни малейшего шума. Оно прыгнуло на кушетку возле открытого окна и на какое-то время свернулось на желтом пледе. Это была большая кошка. В следующее мгновение зверек был уже на подоконнике. А потом и вовсе выпрыгнул на улицу. Непроизвольно я испугался. Но и теперь я не услышал ни малейшего шума. Я бросился к окну и застыл, потому что совершенно отчетливо услышал мурлыканье. Я обернулся. Напротив меня стояла Баст, богиня-кошка, которая, как утверждала матушка, умеет мурлыкать. Я больше ничего не слышал. Наверное, это был просто плод моего воображения. Я снова подошел к окну и выглянул наружу. Под окном сидела серая кошка, которая вскоре лениво поднялась и неслышными шагами поспешила куда-то. По всей видимости, прыжок с первого этажа прямо на камни совершенно ей не повредил. Не отдавая себе отчета в своих действиях, я быстро спустился по лестнице и выскочил на улицу. Я видел, что кошка пробежала уже два дома и пересекла проезжую часть. Я преследовал ее, держась на расстоянии. Она миновала улицы с таким видом, словно четко знала, куда ей нужно идти. Вопреки кошачьей природе, она не семенила вдоль домов, а совершенно спокойно проходила безлюдные улочки.

Я все размышлял, как она вообще могла попасть в дом. Хотя матушка очень любит кошек, она ни одной не держала в доме. Наконец я понял, куда направлялся зверек. Он шел к церковному двору. Может, он собирается там охотиться, подумал я. Рядом с кладбищем я услышал пару пьяных голосов и увидел, как двое господ пытались натравить на кошку свою таксу, хотя она никак им не мешала. Наглый маленький пес тут же атаковал. В лунном свете я очень хорошо видел, как он вцепился зубами в левое ухо кошки. Но кошка легко вывернулась, отскочила в сторону и теперь напала сама. Уже через мгновение она была на загривке у пса и яростно драла его когтями. И тут несчастной таксе пришлось испытать такое унижение, что она наверняка предпочла бы умереть при любой возможности: кошка поехала на церковный двор верхом на ней, как на колченогом скакуне. Из кустов донесся жалостливый вой и визг, и вскоре пес вернулся, весь в крови, повесив хвост, сгорающий от стыда из-за своего позорного поражения. Он выглядел настолько смешно, что я смеялся вместе с господами, которые добродушно утешали несчастного. А потом я зашагал дальше к могилам. Но кошка пропала, и мне пришлось вернуться домой.

Когда я вошел в комнату, где сидела матушка, она все еще пребывала в своем трансе. Я подошел к ней и поцеловал в лоб. Тогда я и увидел, что из ее левого уха шла кровь.

Именно там, где такса укусила серую кошку.

И что же? Что же? Мать сидела здесь, на своем месте, и не шевелилась, как и в другие ночи. Но это было не ее тело! А ее дух!

Вот откуда появилась кошка! Это была она, наша мать!

Серая кошка, снующая среди могил!

С нервным сердцебиением я спустился к завтраку на следующее утро. Как же я надеялся, что это все мне просто приснилось. Матушка уже неспешно попивала свой чай. А на ее левое ухо был налеплен пластырь.

– Что с твоим ухом? – спросил я.

– Не знаю, – непринужденно ответила она. – Должно быть, я поранилась, но не знаю как. Я увидела кровь на своей подушке сегодня утром.

Это звучало совершенно искренне. Нет, она не притворялась!

Получается, что наша мать еще и оборотень, но сама не подозревает об этом.

Этот вечер мы проводили с ней вдвоем. Мы болтали о чем-то незначительном и пили „Мозель“. Совершенно не обращая на это внимания, я уже откупорил и вторую и третью бутылку. Матушка рассмеялась.

– Ты сегодня много пьешь! – сказала она.

– Действительно! – ответил я. – Боже правый, я и не заметил!

– Пей, не стесняйся, – кивнула она. – Мне приятно, что вино тебе по вкусу!

И хотя обычно я пью, как и она, не больше двух или трех бокалов, в этот вечер без какого-либо малейшего повода я осушил четыре бутылки. А потом я сделал то, что еще никогда не делал в своей жизни. Я пил один. Когда я вернулся в свою комнату, я испытал непреодолимое желание выпить виски. Я взял виски и смешал его с содовой.

Мне пришлось подождать пару часов, пока не взошла луна. Я сидел в своей комнате, курил и пил виски стакан за стаканом. Однако, когда я снова занял свой наблюдательный пост, я чувствовал себя совершенно свежим. Как будто этой ночью я мог видеть не в пример острее и мыслить наиболее здраво.

Вскоре пришла матушка. Снова села в свое кресло, как и прошлым вечером. В своем бессменном кружевном платке, утопающая в лунном свете. И она не шевелилась.

Вдруг я увидел у кресла старую метлу. Я не имел представления, как она туда попала, но она была там. Я протер глаза, встал, подошел к креслу и схватил метлу обеими руками, чтобы точно убедиться. На столе я заметил маленькую круглую баночку. Я открыл ее. Внутри была какая-то зеленая мазь. Очень медленно я вернулся на свое место.

Я увидел, как матушка подняла руки и стянула с головы платок. Как она одна за другой вынула спицы для волос, и пряди разметались по ее плечам. Она взяла метлу и намазала ее этой зеленой мазью. Я не знаю, что это было. Но она села на метлу верхом и… и вылетела в окно.

Я услышал ее голос. Она кричала:

– Наподволь, исподволь! Вверх и вниз, и в никуда!

И я видел, как она рассекает воздух.

Там были и другие. Тоже на метлах. Но из-за облаков и тумана я не мог их как следует разглядеть. Но наша мать поднималась все выше и выше и вела за собой остальных.

Там был холм, на котором стояли невысокие столбы. И козел, большой козел. Тот самый – из Сьерра-Невада! Его короткие рога освещали это собрание.

А ведьмы водили хоровод, повернувшись в круг спиной.

– Харр! Харр! – кричали они. – Дьявол! Дьявол! Прыг сюда, скок туда! Прыг туда, скок сюда! Играй здесь, играй там!

Я видел все это, словно через тонкую вуаль, далеко за пределами поляны…

И в то же самое время, мать так и сидела в своем кресле в лунном свете.

Я не знаю, спал ли я в ту ночь. Я проснулся рано следующим утром, но было уже совсем светло. Я протер глаза и понял, что лежу, свернувшись на диване.

Я поднялся. Матери не было дома. Но к ее креслу по-прежнему прислонялась метла, а на столе стояла маленькая баночка с зеленой мазью.

Мне казалось, что так она насмехается надо мной.

Медленно я пересек комнату и поднялся наверх. Разделся, умылся и лег в постель. Я проспал до обеда.

На этом, мой дорогой брат, все. Я не знаю, удалось ли мне тебя убедить. Чтобы ты не намеревался сделать, обдумай это хорошенько».

Три недели спустя доктор Каспар получил следующий ответ:

«Как вам известно, дорогой шурин, мы женаты со вчерашнего дня. Мой муж передал мне ваше подробное письмо сразу после церемонии. Мы прочли его вместе. Сначала мы смеялись и смотрели на все это довольно скептически. Но должна признать, что чем дальше мы читали, тем серьезнее относились ко всему там описанному. Все, что вы сообщили нам о своей матушке, мы очень внимательно обдумали – и снова перечитали ваше письмо. В конечном счете, дорогой шурин, вы добились желаемого. Вы убедили и своего брата и меня.

Только, дорогой шурин, мы сделали из всего этого другой вывод.

Мы поженились, и я надеюсь подарить своему мужу детей. Вероятно, это будут девочки, и конечно же я хочу, чтобы они стали такими же прелестными ведьмочками, как ваша матушка!»

Доктор Каспар прочел это – и с сомнением покачал головой.

Одержимые

Die Besessenen

1908

Завещание Станиславы д’Асп

История любви

Изот, моя детка,

Изот, моя крошка,

В тебе моя жизнь

И в тебе – моя смерть…

I

Станислава д’Асп два года издевалась над графом Венсаном д’Ольтонивалем. Он каждый вечер сидел в кресле партера, когда она пела свои сентиментальные песни, и каждый месяц переезжал вслед за нею в другой город.

Розы графа она скармливала белому кролику, с которым выходила на сцену, а его бриллианты закладывала в ломбард, чтобы устраивать попойки товарищам и разнузданной богеме. Однажды он поднял ее на панели: она, шатаясь, вела к себе мелкого журналиста. При этом Станислава расхохоталась.

– Пойдемте же вместе, – предложила она графу, – вы подержите нам свечу!..

Не было такого пошлого оскорбления, которого она не нанесла бы злополучному влюбленному. Грубее и циничнее слов, которыми она осыпала его, когда он отваживался приблизиться к ней, не сыщешь на свете.

Весь персонал в кафешантане любил несчастного графа, относясь к нему с нескрываемой жалостью. Артисты не отказывались от денег, которые расточала эта развратная женщина, но ненавидели и презирали ее, считая для себя позором выступать с нею на одних подмостках. Они находили ее невежественной и совершенно бездарной, не имеющей в своем активе ничего, кроме телесной красоты. Старший из «Пяти братьев Гобсон», Фриц Якобскеттер из Пирны, однажды разбил ей о голову бутылку от красного вина; белокурые волосы Станиславы залило липкой кровью.

Наконец, однажды вечером, когда театральный врач после беглого осмотра грубо заявил Станиславе, что у нее чахотка в терминальной стадии и что через несколько месяцев ее не станет, если она и дальше будет вести такой образ жизни, она позвала графа в свою гримерную. Когда он вошел, она заявила ему, что теперь согласна стать его любовницей. Граф наклонился, чтобы поцеловать ей руку. Станислава оттолкнула его, залилась злорадно смехом, но тот невольно перешел в удушающий кашель. Она долго не могла успокоиться – все кашляла в шелковый носовой платок, опустив голову на стол с гримировкой. Затем поднесла к самому лицу своего поклонника платок, обагренный кровью и желтой мокротой:

– Вот, полюбуйтесь! До такого порченого товара вы, идиот, охочи!..

Такова была Станислава д’Асп. Но грубая распутница постепенно превратилась в изящную даму. Граф кочевал с ней по всей Европе, перевозя больную с одного лечебного курорта на другой. Станислава исполняла все, чего от нее требовали граф и врачи; никогда не жаловалась, не обмолвилась ни малейшим противоречием. Она не умерла, она жила за месяцем месяц и за годом год, и даже умудрялась поправляться – очень медленно, но в ее состоянии здоровья нельзя было не отметить улучшений. Все чаще и чаще теперь взгляд ее останавливался на графе. Среди спокойной, однообразно-невозмутимой жизни в сердце у нее зародилось и окрепло чувство признательности.

Когда они уезжали из Алжира, врач сказал, что Станислава со временем, быть может, совершенно поправится. Граф отвернулся, но она увидела, как глаза его наполнились слезами. И вдруг, чтобы еще более обрадовать его, она прикоснулась к его руке – и поняла, что он весь дрожит. Тогда она произнесла с усмешкой:

– Венсан, я хочу выздороветь для тебя!

Она впервые назвала его по имени, впервые обратилась к нему на «ты», впервые сама дотронулась до него. Граф посмотрел на Станиславу и разрыдался, не будучи в силах преодолеть свое волнение. Она же смотрела на его слезы, и глухое озлобление накипало в ее душе.

Он казался ей жалким и противным.

Тем не менее чувство благодарности к нему – и, вместе с тем, какая-то жалость – с каждым днем возрастали в ней. Она сознавала нравственный долг – ответить взаимностью на его необыкновенную любовь понимала, что не может уклониться от этой обязанности. Вместе с тем она проникалась особенным почтением, почти благоговением к удивительным чувствам, зародившимся в сердце графа, казалось, одномоментно и охватившим сразу всю его жизнь.

Сидя в камышовой качалке на морском прибрежье и смотря на зыблющиеся волны, она подолгу думала об этом. В ней все глубже укоренялась уверенность, что для такой любви нет ничего невозможного; она нашла нечто столь великолепное, столь чудесное, что бывает единожды во многие века. И когда она потом начала любить, и когда полюбила, то любовь она испытывала не к самому Венсану, а к его великой любви к ней.

Она ничего не сказала ему об этом – знала, что он не поймет ее. Но она стала делать все, чтобы доставить ему счастье, и только один раз огорчила его отказом.

Это случилось, когда он попросил ее стать его женой.

Граф, однако, не угомонился, продолжал настаивать. Она пригрозила, что напишет его родным, если он не перестанет удручать ее своими просьбами. Тогда он написал сам, сообщив в письме о своем обручении. Сначала явился двоюродный брат, потом – дядя. Они нашли ее очаровательной и очень умной, а его – совершенным дураком.

Граф посмеялся, но сказал, что все-таки сделает по-своему. Затем приехала его старая мать; тогда Станислава д’Асп пустила в ход свой козырь. Кем она была – ему было отлично известно, и он сам мог рассказать об этом своей родительнице; но она показала все документы и заявила, что ее зовут в действительности Лия Леви и что она рождена вне брака, и притом она – еврейка, и останется еврейкой всю свою жизнь. Если и после этого граф Венсан д’Ольтониваль, маркиз де Ронваль, благочестивый отпрыск христианского нормандского знатного рода, все-таки пожелает на ней жениться, пусть поступает как ему угодно.

Этот выпад она досконально обдумала заранее. Она изучила графа, твердо знала, до какой степени сохранил он нетронутой свою детскую веру: вставая, ложась спать, садясь за стол, он никогда не забывал молитвы. Он зачитывал ее таким тихим шепотом, что никто со стороны и не замечал ничего. Она знала, что он ходит прослушивать мессы и на исповедь, знала и то, что он делает это по глубокому, искреннему побуждению. Ей было известно также, как дорога ему мать, как сильно он ее любит и почитает. Умная старая женщина уговорит его, внушит ему, что этот брак невозможен; она скажет сыну, что он опорочит себя в глазах людей своего круга, обидит мать и согрешит против своей веры…

Станислава стояла на своем балконе и ждала. Ей было известно все, что скажет мать – она сама говорила не раз то же самое. Ей хотелось бы самой присутствовать там и, точно суфлер, подсказывать графине нужные весомые доводы. Надобно вскрыть всю ту бездну «нельзя» и «невозможно», пролегшую между ней и его любовью, а затем… затем он все-таки должен…

Вдруг ее точно осенило. Она пробежала через комнату, рванула на себя дверь в покои графа, бросилась, задыхаясь от волнения, к старой даме. Жестко и вызывающе сошли с ее уст в полумраке сумерек все слоги произнесенного с надрывом возгласа:

– И мои дети – если у меня когда-нибудь будут дети – должны быть евреями, они будут исповедовать иудейскую веру – так же, как я!

Не ожидая ответа, она стремительно вернулась в свою комнату и тяжело рухнула на софу. Теперь всему конец! Ее слова должны уничтожить этого глупого молодого человека, этого сентиментального аристократа из чуждого ей мира, этого христианина, взявшегося за роль сиделки, полного веры и любви! И ею овладело чувство удовлетворения при мысли о том, что наконец-то найдены железные врата, несокрушимые даже для этой беспредельной любви, которую она всегда чувствовала, но никогда не могла во всем объеме понять.

Она знала, что бросит теперь графа. Ей предстоит снова скитаться по подмосткам кафешантанов, опуститься, быть может, еще ниже, до домов терпимости, либо броситься вниз головой с этих соррентинских утесов. Пусть! Зато она сознает свою силу, свою правоту – сколь безупречен был инстинкт, заставлявший ее прежде издеваться над графом, бросать ему в лицо гнусные оскорбления! Граф проиграл партию: она опять, и уже безвозвратно, превратится в продажную распутницу, в презренную жалкую тварь – никакая небесная сила не в состоянии вырвать ее из этого грязного омута!

Дверь раскрылась. Станислава вскочила с кровати – ожесточенная, с прежней едкой усмешкой на губах. В голове у нее роились грубейшие, давно позабытые выражения. О, она знает, как принять графа!

Вошла старая дама. Тихо приблизилась графиня к молодой женщине, присела к ней на кровать, привлекла Станиславу к себе. Та слышала ее слова, но почти не понимала их. Ей мнилось, что издалека доносится музыка органа, и эти звуки говорили с ней, а она лишь чувствовала, чего они хотят от нее.

Она может делать все что ей угодно – решительно все, лишь бы она вышла замуж за ее сына, лишь бы сделала его счастливым. Она сама – его мать – приходит просить за него. Потому что любовь его столь велика…

Станислава поднялась и повторила:

– Любовь его велика.

Она дала отвести себя к графу, дала себя целовать ему и его матери. Она чувствовала – это искупление и возрождение тела и души. Потому что ее жизнь превратилась лишь в сосуд, хранящий драгоценность: веру в его великую любовь.

Станислава вышла замуж за графа, и потянулись месяцы их странной жизни вместе. Она понимала, что не любит мужа, но ее рядом с ним точно овевает теплом от уютного камина, нежит в постоянной сладкой истоме. Тело, усталое и холодное, будто понемногу оттаивает, дни мелькают в полусне – ее убаюкивает его согревающая любовь. Он целовал ее руки, когда лицо ее озарялось довольной улыбкой; он думал, что теперь она счастлива. Но не счастье вызывало ее улыбку, а все та же мысль об этой непонятной любви, которая была безбрежна, как вселенная, и которая обвевала ее со всех сторон и окружала теплом и негой, словно листик, нежно поднятый южным полуденным ветерком. В эти дни замирали в ней все страсти, уплывало куда-то вдаль все туманное прошлое. И вера ее росла, ибо она знала, что покоится на непоколебимом основании и что во все последующие дни, сколько бы их ни было, не будет ничего, что любовь графа не совершила бы ради нее.

Иногда – правда, очень редко – Станислава кичилась этой дивной любовью, этой таинственной силой, которая может все. В Отейле, на скачках, она поставила несколько золотых на какую-то плохую лошадь.

– Не играй на нее, – посоветовал граф, – она никуда не годна!

Станислава одарила его глубоким, помраченным взором:

– Однако, Венсан, ведь она все-таки выиграет? Я бы хотела ее победы.

Когда начался забег, она, не глядя на лошадей, не сводила глаз с графа – и видела, как он сложил руки, как губы его тихо шевелились. Она поняла: ее супруг молится. И когда выяснилось, что фавориты публики все остались за флагом, а жалкая лошадь, на которую все плевались, пришла к финишу первой, Станислава приписала это его молитве – и силе великой любви.

II

И вот настал час, когда в жизнь Станиславы проник Ян Олислагерс, фламандец.

Он сблизился с графом на школьной скамье, и годы нисколько не ослабили дружбы. Олислагерс скитался по свету, никогда нельзя было узнать, куда его забросило, а потом вдруг приходила открытка от него со штемпелем Кохинхины, Парагвая или Капштадта. Он вернулся, наконец, в Европу, и граф пригласил его к себе в замок Ронваль.

Остальное произошло очень быстро. Фламандцу понравилась супруга графа, а он имел привычку брать все, что ему нравится. Как-то, много позднее, кто-то упрекнул его, что он отобрал жену у своего близкого друга, даже не любя ее, на что Олислагерс ответил:

– Он был мне другом, но разве от этого перестал быть ослом? И кроме того, разве когда-нибудь одна женщина владела мной всецело? Почему же он должен был пользоваться исключительным правом на нее?

Фламандец взял Станиславу так же, как ездил на лошади графа, катался на машине из его гаража, ел его хлеб и пил его вино. То, что он делал, казалось ему естественным, не возбуждающим никаких сомнений. Столь же просто овладел он женой графа, не явившей никакого сопротивления, даже не пытавшейся бороться.

При этом в ней ни на одно мгновение не проснулись прежние инстинкты доступной дамы. Ян Олислагерс пленил графиню д’Ольтониваль, а вовсе не Лию Леви – последняя, скорее всего, не обратила бы на него никакого внимания и тем более не влюбилась бы, тогда как в графине он воспламенил всю кровь до последней капли. Не потому, что он хорошо ездил верхом – граф смотрелся в седле гораздо лучше; но на лошади Ян преображался в совсем другого человека, столь удивительно непохожего на того, который только что был у Станиславы на виду. На охоте или за картами граф оставался всегда одинаков; этого же человека изменяло на новый лад все, за что он брался. Все ему казалось игрой, и играл он во все одинаково хорошо. Ни к чему в мире не относился Ян серьезно; интересуясь словно бы всем подряд, он, в сущности, не расточал свое сердце ни на что. Единственной страстью – страстью к жизни – был напитан он до самых основ, и так она была в нем сильна, что волей-неволей передавалась и окружающим.

Быть может, в том и заключалась тайна его побед. Фламандца забывали вскоре после разлуки, но пока он был рядом – властвовал безгранично.

Станислава д’Асп нашла в нем новый и более широкий мир, полный дразнящих тайн и загадок, закрытых ворот и дверей, которые Ян, по-видимому, и не собирался отпирать. В графе все было ясно и просто – она разбиралась в нем так, как если бы гуляла по тихому парку замка. Каждая клумба знакома, каждый розовый куст, а за могучими дубами, коих не выкорчевать никакому урагану, его великая любовь, столь же величавая и стихийная. Ян же напоминал ей заколдованный лабиринт с тысячей дорожек. Стоило Станиславе д’Асп прельститься в нем какой-нибудь аллеей, на первый взгляд красивее всех прочих аллей, как тут же оказывалось, что ведет она не в бесконечную, как казалось, даль, а кончается тут же, в нескольких шагах, – упирается в тупик, в непроходимые тернии. Сворачивая на другую тропу, она находила какого-нибудь нелепого зверя преграждающим путь и вскоре совсем путалась, плутала. Тяжелый запах цветов, росших в этом саду разбегавшихся троп, кружил ей голову, бередил задремавшую чувственность.

Фламандец, тем часом, ничего более не хотел от этой женщины. Как-то раз вечером, за ужином, он сказал, что провел несколько восхитительных недель в мирном замке и от всей души благодарен своему другу и радушной графине, но пора прощаться, странствия зовут, завтра утром он отбывает в Бомбей. Ян сообщил об этом как-то вскользь, но было ясно, что намерения его тверды. Граф стал упрашивать его погостить еще какое-то время; графиня не произнесла ни слова. Лишь когда они встали из-за стола и граф стал отдавать слугам приказания касательно отъезда гостя, она попросила Олислагерса пройтись с ней по саду.

Она сказала, что уедет вместе с ним. Фламандец ожидал бурной сцены, но не этого. Неожиданное предложение застало его врасплох. Стараясь найти благовидный предлог по отсечению докучной и опасной связи, он высказал кое-что, от чего, вероятно, воздержался бы в других условиях. Не мог же он прямо заявить ей, что не желает видеть ее рядом с собой, что в огромных чертогах воспоминаний ей отведен незаметный, глухой уголок, что она – лишь цветок, мимолетно сорванный, пристроенный в петлицу и без раздумий отброшенный по окончании вечера. Ему пришлось придумать довод, в котором графиня могла признать долю правды. С большими оговорками и дрожью в голосе Ян сообщил, что долго боролся с собой, что у него сердце разрывается на части, но делать нечего – он слишком привык к расточительной жизни, не в силах сократить свои расходы, состояния же его едва хватает на одного человека, что совершенно не соответствует потребностям графини. Оба они так свыклись с роскошью и комфортом, что не перенесут лишений… И когда-нибудь все равно надо будет расстаться, поэтому он уезжает сейчас, чтобы разлука не горчила сильнее…

Как и всегда, он верил в эту минуту тому, что говорит; он был убежден, что графиня взвешивает каждое его слово. Станислава молчала; тогда Ян рискнул приобнять ее. Он уже собирался произнести еще несколько слов «под занавес» – не нужно слез, против судьбы не пойдешь, вдруг еще увидимся…

Но графиня вырвалась от него. Она выпрямилась во весь рост, пристально взглянула ему в глаза и произнесла спокойно:

– Венсан даст нам все, что нужно.

Ян онемел – слова замерли у него на губах.

– Что? Да ты с ума…

Но Станислава, больше его не слушая, медленно зашагала к замку. Она была так уверена в своей удаче, так непоколебимо верила во всемогущую любовь графа, который должен был принести ей и эту жертву, самую большую из всех, что промолвила, с улыбкой обернувшись к фламандцу с высокой лестницы:

– Подожди здесь всего минутку.

В этой реплике прозвучало столько почти что царственного величия, что Ян готов был снова признать эту женщину обворожительной. Он ходил взад и вперед по дорожкам парка, залитым лунным светом, и смотрел на замок, стараясь найти хоть одно освещенное окно, но ни в одном не горел свет.

Он подошел ближе к замку, надеясь услышать хоть какие-нибудь голоса, крики или истерические рыдания, но в окрестностях было неожиданно тихо. Ничуть не шевельнулось в нем желание проникнуть внутрь замка, вслед за Станиславой: он питал инстинктивное отвращение ко всему, что неприятно. Он обдумывал, как отделаться от этой женщины, если граф окажется настолько полоумным, что отдаст ее, еще и снабдив деньгами. Как отвадить ее, не проявив ни грубости, ни жестокости? Несколько раз его пробрал смех – Ян не мог не отметить, что во всей этой истории есть доля комизма (не настолько значительная, впрочем, чтобы можно было ей всерьез наслаждаться). С разных сторон рассмотрев вопрос и все-таки не найдя никакого решения, Ян понял, что утомлен проблемой. После пары часов блужданий по тихому парку им овладело такое настроение, точно все это больше его не касается, точно все это произошло давно, в незапамятные времена, или вовсе не с ним, а с кем-то другим. Он стал зевать, затем поднялся по длинным коридорам и лестницам замка в свою комнату, разделся, насвистывая нехитрый мотивчик, и лег в кровать.

Рано утром его разбудил камердинер, доложивший, что машина подана и все вещи собраны. Ян Олислагерс не спросил его относительно господ, но сам присел к столу, чтобы написать графу. Он сочинил, одно за другим, три письма – и все три разорвал. Когда экипаж миновал ворота парка и погрузился в утреннюю мглу, он вздохнул с облегчением:

– Слава тебе, Господи!

III

Он уехал в Индию. На этот раз он не посылал больше открыток. Через полтора года он получил одно письмо, которое долго путешествовало вслед за ним, адресованное ему в Париж. Адрес был писан рукой графа; в конверте находилось извещение о смерти графини. Ян Олислагерс тут же ответил; он написал красноречивое, умное послание, коим остался очень доволен. Однако на него он не получил ответа. Только год спустя, когда фламандец снова попал во Францию, до него дошло второе письмо от графа.

Письмо было короткое, но сердечное и теплое, как в былые времена. Граф просил его именем их старой дружбы при первой возможности приехать к нему в Ронваль. Дело касалось завещания графини.

Ян Олислагерс понимал, что эта поездка не обещает ничего приятного. Он не питал ни малейшего любопытства к развязке семейной драмы, давно уже сделавшейся для него совершенно чуждой. Когда он, наконец, решился поехать, в нем в самом деле заговорили голоса памяти о старинной дружбе.

Граф не встретил его на вокзале, но слуга, который привез гостя в замок, сейчас же по прибытии пригласил его в библиотеку, где ожидал господин. После такого приема Ян Олислагерс уже не сомневался, что новое посещение замка не сулит ему добра. Поэтому он, вместо того, чтобы сразу отправиться к хозяину, поднялся в приготовленную для него комнату, твердя себе, что с неприятностями – чем позже, тем лучше. Он принял ванну, без спешки переоделся и, почувствовав голод, велел подать себе в комнату какой-нибудь снеди. Был уже поздний вечер, когда он отважился-таки пойти поздороваться со своим другом.

Он нашел графа сидящим перед камином. В руках у того не было ни газеты, ни книги, а между тем он, по-видимому, просидел так уже много часов: пепельница перед ним ломилась от выкуренных папирос.

– Ах, вот и ты, наконец, – мягко сказал граф. – Я тебя заждался. Не желаешь вина?

Фламандец обрадовался такому дружескому приему. После трех-четырех бокалов старого бургундского он почувствовал, как к нему вернулась обычная самоуверенность. Усевшись поудобнее в широком кресле, он произнес почти доброжелательным тоном, одну ногу забросив на другую:

– Ну, рассказывай!

Но граф ответил скорбным шепотом:

– Извини, но я бы предпочел, чтобы сначала ты рассказал мне, что можешь…

Ян Олислагерс приготовился к сентиментальному словоизлиянию: делать нечего, приходится извиняться – дать исповедь о своих прегрешениях. Но граф не допустил этого. Едва успел фламандец заикнуться, как он перебил его:

– Нет-нет, не надо! Извини, я не хочу мучить тебя. Станислава все рассказала мне.

– Все… рассказала? – повторил Олислагерс нерешительным тоном.

– Да, когда пришла от тебя из парка. Впрочем, я мог бы и сам догадаться об этом. Было бы истинным чудом, если бы ты не полюбил ее. – Олислагерс хотел возразить, но граф продолжал, взмахнув рукой: – Помолчи немного. Она, понятное дело, также должна была полюбить тебя. Таким образом, все произошло по моей вине – не следовало тогда тебя в замок приглашать… Я сделал вас обоих несчастными – и себя за компанию… горе мне.

Фламандец крайне смутился. Он кинул только что вынутую папироску в камин и закурил новую.

– Станислава сказала, что вы любите друг друга. Она просила меня дать тебе средства – не великодушие ли это было с ее стороны?

Ян еле удержался, чтобы не ошеломиться напоказ, только шепнул, содрогнувшись:

– Бог ты мой…

– Но я не мог сделать этого и поначалу даже не понял, как сильно и велико было ее желание. Я отказал ей и допустил, чтобы ты уехал. Каким несчастным ты должен был себя чувствовать тогда, мой бедный друг! Можешь ли ты простить меня? Я знаю, как она могла заставить страдать, и знаю, какую любовь внушала эта женщина!

Ян Олислагерс наклонился, взял каминные щипцы и стал бить ими по обуглившейся головешке. Его роль становилась невыносимой – он почувствовал, что пора прекратить этот разговор. Он резко заметил:

– Да, черт возьми, я тоже имею понятие об этом!

Но граф продолжал говорить прежним удрученно-мягким тоном:

– Еще бы! Ты, конечно, знаешь это не хуже меня. Но пойми – я не мог исполнить ее просьбу. Не в силах был расстаться с ней! Не мог… простишь ли ты меня?

Фламандец вскочил с кресла и грубо бросил графу в лицо:

– Если не перестанешь говорить глупости, я сейчас же уйду отсюда.

– Извини! – поспешил смягчить гнев друга граф, схватив того за руку. – Я не буду более терзать тебя. Я желал только…

Тут Ян Олислагерс понял, что граф тронулся рассудком от горя, и решил больше не противиться его безумию. Он ответил крепким рукопожатием и, вздохнув, произнес:

– Если так, то от души прощаю тебя.

– Благодарю!

Оба смолкли. Немного погодя граф встал, взял со стола большую фотографию в раме и протянул ее своему другу:

– Возьми, это для тебя.

Это был портрет, снятый с графини на смертном одре. У изголовья одра стояли два великолепных серебряных канделябра – подарок Людовика XIII одному из предков графа. Черный жемчужный венок висел меж них, отбрасывая легкую тень на лицо умершей. Быть может, именно эта тень производила впечатление, точно лежит живая. Но глаза Станиславы были закрыты, черты окостенели, выражение лица не напоминало спящую. Вот только на полуоткрытых губах играла странная насмешливая улыбка…

Кружевная сорочка была застегнута высоко у шеи, широкие рукава спадали почти до колен. Длинные тонкие руки, сложенные на груди, держали в почти прозрачных перстах вырезанное из слоновой кости распятие.

– Она перешла в католичество? – удивился фламандец.

– Да, в последний день перед смертью, – подтвердил граф и добавил тихо: – Думаю, она сделала это только для того, чтобы придать еще большей мощи моей клятве.

– Что за клятва?

– Накануне смерти она заставила меня поклясться, что я буквально исполню ее последнюю волю. В этой воле нет ничего особенного, дело касается только ее погребения в часовне замка; о том она сказала мне тогда же, хотя ее завещание я вскрою только сегодня.

– Так она, получается, еще не погребена?

– Нет! Ты никогда не был в парке, около часовни? Почти все мои предки были сперва преданы земле на небольшом кладбище, которое ее окружает. Лишь по прошествии многих лет их могилы вскрывали и собирали останки в урну из обожженной глины. Таков старый нормандский обычай, упоминаемый в летописях со времен Раймунда-Роже[19]; полагаю, он был введен, так как редкий из моих воинственных предков умирал на родной земле. Обычно вдове старались доставить хотя бы кости убитого. В нашем склепе покоятся Филипп, что пал в Палестине, под Яффой, и Ортодорн, убитый королем Гаральдом при Гастингсе. Там же лежит бастард его, Ришардэ, казненный протестантом Генрихом за то, что на двадцать лет хотел ускорить удар кинжалом, который позднее удался Равальяку. Там покоятся все мои предки, мужчины и женщины; нет ни одного, которого бы не хватало. Я, конечно, там бы и Станиславу похоронил, даже не выкажи она желания… но она перестала доверять мне после того, что произошло. Быть может, думала, что я лишу ее такой почести, потому и заставила меня поклясться.

– Она утратила к тебе доверие?

– Да, и до такой степени, что ей казалось недостаточным, когда я дал обещание и даже поклялся. Она металась в постели, стонала, целыми часами скрежетала зубами. Затем она вдруг потребовала, чтобы я позвал священника. Я послал за ним, и ей стоило немалых трудов просто дождаться его. Когда он, наконец, прибыл, она спросила, какая клятва для христианина всего священнее. Он ответил – данная на распятии. Затем она спросила, может ли церковь освободить от исполнения клятвенного обещания, данного иноверцу. Старый сельский священник смутился, стал говорить, что всякая клятва священна, но что церковь может, при известных условиях, что-то пересмотреть… Тогда графиня протянула к нему обе руки, поднялась с подушек и воскликнула: «Примите меня в христианки!» Священник медлил, не давал определенного ответа. Графиня настаивала, почти трясла его, кричала: «Разве вы не слышите? Я хочу стать христианкой».

Граф, рассказывая, ни на мгновение не возвысил голоса, но он уже задыхался, и на лбу его проступила легкая испарина. Он взял поданный другом стакан вина, опорожнил его. Затем он продолжал свой рассказ:

– Священник мягко и спокойно, в немногих словах, стараясь не утомить умирающую, ознакомил ее с сущностью нашей веры. Затем он окрестил ее и тут же совершил помазание. Когда все таинства были выполнены, она еще раз взяла его за руки. Голос ее звучал так нежно, так радостно, как у ангела… Она попросила дать ей распятие. Священник вручил его ей. Она крепко обхватила распятие обеими руками и спросила, непременно ли должно быть исполнено то, в чем поклянется ей христианин на этом символе. Священник заверил ее, что так и есть – подобная клятва самая сильная и непреложная. Кивнув, она тяжко слегла на подушки и поблагодарила его, сказав: «У меня нет денег, но я даю вам все мои украшения и драгоценности – продайте их, а вырученное пожертвуйте бедным».

В этот вечер она не произнесла больше ни слова. Но утром она знаками подозвала меня к постели. Она сказала мне, что ее последняя воля находится в запечатанном конверте в ее бюваре. Я должен вскрыть его только три года спустя и в твоем присутствии.

– В моем?..

– Да. Она призвала меня встать на колени и потребовала, чтобы я еще раз поклялся ей в точности исполнить ее последнюю волю. Я уверил ее, что сдержу клятву, данную ей накануне, но она не удовлетворилась этим. Она заставила меня поднять правую руку, левую – положить на распятие, которое она не выпускала из пальцев. Медленно произносила она слова зарока, а я повторял за ней вслед. Таким образом, я связал себя двойной клятвой.

– И тогда она умерла?

– Да, через несколько часов. Священник еще раз пришел к ней и напутствовал ее. Но я не знаю, слышала ли она его на этот раз. Только когда он упомянул, что после разлуки в смерти настанет воскресение и что она еще свидится со мной, Станислава повернула к нему голову и сказала: «Да, верьте этому: меня он, наверное, еще увидит». Это были ее последние слова. Говоря это, она тихо улыбнулась; и эта улыбка осталась у нее на лице после того, как она заснула вечным сном.

Граф встал и направился к двери.

– Теперь я хочу принести завещание.

Ян Олислагерс с некоторым сожалением посмотрел ему вслед.

– Воображаю, что за чертовщина ждет его там, – пробормотал он и, взяв графин, до краев наполнил вином оба их бокала.

Граф принес кожаный бювар с замком и раскрыл его. Извлек небольшой конверт и передал его другу.

– Мне? – спросил Олислагерс.

– Да, графиня хотела, чтобы ты вскрыл его.

Фламандец, поколебавшись одно мгновение, сорвал печать, вскрыл конверт и вслух прочел несколько строчек, набросанных тонким женским почерком на лиловой бумаге:

«Завещание Станиславы д’Асп.

Я хочу, чтобы все то, что от меня останется, изъято было через три года после моей смерти из гроба и перемещено в одну из урн часовни замка. При этом не должно состояться никакого торжества. Присутствовать, кроме садовников, имеют право лишь граф Венсан д’Ольтониваль и его друг, господин Ян Олислагерс. Изъять останки из могилы надлежит после полудня, пока светит солнце, и до заката солнца убрать в урну и отнести в часовню.

На память о великой любви ко мне доброго графа, Станислава, графиня д’Ольтониваль.

Замок Ронваль, 25. VI. 04».

Фламандец вручил бумагу другу:

– Вот… Это все.

– Я знал! Именно так она мне и сказала. Ты думал, в завещании будет что-то другое?

Ян Олислагерс ответил, меряя широкими шагами просторную библиотеку:

– Откровенно говоря, да! Ты, кажется, говорил, что такого рода погребение – это древний обычай твоего рода?

– Да.

– И что ты, во всяком случае, оказал бы эту почесть Станиславе?

– Несомненно!

– Зачем она заставила тебя дважды, еще и в обстановке таинства, поклясться в том, что и без того представлялось неизбежным?

Граф взял обрамленную фотографию и долго всматривался в нее.

– Это моя вина, – произнес он наконец. – Моя великая вина. Присядь, я все объясню тебе. Видишь ли, графиня верила в мою любовь к ней. Когда же эта любовь не принесла впервые той жертвы, которую Станислава потребовала, она точно обрушилась в бездну. И когда я отказал ей в том, что она просила у меня в ту ночь, она сначала даже не поверила мне – подумала, что я шучу. До такой степени твердо была она убеждена, что моя любовь к ней должна исполнить все, чего бы она ни потребовала. И когда я увидел, как я слаб, как я цепляюсь за нее, она лишилась того, во что единственно верила. С той поры произошли в ней странные перемены. Я будто лишил ее жизнь всякого содержания! Она стала медленно таять – исчезать, как тень в полдень. Так, по крайней мере, мне видится все это… Целыми месяцами она не выходила из своей комнаты. Она сидела тихо на своем балконе, безмолвно грезила, созерцала высокие вершины деревьев. В это время она почти не говорила со мной, не жаловалась – можно было подумать, что она непрерывно погружена в какой-то обряд. Однажды я застал ее здесь, в библиотеке: она лежала на полу и упорно искала что-то во всевозможных книгах. Но я не знаю, что Станислава читала – она попросила меня уйти из библиотеки. Затем она писала – много, ежедневно по несколько писем; и вскоре отовсюду ей начали присылать пакеты. Первые из них – с книгами; не знаю, какие именно сочинения она выписывала – при жизни она запирала эти тома в шкаф с навесным замком, а перед смертью и вовсе сожгла. Но я знаю, что все они были посвящены токсикологии: она усердно изучала описания ядов. Целыми ночами блуждал я в парке, выглядывая невесть что в окнах ее покоев, строго занавешенных. Потом она снова начала писать – на этот раз в ответ слали небольшие странные посылки, большей частью помеченные как «образцы товара». На них значились имена отправителей – Мерк из Дармштадта, Гейссер из Цюриха и другие дельцы ядов и химикатов. Я испугался, боясь, не задумала ли она отравиться. Наконец, я преодолел свою робость и отважился расспросить ее. Она подняла на смех все мои страхи и заверила, что выписывает это не ради смерти, а напротив, чтобы лучше сохраниться. Я чувствовал, что она говорит правду, но ее ответ почему-то нисколько не успокоил меня. Дважды к ней приходили посылки, за которыми надо было отправлять нарочного в город, в таможенный пункт. Я просил, могу ли сам съездить за ними, думал, что она не позволит мне сделать это, но она тотчас же согласилась: «Отчего же нет? Ты, главное, довези их!» В одном пакете – распространявшем чрезвычайно острый, но отнюдь не неприятный запах – был экстракт из горного миндаля; в другом, присланном из Праги, значилась «эмаль для фарфора». Я знал, что она находила этому составу очень странное применение – по нескольку часов в день проводила, нанося его на лицо. Наверное, только благодаря этой удивительной эмали, вопреки разрушительному действию прогрессирующей болезни, ее лицо до самого конца сохранило свою красоту. Правда, черты стали неподвижными и напоминали маску, но они остались такими же прекрасными и чистыми до самого конца. Вот, посмотри сам, смерть была бессильна изменить ее! – Он снова протянул своему другу фотографию графини. – Мне кажется, все это служит доказательством того, сколь сильно отрешилась она от всего земного. Ничто не интересовало ее более, и даже о тебе, уж прости, Станислава никогда не упоминала ни единым словом. Только ее собственное прекрасное тело, которому, как она знала, суждено вскоре стать добычей тлена, казалось ей все еще достойным интереса. Да и на меня она едва обращала внимание после того, как угасла ее вера в силу моей любви; а иногда мне казалось даже, что ее взгляд пышет огнем непримиримой ненависти – ужаснее и страшнее того крайнего презрения, с коим она раньше обращалась со мной. Можно ли удивляться после этого, что ее доверие ко мне пропало? Кто теряет веру хотя бы в одного святого, вскоре будет отрекаться от Христа и от Пречистой Девы! Вот почему, я думаю, она заставила меня дать эту странную клятву!

Ян Олислагерс, тем не менее, не удовлетворился этим объяснением.

– Все это возможно, – сказал он, – и, если нужно, может служить оправданием твоей любви, но ни в малейшей степени не разъясняет странного желания непременно попасть после смерти в часовню замка.

– Она была графиней д’Ольтониваль…

– Ах, оставь, пожалуйста! Она была Лией Леви, называвшей себя Станиславой Д’Асп – и вдруг ею овладело непреодолимое желание завладеть одной из погребальных урн твоих предков-феодалов? Что-то тут нечисто!

– Сам же видишь, все вышло именно так!

Фламандец снова взял завещание и стал внимательно изучать его. Он вторично – и затем еще раз, для верности, – перечитал текст, но не смог обнаружить в нем решительно никаких подозрительных особенностей.

– Ну что ж, – подвел черту он, – если я что-то и понял, то только то, что ничего во всем этом не понимаю!..

IV

Четыре дня пришлось прождать Яну Олислагерсу в Ронвальском замке. Он каждый день настаивал приступить к перенесению останков.

– Нет, сегодня нельзя, – возражал граф. – Разве не видишь, как пасмурно небо? – Все положения завещания Станиславы выступали для него чем-то священным.

Наконец к полудню пятого дня просветлело. Фламандец напомнил графу о том, что пора исполнить волю умершей, и тот сделал необходимые распоряжения. Никто из слуг не должен был покидать замка, только старый садовник и два его помощника получили наказ взять с собой заступы и пойти с графом.

Они прошли через парк и обогнули тихий пруд. Яркие лучи солнца падали на дранку часовни, играли в листве белоствольных берез и отбрасывали трепещущие тени на гладкие мощеные дорожки. Когда все собрались в часовне, граф слегка смочил пальцы в святой воде и перекрестился. Слуги подняли одну из тяжелых каменных плит и спустились в склеп – там стояли в ряд по обе стены большие красные урны с гербами графов д’Ольтониваль. Они были закрыты высокими «коронами», и на горлышке каждой урны висела на серебряной цепочке тяжелая медная дощечка с именем и годами жизни покойного.

Позади этих урн стояло несколько пустых. Граф молча указал на одну из них, и слуги вынесли ее из склепа. Покинув часовню, процессия двинулась среди могил, над которыми шелестели березовые ветки. Здесь пребывало десятка полтора широких каменных плит с именами верных слуг графской фамилии, покой которой они, казалось, берегли и за гробом. Только на могиле графини не было каменной плиты; на ней пышно цвели многие сотни темно-пурпурных роз.

Садовники осторожно приступили к работе. Глубоко окопав большие куски дерна, они вынимали его вместе со всеми пустившими корни розами и откладывали в сторону – к принесенной урне. Фламандцу показалось, что они содрали с могилы слой живой кожи, а красные розы, упавшие на землю, напомнили ему капли крови.

Обнажился сырой чернозем, и садовники принялись выкапывать гроб. Олислагерс взял графа за руку:

– Пойдем-ка погуляем, пока они работают.

Но граф отрицательно покачал головой. Он не хотел ни на одно мгновение отходить от могилы. Его друг ушел один. Он прошел вдоль берега пруда, время от времени снова возвращаясь под березы. Яну казалось, что садовники работают необыкновенно медленно, минуты ползли одна за другой с неимоверной леностью. Он пошел во фруктовый сад, там нарвал ягод смородины и крыжовника, потом стал искать на грядках позднюю землянику.

Когда Ян вернулся к могиле, то увидел, что двое слуг по плечи стоят в могиле; теперь дело шло быстрее. У них в ногах стоял гроб, очищенный от последних остатков сырой земли. Это был черный ящик с богатыми серебряными украшениями, но серебро давно уже почернело, а дерево превратилось в липкую труху в теплом и сыром климате. Граф принес большой белый отрез шелка и препоручил его старому садовнику: в него тот должен был собрать все кости.

Двое слуг, стоя в зеве могилы, стали отвинчивать крышку гроба; раздался режущий ухо скрип. Большая часть винтов свободно выходила из сгнившего дерева, их можно было вынуть пальцами. Покончив с преградой, работники слегка приподняли крышку, подвели под нее веревки и перевязали ее. Один из них вылез из могилы и помог старому садовнику поднять ее. По знаку графа старый садовник снял белый покров с тела покойницы и еще один маленький платок, который закрывал только голову.

Под ним лежала Станислава д’Асп – совершенно такой же, какой была на смертном одре. Длинный кружевной саван, покрывавший все тело, казался сырым; его покрыли пятна цвета ржавчины и тьмы. Но тонкие руки, точно восковые, были сложены на груди и крепко держали распятие из слоновой кости. Лицо изменилось не больше того распятия – мертвая лежала окостенело, не как спящий и дышащий человек, но ничто в ней не производило и впечатления смерти. Она имела вид восковой куклы, вылепленной рукой мастера. Ее губы, чуть нарумяненные, как и щеки, кривила легкая усмешка, а кончики ушей, точно две капли мутной росы, украшала пара крупных жем чужин.

Жемчуг тот был мертв[20].

Граф схватился за ствол березы; затем тяжело опустился на бугор вырытой земли…

Ян Олислагерс быстро соскочил в могилу. Он наклонился и слегка постучал ногтем по щеке покойницы. Послышался нежный, тихий звон, точно он прикоснулся к старому севрскому фарфору.

– Выйди оттуда, – воскликнул граф, – что ты делаешь там?

– Я установил, что пражская фарфоровая эмаль твоей графини – превосходная вещь; ее можно порекомендовать каждой кокетке, которой захочется до восьмидесяти лет играть роль Нинон де Ланкло[21]! – Голос фламандца звучал резко, почти гневно.

Граф встал на самом краю могилы:

– Не смей так говорить! Во имя всех святых, неужели ты не видишь, что женщина эта сделала ради меня? И ради тебя также – ради нас обоих! Она хотела, чтобы мы увидели ее еще раз – неизменно прекрасной и после смерти!

Ян Олислагерс стиснул зубы. С трудом подавив в себе негодование, он удержался от едких комментариев и возражений, обронив только:

– Что ж, теперь мы видели все. Опустите же, люди, крышку гроба, да засыпьте, как встарь, ее могилу…

Граф, вне себя, горячился:

– И это говоришь ты – над прахом этой женщины? Той, чья любовь пережила смерть!

– Любовь? Это ненависть, как по мне!

– А я скажу – любовь! Она была святой…

– Это была самая низкая тварь во всей Франции! – выкрикнул фламандец.

Граф вскрикнул, схватил заступ и замахнулся на него. Но раньше, чем обрушился роковой удар, садовники схватили его за руки.

– Пустите меня, – ревел он, – пустите!

Фламандец остался совершенно хладнокровным.

– Подожди немного, – сказал он. – Сейчас, если захочешь, можешь убить меня. – Он наклонился, расстегнул пуговку у ворота и сорвал саван с покойницы. – Ну, Венсан, гляди сюда!

Граф обомлел. Обнажились хрупкие руки, нежная шея, белая грудь красавицы. Уста ее улыбались, точно зовя к новым брачным утехам… Он опустился на колени у могильного края, сложил руки и закрыл глаза.

– Святой Боже, – пробормотал граф, – благодарю тебя за то, что ты дал мне еще раз насладиться этим зрелищем!

Ян Олислагерс вновь покрыл саваном мертвое тело и вылез из могилы.

– Пойдем, Венсан, – сказал он, положив руку на плечо друга. – Вернемся в замок.

Граф покачал головой:

– Ступай, если желаешь. Я должен перенести ее останки.

Фламандец крепко сжал его руку:

– Очнись же наконец, Венсан! Неужели ты все еще не понимаешь? Каким же образом ты хочешь сделать это – перенести ее останки?

Граф изумленно уставился на него.

– Посмотри, – Олислагерс указал на урну, – вон стоит твоя емкость – видишь, какое у нее узкое горлышко? А здесь лежит – вся, целиком, – твоя графиня…

Венсан д’Ольтониваль побледнел.

– Я должен похоронить ее, – беззвучно прошептал он.

– Но ты не можешь выполнить этого.

– Я поклялся, – слова графа продолжали звучать глухо, – поклялся, что перенесу ее останки. Я обязан сегодня же, до захода солнца, водворить все, что от нее осталось, в урну и перенести в часовню. Так написано в ее завещании. Я поклялся на распятии исполнить ее волю.

– Но, черт возьми, ведь ты же не можешь сделать этого, не можешь!

– Я должен! Я присягнул – два раза!

– Хоть сто тысяч раз – ничего не выйдет! Если не искромсать ее на тысячу кусков…

Граф вскрикнул, пальцы его судорожно впились в локоть друга.

– Что? Что ты сказал?

Фламандец ответил мягко, точно оправдываясь, что такое богохульство родилось в его мозгу:

– Ну да, иначе сделать это невозможно. Таково было ее намерение. Этого-то она и добивалась своим завещанием. – Олислагерс снова положил руку на плечо друга. – Прошу тебя, Венсан, уйдем теперь отсюда.

Граф дал себя увести, точно пьяный. Но он прошел всего несколько шагов. Затем он остановился, отстранив друга. Едва разжались его стиснутые зубы, как он тихо молвил:

– Таково было ее намерение – значит, оно должно быть исполнено. Я поклялся.

Ян Олислагерс понял, что ему остается замолчать: слова бесполезны.

Граф повернулся, ища глазами солнце, заходящее на западе.

– До заката! – воскликнул он. – Нужно поторопиться!

Граф подошел к садовнику.

– Есть у тебя нож?

Старик вынул длинный нож из кармана.

– Наточен?

– Да, граф.

– Ступай же и разделай ее.

Старик с изумлением уставился на графа. Поколебавшись несколько, он произнес:

– Нет, граф, я не смогу.

Венсан обратился к двум помощникам садовника:

– В таком случае, сделайте это вы!

Но слуги продолжали стоять, опустив глаза и не двигаясь.

– Я приказываю вам, слышите? – Все молчали. – Я сегодня же прогоню вас из замка, если не будете нести свою службу!

Старик сказал тогда:

– Простите, граф, но я не могу сделать этого. Пятьдесят четыре года служу тут, но…

Граф прервал его окриком:

– Даю тысячу франков тому, кто сделает это.

Никто не тронулся с места.

– Десять тысяч франков.

Прежнее безмолвие.

– Двадцать тысяч!

Младший из садовников, стоявший еще в могиле, посмотрел на графа:

– Вы согласны, ваше благородие, взять на себя всю ответственность?

– Да!

– Перед судьей?

– Да!

– И перед богом?

– Да, да!

– Дай мне нож, старик, и передай также топор! Я сделаю это.

Он взял нож, сорвал покрывало, наклонился и занес руку… затем, однако, отпрянул назад и отшвырнул орудие далеко от себя.

– Нет, нет! – закричал он. – Она смеется надо мной!

Одним прыжком выскочил он из могилы и убежал за частокол берез.

Тогда граф обратился к своему другу:

– Полагаешь ли ты, что любил ее больше меня?

– Нет… господи, нет, конечно!

– Тогда тебе будет легче сделать это, чем мне.

Фламандец выставил перед собой руки:

– Я не мясник… и, кроме того, вовсе не такое было у нее намерение…

Из углов рта Венсана просочилась слюна. И, тем не менее, его губы оставались сухи и бледны. Последний вопрос, который он задал с видом приговоренного к смерти, выражал мольбу о пощаде:

– Ее намерение состояло в том, чтобы… я… я сам?..

Ответа не последовало. Граф поглядел на запад.

Все ниже спускалось кроваво-алое солнце. А графиня улыбалась…

– Я должен, я должен, я поклялся, – шептал граф, спускаясь в могилу. Заломив руки, он воскликнул: – Пресвятая дева, поддержи меня! – Затем он высоко взмахнул топором над головой, закрыл глаза и нанес удар изо всех сил.

Он промахнулся. Лезвие топора вонзилось в рыхлое дерево, расщепило его, размело по сторонам. Старый садовник отвернулся; сначала медленно, затем все ускоряя шаг, он поспешил удалиться от этого зрелища. Помощники не замедлили последовать за ним. Ян Олислагерс посмотрел им вслед, а потом задумчиво, размеренным шагом, побрел к замку.

Граф Венсан д’Ольтониваль остался один. Он медлил, хотел кричать, звать людей на помощь. Но что-то запечатало ему уста. Солнце склонялось все ниже и ниже, оно будто бы взывало к нему. Графу чудилось, что его свет манит, зовет.

А графиня улыбалась у его ног.

Но именно эта усмешка и дала ему силу. Он опустился на колени и поднял с земли нож. Его рука дрожала, но он вонзил нож в горло той, которую так горячо любил, которую любил больше всего на свете.

Он продолжал наносить удары, испытывая какое-то странное облегчение. Им овладел вдруг неудержимый смех. Громко захохотал он, и этот взрыв веселья, ворвавшись в мирное безмолвие вечера, как будто заставил затрепетать ветви берез, разметавшиеся в смертельном ужасе. Они точно перешептывались и вздыхали, стремясь прочь от ужасного этого места. Но могучие корни приковывали их к нему – они обречены были пребывать, и смотреть, и слушать…

Ян Олислагерс остановился у пруда. Он услышал взрыв хохота, за которым сразу же последовал новый; слышал, как падает и врезается топор, как скрипит лезвие ножа. Он хотел удалиться, но не смог – казалось, и он врос в землю корнями, как те березы… Слух его обострился до невероятного – несмотря на оглушительный смех, он как будто слышал, как дробятся кости, рассекаются сухожилия, разрываются мышцы…

И вдруг прозвучало что-то иное. Легкое, серебристо-нежное трепетание женского голоса – что же это такое?..

Еще… и еще… это было ужаснее, чем удары топора, ужаснее, чем безумный хохот графа. Звуки повторялись, перемежаясь все чаще, доносились все отчетливее… Что же это творится?..

И вдруг Ян понял – то смеялась графиня.

Он вскрикнул и бросился бежать в кусты. Заткнув пальцами уши, он стал вполголоса смеяться сам, чтобы заглушить все другие звуки. Ян забился в кусты, как загнанный зверь, не осмеливаясь прекратить это звериное гиканье без причины, не осмеливаясь отнять рук от головы. Во все глаза смотрел он на лестницу, ведущую к отверстой двери часовни. Рано или поздно этой пытке придет конец… когда последние тени потонут во мраке старых вязов, когда солнце, наконец, закатится…

Тени становились все длиннее и длиннее; он следил за их нарастанием. Вместе с ними нарастало и его мужество. Наконец, он отважился закрыть рот. До него не донеслось ни звука. Ян опустил руки – и тоже ничего не услышал.

Тишина, полное безмолвие. Но он все еще оставался на своем месте, не выходя за полог кустов. Вдруг послышались шаги – близко… еще ближе… совсем рядом с ним.

В последних багрово-красных лучах заходящего солнца он узрел приближающегося графа Венсана д’Ольтониваля. Граф больше не смеялся; на его напряженном лице застыла гримаса непомерного, чудовищного удовлетворения, точно он только что проделал какой-то необычайно-забавный трюк.

Он шел уверенной, твердой поступью, неся высоко над головой тяжелую алую урну – неся в склеп предков останки своей великой любви.

Париж

Август 1908

Синие индейцы

Отчая кровь

Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина.

Иезекииль, глава 18, стих 2

Я познакомился с доном Пабло, когда в бытность мою в Орисабе должен был свалить из ружья старого осла. Орисаба – маленький городок, перевалочный пункт для альпинистов, совершающих восхождение на вершину одноименной горы, про которую в школе говорили, что она называется Ситлатепетль. Я был тогда еще юнцом, при всяком удобном и не очень удобном случае примешивающим к своему испанскому языку ацтекские и тласкаланские словечки – мне это казалось необычайно «мексиканским». Увы, здешние не ценили этого и предпочитали болтать на смеси родного с английским жаргоном.

Итак, Орисаба, прелестный городок…

Позвольте-ка, у меня нет никакого желания распинаться касательно Орисабы – она не имеет никакого отношения к рассказу. Я упомянул о ней только потому, что пристрелил там старого осла, который также не имеет к рассказу никакого отношения. Впрочем, из-за этого старого осла я познакомился с доном Пабло, а о доне Пабло я должен рассказать, так как благодаря ему попал к синим индейцам.

Так вот, старый осел стоял в отдаленной части парка. Парк был не очень большой, на окраине города. Там много высоких деревьев, а дорожки заросли травой, ибо туда не заглядывает ни один человек: обыватели Орисабы предпочитают городскую площадь в самом центре города, где играет музыка. Был уже поздний вечер, шел сильный дождь, когда я пошел в городской парк; в дальней части, где вздымаются стены гор, я увидел старого осла. Совсем мокрый, он пасся в сырой траве; я хорошо видел, что он посмотрел на меня, когда я проходил мимо.

На следующий вечер я снова пошел в городской парк, дождь продолжался. Я нашел старого осла на том же месте. Он не был привязан, вблизи не было ни дома, ни хижины, где могли бы жить его хозяева. Я подошел к нему; тут только я заметил, что он стоит на трех ногах, левая задняя нога болталась в воздухе. Он был очень стар, и на нем было множество ран и нарывов от слишком узкой подпруги, от ударов хлыста и от уколов остроконечной палки. Задняя нога, замотанная грязной тряпкой, была сломана в двух местах. Я вынул носовой платок и сделал что-то вроде перевязки.

На следующее утро мы поехали в город, но вернулись назад через два дня, промокнув до костей под непрекращающимся дождем. Мы продрогли, и у нас зуб на зуб не попадал в этом промозглом холоде. Старый осел не шел у меня из головы, я отправился прямо в парк, даже не дав лошади отдохнуть в конюшне. Осел стоял на том же месте – он поднял голову, когда увидел меня. Я спешился, подошел к нему и стал гладить, ласково приговаривая. Мне было тяжело, потому что от него исходило страшное зловоние; я закусил губу, подавляя тошноту. Я наклонился и поднял его больную ногу – пораженная гангреной, та разложилась и издавала зловоние, гораздо более невыносимое, чем…

Этого я рассказывать не буду. Довольно, если скажу, что я это выдержал, – и я знаю, чего мне это стоило. Старый осел смотрел мне в глаза, и я понял, о чем он меня просит. Я вынул револьвер и нарвал пригоршню травы. «Ешь», – сказал я ему. Однако бедное животное не могло уже есть, только смотрело на меня. Я приставил револьвер ему за ухом и спустил курок. Выстрела не последовало. Еще и еще раз повторил – безрезультатно. Револьвер давал осечки, отсырев и заржавев в мокром кармане. Я обнял осла за голову и пообещал ему снова прийти. Он посмотрел на меня большими измученными глазами, в которых был написан страх: «Но придешь ли ты? Правда придешь?»

Я вскочил в седло и хлестнул лошадь. В эту минуту с ветвей ближних деревьев снялись коршуны, сторожившие момент, когда их жертва свалится, чтобы наброситься на нее – они не ждут, пока та издохнет. До того они терпеливо ожидают дни напролет и не выпускают из виду больное животное, пока оно наконец не свалится. Животное падает, потом опять встает, содрогается от того ужаса, который его ожидает, и снова падает; о, оно хорошо знает свою участь. Если бы оно еще могло издохнуть где-нибудь в укромном месте, подальше от страшных птиц! Но коршуны стерегут свою жертву и сейчас же слетаются, как только она падает и уже не имеет сил подняться на ноги. Хищные птицы должны ждать еще несколько дней возле павшего животного, пока под напором гнилостных газов на трупе лопнет шкура, которую они не могут проклюнуть. Но едва животное падает, они сейчас же набрасываются на самый лакомый кусочек, на изысканную закуску: глаза, еще живые… Я повернулся в седле.

– Смотри, стой и не сдавайся, – крикнул я. – Держись крепко! Я скоро вернусь.

Грязь брызгала во все стороны, когда я скакал по размытым дождем улицам, и приехал в гостиницу я с видом какого-то бродяги. Я вошел в общую залу; за угловым столом пили наиболее почетные гости – немцы, англичане, французы.

– Кто даст мне ненадолго револьвер? – крикнул я.

Все взялись за карманы, только один спросил:

– Для чего?

Тогда я рассказал о старом осле. Все вынули руки из карманов, никто не дал мне своего револьвера.

– Нет, – ответили они. – Нет, этого мы не должны делать, это принесет вам много хлопот и неприятностей.

– Но ведь осел никому не принадлежит, – воскликнул я. – По-видимому, хозяин выгнал его, предоставил ему разлагаться заживо и быть съеденным коршунами!

Пивовар засмеялся:

– Совершенно верно, теперь он никому не принадлежит. Но только стоит вам его пристрелить, как сейчас же найдется хозяин и потребует в виде компенсации за понесенные убытки сумму, на которую можно купить двадцать лошадей.

– Я вышвырну его за дверь.

– Ну, разумеется, в том-то вся и штука. Но этот человек обратится за содействием в полицию и к судьям – тогда посмотрим, как вы откажетесь удовлетворить его иск. Кроме того, с вами будут обращаться хуже, чем в Пруссии, а это едва ли вам понравится. На следующий день вы будете взяты под арест, и нам придется пустить в ход все наше влияние и потратить значительную сумму денег, чтобы вас выручить, – вот чем может окончиться эта история. Поверьте, в Мексике тоже существуют законы.

– Вот как? – воскликнул я. – Законы?

И я указал на следы пуль в стене.

– Нечего сказать, хороши законы. А это что?..

Английский инженер прервал меня:

– Это? Но ведь вам вчера рассказывали. Вон тот застрелил в шутку двух женщин и трех мужчин, но это были индейцы и проститутки, которые не стоят столько, сколько стоит осел. Убийцу приговорили к тюремному заключению на полгода, а он отделался тем, что дня два пробыл в больнице. Недурно, но не забывайте: он мексиканец и племянник губернатора. Законы существуют в этой стране для иностранцев, и тогда они применяются со всей строгостью. Я уверен, что вы были бы обречены на долголетнее тюремное заключение из-за старого осла, если бы мы не вступились за вас, а это стоило бы нам не одну тысячу: и начальник полиции, и судья, и губернатор – никто не упустит удобного случая. Отказывая вам в револьвере, мы только бережем наши деньги.

Так никто и не дал мне револьвера. Я просил, но меня высмеяли, и я в бешенстве выбежал из залы. Спустя четверть часа кто-то постучал в дверь моей комнаты – это был дон Пабло.

– Вот вам мой револьвер, – сказал он.

Потом он дал несколько советов:

– Уложите чемоданы, пойдите как можно позже в парк, закажите билет на поезд, который отправляется в три часа ночи. Это мне будет особенно приятно, так как я еду тем же поездом, и тогда у меня будет попутчик.

Действительно, я оказался его попутчиком, и не только на день. Дон Пабло таскал меня по всей Мексике несколько месяцев. Словно один из своих семи сундуков. Дело в том, что он был коммивояжером из Ремшейда.

В стране, по которой он разъезжал, прекрасно знают, что это означает; коммивояжер торговой фирмы в Ремшейде говорит на всех языках и на всех наречиях. У него в Америке в каждом городе, начиная с Галифакса и кончая Пунта-Аренас, есть влиятельные товарищи, и он в точности знает кредитоспособность каждого купца. Его патрон в отчаянии, что должен платить ему 50 тысяч марок в год, но в то же время очень доволен, что тот вознаграждает его вдесятеро; рано или поздно, но дело всегда кончается тем, что глава фирмы делает такого коммивояжера своим компаньоном. Это передвижной Вертхайм[22], его сундуки с образцами товаров еле умещаются в два вагона. И чего только в них нет! Тут и подвязки, и иконы, и кастрюли, и зубные щетки, и детали машин, и все тому подобное. И коммивояжер хорошо знает, где лежит каждый образец, он знает свои сундуки не хуже страны, по которой путешествует. Тем, кому выпадает на долю путешествовать с ним, нет надобности в путеводителях, он наизусть знает все, что написано в путеводителях, а кроме того, еще много разного.

Моего ремшейдца звали Пауль Беккер, но я буду называть его доном Пабло, потому что так его называют по всей Мексике, да и сам он называет себя так. Я немного замешкался и пришел на вокзал в последнюю минуту, второпях, вскакивая в вагон, я порвал подтяжки. Дон Пабло сейчас же подарил мне новые за счет своей фирмы. Потом он отругал меня за то, что я купил билет. Сам он, вместо того, чтобы предъявить кондуктору билет, подарил ему старый карманный ножик.

Сперва дон Пабло повез меня в Пуэбло, потом в Тласкала. Мы разъезжали по всем штатам, были в Юкатане и в Соноре, в Тамаулипасе, в Ялиско, в Кампехе и в Коахиле.

Пока можно было пользоваться железными дорогами, я молчал. Но когда пришлось погрузить двадцать семь тяжелых сундуков на мулов и медленно тащиться то в гору, то под гору, мне надоело. Несколько раз я собирался забастовать, но дон Пабло в таких случаях с возмущением говорил:

– Что? Но ведь вы не видали еще руин Митлы!

И я снова запасался терпением недели на две. Этому не было конца: мне постоянно надо было увидеть еще что-нибудь интересное. Однажды дон Пабло сказал:

– Ну, теперь мы отправимся в Гуэрреро.

Я ответил – пусть он едет туда один, мне уже в достаточной степени надоела Мексика. Он возразил, что я должен обязательно увидеть индейцев штата Гуэрреро, иначе у меня будет весьма несовершенное понятие о Мексике. Я наотрез отказался от дальнейшего путешествия и сказал, что видел уже больше сотни индейских племен и ничего не выиграю, если увижу еще одно племя.

– Голубчик, – воскликнул дон Пабло, – уверяю вас, вам необходимо посмотреть индейцев Гуэрреро, если вы вообще когда-нибудь собираетесь рассуждать об индейцах. Дело в том, что индейцы Гуэрреро…

– Очень глупы, – прервал я его, – как и все индейцы.

– Конечно, – подтвердил дон Пабло.

– И страшно ленивы.

– Само собой разумеется.

– Они – добрые католики и позабыли свои старинные обычаи.

– Совершенно верно.

– Какой же интерес они могут представлять, скажите, ради Бога?

– Вы должны только посмотреть на них самих, – сказал дон Пабло с гордостью. – Дело в том, что там есть племя совершенно синих индейцев.

– Синих?

– Да, синих.

– Синих?..

– Ну да, синих, синих! Они такие же синие, как мантии на мадоннах, чьи образки вожу с собой. Ярко-синие. Василькового цвета.

Мы купили новых лошадей, ослов и мулов и, выехав из Толуки, двинулись через Сьерра-Мадре. Раза два мы останавливались, чтобы демонстрировать наши образцы; в то время как дон Пабло навещал Тикстлу, я удостоился чести вести переговоры с клиентами в Чилапе. Вообще же мы совершили путешествие сравнительно быстро: уже недели через три мы были на берегу Тихого океана, в Акапулько, столице штата, где оказалась настоящая гостиница. Я всюду высматривал синих индейцев, но не нашел, хотя дон Пабло и уверял, что здесь их часто можно встретить. Он призвал хозяина гостиницы, итальянца, в свидетели, и тот подтвердил, что действительно синие момоскапаны появляются иногда в городе. Всего несколько месяцев тому назад два французских врача возвратились из Истотасинты, места обитания этого племени; они пробыли там полгода, изучая «синюю болезнь»; по мнению врачей, синий цвет кожных покровов у этих людей – нездоровое явление. Врачи сказали, что момоскапаны, кроме синей окраски, отличаются еще поразительной памятью с самых ранних лет; это главным образом объясняется тем обстоятельством, что малочисленное племя с незапамятных времен питается исключительно рыбой и моллюсками. Впрочем, хозяин посоветовал мне лучше съездить самому посмотреть на этот народ, который живет там, где Момохушики впадает в море, днях в десяти езды от города.

Дон Пабло поблагодарил и отказался ехать, так как был уверен, что среди момоскапанов не найдет ни одного клиента, могущего принести хоть какую-нибудь прибыль его фирме. Тогда я отправился туда, взяв с собой только трех индейцев, один из них был узаматольтеком со Сьерра-Мадре, понимавшим немного по-ислапекски. Предполагалось, что кому-нибудь из синих индейцев знаком язык соседнего племени.

То, что я хотел видеть у момоскапанов, я увидел уже в пятнадцати минутах езды от города. Я мог констатировать: они действительно синие, что до меня, по всей вероятности, уже заметили сотни других путешественников. Изначальным цветом их кожи, конечно, был желтоватый, свойственный всем мексиканским индейцам, но от этого цвета остались лишь небольшие пятна, величиной с ладонь, преимущественно на лице. Синий цвет кожи преобладал, в отличие от тигровых индейцев из Санта-Марты в Колумбии, у которых яркий желтый цвет преобладает над ржаво-коричневым. Однако, мне кажется, между этими двумя случаями игры природы есть много общего, хотя бы то, что индейцы из Санта-Марты также питаются исключительно продуктами моря. К сожалению, в кожных болезнях я так же мало смыслю, как имперский немецкий посланник – в дипломатии; в книгах мне никогда не приходилось читать о синем цвете момоскапанов, иначе я охотно вплел бы сюда несколько научных сентенций. Это наверняка произвело бы выгодное впечатление. Но, глядя на тех удивительных людей, я мог только вытаращить глаза и сказать:

– Гм, странно!

Когда я учился в шестом классе, то по дороге в школу всегда встречал банкира Левенштейна. Он возвращался с верховой прогулки, на нем была шапка, на ногах гамаши, и он размахивал хлыстиком. Он был маленьким и толстым, в левом глазу носил монокль, а всю правую сторон его лица покрывало темно-фиолетовое пятно. Глядя на него, я думал: «Вот потому-то он и носит монокль – если б носил пенсне, то при каком-нибудь неловком толчке оно могло бы оцарапать правую, синюю сторону носа». Потом я уже никогда не мог больше отделаться от мучительной мысли: «Если подойти к нему слишком близко, то можно задеть своей верхней пуговицей за его щеку – ах, и тогда ты сразу сдерешь всю кожу со щеки». Эта мысль мешала мне во время школьных занятий и даже во сне; завидев его издалека, я сворачивал в сторону, а в конце концов начал ходить в школу другой дорогой.

Такие же синие, почти фиолетовые, как пятно на щеке банкира Левенштейна, были и синие индейцы. С первого же мгновения при виде их ко мне снова вернулся страх, который я испытал двадцать четыре года тому назад, как бы верхняя пуговица моего сюртука не разодрала им кожу. Я был до такой степени во власти того детского впечатления, что в ходе нескольких недель, прожитых мною среди момоскапанов, не мог заставить себя дотронуться ни до кого из них.

А между тем я видел, что это вовсе не кровоподтеки. Кожа, гладкая и блестящая, была бы даже красива, если бы не светлые пятна, которые пестрили ее. И только моя странная непреодолимая мания мешала мне привыкнуть к оригинальной окраске этих индейцев.

Раз уж я был в Истотасинте и не знал, что делать с синими феноменами, то я решил, по крайней мере, заняться другой загадкой – поразительной памятью синих индейцев, о которой говорили французские врачи хозяину гостиницы в Акапулько.

Предоставляю науке установить, действительно ли и в какой степени повлияло питание одной рыбой на синюю окраску момоскапанов; ей же предоставляю разрешить аналогичный вопрос, до сих пор мало исследованный, относительно красного цвета кожи индейцев Санта Марты. Колумбийские тигровые едят черепах, а мексиканские синекожие совсем не едят их – быть может, какой-нибудь исследователь сделает из этого особый вывод. Пусть наука установит также причину все возрастающей человеческой памяти при преобладающем либо исключительном питании морскими продуктами – для меня это уже не играет особой роли. В течение целого полугода я производил над собой опыт и достиг того, что во мне возродились некоторые исчезнувшие воспоминания из моего раннего детства, к которым я, впрочем, был вполне равнодушен, потому я прервал опыт, к величайшей радости моего настрадавшегося желудка. Среди индейцев племени момоскапанов я не нашел ни одного индивида, который не помнил бы до мельчайших подробностей все, что ему пришлось пережить в своей, к сожалению, очень однообразной жизни; многие помнили свое житье с первого года. Особо дивиться нечему, если вспомнить то обстоятельство, что маленькое племя с незапамятных времен, из поколения в поколение, никогда не питалось ни мясом, ни плодами, ни зеленью, а исключительно дарами моря и главным образом – особыми моллюсками, содержащими огромное количество фосфора. Однако надо сказать: обычай ничего не имеет общего с требованиями религии, и продукты земли, идущие в пищу, отнюдь не подвергаются табу. Синие индейцы не едят такую пищу лишь потому, что на пустынном, бесплодном берегу ничего не водится и не растет. Они не возражали против некоторого разнообразия в пище и с величайшей благодарностью принимали остатки моих консервов. Как и большая часть мексиканских племен, момоскапаны очень ленивы, неразвиты и миролюбивы – они не знают даже оружия. Благодаря посещению французских врачей, которые делали им много подарков, они несколько привыкли к иностранцам; когда узнали причину моего посещения и поняли, что мне надо, сразу проявили величайшее радушие и сами стали приводить ко мне своих соплеменников, отличавшихся особенной памятью. Однако мне скоро надоело выслушивать эти однообразные исповеди (причем очень часто приходилось прибегать к помощи двух переводчиков, узаматольтека и старого кацика, в самой незначительной степени владевшего изальпекским языком). Но однажды привели подростка, который крайне удивил меня. Сперва он рассказывал всякие пустяки о своем раннем детстве, а потом заговорил о своей свадьбе и о том, что поймал тридцать больших рыб и зажарил их, и что вскоре после этого он был со своей женой в Акапулько. И он подробно описал Акапулько. В рассказе не было ничего особенного, но примечательно то, что подростку этому едва ли исполнилось тринадцать лет и что он наверняка не был женат и никогда не бывал за пределами Момохучики. Я передал ему это через переводчика. Он глупо посмотрел на меня и ничего не ответил. Но старик сказал, ухмыляясь:

– Пала. – Так звали отца парня.

Должен сознаться, в ту ночь я не спал, хотя меня и не кусали москиты. Одно из двух: или мальчик солгал, или же я открыл изумительный феномен – память, которая заходила за пределы жизни человека и захватывала случаи из жизни предков.

Почему бы нет? У меня зеленые глаза, как у моей матери, и выпуклый лоб, как у моего отца. Все может наследоваться, любая склонность, любой талант. А разве память не может переходить по наследству? Самый маленький котенок, если на него лает собака, выгибает спинку и шипит. Почему? Потому что у него вдруг совершенно инстинктивно пробуждается воспоминание, унаследованное от тысячи предыдущих поколений, о том, что это – лучшее средство защиты. Стоит только раскрыть том Брема, как на каждой странице сыщется некая странная привычка, которой животные не могли приобрести сами, но по памяти получили от бесконечного множества предыдущих поколений. В том-то и кроется инстинкт: в памяти, унаследованной от предков. А индейцы, мозг которых был свободен от всякой другой работы, синие индейцы, предки которых питались исключительно пищей, удивительным образом развивающей память, конечно, должны обладать еще более развитой памятью, перешедшей к ним от родителей.

Родители продолжают жить в своих детях. В самом деле? Но что же продолжает жить? Быть может, лицо. Дочь музыкальна, как отец, а сын левша, как мать. Случайность. Нет, нет, мы умираем, а наши дети совсем, совсем другие люди. Мать была уличной потаскухой, а сын сделался известным миссионером. Или: отец был обер-прокурором, дочь играет в казино. Нам приходится тешить себя бессмертием души, распевающей «аллилуйя» на зеленых лугах в небесном селении, – на этой земле жизнь наша конечна, на этой земле, которую мы знаем и любим. Конечна и быстротечна.

И мы не хотим умирать. Мы делаем невероятные усилия для того, чтобы продлить жизнь в воспоминании, и умираем относительно спокойно, если имя наше напечатано в энциклопедическом словаре. Мы счастливы только тогда, когда осознаем себя свободными от смерти, пусть и на миг. Всякому хочется жить в воспоминаниях человечества, или своего народа, или, по крайней мере, своей семьи. Вот почему толстый бюргер хочет иметь детей – наследников своего имени.

Нечто живет – и, быть может, лучшее. Многое умерло – и, быть может, к лучшему. Как знать? Ибо все умерло, что так или иначе не сохранилось в воспоминании. Тот совершенно умер, кто забыт, а не тот, кто умер. Но в том-то и дело: люди начинают понимать, что не воспоминание хорошо, а забвение. Воспоминания – изнурительная болезнь, отвратительная чума, душащая живую жизнь. Мы не должны больше наследовать от отца и матери, не должны смотреть на них снизу вверх, нет, мы должны смотреть на них сверху вниз, в самую глубину, ибо мы больше их, выше их. Мы должны разбить «вчера», ибо сознаем – мы живем сегодня, и наше «сегодня» лучше. В этом наша великая вера, столь сильная, что мы вовсе не думаем о том, что великое «сегодня» уже завтра превратится в жалкое «вчера», достойное быть брошенным в воду. Вечная борьба с вечным поражением: только когда мысли наши отходят в область прошедшего, они побеждают.

Мы – рабы понятий наших отцов. Мы мучаемся в оковах, задыхаемся в узкой темнице жизни – в темнице, которую создали наши праотцы. Но мы строим новую, более обширную храмину, и только в момент нашей смерти мы заканчиваем постройку, и тогда оказывается, что потомки наши попали в наши оковы.

Но не ошибочен ли мой вывод? Что, если сегодня я в одно и то же время представляю и себя самого, и моего отца и моего праотца? Что, если то, что содержит мой мозг, не умрет, если оно будет жить дальше, разрастаться в моем сыне и внуке? Что, если я могу примирить в себе самом вечный переворот?

* * *

Я попросил приводить ко мне всех, чья память переходила за пределы собственного рождения; и каждый день ко мне приводили кого-нибудь – мужчину, женщину или ребенка. Я констатировал: воспоминания детей способны распространяться как на жизнь отца, так и на жизнь матери – последнее преобладало. Но во всех случаях способность ограничивалась событиями из жизни родителей до рождения детей, свидетельствующих о них, и касались почти всегда какого-нибудь случая на свадебном торжестве или события в год зачатия. В некоторых случаях я мог наблюдать, что память относится к жизни предшествующего поколения. Так, например, один индеец, мать которого умерла при его рождении и который был ее единственным сыном, рассказал мне подробности о других родах, по-видимому, из жизни его бабки или прабабки. Эти исповеди были, разумеется, скучны, повторялись и рисовали картину сонной, мирной и однообразной жизни этих ихтиофагов. В коллекции сделанных мною записей могу отметить всего два момента, представляющих определенный интерес и значение. Никто из тех, кто приходил ко мне исповедоваться, никогда не говорил: «Мой отец сделал это», «Моя мать, моя бабка сделали то», каждый говорил только про себя.

Очень немногие старики, как, например, тот кацик, помогавший мне переводчиком, уяснили, что некоторые воспоминания относятся не к жизни тех, кто их рассказывает, а к жизни их предков; однако большая часть синекожих, и главным образом те, память которых переходила за пределы их рождения, были убеждены, не давая себе отчета, что все деяния их родителей относятся к ним самим. Второй момент, мною отмеченный, заключается в том, что эти люди никогда не вспоминали о смерти отца или матери, так как память относилась лишь к жизни родителей. Но так как многие собственными глазами видели, как умирали их родители, они, быть может, и относили бессознательно к себе воспоминания, касающиеся жизни родителей. Таким путем рождались эти маленькие запутанности, порой производившие забавное впечатление: так, например, подросток, никогда не покидавший песчаного берега, начинал восхвалять великолепие Акапулько, десятилетний мальчик с серьезным выражением старой опытной повитухи на лице повествовал о своих семи родах, а маленький ребенок со слезами рассказывал, как у него утонул во время рыбной ловли младший братик, появившийся на свет и умерший до его рождения.

В моих записях значится: 16 июля, Терезита, дочь Элии Митцекацихуатль, 14 лет.

Отец привел ее ко мне в хижину и с гордостью объявил, что дочь говорит по-испански. Она недавно вышла замуж, обладала хорошим телосложением и была уже беременна; цвет ее кожи был почти сплошь синим, лишь единственное, величиной с ладонь, пятно на спине напоминало о первоначальном окрасе. Хотя, по-видимому, она очень гордилась тем, что ей позволили предстать передо мной, она все-таки сильно смущалась и боялась, до сих пор я не замечал у момоскапанов ничего подобного. На все наши просьбы говорить она отвечала смущенной гримасой и упорно молчала. Даже ее муж, который возвратился с рыбной ловли и угрожал подкрепить увещевания отцовской палки обрывком веревки, достиг лишь того, что ее смущенная улыбка сменилась жалобным завыванием. Тогда я показал ей большую безобразную олеографию с изображением святого Франциска и обещал подарить ей, если она наконец заговорит. Тут ее черты немного прояснели, но она все-таки не заговорила, и только когда я пообещал подарить также и святого Гарибальди – ремшейдская фирма приобрела где-то по очень низкой цене целую партию олеографий с портретом Гарибальди, и дон Пабло продавал его как святого Алоизия, образы которого были уже распроданы, – только тогда я победил Терезиту, и она сдалась при виде всех этих даров. Я начал осторожно задавать обычные вопросы – и она, заикаясь, стала пересказывать обычные глупые детские воспоминания, слышанные мною бесконечное множество раз. Мало-помалу она перестала бояться, начала говорить свободнее и рассказала некоторые факты, относившиеся к жизни матери и бабушки. Потом, совершенно неожиданно, маленькая индианка вдруг выкрикнула, громко и пронзительно, но вместе с тем низким голосом, а не как до сих пор:

– Хайль!

Едва она произнесла это слово, как запнулась и замолкла. Она потирала руками колени, покачивала головой из стороны в сторону и не говорила более ни слова. Отец, чрезвычайно гордый, что его дочь «заболтала наконец по-испански», стал уговаривать ее, грозить, но все напрасно. Я видел, что сейчас от нее ничего не добьешься, отдал ей картинки и отпустил. Назавтра меня постигла та же неудача, как и в два предыдущих дня. Терезита рассказывала пустяки из детских воспоминаний и замолкала на первом иностранном слове. Казалось, она до смерти пугается всякий раз, как нечто в ней резко выкрикивало «Хайль». С трудом мне удалось добиться от ее отца, что способность говорить на иностранных языках проявляется не ежедневно: только раза два в своей жизни, при исключительных обстоятельствах, когда она бывала особенно возбуждена, Терезита говорила по-испански – к примеру, накануне свадьбы, во время пляски на ночном празднестве. Сам он никогда не произнес ни одного испанского слова, но как его отец, так и его старшая сестра умели объясняться на этом языке.

Я каждый день дарил Терезите и ее родным разную мелочь, обещал им еще много прекрасных вещей – зеркало, изображения святых, бусы и даже отделанный серебром пояс, – если только Терезита заговорит наконец на «чужом» языке. Алчность семьи была распалена до крайности, а бедная девочка мучилась пуще всех, ибо все шишки доставались ей. Старый кацик чутьем угадал, что Терезита заговорит только под влиянием сильного возбуждения, как бы в состоянии экстаза, и предложил ему подождать до праздника, на котором предполагалась пляска и который должен состояться на следующей неделе. Мне, однако, возразили, что беременные женщины не могут участвовать в таких празднествах; моя настойчивая просьба, подкрепленная заманчивыми обещаниями, сделать исключение совсем ни к чему не привела. Доказательством тому, что отказ не диктовался гуманными чувствами, было предложение кацика бить Терезиту до тех пор, пока в ней не появится необходимое возбуждение. Это, разумеется, привело бы к желанной цели и не слишком повредило бы индианке, так как женщины в этой стране привыкли к побоям и переносят их лучше всякого мула. Но несмотря на то, что Терезита позволила бы десять раз избить себя до полусмерти, лишь бы получить серебряный пояс, я отклонил это предложение. Я уже готов был сдаться, как вдруг кацик сделал новое предложение: он решил дать Терезите пейотль. Этот любимый индейцами наркотик пьют мужчины в торжественные моменты, но он строго воспрещен женщинам. Я скоро понял, почему кацик, за хорошее вознаграждение, конечно, был сговорчивее, чем в первом случае: если бы Терезита, вопреки табу, приняла участие в пляске, все племя увидело бы это, тогда как напоить ее опьяняющим напитком можно было в моей хижине, втайне от всех. Да и приготовился старик очень тщательно: он пришел ко мне глухой ночью, велел двум индейцам, находившимся у меня в услужении, лечь возле самого порога, а отца Терезиты, ее мужа и одного из братьев, который также был посвящен в тайну, поставил караулить у хижины. Чтобы успокоить также и свою совесть, он одел молодую женщину в мужское платье; она имела дико смешной вид в длинных кожаных штанах отца и голубой рубашке мужа. Ради шутки я взялся дополнить ее туалет: в то время, как варилась горькая настойка из головок кактуса, я нахлобучил ей на глаза мое сомбреро и подарил один из дорогих поясов дона Пабло, пользующихся огромным спросом у индейцев. Сидя на корточках, молодая женщина выпила большую чашу отвара; мы сидели вокруг нее и курили одну папиросу за другой, ожидая эффекта.

Минуло немало времени, прежде чем Терезита пошатнулась, рухнула с раскрытыми настежь глазами и ушла в своеобразный сон, который является результатом отравления пейотным зельем. Я наблюдал за тем, как она жадно глотает проходящие перед взором дикие краски галлюцинаций, но очень сомневался, что она в состоянии этого пассивного опьянения как-нибудь проявит себя. И действительно, губы ее были плотно сжаты. Старый кацик не мог не видеть, что его план не удался, что пейотль произвел на молодую женщину то же действие, что и на него, и на его соплеменников. Но, по-видимому, он решил настоять на своем, став варить вторую порцию отвара с таким количеством головок кактуса, что этим отваром можно было бы свалить с ног целый отряд сильных мужчин. Приподняв за волосы опьяневшую женщину, кацик поднес к ее губам чашу с горячим напитком. Она послушно втянула в себя первый глоток, но ее горло отказалось принять горький напиток, и женщина выплюнула его. Тогда старик, шипя от ярости, схватил ее за горло, плюнул на нее и заявил, что задушит, если она не выпьет все до капли. В смертном страхе она схватила чашу; сделав над собой невероятное усилие, Терезита проглотила ядовитый отвар и повалилась навзничь. Последствия были ужасны: тело приподнялось, выгнулось, словно какая-то бесформенная змея, ноги переплелись в воздухе. Потом она прижала обе руки ко рту, и видно было, что она делает невероятные усилия, чтобы удержать в себе отвратительный отвар. Но это ей не удалось. Страшная судорога подняла ее вверх, и она извергла из себя зелье. Старый кацик задрожал от ярости. Я видел, как он схватил кинжал, которым резал головки кактуса, и как с криком бросился на несчастную женщину. Я успел схватить его за ногу, и он плашмя упал на глиняный пол. Однако Терезита заметила его выпад и остолбенела – словно приросла к соломенной стене; потом она издала протяжный стон, как изголодавшийся пес. Ее зрачки закатились под самый лоб, оставив лишь белки, которые ярко светились на ее фиолетовом лице, из судорожно сжатого рта сочилась коричневая жидкость. Но вот ее колени слегка задрожали, она поднялась на ноги, вздрогнула всем своим крепким телом, как бы собираясь с духом, выпятила грудь, с силой раскинула руки и стала все быстрее и быстрее биться головой о стену. Все это обещало очень банальный и совершенно нежелательный исход. Я невольно пробормотал:

– Какой кошмар!

Но вдруг из губ Терезиты раздался резкий, грубый крик:

– Дуннеркиель!

Она крикнула это чужим голосом, и казалось, будто с этим словом прекратилась какая-то отчаянная борьба. Судороги сразу прошли, ее тело успокоилось, уверенным жестом Терезита вытерла рукавом рубашки лицо, а потом – совсем как немецкие крестьяне – нос и рот. Тело ее отделилось от стены, на лице появилась широкая спокойная улыбка. Она твердой поступью вышла из угла и подошла к очагу, оттолкнула старика, перед которым только что трепетала в смертельном страхе, и самоуверенным жестом приказала ему встать в стороне. Тут только я увидел, что это была уже не Терезита, а кто-то другой. И этот чужак, не спрашивая, схватил стоявшую на земле чашу с вином и залпом осушил ее.

– Благодарю тебя, брат, – сказал он на чистом немецком. – Пресвятая Дева защитила нашего генерала! К черту этих лютеранских свиней. Pax vobiscum![23]

Она взяла мой хлыст и, ударив им старика, крикнула:

– Повторяй за мной, собака: «Pax vobiscum»!

Старик сиял:

– Вот видите, вот видите, она заговорила по-испански.

Однако, как я уже заметил, Терезита говорила вовсе не по-испански. С ее синих, широко улыбающихся губ срывалось чистейшее старинное нижнегерманское наречие:

– Ах, этот вшивый дикарь не понимает христианского языка.

Потом она молодцевато передернула плечами:

– Клянусь святым Хуаном де Компостелла[24], я голоден, чертовски голоден. А ведь у меня брюхо не хуже, чем у виттенбергского шутовского попа. Эй, брат, поделись.

Я сделал знак старику: пока я наполнял чашу вином, он принес из угла сухари и кусок жареной рыбы. Терезита взглянула на него:

– А, отлично! Ах, эти синие собаки! Что же скажет мне мой кёльнский архиепископ, если узнает, что я проповедовал христианство этаким обезьянам. Придется ему привезти несколько штук, иначе он не поверит. Но это правда, брат, это правда: кожа не крашенная, она взаправду синяя. Мы этих собак оттирали щетками и скребли наждаком. Мы сдирали с них целые куски кожи – оказалось, она синяя и снаружи, и изнутри.

Терезита пила, ела и неустанно наполняла чашу вином. Я стал задавать ей вопросы – очень осторожно, сообразуясь с тем, что она говорила. При этом я подражал, насколько мог, ее говору, вставляя время от времени в нижнегерманское наречие голландские слова, прибавляя испанскую ругань и латинские цитаты. Вначале я плохо понимал ее, и целые фразы проходили для меня непонятыми, однако мало-помалу я привык к старинной манере. Раз я чуть было не испортил прогресс: спросил, как ее зовут. Как-то невольно, сама собой, у меня вырвалась та единственная момоскапанская фраза, которой я научился, пока был среди синих индейцев, и которую мне так часто приходилось повторять: «Хуатухтон туапли (Как тебя зовут?)»; тут по лицу Терезиты прошла легкая судорога, и она боязливо ответила мне на своем языке и своим собственным застенчивым голосом:

– Меня зовут Терезита.

Я испугался, подумав, что сейчас она придет в себя. Однако того пращура, который продолжал жить в ней, не так-то легко было изгнать – Терезита снова засмеялась, громко и нагло:

– Хочешь пойти со мной, брат? Завтра я велю ободрать еще троих из тех, что тупы настолько, что никак не выучатся крестному знамению.

Из отрывочных фраз Терезиты мне удалось отчасти восстановить биографию предка синей индианки. Он родился на Нижнем Рейне, в Кёльне. Будучи францисканцем, принял сан, затем совершал походы вместе с испанскими войсками. Как полковой священник, он побывал на Рейне, в Баварии и во Фландрии. В Милане он познакомился с Сантаниллой, который позже уехал в Мексику, где был пятым, после Кортеса, губернатором. Предок Терезиты последовал за ним в Мексику и совершил известный поход в Гондурас. Каким-то образом он в конце концов попал в Истотасинту к синим индейцам, среди которых насаждал на свой особый лад христианскую культуру.

Терезита продолжала пить чашу за чашей; голос ее делался все грубее и отрывистее, а болтовня полкового попа делалась все развязнее. Она рассказала о взятии Квантутаччи, где предводительствовала с саблей в одной руке и крестом – в другой; о сожжении трехсот майя при взятии Мериды. Она плавала в море крови и огня, упивалась победами и оргиями с женщинами во время сноса храмов. Такого обилия людей, казалось, не убивал еще никто.

– Hail, Viva El General Santanilla and Hail, hail Cologne!

Голос изменил ей – казалось, у нее не хватило сил выразить криком всю разгульную силу предка:

– Если хочешь, брат, то я велю всех их завтра зажарить, всех вместе, всю синюю сволочь! Хочешь? Каждый сам сложит себе костер и подпалит его. Вот будет весело. – Она снова осушила чашу. – Отвечай же, брат! Ты не веришь? Пресвятая Анна, они сделают все, все, что я хочу, эти грязные свиньи. Не веришь? Берегись, брат, я выучил их одной хорошей штуке.

Она снова ударила кацика хлыстом.

– Иди сюда, старая языческая собака! Твой проклятый язык слишком часто молился твоим поганым дьявольским идолам, пока я не привез вам Спасителя и Пресвятую Деву! Долой этот синий обезьяний язык, который молился Тлахукальпантекутли, вшивой богине Коатлику-Ицтаккихуатль, и Тзентемоку, грязному богу солнца, рыскающему по всему свету вверх ногами. Долой, долой твой проклятый язык, откуси его сейчас же, слышишь!

Терезита кричала: целый град момоскапанских слов, будто удары хлыста, сыпался на старика. Потом вдруг, как если бы это бурное словоизвержение на родном языке сразу погасило в ее воспоминании давно минувшие времена, она съежилась; руки ее беспомощно нащупывали точку опоры, которой она так и не нашла. Медленно, как безжизненная масса, ее тело осело на землю. Она сжалась в углу, тихие рыдания трясли ее. Я повернулся к ней, чтобы протянуть кружку с водой – и тут мой взгляд упал на старого кацика. Он стоял позади меня, выпрямившись во весь рост, закинув голову и устремив широко раскрытые глаза вверх. И язык, свой длинный фиолетовый язык, он вытягивал вверх, словно хотел поймать им на потолке муху. Из его горла рвались гортанные звуки, руки его судорожно сжимали голую грудь, ногти глубоко впивались в синюю кожу. Я ничего не понимал – только смутно сознавал, что в нем происходит страшная борьба, что он отчаянно сопротивляется чему-то внезапному, чудовищному, какой-то непреодолимой силе, страшной силе белого монстра, которому безвольно подчинялись его отцы. Он боролся с дьяволом, возродившимся через сотни лет и таким же непреклонным, как и прежде. Поток страшных слов, когда-то несших его предкам нечеловеческие муки, уничтожил время: вот он стоит тут, жалкое животное, которое должно само растерзать себя по первому знаку господина – и он повиновался, он должен был повиноваться. В страшной судороге, под напором дикой, нечеловеческой воли, сильные челюсти сжались и перекусили высунутый язык. Подхватив окровавленный комок мяса губами, кацик сплюнул его далеко в сторону.

Меня охватил ужас. Я подумал крикнуть, затем бессмысленно схватился за карман, будто у меня там было средство, которым можно помочь.

В эту минуту к моим ногам, ластясь, подползла Терезита. Поцеловав мои грязные сапоги, она спросила:

– Господин, получу ли я теперь серебряный пояс?

Торреон (Коахила), Мексика

Март 1906

Паучиха

Лилит

Посвящается г-ну Францу Загелю из Праги

И в этом – воля, смерти не подвластная.

Кто тайны воли во всей мощи может знать?

Джозеф Гленвилл

Студент-медик по имени Ришар Бракемонт решил пожить в маленькой гостинице «Стивенс» на Рю Альфреда Стивенса[25], 6, в том самом жутком седьмом номере, где за три последние недели, в три пятницы, следующих одна за другой, трое постояльцев покончили с собой.

Первым был швейцарский коммивояжер. Его самоубийство обнаружилось только на следующий день, в субботу вечером: доктор установил, что смерть наступила в пятницу между пятью и шестью часами пополудни. Труп висел на вбитом в крестовину оконной рамы крепком крюке, на который обычно навешивали плечики с одеждой. Окно было задернуто. Вместо веревки самоубийца взял шнур для занавесок. Так как окно находилось очень низко, покойник почти что стоял на коленях: чтобы осуществить свое намерение, ему понадобилась небывалая сила воли. Установили, что он был женат, имел четверых детей, занимал прочное положение в обществе, жил в достатке, отличался добрым и веселым нравом. Он не оставил ни письма с объяснением причин самоубийства, ни завещания; в разговоре со знакомыми он никогда не упоминал о желании расстаться с жизнью.

Второй случай не особенно отличался от первого. Всего через два дня после смерти швейцарца тот же номер снял Карл Краузе, велосипедист-акробат из расквартировавшегося неподалеку цирка Медрано. Когда в пятницу он не явился на представление, начальство послало за ним в гостиницу капельдинера. Тот обнаружил акробата в незапертом номере – висящим на оконной раме подобно несчастному коммивояжеру. Сей суицид представлялся столь же загадочным, как и предыдущий: этот популярный артист получал по-настоящему высокие гонорары и, будучи двадцатипятилетним молодым человеком, имел обыкновение наслаждаться жизнью от всей души. Единственной близкой родственницей для покойного была старушка-мать, которой акробат имел обыкновение аккуратно, каждое первое число месяца, посылать две сотни марок на жизнь.

Для мадам Дюбоннэ, хозяйки той дешевой маленькой гостиницы, чья клиентура обычно почти всегда собиралась из артистов располагавшихся неподалеку монмартрских варьете, последствия второго самоубийства, совершенного все в том же номере, оказались весьма неприятными – кто-то съехал, кто-то из проверенных жильцов решил не заселяться больше. Пришлось хозяйке заручиться личной помощью комиссара девятого округа – он пообещал сделать для нее все возможное. В самом деле, он не только ревностно приступил к следствию по раскрытию причин самоубийства обоих жильцов, но еще и приобщил к делу сотрудника полиции, который поселился в таинственном номере.

Собственно говоря, этот полицейский, Шарль-Мари Шамье, сам вызвался помочь. Опытный «морской волк» из французского колониального военного флота с выслугой в долгих одиннадцать лет, он в одиночку караулил посты Тонкина и Аннама[26] не одну ночь и приветствовал не один неожиданный визит крадущихся, как кошки, желтолицых речных пиратов бодрящими залпами из винтовки Лебеля[27]. Шамье казался наиболее подходящей кандидатурой для поединка с «призраками», о коих по Рю Альфреда Стивенса уж поползли слухи. В воскресенье вечером он заселился в номер и, после того как с большим аппетитом отдал должное блюдам и напиткам почтенной госпожи Дюбоннэ, улегся спать.

Дважды в день, утром и вечером, Шамье забегал в комиссариат для доклада, и первое время его отчеты ограничивались заявлением, что ничего, достойного внимания полиции, не вскрылось. Зато в среду вечером он сообщил, что «кое-какой след прощупывается», но когда от него потребовали разъяснений, он попросил пока не допытываться, так как сам еще не уверен, что обнаруженное как-то связано с двумя смертями. Ясное дело, Шамье не хотел скомпрометировать себя и угодить в нелепое положение. В четверг вид у него был не такой уверенный, зато куда более серьезный. Тем не менее доклада и на сей раз не последовало. В пятницу утром, чем-то всполошенный, Шамье заметил – не то в шутку, не то всерьез, – что в окне номера есть нечто «притягательное и диковинное», но к самоубийствам это нечто не имеет отношения, и дознания ни к чему. Вечером в комиссариат он не пришел. Его нашли висящим на крюке, вбитом в оконную раму.

И на этот раз все выглядело точь-в-точь как в предыдущих случаях: ноги касались пола, узел был сконструирован из занавесочного шнура; окно закрыто, дверь – нет. Смерть наступила в шестом часу после полудня. Из широко разинутого рта покойника безвольно свисал заветренный язык.

Эта третья смерть имела своим следствием то, что еще в тот же день все постояльцы выехали из гостиницы «Стивенс», за исключением одного немецкого учителя гимназии из номера 16, который, однако, не преминул использовать панику остальных как повод срезать арендную плату на треть. Мадам Дюбоннэ порадовалась хотя бы тому, что на следующее утро Мэри Гарден, эксцентричная оперная дива, подъехала к гостинице в своем «рено» и купила у нее алый шнур от занавески за двести франков – как некий скандальный артефакт, засветившийся в газетах, почти наверняка обладающий магической силой после контакта с шеями стольких самоубийц.

Будь дело летом – в июне или, скажем, в августе, – мадам Дюбоннэ выторговала бы за шнур втрое больше; псы-газетчики наверняка добрую неделю трепали бы такую лакомую кость. Но сейчас, в разгар сезона – выборы, Марокко, Персия, биржевое банкротство в Нью-Йорке, три политических скандала одновременно, – под историйку полумистического толка трудно было сыскать хоть бы и строку. В итоге о происшествиях на Рю Альфреда Стивенса говорили меньше, чем они того заслуживали. Кроме того, упоминая о них в лаконичной и сухой манере, газеты ограничивались в основном повторением полицейских реляций, и все статьи на эту тему были почти совсем лишены налета сенсационности. Лишь из них Ришар Бракемонт, студент-медик, и знал обо всем этом деле. Укрылся от него только один мелкий факт – столь незначительный с виду, что ни комиссар, ни очевидцы трагедий не доложили о нем репортерам. Припомнился он лишь впоследствии – после истории с самим студентом.

Когда полицейские снимали с крюка Шарля-Мари Шамье, у покойника изо рта вдруг выполз большой черный паук. Коридорный, вскрикнув «Боже, снова эта мерзость!», сбил его щелчком; хотел прихлопнуть, но юркая тварь сбежала. Позже, во время следствия по делу Бракемонта, он заявил: когда изымали из петли тело швейцарца-коммивояжера, точно такой же паук спрыгнул с плеча самоубийцы.

* * *

Однако Ришар Бракемонт не мог об этом знать. За порог седьмого номера он ступил через две недели после третьего самоубийства – в воскресенье. О своей жизни в гостинице он вел дневник, внося записи каждый день, – дневник, приведенный ниже.

* * *

Дневник Ришара Бракемонта, студента медицинского факультета

ПОНЕДЕЛЬНИК. 28 февраля.

Обосновался здесь вчера вечером. Распаковал оба своих саквояжа, обустроил все в меру сил, улегся в постель. Спал великолепно; как раз было девять, когда меня разбудили стуком в дверь. Хозяйка сама принесла мне завтрак – яичницу с беконом и восхитительного качества кофе. Какая невиданная забота. Я умылся, оделся, раскурил трубку, посмотрел, как горничная прибирает комнату. Итак, я здесь. Я прекрасно осознаю, что авантюра моя опасна, но в то же время уверен: если разгадаю, что здесь происходит, не пожалею. Раз есть шанс, грех хотя бы не попытаться им воспользоваться.

Собственно, много кому хватило ума сориентироваться. Уже двадцать семь человек, из них трое – женщины, обращались в полицию или непосредственно к хозяйке. Солидная конкуренция. Наверняка все они – такие же беспорточники, как и я. Но из них всех я один сумел преподнести полицейским какой-никакой «план» – вот меня и выбрали. Хороший план, что и говорить! Жаль только, что выстроен он на голом блефе.

Этот отчет предназначается также и для полиции. Какое наслаждение – с первых же строк поведать этим господам, что я ободрал их, как липку. И ежели у комиссара голова на плечах не только для того, чтобы на ней красовалась шляпа, пускай скажет: «А, так вот почему этот Бракемонт показался мне самым достойным!» Хотя пусть говорит что угодно душе; это будет потом, а сейчас я сижу тут, в седьмом номере, и пожинаю достойные плоды своего надувательства.

Правда, сперва я нанес визит мадам Дюбоннэ, но та отправила меня в комиссариат. Я наведывался туда целую неделю. Все время мое предложение «принимали во внимание» и всякий раз говорили: «За окончательным вердиктом приходите завтра». Почти все мои конкуренты махнули на дело рукой, имея, очевидным образом, занятия получше часовых бдений в душной приемной. Сказать, что комиссара их энтузиазм не радовал, – ничего не сказать. Он даже мне в конце концов заявил категорично – можно перестать заявляться; да, моя самоотверженность похвальна, но я всего лишь любитель, и без готового обдуманного плана действий…

«У меня есть план – и давно». Вот что я ему сказал.

Я соврал. Мне было нечего добавить ровным счетом. Но я вдруг стал разливаться – мол, задумка отменная, но уж больно опасная; без должной осмотрительности итог будет столь же плачевен, как и в случае с тем Шамье, или как его там. Подробности задумки этой я раскрою лишь при условии, что комиссар даст мне слово чести приступить к исполнению лично. Он, само собой, дал попятную – сослался на нехватку времени. Но было видно, что рыбка крючок проглотила, ведь он принялся допытываться – не смогу ли я представить свой план в самых общих чертах?

И я откликнулся на эту просьбу. Я понес дивную ахинею, какая еще секунду назад даже не взбрела бы мне в голову. Сам не понимаю, что за бес в меня тогда вселился. Я на голубом глазу заявил, что из всех часов в неделе есть такой, что имеет на людей потаенное влияние, тот самый час, когда Христос канул из гроба и сошел в ад, – шестой вечерний час последнего дня иудейской недели. Я напомнил ему, что именно в этот час, в пятницу, между пятью и шестью, свершились все три самоубийства. «Бо льших подробностей раскрыть не могу, – заявил я, – но ежели уделите время чтению Откровений священномученика Иоанна, кое-что поймете».

Комиссар состроил мину знатока и попросил зайти еще раз вечером.

В означенное время я явился к нему в кабинет, где на столе увидел раскрытым Новый Завет. Перед визитом я и сам пробовал читать «Апокалипсис» – ни слова не понял. Что ж, видимо, комиссар был умнее меня – по крайней мере, он вежливо сообщил, что за моими «намеками самого смутного толка» уловил недурственную логику, а потому готов принять мое предложение и даже помочь все устроить.

Вынужден признать, комиссар сдержал свое слово. Он договорился с хозяйкой о том, чтобы во время моего пребывания в гостинице меня обслуживали по первому разряду. Мне в пользование предоставили отличный револьвер и полицейский свисток, а патрульных попросили почаще заглядывать на Рю Альфреда Стивенса и по первому же сигналу мчать ко мне на подмогу. Но что наиболее примечательно – комиссар велел поставить в номере телефон, обеспечивающий прямую связь с комиссариатом. Само здание – в пяти минутах ходьбы отсюда, так что я в любой момент могу рассчитывать на скорую поддержку.

В общем, условия – как у Бога за пазухой. Пытаюсь испугаться тут – и не могу.

ВТОРНИК, 1 марта.

Ни вчера, ни сегодня ничего не происходило. Мадам Дюбоннэ принесла шнур для занавески, который сняла в другом номере. Все равно он там ни к чему, почти весь этаж пустует. Хозяйка часто навещает меня, всякий раз что-то приносит. Я вытянул из нее еще многие подробности здешних самоубийств, а нового так и не узнал. Относительно причины всех этих случаев у нее особое мнение. Она полагает, что циркач удавился от несчастной любви – когда он годом ранее останавливался здесь, к нему часто захаживала какая-то юная особа, которая в этот его постой не объявилась ни разу. Швейцарец же, как считает мадам Дюбоннэ, довел себя до ручки частыми переездами – чего еще от этих выездных торговцев ожидать. Ну а полицейский, несомненно, покончил с собой единственно для того, чтобы «лично ей досадить».

Должен сказать, что эти версии госпожи Дюбоннэ несколько ущербны, но я все же их выслушал. Они меня хотя бы повеселили.

ЧЕТВЕРГ, 3 марта.

Все еще ничего. Комиссар звонит по несколько раз на дню, и я все время объясняю, что чувствую себя великолепно. Очевидно, такие сведения не вполне его удовлетворяют. Я распаковал учебники и справочники, занимаюсь. Таким образом, добровольная изоляция в этом месте приносит хоть какую-то пользу.

ПЯТНИЦА, 4 марта, 2 часа пополудни.

Мне подали отличный обед. К нему хозяйка принесла полбутылки шампанского – ощущаю себя форменным Лукуллом. Это же самый настоящий пир для приговоренного, ха! Она смотрит на меня так, будто видит на шее накинутую петлю, как на стопроцентного мертвеца. Перед своим уходом она со слезами в голосе просила меня «пойти с ней»; она, верно, боялась, что я также вздернусь, чтобы «досадить». Я отказался – под предлогом неотложных занятий. Вздыхая и охая, матрона убралась.

Я внимательно осмотрел новый шнурок для занавески. Ведь на нем-то я должен в какой-то момент повиснуть! Что-то никакого желания, вот ни малейшего. Шнурок притом тверд, шершав, очень плохо затягивается в петлю; нужна недюжинная решимость, чтобы последовать примеру других. Сел за стол; слева стоит телефон, справа лежит револьвер. Никакого страха. Разве что немного любопытно, чем это все обернется.

6 часов вечера

Ничего не произошло. Рука так и тянется написать – «как жаль». Не спорю, изредка я подходил к окну – вот только по самым банальным житейским причинам. Где-то между пятью и шестью телефон буквально разрывался от звонков комиссара. Переживал за меня, старый черт. Госпожа Дюбоннэ на седьмом небе от счастья – постоялец прожил в седьмом номере неделю, и до сих пор с целой шеей! Неслыханное дело.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 марта.

Мне все больше начинает казаться, что в участи моих предшественников не виноват никто, кроме них самих, ну и редкостное, отрицать глупо, стечение обстоятельств. Дал комиссару задание – составить для меня подробный повторный отчет о деталях всех трех самоубийств. Думаю, если хорошенько прошерстить мелочи и восстановить хронометраж, истинная причина всплывет-таки на поверхность. Что до меня – буду сидеть здесь столько, сколько меня готовы терпеть. Слава моя не покорит Париж, но, как бы там ни было, жилье и еда задарма на дороге не валяются. Углубился в учебники, дела идут все лучше. Помимо всего прочего, есть одна причина, удерживающая меня здесь.

СРЕДА, 9 марта.

Ну что же, поставлю точку над «i». Кларимонда…

Ну да, я о ней пока ничего не рассказывал. А она, между прочим, третья причина моего пребывания здесь. Именно из-за нее в роковые часы я порой подходил к окну – само собой, без мыслей о самоповешении. Кларимонда – почему, однако, я ее так называю? Не имею ни малейшего понятия об ее настоящем имени, но это ей определенно подходит. Не удивлюсь ни капли, если ее взаправду именно так, выспренно, зовут.

Кларимонду я заметил в первые же дни моего пребывания в номере. Она живет по ту сторону очень узкой улочки, и ее окно приходится как раз напротив моего. Она сидит у него, всегда полускрытая занавесками. Должен, правда, отметить, что она стала наблюдать за мной раньше, чем я за ней, и я ее явно чем-то заинтересовал. Ну, оно и немудрено, ведь вся улица знает, где и ради чего я поселился. Уж мадам Дюбоннэ об этом позаботилась.

Я, право, не особенно влюбчивого нрава, едва ли знаю женщин. Впрочем, когда из Вердена перебираешься в Париж изучать медицину, притом средств тебе едва хватает на нормальный обед раз в три дня, об амурных делах и не думаешь. Да, я неопытен и плохо во всем этом смыслю. Но меня, знаете ли, все устраивает.

Сначала у меня вовсе не было мысли завязать какие-либо отношения с моей визави – только подумал: раз уж подвизался сюда проводить наблюдения и до сих пор, несмотря на все потуги, не вскрыл ни одной интересной темы – может, попробовать изучить соседку? Трудно все ж таки весь день-деньской сидеть над книгами.

Похоже, Кларимонда проживает одна на всем втором этаже дома напротив. У нее в распоряжении три окна, но сидит она только у того, которое приходится напротив моего. Сидит там и прядет на маленькой старинной прялке. Я однажды у бабушки видал такую же, но она ей совсем не пользовалась – вещь досталась ей в наследство от одной нелюбимой тетки. Не знал, что подобные штуки до сих пор в ходу! Впрочем, прялка Кларимонды очень маленькая и узкая – по-видимому, из слоновой кости; вязь с нее должна сходить тоньше самой тонкой. Целый день сидит Кларимонда за занавесками и работает, не зная усталости, до самых поздних часов. Положим, на нашей узкой улочке темнота воцаряется раньше, чем где-то еще, в туманные дни у нас уже в пять вечера – сущие сумерки. А в ее комнате я никогда не видел яркого света.

Черт, я даже не знаю, как она толком выглядит. У нее бледная кожа лица, и волосы черными завитками ниспадают с головы. Под тоненьким носиком с подвижными крыльями – темные, полноватые губы. Мелкие зубки кажутся остренькими, точно у хищной зверушки. Ресницы обычно опущены, но стоит им вспорхнуть, как прямо-таки сверкает пара больших темных глаз. Все это я, однако, скорее чувствую, чем знаю наверняка. Через занавеску едва ли что-то углядишь отчетливо.

Но вот еще что: она всегда носит черное платье в большую лиловую крапинку. На ее руках – всегда длинные черные перчатки, вероятно, защищающие при работе. Странный вид представляют тонкие черные пальцы, когда они быстро и как бы переплетаясь хватают нити и тянут к себе – право, это напоминает мне о насекомых, о том, как они перебирают лапками.

Каковы наши взаимные отношения? В сущности, очень поверхностны, но мне все же кажется, что они гораздо глубже. Началось, кажется, с того, что она посмотрела на мое окно, а я – на ее. Она наблюдала за мной, я – за ней. Потом я ей, по-видимому, достаточно понравился, потому что, когда я однажды опять взглянул в ее сторону, она улыбнулась – и я, конечно, тоже. Так пролетели два дня, и мы все чаще и чаще улыбались друг дружке.

Позже я стал готовиться к тому, чтобы кивнуть ей. Сам не знаю, что меня постоянно от этого удерживало. Вот, кивнул все-таки – впервые, после полудня. Кларимонда ответила мне – чуть заметно склонила голову, но не так, чтобы жест этот упустить или не понять.

ЧЕТВЕРГ, 10 марта.

Вчера вечером я долго просидел над книгами. Не могу сказать, что берусь на измор этими занятиями. Читают одни глаза, а ум – далеко. Честно говоря, мысли мои все чаще возвращаются к Кларимонде. Спал я беспокойно, но проснулся поздно.

Когда я подошел к окну, Кларимонда уже сидела у своего. Я чуть поклонился. Она кивнула в ответ. Она улыбалась и долго на меня смотрела.

Я решил позаниматься, но мне не доставало спокойствия. Тогда я сел к окну и стал пристально на нее глядеть. Увидел, что и она сложила руки. Я потянул шнурок и отодвинул белую занавеску, почти в ту же секунду она повторила жест. Оба улыбнулись. Мы стали смотреть друг на друга – и, кажется, засмотрелись.

Сдается мне, битый час мы просидели таким образом. Потом она вернулась к пряже.

СУББОТА, 12 марта.

Два последних дня я провожу время совсем иначе, нежели раньше. Я, конечно, по-прежнему ем и пью, а потом с трубкой во рту сажусь за письменный стол и пробую взяться за ум. Но штудии идут плохо – Кларимонда все интереснее и привлекательнее для меня. Пытаюсь бороться с собой, искушение только сильнее. Я подхожу к окну, киваю ей, шлю ей улыбку. И до самых сумерек не отхожу от стекла.

Вчера вечер наступил как-то особенно рано. Вместе с темнотой пришло чувство, очень смахивающее на страх. Меня так и тянуло к окну – не затем, правда, чтобы повеситься – чтобы лишний раз полюбоваться Кларимондой. Наконец, не выдержал – спрятался позади занавески, во все глаза стал глядеть на нее. Никогда, кажется, прежде я не видел ее в таких подробностях, хотя в ее комнате было темно. Она усердно пряла, но взгляд ее не отрывался от моего окна. Я испытал какое-то совсем особое чувство блаженства, а вместе с тем будто бы безотчетную оторопь.

Вдруг зазвонил телефон. Еле удержался, чтобы в трубку не выругать надоедливого комиссара – зачем же так грубо вмешиваться в мое житье здесь? Сегодня утром он навещал меня с госпожой Дюбоннэ. Хозяйка мной очень довольна – то, что я прожил в «проклятом» номере уже две пятницы, возвращает ей надежду видеть гостиницу в скором времени вновь заселенной жильцами более почтенными, нежели призраки. Комиссар же требует от меня каких-то «выводов» по итогу двухнедельных наблюдений. Выведенный из себя носорожьей настойчивостью этого типа, наврал ему с три короба: мол, уже напал на один вызывающий подозрения след, который вскоре приведет к неожиданному для всех открытию. Законник-тупица всему поверил. Мною руководило одно только желание выиграть время и еще хоть несколько дней провести в седьмом номере. Желал я этого, конечно, не ради хозяйки и ее вкусных харчей, что потеряли для меня всякую ценность с тех пор, как появилась оказия есть досыта, но ради окна. Ради того самого окна, которое госпожа Дюбоннэ так ненавидит и боится и которое, наоборот, столь мило мне – ведь через него я могу видеть Кларимонду.

Стоит мне, к слову, зажечь лампу, как девушка пропадает. Все глаза проглядел, лишь бы выцепить точный момент, когда она выходит из дома – несомненно, вечера она проводит не в своей темной квартире.

Сейчас я сижу в удобном мягком кресле. Зеленый абажур приятно рассеивает свет. Комиссар, сама любезность, прислал мне пакет отличного табака, какого я и не курил еще никогда. Учебник раскрыт передо мной, но мне не до занятий. Глаза пробегают страницу за страницей – что толку, если все мысли заняты моей соседкой. С досадой отодвигаю книгу и позволяю надежде захлестнуть меня.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13 марта.

Утром стал свидетелем любопытного явления – надо написать об этом.

Я прохаживался взад и вперед по коридору, пока горничная приводила мою комнату в порядок. Перед маленьким окном, выходящим во двор, висела паутина, а в ней сидел толстый паук-крестовик. Госпожа Дюбоннэ не позволяет его прихлопнуть: пауки приносят счастье – вот как она думает. Так вот, я увидел, как другой, маленький паучок – самец, надо думать, – боязливо бегает вокруг сети. Он осторожно полз по колеблющейся нити, но как только крупная самка шевелилась, поспешно ретировался в противоположный угол, чтобы снова возобновить попытки сблизиться.

Наконец, огромная самка, по-видимому, вняла его мольбам, перестав шевелиться. Резким движением самец поколебал тонкую сеть – сначала робко, потом решительнее. Его пассия оставалась неподвижной. Тогда он суетливо подбежал к ней. Самка встретила его с достоинством, спокойно и тихо; с полной покорностью приняла его судорожную похоть. После оба долго висели в самом центре большой ловчей сети.

Затем я увидел, как самец медленно отполз; казалось, что он хотел тихо удалиться и предоставить свою подругу себе самой в ее любовных мечтаниях. Наконец, он освободился полностью и побежал вон из сетки. Но в ту же минуту в самке пробудился дикий инстинкт, и она быстро помчалась вдогонку. Слабый самец стал спускаться по ниточке. Его пассия тотчас же проделала тот же фокус. Оба упали на подоконник. Самец прилагал все усилия, чтобы убежать. Однако было поздно!

Его подруга с силой ухватилась за него и повлекла снова вверх, на сетку, прямо в середину. И то самое место, которое раньше служило ложем для совокупления, теперь стало местом жестокой расправы.

Любовник напрасно отбивался и, постоянно вытягивая свои слабые лапки, старался высвободиться из диких объятий. Паучиха более не выпускала его. В несколько минут она опутала его нитями так, что он не мог более шевелиться. Тогда она вонзила свое острое жало в его тело.

Через какое-то время я увидел, как она презрительно оттолкнула и выбросила из сети жалкий неузнаваемый комочек, состоящий из перепутанных лапок и выеденного панциря.

Вот какова любовь у этих созданий. Как хорошо, что я не молодой самец-паук!

ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 марта.

Я более не заглядываю в свои книги. Провожу дни только у окна. И когда стемнеет, я все же остаюсь сидеть. Ее уже нет, но я закрываю глаза и все-таки вижу ее.

Этот дневник вышел совершенно иным, чем я представлял его себе. Он повествует о госпоже Дюбоннэ, о комиссаре, о пауках и Кларимонде. Зато в нем нет ни словечка о моем запланированном расследовании, которое я намеревался тут провести. Моя ли в том вина?

ВТОРНИК, 15 марта.

Мы с Кларимондой изобрели своеобразную игру и забавляемся ей целый день. Я ей кланяюсь, она тотчас отвечает мне. Потом я барабаню пальцами по стеклу; едва она видит это, как тут же сама начинает барабанить. Я киваю ей, и она немедленно кивает; я шевелю губами, будто говорю с ней, – она делает то же; я рукой убираю волосы с виска – и ее рука уже поднимается ко лбу. Настоящая детская игра, и мы оба ей рады как дети. Кларимонда не смеется, у нее очень спокойная, уверенная улыбка, и, мне кажется, так же улыбаюсь и я.

Впрочем, все это не так уж глупо, как может показаться. Это не только подражание: оно, я думаю, нам обоим вскоре наскучило бы. Во всем этом, должно быть, играет слабую роль феномен телепатии, потому что Кларимонда повторяет мои движения немедленно – в какую-нибудь ничтожную долю секунды. У нее едва ли есть время различить мой жест, и все равно она почти сразу повторяет его. Порой мне кажется, что у нас с ней все происходит одновременно. Именно это и подстрекает меня сделать что-нибудь новое, неожиданное, и меня удивляет, как она мигом исполняет то же самое. Иногда я пробую подловить ее: делаю множество различных движений, быстро, одно за другим; потом повторяю их еще и еще. Наконец, на четвертом круге я проделываю тот же набор движений, только меняю порядок, или одно выполняю иначе, или же пропускаю какое-нибудь из них – словом, исполняю, как какой-нибудь сорванец, садистский танец-повторялку. Невероятно, но Кларимонда ни разу не делает ни одного неверного движения, хотя я их изменяю так быстро, что сам не пойму, как она успевает уловить каждое в отдельности.

Невероятно быстро летит время; но у меня ни на минуту не появляется чувство, что я трачу его понапрасну. Наоборот, кажется, будто ни одно занятие прежде не приносило столько пользы и удовольствия.

СРЕДА, 16 марта

Не смешно ли, что у меня никогда не появлялось мысли установить мои отношения с Кларимондой на более разумных основаниях, чем эти забавы, длящиеся целыми часами? Прошлой ночью я размышлял об этом. Я же могу просто взять шляпу и пальто и спуститься вниз на два этажа. Пять шагов, чтобы перейти улицу, потом – еще два этажа. Наверняка у нее рядом с дверью маленькая табличка, а на ней – надпись: Кларимонда.

Кларимонда… как дальше? Знать не знаю. Может, никакого «дальше» не требуется. Итак, я стучу – и тогда…

До тех пор я мог ясно представить себе каждое малейшее движение, которое сделаю, вплоть до детальной визуализации. Но вот так потеха – понятия не имею, чем должно все это увенчаться. Допустим, дверь открывают. Я стою на пороге, всматриваюсь в темноту, но та не позволяет ничего разглядеть. Кларимонда не выходит ко мне. Никто не выходит, ибо там нет никого и ничего…

…один только черный, страшный, непроглядный мрак.

Иногда мне кажется, что вовсе не существует другой Кларимонды, кроме той, какую я вижу там, у окна. Кроме той, что играет со мной. Я совершенно не могу себе представить, как эта женщина выглядела бы в шляпке и пальто, или в другом платье, кроме этого черного с лиловыми крапинками; не могу даже вообразить ее без перчаток. Если бы мне пришлось увидеть ее на улице или даже в ресторане – кушающей, пьющей, болтающей… я невольно должен бы был рассмеяться – настолько эта картина показалась бы мне неестественной, невероятной.

Иногда я спрашиваю себя, люблю ли я ее? На это я не могу ответить определенно, так как я еще никогда не любил по-настоящему. Но если то чувство, которое я питаю к Кларимонде, и есть любовь, то, во всяком случае, она совершенно иная, чем та, которую я наблюдал у своих товарищей или о которой читал в книгах. Мне очень трудно определить свои ощущения. Мне вообще становится трудно думать о чем-либо, что не имеет связи с Кларимондой или с нашей игрой.

Именно это мне менее всего понятно.

Да, я чувствую, что меня влечет к ней. Но к этому примешивается другое чувство, нечто вроде боязни. «Страх», «ужас» – слишком сильные слова; именно что боязнь, опаска перед чем-то мне неизвестным. И именно в этой опаске есть нечто странно покоряющее, удивительно сладострастное, что меня одновременно и отталкивает, и притягивает к ней. Но так не может продолжаться всегда, верно? Рано или поздно я решусь познакомиться с ней поближе или откажусь от такой перспективы.

Кларимонда сидит у окна и прядет. Нити длинные, филигранно-тонкие. Из них она делает пряжу – не ведаю, для какой цели. Не понимаю, как ей удается столь искусно прясть, совсем не спутывая и не обрывая деликатных нитей. В ее работе видятся мне особые узоры – фантастические твари и странные лица.

Да что такое!.. Что это я пишу? Я же не могу видеть, что она там ткет на самом деле, нити слишком тонкие. При этом я все же знаю, что пряжа Кларимонды выглядит именно так, как вижу я, когда закрываю глаза. Именно так. Большая сеть, и на ней – многообразие гротескных фигур.

ЧЕТВЕРГ, 17 марта.

Нахожусь в удивительно возбужденном состоянии. Я более не говорю ни с одним человеком, даже едва здороваюсь с госпожой Дюбоннэ и персоналом гостиницы. С трудом нахожу время для обеда; мне хочется только сидеть у окна и играть с ней. Это волнующая забава… у меня такое чувство, будто завтра должно что-то произойти.

ПЯТНИЦА, 18 марта.

Да, сегодня что-то должно случиться. Это точно. Я говорю себе – и говорю громко, чтобы слышать свой голос, – что именно за этим я здесь. Но загвоздка в том, что мне жутко, и к страху перед тем, что со мной может произойти то же, что с предшественниками-жильцами номера, странным образом примешивается страх другой – перед Кларимондой.

И мне уже самому неясно, чего я боюсь сильнее. Мне их не разделить.

Меня глодает тревога. С трудом сдерживаю крик.

6 часов вечера.

Скорей запишу несколько слов: я уже в шляпе и пальто.

Как только пробило пять часов, силы оставили меня. О, теперь я знаю наверняка, что какое-то обстоятельство связано с этим шестым часом предпоследнего дня недели. Теперь я не смеюсь над шуткой, придуманной для комиссара.

Я с трудом удерживался на месте, сидя в кресле. Но меня тянуло, почти толкало к окну – я должен был играть с Кларимондой, а там – опять этот ужасный страх. Я видел висящими на окне и швейцарца-коммивояжера, тучного, с толстой шеей и бритой седой бородой, и стройного артиста цирка, и кряжистого бывалого сержанта. Я их всех видел, одного за другим, а потом всех трех вместе, на том же крюке, с разинутыми ртами и высунутыми распухшими языками. А потом – видел и самого себя между ними…

Как же мне стало страшно! Я осознавал, что ужас будит во мне сама оконная рама с проклятым крюком. Пусть Кларимонда простит мне это, но так оно и было – безо всякого приукрашательства. В охваченном невероятным волнением мозгу ее образ накладывался на призраки тех троих, которые повисли в петлях, касаясь ступнями пола. В принципе, сам я лишен был суицидальных настроений и мыслей… но почему-то боялся – а вдруг я окажусь в состоянии пойти на такое? Да, боялся. И окна. И Кларимонды. И того, что вот-вот должно произойти. И еще – чувствовал горячее, непобедимое желание встать и подойти к окну. Я должен был…

Вдруг зазвонил телефон. Я сорвал трубку и, не слушая говорящего, выкрикнул:

– Приходите! Немедленно приходите!

Мой пронзительный призыв будто разогнал всех привидений по темным закромам комнаты. В мгновение ока ко мне возвратилось душевное равновесие. Я вытер пот со лба, опрокинул стакан воды и немного подумал над тем, что сказать комиссару, когда он придет. После этого я подошел к окну, кивнул и улыбнулся.

Кларимонда тоже кивнула – и улыбнулась мне в ответ.

Через пять минут явился комиссар. Я рассказал ему, что наконец добрался до сути дела, но попросил сегодня пощадить меня с вопросами, ведь вскоре я сам буду в состоянии подготовить доклад о тревожных открытиях. Комично было то, что, когда я специально для него все это придумывал, был совершенно искренне убежден, что говорю правду. И даже теперь я в этом почти уверен – вопреки доводам собственного рассудка.

Он, вероятно, заметил мое немного странное настроение, особенно когда я старался извиниться за свой испуганный крик в телефон и как можно более просто объяснить его – и тем не менее не сумел подыскать для того достаточно разумного мотива. Комиссар очень любезно просил не стесняться с ним и вполне располагать его временем, ибо того требует долг службы. Он изъявил готовность лучше десять раз прийти понапрасну, чем хоть раз заставить себя ждать, когда его помощь потребуется. Затем он пригласил прогуляться с ним сегодня вечером и как-нибудь развлечься. Я принял приглашение, хотя мне это стоило определенных душевных сил – в последнее время я крайне неохотно покидаю номер.

СУББОТА, 19 марта.

Исходили на пару с комиссаром весь бульвар Рошешуар – побывали в «La Cigale»[28] на «Апрельской луне», а после завернули в кабаре. Старик был прав, проветриваться подчас полезно. Сначала меня беспокоило какое-то очень неприятное чувство, точно я делаю что-то нехорошее, точно я дезертир, отвернувшейся от своего знамени, но потом оно улеглось; мы много пили, смеялись и болтали. Когда сегодня утром я подошел к окну, мне показалось, что я прочел упрек в глазах Кларимонды. Но, быть может, я только вообразил это; откуда же она вообще могла знать, что я выходил вчера вечером, если ее самой не бывает дома в сумеречные часы? Впрочем, эта видимость продлилась только один миг, потом она опять улыбалась.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 20 марта.

Сегодня могу записать одно: весь день мы отдавались нашей великолепной игре.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 21 марта.

Весь день в игре.

ВТОРНИК, 22 марта.

Да, сегодня опять все то же самое. Ничего, абсолютно ничего другого. Временами задаю себе вопрос: к чему это, зачем? Чего я, собственно, хочу добиться и к чему все это идет? Ответов не ищу. Ведь ясно, что ничего, кроме самого процесса игры, мне не нужно. И что бы ни случилось, это будет именно то, чего я жду.

Мы общались последние дни – без слов, понятное дело. Шевелили губами, еще чаще просто обменивались взглядами. При этом мы прекрасно понимали друг друга.

Оказалось, я прав. Кларимонда корила меня за то, что я бросил ее одну в минувшую пятницу. Пришлось просить прощения, и я признал, что с моей стороны это было глупо и некрасиво. Она меня простила, и я дал клятву, что никогда больше не отойду от этого окна, и мы целовались, долго прижимая губы к стеклу.

СРЕДА, 23 марта.

Теперь я знаю, что люблю ее. Так должно было случиться, и сейчас я проникнут ей весь, до последнего фибра. Вероятно, у других людей любовь протекает иначе – но разве из тысяч миллионов найдутся две похожие головы, пара одинаковых ушей, две идентичные одна другой ладони? Все мы разные, потому-то и одна любовь не повторяет другую. Моя любовь – странная, мне это хорошо известно. Но разве от этого она менее прекрасна? Да ведь только благодаря ей я почти что счастлив.

Если бы только я не был так напуган. Иногда мой ужас дремлет, и я забываю о нем на несколько мгновений, потом он просыпается и не оставляет ни на миг.

Страх подобен бедной мыши, пытающейся вырваться из колец могущественной змеи. Просто подожди немного, бедный грустный мышонок. Очень скоро змеиная любовь поглотит тебя.

ЧЕТВЕРГ, 24 марта.

Я сделал открытие: не я играю с Кларимондой – она забавляется со мной.

Вчера вечером я думал, как всегда, о нашей игре. И вот я записал себе пять новых путаных комбинаций, которыми хотел удивить ее на следующее утро; каждое движение под своим номером. Я заучил их, чтобы суметь проделать как можно быстрее, сперва – в прямой, а после и в обратной последовательности. Потом порядок усложнился: сначала шли жесты только по четным номерам, потом – только по нечетным, и все первые и последние движения каждой из пяти комбинаций – под конец. То была кропотливая работа, но очень духоподъемная, ведь так я сближался с Кларимондой, даже не видя ее. Я тренировался часами, и наконец все пошло как по веревочке.

Сегодня утром я подошел к окну. Мы поклонились друг другу, и игра началась. Просто невероятно, как она меня понимала, как почти моментально проделывала все то же, что и я. Ненадолго меня отвлекла уборкой горничная; когда я возвращался к окну, взгляд мой упал на листок бумаги, на котором я отметил свои комбинации. И тут я понял, что не исполнил сейчас ни одной из них.

Сила ушла из ног. Я ухватился за спинку кресла и упал в него. Не веря своим глазам, я раз за разом перечитывал написанное. Однако ошибки не было: я проделал у окна целый ряд разнообразных жестов – и ни один из них не был моим собственным!

И опять вернулось это ощущение, будто где-то какая-то дверь раскрывается настежь. Это дверь в ее квартиру. Я стою перед ней и пристально гляжу, но ничего не вижу – всюду один пустой холодный мрак. Я знал, что если выйду, то спасусь; и даже осознавал, что могу уже идти. Несмотря на это, я остался. У меня было определенное чувство: ты ухватился за тайну. Держи ее крепко, обеими руками. Когда тайна раскрыта – она у тебя на ладони. Париж твой, ты завоюешь его!

Теперь уже я едва ли вспоминаю об этом чувстве. Тайны, загадки, расследование… теперь я чувствую только свою любовь, а с ней – тихий томительный ужас. Но тогда оно вполне придало мне сил. Я еще раз перечитал свою первую комбинацию движений и заучил каждое из них. Потом я вернулся к окну. Я строго следил за тем, что делал, и не выполнил ни одного из придуманных мной маневров – как ни крути! Вместо того, чтобы потрогать нос указательным пальцем, я ткнулся лбом в стекло. Вместо того, чтобы постучать кулаком по подоконнику, провел ладонью по волосам.

Итак, было несомненно, что не Кларимонда подражала мне, a скорее я повторял то, что делала она. Итак, я, столь гордившейся своим влиянием на ее мысли, именно я нахожусь всецело под ее контролем. Но эта власть так легка, так воздушна, что нет ничего на свете, что влияло и правило бы столь благотворно.

Я предпринимал и другие попытки. Прятал обе руки в карманы, твердо намеревался не шевелить ими и пристально смотрел на нее. Я видел, как она поднимала руку, улыбалась и слегка грозила мне указательным пальцем. Я не двигался. Чувствовал, как моя правая рука старалась подняться из кармана, но крепко цеплялся пальцами за подкладку.

Потом, через несколько минут, пальцы все же медленно выпрямлялись, и рука шла из кармана вверх. Я грозил ей пальцем и улыбался. Казалось, что совсем не я делаю это, а посторонний, за которым я лишь наблюдаю.

Нет-нет, все не так. Я, именно я это делал, а кто-то за мной наблюдал. Кто-то сильный, стремящийся выяснить какую-то истину.

Но как этот кто-то может быть мной? Да какое мне дело до разгадывания каких-то дурацких тайн? Я здесь только для того, чтобы выполнять то, чего хочет она, Кларимонда. Моя любимая. Моя пугающая.

ПЯТНИЦА, 25 марта.

Перерезал телефонный провод. Комиссар достаточно надоел мне. Так досадно, когда он прерывает мои занятия на самом интересном месте.

Черт, зачем я такое пишу? Это ведь неправда. Будто кто-то водит моей рукой. Ну нет, я должен, должен, должен документировать именно то, что со мной происходит. Воли это стоит неимоверной. Но у меня все получится. Итак, с новой строки. Только правду.

Я перерезал телефонный…

Телефонный провод. Мне пришлось это сделать. Да! Наконец-то. Вчера пришлось.

Сегодня мы стояли у наших окон и играли. Со вчерашнего дня процесс изменил свой характер. Она делает какое-нибудь движение, а я сопротивляюсь до тех пор, пока выходит. Пока я, наконец, не уступаю и безвольно не подчиняюсь тому, чего она хочет. Мне не по себе – сильнее, чем когда-либо, – но от того лишь отраднее делается чувство постепенного изнемогания. Никогда еще поражение перед чем-то или кем-то не несло в себе такое дикое удовольствие!

Сегодня утром, когда мы по обыкновению играли с ней, она вдруг поднялась с места, прошла в глубь комнаты, принесла откуда-то телефонный аппарат – брат-близнец того, что стоит у меня, – поставила его на окно и ножницами перерезала провод. С улыбкой. Затем отнесла куда-то обратно.

Добрых полчаса боролся с искушением проделать то же самое. Страх во мне рос с каждой минутой, но с ним – и радостное чувство: нравилось думать, что я нахожусь в такой синхронизации с любимым человеком, что не имею сил противиться. Да, сопротивляемость моя взаправду ослабевает. Соблазн победил. Я встал с кресла, притащил телефон к окну и перерезал шнур, а потом водрузил обратно на стол. Будто гора свалилась с плеч.

Вот как все было в действительности. Я сижу у своего стола; попил чаю, горничная быстро забрала посуду. Спросил у нее время – мои часы лгут. Итак, сейчас уже пять часов пятнадцать минут. Пять пятнадцать, пять пятнадцать.

Я знаю, что если я теперь подниму глаза, то Кларимонда сделает свой шаг. Сделает что-нибудь, что я должен буду повторить. Я все-таки поднимаю глаза. Она там – улыбается, стоит. Если бы только отвести взгляд!

Вот она подходит к занавеске. Она снимает шнурок – он красный, точно такой, как и на моем окне. Она делает петлю. Она навешивает его на крюк оконного переплета вверху. Она садится и улыбается.

Нет, то, что я ощущаю, нельзя называть страхом. Это ужасная, угнетающая оторопь, которую я все же ни на что не желал бы променять. Это неслыханный вид насилия над личностью, неумолимо-жестокого и, вместе с тем, чудного, желанного.

Я сейчас мог бы побежать к ней и сделать то, что она хочет. Но я жду, борюсь, как-то пытаюсь защититься. Вот опять, опять сижу за столом! Я быстро сбегал к ней и исполнил то, что она пожелала: взял шнурок, сделал петлю и навесил ее на крюк.

А теперь я не хочу более поднимать глаз и только пристально буду смотреть на лист в дневнике, потому что я знаю, что она сделает, если я еще раз посмотрю на нее… теперь, в шестом часу предпоследнего дня недели. Если я ее увижу, то должен буду сделать то, что она хочет, тогда я должен…

Не хочу на нее смотреть.

Смеюсь. Нет, это не я сам, а что-то смеется во мне. Известно, над чем – над моим «не хочу, не буду». Не хочу – и все же знаю, помню, что должен. Я должен на нее смотреть – должен сделать это… и это, и все остальное.

Я терплю единственно для того, чтобы еще продлить эти мучения. В страданиях, захватывающих дыхание, и заключается высшая услада. Я пишу быстро, так быстро, чтобы просидеть здесь подольше, чтобы протянуть минуты тех мук, что возводят в бесконечную степень блаженство моей любви.

Я знаю, что буду смотреть на нее, что встану, что повешусь. Но это меня не пугает. Это прекрасно… драгоценно по-своему. Что будет потом? Не знаю, не знаю, но счастье от моих страданий так непомерно велико. Верю… чувствую, что за ними должно последовать нечто совершенно сокрушительное.

Только не думать. Писать что-нибудь, все равно что, только быстрее, только бы не думать. Меня зовут Ришар Бракемонт. Ришар Бракемонт, Ришар Бракемонт. Ришар. Больше не могу. Нельзя. Я должен – нет, нет! – должен взглянуть на нее. Зовут Ришар Бракемонт. Нет, никогда больше. Ришар. Ришар Брак… кем?..

* * *

Не дождавшись ответа на свои звонки, комиссар девятого округа решил наведаться в гостиницу «Стивенс». Прибыв туда в пять минут седьмого, в номере он обнаружил тело Ришара Бракемонта, болтающееся в петле на оконной раме – точно так же, как останки трех предшественников. Только на сей раз на лице умершего застыло совершенно невиданное выражение – лицо исказил звериный ужас, широко раскрытые глаза почти вылезли из орбит наружу. Губы раздвинулись, обнажив крепко сцепленные зубы.

Между ними виднелся, перекушенный и раздавленный, огромный черный паук со странными фиолетовыми крапинками на брюшке.

На столе лежал дневник; прочтя его, комиссар без отлагательств направился в дом на другой стороне улицы. Там он убедился, что покои на втором этаже в последние месяцы не снимала ни одна живая душа – и все это время они, никем не обитаемые, пустовали.

Париж

Август 1908

Тридцать третий

Логос

Безумцы за Призраком гонятся жадно,

Но Призрак скользит, как блуждающий свет.

Бежит он по кругу, чтоб снова вернуться

В исходную точку, в святилище бед;

‹…›

…и эта трагедия Жизнью зовется,

и Червь-Победитель – той драмы герой[29].

Э. А. По

С четверть часа смотрел я вниз с Пунта-Трагара на море, солнце и скалы; затем встал, собираясь уйти. Сидевший рядом на каменной скамье человек схватил меня крепко за руку.

– Здравствуйте, Ханс Хайнц! – сказал он.

– Здравия! – ответил я, глядя на него. Конечно, я знаю его – наверное, знаю! Ну и… и кто же это такой?

– Вы больше меня не признаете? – спросил он капризно. И голос такой знакомый! Но был он когда-то другой – легкий, воздушный, плавный, не такой тягучий и надломленный.

В конце концов я сообразил:

– Оскар Уайльд?!

– Да, почти, – запинаясь, произнес этот новый голос. – Скажите лучше: тридцать третий[30] – вот что оставила тюрьма от Оскара Уайльда!

Я посмотрел на него. «Тридцать третий» являл собой лишь грязный след, ужасное воспоминание об Оскаре Уайльде. «Как я подам ему руку?» – подумал я. «Пять лет тому назад я уже отказывал ему в рукопожатии. Глупый поступок, но Оскара Уайльда он только позабавил, тогда как друга его Дугласа – рассердил. Если я уважу его сегодня, он решит, будто я делаю так из жалости, и тем самым лишь еще больше оттопчу его мозоли».

Итак, руки я ему не подал – и, сдается мне, Оскар Уайльд был мне за то благодарен. Мы поднимались по каменным ступенькам, не говоря друг другу ни слова. Я ни разу на него не взглянул, чем он, кажется, тоже был очень доволен.

У одного склона я спросил:

– Полезем наверх?

Он усмехнулся; покачав медленно головой и посмотрев ввысь, сказал, шутя:

– Это тридцать третьему-то номеру лезть наверх?

– Нет, это не дело! – Я засмеялся. Да, Оскар Уайльд определенно радовался, что я не выказывал к нему сострадания.

Мы обошли кругом гору; сели на камни и уставились на море. Внезапно я сказал:

– Несколько лет тому назад я шел по этой самой дороге с подругой, Анни Вентнор. Здесь повстречали мы Оскара Уайльда. Его верхняя губа подергивалась, а глаза сверкали и смотрели на меня так, что я конвульсивно стиснул кулаки. При мне была палка, вроде шеста, так вот, я переломил ее, чтобы не ударить этого спесивца по лицу. На этом же месте сижу я сегодня опять: леди Вентнор умерла, а тридцать третий – здесь, жив-здоров. Все это очень уж подобно сну.

– Да, – подтвердил Оскар Уайльд.

– Сну, который снится о нас кому-то чужому.

– Да… то есть, что вы сказали? – воскликнул он отрывисто, полный ужаса и какого-то неожиданного возбуждения.

Я машинально повторил:

– Все это – как сон, который снится о нас кому-то чужому.

Мои губы двигались, но я сам не понимал того, что, собственно, говорю и думаю.

Оскар Уайльд вскочил; теперь его голос снова звучал по-прежнему, как голос мужа, гордый дух которого парил над толпой своих современников:

– Остерегайтесь узнать этого чужого – не всякий осмелится с ним встретиться!

Я его не понял и захотел расспросить; но он махнул рукой и, повернувшись, ушел. Я проводил его взглядом – иного не оставалось. Он помедлил раз, закашлялся, но обернуться не соизволил. Медленно, прихрамывая, с трудом шел этот сгорбленный полубог, которого лицемерные стервятники его родины обратили в Тридцать третьего!

Три дня спустя я получил письмо: «Оскар Уайльд хочет с Вами поговорить. Он будет Вас ждать к восьми вечера в гроте Бовемарина».

Я пошел на взморье, заручился услугами шкипера. Стоял дивный летний вечер; мы отчалили и двинулись в море. На подступах к гроту я увидал Оскара Уайльда сидящим на скале. Я вышел из лодки и отослал шкипера.

– Садитесь, – пригласил меня Оскар Уайльд.

Последний отблеск вечернего солнца падал в темный морской грот, где изумрудного оттенка воды, ударяясь о стены, плакали и жаловались, точно малые дети.

Я здесь бывал и прежде. Я хорошо знал, что это только волны разбиваются о камни, и все-таки не мог отделаться от впечатления, что это голые, маленькие, брошенные детишки плачут по матери. Почему Оскар Уайльд позвал меня именно сюда?

Он как будто угадал мои мысли и сказал:

– Грот напоминает мне о тюремной камере. – Он произнес эти два страшных слова – «тюремная камера», – будто это было для него милым воспоминанием, затем продолжил: – Вы недавно сказали кое-что – не знаю, вполне ли осознанно. Вы сказали: все это – как сон, который снится о нас кому-то чужому.

Я хотел ему ответить, но он не дал мне говорить и продолжал дальше:

– Скажите – многие качали головой, когда я позволил себя арестовать? Вероятно, они все думали – почему Оскар Уайльд дает бросить себя в тюрьму? Почему он не пустит себе пулю в лоб и не покончит с этаким унижением?

– Да, многие думали так.

– А вы?

– Я думал: у него есть свои поводы. Ганс Лейз также отправился в заключение…

– Да, Ганс Лейз! Что он имеет со мной общего? Ганс Лейз принес ложную присягу ради любимой женщины; он поступил прилично, и ни один честный человек не обнаружит и пятнышка на его репутации. Да, вся образованная чернь возвела его в мученики, потому что он страдал за женщину! И те же люди меня поносили, потому что я презирал женщин! Раз уж на то пошло, Ганс Лейз, этот крепкий и сильный фриз-островитянин, молодой и фанатичный человек из народа… чем грозила ему тюрьма? Его душа ничуть не пострадала, а через несколько лет и из тела выветрится затхлый воздух неволи. А Оскар Уайльд – самый утонченный аристократ со времен смерти Вилье, Оскар Уайльд, который сделал из жизни искусство, как никто до него в трех государствах… Оскар Уайльд не был уже так молод, он происходил не из народа и был в той же мере немощен, как Лейз – силен. И все-таки он пошел в тюрьму, притом в английскую, в сравнении с которой ваши немецкие могут быть названы богадельнями. Он знал, что будет там медленно, жутко и мучительно умирать, – и все же пошел туда. И даже рук на себя не наложил!

– Что за причина спасла вас? – поинтересовался я.

Оскар Уайльд посмотрел на меня – он, как видно, хотел, чтобы я предложил ему этот вопрос, – и медленно, чеканно проговорил:

– Причину вы недавно сами назвали: потому что все это – сон, который снится о нас кому-то чужому.

Я воззрился на него; он выдержал этот мой взгляд.

– Да, – продолжал он, – истинно так. Я просил вас прийти сюда, чтобы это объяснить.

Он посмотрел вниз, на воду; казалось, что он прислушивается к прибою. Несколько раз он потер указательным пальцем левой руки колено, как будто хотел выписать на нем какие-то литеры. Через некоторое время, не глядя на меня, он спросил:

– Вы выслушаете меня?

– Что за вопрос, конечно.

Оскар Уайльд несколько раз глубоко вздохнул.

– Я мог и не пойти в тюрьму. Уже в первый день судебного расследования один из моих друзей передал мне незаметно револьвер – тот самый, из которого застрелился Сирил Грэхэм[31]. Это был красивый миниатюрный пистолетик, украшенный гербом и вензелем герцогини Нортумберлендской, инкрустированный рубинами и бериллами, – оружие вполне достойное того, чтобы из него оборвать жизнь Оскара Уайльда. Когда после суда я вернулся в тюрьму, провертел его в руках несколько часов кряду, сидя в камере. Я взял его с собой в постель, положил подле и спокойно уснул, уверенный в своем друге, который в любой миг мог вырвать меня из рук закона – в том случае, если суд признает меня виновным, чего я тогда еще не считал возможным.

В ту ночь мне явился странный сон. Я увидел около себя какое-то необыкновенное создание – мягкую, моллюскообразную массу, переходящую кверху в карикатурную морду. Это нечто не имело ни рук, ни ног – оно казалось большой головой, овальной и скользкой, из которой в любой момент могли прорасти во все стороны такие же овально-скользкие конечности. Этот живой студень имел белесо-зеленую, почти прозрачную окраску с узором разбегающихся по телу пигментных полос. И с этим существом я разговаривал – не ведаю сам о чем, но наша беседа делалась все оживленнее. Наконец, оно презрительно хмыкнуло и выпалило:

– Однако убирайся – ни к чему с тобой больше болтать!..

– Что? – изумился я. – Вот так вести! Какую дерзость позволяет себе фантом, который является ничем иным, как моим удивительным сновидением!

Морда растянулась в широкую гримасу, скукожилась и прокудахтала:

– Смотри-ка! Разве я – твое сновидение? Нет, мой бедный друг, как раз наоборот: мне снишься ты, и ты – не более чем маленькая точка на полотне моей грезы. – Тварь залилась бессмысленным смехом – вся она сошлась в кожистую маску, растянутую глупой улыбкой, – и потом исчезла, оставив после себя лишь трепещущий в воздухе призрак.

На следующий день председатель во время заседания суда спросил меня по делу Паркера:

– Итак, вам нравится с молодыми людьми из народа ужинать по вечерам?

Я ответил:

– Да! Во всяком случае, больше, чем подвергаться здесь допросу.

При этом ответе публика, находящаяся в зале, разразилась громким смехом. Судья сделал выговор и пригрозил в случае повторения очистить зал от зрителей. Обернувшись – впервые за все время – к задней половине зала, отведенной для публики, я не заметил ни одного человека – все пространство занимало это ужасное, уродливое существо: коварная гримаса, мучившая меня всю ночь, растянулась по всей этой массе. Я провел рукой по лицу. Возможно ли, что все это – только комедия, вздор, который снится этому созданию?

В это время судья предложил еще один вопрос, на который ответил один из моих защитников. С задних рядов снова раздался приглушенный смех. Тварь, казалось, кривила и без того уродливые черты свои и испускала кудахчущие звуки. Я судорожно сморгнул, а затем пристально посмотрел назад. Теперь-то я заметил людей на скамьях; вот сидит мой издатель Джон Лэйн, вот – леди Уэлсберри, а рядом с ней – молодой Холмс. Но в них – под ними – присутствовало это омерзительное создание. От него будто бы и исходил этот общий гогот.

Я принудил себя отвернуться, забыть о том, что увидел, однако я больше не мог бдительно следить за процессом, потому что спиной чувствовал эту бесчестную усмешку позади себя; никуда от нее было не деться. Присяжные заседатели вынесли обвинительный приговор. Четыре коневода, пятеро торговцев ватой, мукой и виски, два школьных учителя и один почтенный мясник определили Оскара Уайльда в каторжную тюрьму. Это было, как ни крути, весьма курьезно.

Оскар Уайльд прервал рассказ и засмеялся, швырнув несколько камешков в воду.

– Ну, правда ведь высший класс? О, эти маленькие головы! Знаете ли вы, что суд – любой суд! – это самый демократичный и плебейский аппарат, какой существует только на свете? Лишь простолюдин имеет привилегию быть осужденным разумно и соразмерно и получить здравый приговор. Судьи должны стоять выше подсудимого – и так должно быть всегда! Но мы?.. Ни с одним из моих судей я раньше не обменялся ни словом; никто из них не знал ни единой строчки моих произведений – да и к чему? Все равно они бы их не поняли. И эти добрейшие честные люди, эти бедные букашки должны были по принадлежащему им праву послать Оскара Уайльда в каторжную тюрьму. Забавно, жутко забавно!

Эта мысль занимала меня, когда я снова попал в свою камеру. Я играл ей, варьировал ее, составил из нее полдюжины афоризмов, из которых каждый стоил больше, чем жизнь всех присяжных заседателей в Англии во время славного царствования доброй королевы. И я заснул, развеселый и очень довольный; мои афоризмы действительно были чудо как хороши, небывало хороши!

Для каждого осужденного на несколько лет каторжной тюрьмы сознательная жизнь, говорят, – мучение, а сон – благодать. Но для меня все сложилось с точностью до наоборот. Едва я засыпал, как навязчивая тестообразная тварь материализовывалась около меня.

– Ты, – говорила она, корча гримасы, – очень потешное сновидение, Оскар!

– Уходи! – кричал я. – Ты надоела мне! Не выношу таких спесивых рож в своих снах!

– Одну и ту же глупость толчешь ты в ступе, – добродушно смеялось это существо. – Это ведь ты – мой сон, а не я – твой!

– А я тебе говорю – не так все, не так! – кричал я.

– Ты заблуждаешься, – веско заявлял мой фантомный мучитель.

Тут начинались у нас длинные разборки, в ходе которых один старался переубедить другого. Это создание опровергало все мои доводы, и чем взбалмошнее я становился, тем довольнее оно смеялось.

– Если все же я – твой сон, – кричал я, – то каким образом ты говоришь со мной по-английски?

– На каком языке я говорю с тобой?

– На английском! На моем языке! – говорил я, торжествуя. – И это доказывает…

– Ты совсем глупый? – смеялась тварь. – Разве я говорю на твоем языке? Ты говоришь на моем – обрати внимание и сам поймешь!

Теперь только я заметил, что мы действительно не говорим по-английски. Общение наше проходило на языке, который я хорошо знал и понимал, на котором свободно говорил и который не имел ничего общего ни с английским, ни с другими из мировых языков.

– Видишь теперь, как не прав? – говорило овальное порождение кошмара.

Я ничего не ответил ему, и несколько минут между нами висела пауза. Затем оно снова обратилось ко мне:

– У тебя есть изящный маленький револьвер. Возьми его, я хочу увидеть сон, где ты застреливаешься. Это должно быть очень весело.

– Я о таком не думаю! – крикнул я и забросил револьвер в угол камеры.

– А ты подумай! – сказала тварь, расплылась в размерах и на волнах своей скользкой плоти доставила оружие обратно ко мне. – Это прелестная огнестрельная штучка…

– Воспользуйся ей, если она тебе так понравилась! – выкрикнул я в ярости, бросился на подушку и заткнул пальцами уши.

Но это не помогло – я улавливал и понимал всякое ее слово так же хорошо, как и прежде. Всю ночь бдела эта мерзость близ меня, гримасничая и смеясь, и все настаивая, чтобы я свел-таки счеты с жизнью.

Когда я проснулся, надзиратель как раз открывал дверь, чтобы подать мне завтрак. Я быстро вскочил с кровати и отдал ему револьвер:

– Уберите эту вещь – да поскорее! Не хочу, чтобы этот мой сон оказался вещим!

В следующую ночь тварь вновь навестила меня.

– Очень жаль, – посетовала она, – что ты отдал тот маленький красивый пистолетик. Но не беда, ты все еще можешь повеситься на своих подтяжках – мне и так будет интересно и весело смотреть.

Утром я взялся грызть подтяжки и к обеду с превеликим трудом раскусил и разорвал их на мелкие кусочки.

Вскоре меня перевели в тюрьму. Вступить в борьбу с глупостью всего света, играть роль героя и мученика – таких амбиций у Оскара Уайльда никогда не было. Он мог жить так, как жил раньше, или не жить совсем. Но меня вовлекло в новую, доселе невиданную схватку. Я бился за жизнь, чтобы доказать чудовищу из сна, что она для меня все еще ценна! Самим фактом своего существования я намеревался опровергнуть бытие другого существа.

В Карфагене был расхож весьма любопытный вид казни: осужденного привязывали к столбу в положении лежа, после чего палач ломал ему первый сустав мизинца правой руки и уходил. Ровно через час он возвращался, чтобы сломать преступнику мизинец на левой ноге. Через час он ломал ему первый сустав мизинца левой руки, и еще через час – мизинец правой ноги. Перед лицом осужденного помещались большие песочные часы, так что он сам мог отсчитывать время; наблюдая за ними, он знал, что вот-вот явится мучитель и начнет калечить ему указательные пальцы, а за ними – большие, средние, безымянные, и всегда по одной фаланге, с осторожностью, не принося избыточного вреда. Затем наступал черед носа, предплечья, голени – каждой косточки в отдельности! Это была длительная процедура, и проходило несколько дней, пока палач ломал жертве позвоночный столб.

Теперь это устраивают иначе… и лучше. Время растягивают, а это – определяющее искусство при всех пытках. Смотрите-ка, Ханс, все мои кости целы, и все же я разбит в душе, и тело мое хворает. Два года в Редингской тюрьме ушло на слом Оскара Уайльда – а там, поверьте, знают свое дело. Тридцать третий – наилучшая реклама этому заведению!

Я рассказал это, чтобы продемонстрировать вам – моя борьба была не из легких: у твари из сна имелось предостаточно шансов на победу. Она являлась ко мне каждую ночь, а иной раз и днем. Ей так хотелось увидеть мое самоубийство в своем сне, что она указывала мне на новые способы, подчас абсолютно неожиданные.

Через год ее приходы сделались реже.

– Ты мне надоел! – сказала она как-то ночью. – Ты недостоин играть главную роль в моих сновидениях. Существуют другие вещи, более веселые. Думаю, рано или поздно вовсе я тебя забуду…

И знаете, Ханс, я думаю, она и впрямь мало-помалу меня забывает. Иногда, на один лишь миг, я являюсь ей во сне, но я чувствую, что моя жизнь, эта жизнь сновидения, гаснет медленно. Я не болен, но жизненная сила оставляет меня; это чудовище не хочет больше видеть меня во сне! Скоро оно совсем меня позабудет, и тогда я умру.

Вдруг Оскар Уайльд вскочил. Он крепко ухватился за выступ скалы – его колени дрожали, а усталые глаза широко раскрылись и, казалось, готовы были выйти из глубоких впадин.

– Вот, вот она! – вскрикнул он.

– Где?

– Вон там, внизу!

Он указал пальцем. Зеленовато-голубая вода перекатывалась там через скругленный временем камень и медленно текла дальше. И действительно, в этих глубоких приморских сумерках влажный валун походил на какой-то лик – сардонически-покровительственный, с широкой гримасой на губах.

– Но ведь это… камень.

– Да, разумеется, всего лишь камень. Думаете, Ханс, мне это невдомек? Но все же вот она, эта морда: этот демон каждой вещи способен придать любую форму, стоит ему только захотеть. Смотрите, как ему смешно!

Оно смеялось, этого нельзя было отрицать. Я вынужден был согласиться: камень со стекающей по нему водой выглядел именно так, как существо, описанное мне Тридцать третьим.

– Поверьте мне, – бросил Оскар Уайльд, когда шкипер на лодке сплавлял нас назад к Пунта-Трагара, – отбросьте любые сомнения. Уймите и свои человекоцентричные взгляды, ведь всякая человеческая жизнь и вся мировая история – лишь фрагменты сна, что видит о нас некая бесконечно чуждая, совершенно непознаваемая тварь.

Остров Капри

Май 1903

Шкатулка для игральных марок

Конфликт культур

Поскольку мир – сплошной обман,

Я из него уйду, печалью обуян.

Брейгель

В этот вечер я довольно долго прождал Эдгара Видерхольда. Я лежал на кушетке, а индус-служка медленно махал надо мною большим опахалом. У старого Видерхольда были в услужении индусы, которые уже давно последовали за ним сюда, а с ними вместе их сыновья и внуки. Индусы очень хороши – прекрасно знают, как нам надо прислуживать.

– Подойди, Дэвла, скажи своему господину, что я его жду.

– Атья, саиб.

Служка беззвучно удалился. Я лежал на террасе и ленно смотрел на Светлый Поток. Только час тому назад с неба исчезли тучи, которыми оно было обложено целыми неделями; целый час не падал больше теплый дождь. Вечернее солнце бросало целые снопы лучей на фиолетовый туман, окутывавший Тонкин. Подо мной на водной глади покачивались джонки, снова пробуждаясь к жизни.

Люди выползали наружу; ковшами, тряпками и метлами выгоняли воду из джонок. Никто не разговаривал; тихо, почти неслышно шла работа – до террасы едва долетал легкий шорох. Мимо проплыла большая джонка, полная легионеров. Я махнул рукой офицерам, сидевшим на корме, и они нехотя ответили на мое приветствие. Им бы, конечно, сидеть на широкой веранде бунгало Эдгара Видерхольда, чем плыть по реке днями и неделями под горячим дождем к своей стоянке. Что это были за люди? Уж точно не члены общества благочестия. Я сосчитал – там сидело по крайней мере полсотни легионеров. Среди них, наверное, имелось несколько ирландцев и испанцев, были также фламандцы и швейцарцы, а остальные – сплошь немцы. Конечно, среди них есть поджигатели, мародеры и убийцы – но разве требуется кто-то иной для войны? Не подлежит сомнению, что эти люди хорошо знают ремесло. А те, кто попадают сюда из высших слоев общества, гибнут навек, тонут в мутном потоке легиона. Среди последних есть и священники, и профессора, и дворяне, и офицеры. Ведь пал же один епископ во время штурма Аин-Суфа; и давно ли одно немецкое военное судно привезло из Алжира тело легионера, которому были оказаны все почести, подобающие королевскому принцу?

Я перегибаюсь через перила и кричу:

– Вива ля легион!

И они отвечают мне, орут громко хриплыми глотками закоренелых пьяниц:

– Вива, вива!

Они потеряли отечество, семью, домашний очаг, честь и деньги. У них осталось только одно, что должно заменить все: солдатская гордость – гордость легиона. О, я хорошо знаю их. Пьяницы, игроки, дезертиры из всевозможных полков. И все они – анархисты, которые и понятия не имеют о том, что такое анархизм; люди, которые восстали против какого-нибудь невыносимого для них притеснения и бежали. Злодеи и полоумные, ограниченные умы и великие сердца – настоящие солдаты. Ландскнехты с врожденным инстинктом грабителей и насильников, искренно убежденные в том, что грабить и насиловать очень похвально и что в этом-то и заключается их ремесло, ибо их наняли для убийств, а что дозволено большому, то может себе позволить и малый. Авантюристы, родившиеся слишком поздно, неуместные в нашем времени, которое требует людей достаточно хватких, чтобы проложить самим себе дорогу. Каждый из них в отдельности слишком слаб для этого, они растерялись, зайдя в чащу, и не нашли сил выбраться оттуда. С большой дороги их уже давно сбил блуждающий огонек, а своего собственного пути они не могли пробить себе – что-то мешало им в этом, а что именно – они сами не знали. Каждый из них в отдельности представляет жалкую, никуда не годную доску; но все они находят друг друга, соединяются и в конце концов образуют большой, гордый корабль. Легион для них и мать, и родина, и честь, и отечество; услышьте же их крик: «Вива ля легион!»

Джонка направляется на запад и исчезает в вечерней мгле, там, где Красная Река впадает в Светлый Поток. Там ее поглощает густой туман, за которым – отравленный, Богом проклятый край лиловых сумерек. Но они не боятся ничего, эти сорвиголовы – ни сепсиса, ни лихорадки, ни желтолицых дьяволов; у них с собой в достатке алкоголя и опиума, еще и ружья выдали – чего еще желать? Сорок человек из пятидесяти полягут там, ну а те, кто все же возвратятся, подпишут новые контракты – во славу легиона, но не Франции.

Эдгар Видерхольд вышел на веранду.

– Они проехали? – спросил он.

– Кто?

– Легионеры! – Он подошел к перилам и посмотрел вниз на реку. – Слава Богу, их не видно больше. К черту, смотреть на них тошно!

– Даже так? – спросил я.

Я, конечно, прекрасно знал, как и все в этой стране, отрицательное отношение старика к легиону, но хотел вызвать его на разговор, а потому и представился удивленным:

– Между тем весь легион обожает вас. Несколько лет тому назад один капитан второго легиона в бытность мою в Поркероле много рассказывал мне о вас, и сказал, между прочим, что если судьба занесет меня когда-нибудь на берега Светлого Потока, то я непременно должен буду навестить Эдгара Видерхольда.

– Это был, наверное, Карл Хаузер из Мюльхаузена.

– Нет, это был Дюфресн.

Старик глубоко вздохнул:

– Дюфресн, тот тип из региона Овернь! Да, был такой. Пропустил у меня не один стакан бургундского.

– Как и все остальные, не правда ли? До тех пор, пока восемь лет тому назад двери дома, который все называли Le Bungalow de la Legion, не закрылись, и господин Эдгар Видерхольд не перенес свое убежище в Эдгархафен.

Так звалось уединенное местечко, где была расположена ферма Видерхольда; оно находилось на берегу реки, на расстоянии двух часов вниз по течению. Да, с тех пор его дом был заперт для легиона, но не его сердце. Каждая легионерская джонка, шедшая мимо, причаливала к Эдгархафену; управляющий передавал офицерам и солдатам две корзины вина. К дару всегда прилагалась визитная карточка старика: «Господин Эдгар Видерхольд очень сожалеет, что не может на сей раз у себя принять господ офицеров. Он просит соблаговолить принять прилагаемый дар и сам пьет за здоровье легиона». И каждый раз командир отвечал, что он благодарен за любезное внимание и надеется на обратном пути лично пожать руку господину Видерхольду. Но до этого никогда не доходило – двери дома на Светлом Потоке так и оставались закрытыми для легиона. Раза два-три еще заходили офицеры, старые друзья хозяина, которые, бывало, наполняли этот дом пьяным весельем. Индусы приглашали их на веранду и ставили перед ними лучшие вина, но старый хозяин так и не показывался. В конце концов и они перестали посещать дом; постепенно легион привык к новому отношению. Находились легионеры, никогда не видавшие старого Видерхольда и знавшие только, что в Эдгархафене джонка всегда причаливает и принимает на борт корзины с вином и что там принято пить за благо одного сумасшедшего немца. Все радовались этому единственному развлечению во время тоскливого-дождливого пути по Светлому Потоку, и Видерхольд пользовался в легионе не меньшей любовью, чем прежде.

Когда я попал к нему, то оказалось, что я был первый немец, с которым он заговорил после большого промежутка лет. О, видеть-то он видел многих немцев на реке. Я уверен, что старик прячется где-нибудь за занавесями и подсматривает оттуда каждый раз, когда мимо его дома проплывает джонка с легионерами. Но со мной он говорил опять по-немецки. Я думаю, что только поэтому он и старается удержать меня как можно дольше и придумывает всегда что-нибудь новое, чтобы отсрочить день моего отъезда.

Старик не принадлежит к числу добрых граждан своего отечества; он ругает его на чем свет стоит. Бисмарка – за то, что тот дал жить саксонцам и не воспользовался Богемией, а третьего императора, за то, что позволил навязать себе Гельголанд в обмен на долю владений на востоке Африки.

– А Голландия! – выкрикивал он. – Нам обязательно нужна Голландия, если мы пока хотим жить – и Голландия, и Малайские острова. Они нам необходимы, иначе мы протянем ноги. Ну а потом Адриатическое море. Австрия – это же какая-то бессмыслица, конфуз, позорящий любую приличную карту. Нам принадлежат немецкие страны, и так как мы не можем позволить запереть дверь перед самым нашим носом, нужно завладеть славянским Брокеном, который преграждает нам доступ к Средиземному морю, Краине и Истрии. Черт возьми, – кричал он, – я знаю, что тут нам в шубу заберутся вши! Но все лучше иметь шубу со вшами, чем замерзнуть до смерти без порток…

Я спросил его:

– Дозволят ли нам такое господа англичане?

– Англичане? Они быстро затыкают себе глотки, когда их бьют по физиономии. – Он любит Францию и радуется ее славе, но англичан – прямо-таки ненавидит.

И вот еще какая в нем странность. Какой-нибудь немец желчно обвиняет императора и с горечью говорит о Германии – он радуется и ругается вместе с ним. Когда француз острит над нами, он смеется, но в то же время, в виде реванша, рассказывает о последних глупых выходках губернатора в Сайгоне. Но если англичанин осмеливается сделать самое невинное замечание относительно одного из наших самых глупых консулов, он приходит в ярость. Вот почему ему пришлось когда-то покинуть Индию. Не знаю, что ему сказал английский полковник, знаю только, что Эдгар Видерхольд схватил хлыст и вышиб тому один глаз. С тех пор прошло уже сорок лет, а может быть, пятьдесят или шестьдесят. Он бежал тогда, поселился в Тонкине и безвыездно жил на своей ферме задолго до того, как страну заняли французы. Тогда он поднял трехцветный флаг на берегу Светлого Потока, опечаленный тем, что на его флагштоке развевается не черно-бело-красный стяг, но при этом радовался, что это во всяком случае не «английская тряпка».

Никто не знает, сколько ему, собственно, лет. Если тропики не убивают человека в юном возрасте, то он живет бесконечно долго. Он становится выносливым и крепким, его кожа превращается в желтый панцирь, защищающий от всяких хворей. Так было и с Эдгаром Видерхольдом. Быть может, ему было восемьдесят лет или даже девяносто, но каждый день с шести часов утра он сидел в седле. Волосы его были совершенно седые, но длинная, острая бородка сохранила желтовато-серый цвет. У него было узкое, вытянутое книзу лицо и тощие палки-руки с длинными желтыми ногтями – острыми и крючковатыми, прямо как у хищных животных или птиц.

Я протянул ему папиросы. Сам я уже давно перестал их курить, они испортились от морского воздуха. Но он нашел их отменными, ведь они были немецкого производства.

– Не расскажете ли вы мне, почему Легион изгнан из вашего бунгало?

Старик не отходил от перил.

– Нет, – сказал он.

Потом хлопнул в ладоши:

– Бана! Дэвла! Вина и стаканов!

Индусы поставили столик, он подсел ко мне. Я чокнулся с ним:

– За ваше здоровье! Завтра я должен уезжать.

Старик отодвинул свой стакан:

– Что такое? Завтра?

– Да, лейтенант Шлумбергер прибудет с отрядом третьего батальона и возьмет меня с собой.

Он ударил кулаком по столу:

– Это возмутительно!

– Что?

– Что вы завтра хотите уезжать, черт возьми! Это скандал!

– Да, но не могу же я вечно оставаться здесь, – засмеялся я. – Во вторник будет уже два месяца.

– В том-то все и дело! Я успел привыкнуть к вам. Если бы вы уехали, пробыв у меня час, то я отнесся бы к этому совершенно равнодушно. – Тут он весь подался вперед. – Да, будь дело раньше, я бы и пальцем не шевельнул для того, чтобы удержать вас здесь. Но теперь кто у меня бывает? Заглянет какая-нибудь пыльная душонка раза два в год. Немцы здесь вообще появляются раз в пятилетку. С тех пор, как я перестал принимать легионеров – только так…

Тут я его поймал на слове:

– Давайте я задержусь еще на восемь дней, если скажете, почему перестали их у себя принимать.

– Что? – Мое предложение его, кажется, возмутило. – Немецкий писатель торгуется, как купец какой-нибудь?

– Ну да, – согласился я. – Мы покупаем у крестьянина баранью шерсть и прядем из нее нити, ткем пестрые ковры…

Сравнение понравилось ему, он засмеялся:

– Продаю вам этот рассказ за три недели вашего пребывания у меня!

– В Неаполе я выучился торговаться. Три недели за один рассказ – это называется «заломить цену». К тому же я покупаю кота в мешке и понятия не имею, окажется ли товар пригодным. И получу-то я за этот рассказ самое большее двести марок; пробыл я уже здесь два месяца и должен остаться еще целых три недели, а я не написал еще ни одной строчки. Моя работа должна хотя бы окупаться, иначе я разорюсь…

Но старик отстаивал свои интересы.

– Двадцать седьмого числа – мой день рождения, – сказал он, – и в этот день не хочу я что-то оставаться один. Итак, восемнадцать дней – крайняя цена! А то я не продам своего рассказа.

– Ну, что поделать, – вздохнул я, – по рукам!

Старик протянул мне руку.

– Бана, – крикнул он, – Бана! Убери вино и стаканы. Принеси пиалы и шампанского!

– Атья, саиб, атья.

– А ты, Дэвла, принеси шкатулку Хонг-Дока и игральные марки.

Служка принес шкатулку, по знаку своего господина поставил ее передо мной, нажал пружинку. Крышка сразу откинулась. Это была большая шкатулка из сандалового дерева, благоухание которого сразу наполнило воздух. В дереве были инкрустации из маленьких кусочков перламутра и слоновой кости, на боковых стенках были изображены слоны, крокодилы и тигры. На крышке же красовалось распятие; по-видимому, это была копия с какой-нибудь старой гравюры. Однако Спаситель был без бороды, у Него было круглое, даже полное лицо, на котором было выражение самых ужасных мук. В левом боку не было раны, отсутствовал и весь крест; этот Мессия был распят на плоской доске. На дощечке над его головой не было обычной аббревиатуры I.N.R.I., а следующие буквы: K.V.K.S.II.C.L.E. Это изображение Христа производило жутковатое впечатление своей реалистичностью и лично мне напомнило невольно картину Маттиаса Грюневальда, хотя, казалось, между тем и этим образами не было ничего общего. Отношение художников к своим произведениям было совершенно различное: по-видимому, резчика по дереву не вдохновляли сострадание и сочувствие к мучениям Спасителя, а скорее какая-то ненависть, какое-то самоуслаждение созерцанием этих мук. Работа была самая тонкая, без преувеличения шедевральная.

От старика не укрылся мой восторг.

– Шкатулка принадлежит вам, – сказал он спокойно.

Я схватил шкатулку обеими руками:

– Вы мне ее дарите?

Он засмеялся:

– Дарю? Нет! Но ведь я продал вам свой рассказ, а шкатулка и есть моя история.

Я стал рыться в марках – треугольных и прямоугольных перламутровых пластинках с темным металлическим блеском. На каждой марке с обеих сторон была маленькая картинка, искусно выгравированная.

– Может, поясните все это? – спросил я.

– Марки и есть пояснения! Если разложите их в верном порядке, сможете прочесть мой рассказ как по книге. Но теперь захлопните шкатулку и слушайте. Налей, Дэвла!

Служка наполнил нам бокалы, мы выпили. Он набил также трубку своего господина, зажег ее, подал ему. Старик затянулся и выпустил изо рта целое облако едкого дыма. Потом он откинулся в кресле и дал прислуге знак, чтобы они махали опахалами.

– Видите ли, – начал он, – вам совершенно верно сказал капитан Дюфресн, или как его там звали: этот дом действительно заслужил звание «бунгало легиона». Здесь офицеры ели и пили; очень часто я приглашал и простых солдат сюда, на веранду. Верьте, что мне очень часто приходилось встречать интересных типов: людей, прошедших через огонь и воду и наряду с ними – детишек, ищущих лишь материнской ласки. Легион был для меня настоящим музеем, фолиантом, в котором я всегда находил новые сказки и приключения. Молодые все рассказывали мне; они были рады, когда им удавалось застать меня одного, и тогда раскрывали мне душу. Видите ли, это действительно правда, что легионеры любили меня не только за мое вино и за несколько дней отдыха у меня в доме.

Вы знаете этих людей и знаете, что они привыкли считать своей собственностью все, что только им попадается на глаза, что ни один офицер и ни один солдат не задумается в одно мгновение прикарманить себе то, что ему понравится и что плохо лежит. И что же, в течение двадцати лет только один легионер однажды украл у меня что-то, и товарищи убили бы его, если бы я сам не заступился. Вы этому не верите? Да и я сам не поверил бы этому, если бы кто-то другой рассказал мне это. Эти люди действительно любили меня, и любили потому, что чувствовали – и я искренно люблю их. Как так получилось? Как вам сказать? Понемногу. У меня нет ни жены, ни детей, и я живу здесь один долгие годы. Легион – это было единственное, что напоминало о родине, что хоть немножко делало для меня Светлый Поток немецким, несмотря на французский флаг. Я знаю, все приличные граждане у нас на родине зовут легион сбродом, считают легионеров жалкими отбросами нации, подонками каторги, пригодными только для смерти. Но отбросы, которые Германия выбрасывает на мои берега, эти подонки, никуда не годные на нашей прекрасно организованной родине, скрывают среди себя шлак таких редких цветов, что сердце мое радовалось при виде его. Шлак! За него не дал бы и гроша ювелир, который продает громадные бриллианты в толстых золотых кольцах богачам. Но дети собирают шлак на берегу. Дети и такие старые дураки, как я, да еще сумасшедшие писатели, как вы, которые то и другое вместе – дети и дураки! Для нас сей шлак имеет большую цену; мы не хотим, чтобы он пропал зазря. Но легионеры все же погибают. Неизбежно, один за другим. И та обстановка, при которой они погибают, терпя нечеловеческие муки и страдания, нечто такое, к чему нельзя привыкнуть, нельзя перенести. Мать еще может видеть, как умирают один за другим ее дети, двое или трое. Когда наступит конец, ее горе рано или поздно притупится. Но я отец легиона, видел, как умирают тысячи детей. Они умирали каждый месяц, каждую неделю. И я не мог ничем помочь, ничем. Вот видите ли, потому-то я и собиратель: я не в состоянии больше видеть, как умирают мои дети. И как они умирали!

Тогда французы не заходили еще так глубоко в страну, как нынче. Крайняя стоянка находилась лишь в трех днях езды отсюда вверх по Красной реке. Но даже в Эдгархафене и в окрестностях стоянки были опасны. Дизентерия и тиф свирепствовали в здешних краях, и это я еще не говорю о тропической анемии. Вам знакома эта болезнь – известно, как мрут от нее. Появляется легкий, едва заметный жар, от которого пульс бьется чуть-чуть скорее обыкновенного, но этот жар не проходит ни днем ни ночью. Аппетит уходит, больной становится капризным. Хочется спать, спать, пока наконец не появится призрак смерти, и больной радуется этому, ибо надеется выспаться вволю. Те, кто умерли от анемии, остались в выигрыше в сравнении с погибшими иным образом. Конечно, нет никакого удовольствия умереть от отравленной стрелы, но тут, по крайней мере, смерть приходит быстро. Немногие умерли так – быть может, один из тысячи. Такой участи могли лишь позавидовать другие, кто живыми попались в руки желтым собакам. Был некий Карл Маттис, немецкий дезертир, кирасир, капрал первого батальона, красивый парень, который не знал страха. Когда стоянка Гамбетты была осаждена неприятелем, он взялся с двумя другими легионерами пробиться сквозь неприятеля и принести известия в Эдгархафен. Однако ночью их перехватили, одного убили. Маттису прострелили колено; тогда он послал своего товарища дольше, а сам боролся против взвода китайцев, в течение двух часов прикрывая бегство товарища. Наконец они поймали Маттиса, связали ему руки и ноги и привязали его к стволу дерева, там, на плоском берегу реки. Три дня он там лежал, пока наконец его съели крокодилы, медленно, кусок за куском; и все-таки эти страшные животные были милосерднее своих двуногих земляков. Год спустя желтые поймали Хендрика Ольденкотта из Маастрихта, здоровенного детину под два метра ростом, чья невероятная сила и погубила его: будучи пьяным, переломил шею родному брату, как тростинку. Легион мог спасти его от каторги, но не от тех судий, которых он здесь нашел. Там, в саду, мы нашли его еще живого; китайцы разрезали ему брюхо, ворох кишок бросили в бочку с крысами – да так и оставили. Пока крысы рвали и глодали подачку, Хендрик мог следить за этим своими глазами. Несчастный промучился еще в госпитале три недели, пока наконец не умер. Я могу припомнить еще с десяток подобных инцидентов. Здесь забываешь, как плакать, но если бы я пролил хоть две слезы за каждого, мог бы налить ими такую большую бочку, каких нет в моем погребе. А рассказ в шкатулке – это та последняя слеза, что переполнила даже такую бочку.

Старик придвинул к себе шкатулку и открыл ее. Он стал перебирать марки, вынул одну из них и протянул мне:

– Вот, посмотрите, это – главный герой рассказа.

На круглой перламутровой марке красовался портрет легионера в мундире. Полное лицо солдата имело заметное сходство с ликом Христа на крышке шкатулки. На оборотной стороне марки были выписаны те же инициалы, что и на дощечке над головой Распятого: K.V.K.S.II.C.L.E. Тут я сообразил, как это следует читать: «К. фон К., солдат второго класса иностранного легиона».

– Верно, – сказал старик. – Вот именно. Карл фон К… – Тут он осекся. – Нет, имени не скажу. Впрочем, если пожелаете, можете легко его найти в старых реестрах мореходов. Он был морским кадетом, прежде чем приехал сюда – пришлось бросить службу и покинуть отечество. Ах, этот морской кадет обладал золотыми сердцем и характером! «Морским кадетом» его продолжали называть все – и товарищи, и начальство. Это был отчаянный юноша, который знал, что жизнь его погублена, и который из дней своих делал спорт, ставя их на карту снова и снова. В Алжире он один защищал целый форт; когда все начальники пали, он взял на себя командование десятью легионерами и двумя дюжинами солдат и вел оборону в продолжение нескольких недель, пока не пришло подкрепление. Тогда он в первый раз получил нашивки; три раза он получал их и вскоре после этого вновь терял. Вот это-то и скверно в легионе: сегодня сержант, завтра опять солдат. Пока эти люди в походе, дело идет хорошо, но неограниченная свобода не переносит городского воздуха, эти люди сейчас же затевают какую-нибудь нехорошую историю. Морской кадет отличился еще тем, что он бросился за генералом Барри в Красное море, когда тот нечаянно упал с мостков. Под ликующие крики экипажа он вытащил его из воды, не обращая внимания на громадных акул… Его недостатки? Он пил, как и все легионеры. И, как все они, волочился за бабами и иногда забывал попросить для этого разрешения… А кроме того, ну, да, он третировал туземцев гораздо более жестко, чем это было необходимо. Но вообще это был молодец, для которого не было яблока, висящего слишком высоко. И он был очень способный; через каких-нибудь два месяца он лучше говорил на тарабарском языке желтых разбойников, чем я, просидевший бесконечное число лет в своем бунгало. И манеры, которым он выучился у себя в детстве, он не забыл даже в легионе. Его товарищи находили, что я в нем души не чаю. Этого не было, но он мне нравился, и он был мне ближе, чем все другие. В Эдгархафене он прожил целый год и часто приходил ко мне; он опорожнил много бочек в моем погребе. Он не говорил «благодарю» после четвертого стакана, как делаете это вы. Да пейте же. Бана, налей!

Потом кадет отправился в форт Вальми, который был тогда самой дальней нашей стоянкой. Туда надо плыть четыре дня в джонке, по бесконечным извилинам Красной реки. Но если провести прямую линию по воздуху, это вовсе не так далеко, на моей австрийской кобыле я проделал бы этот путь в восемнадцать часов. Он стал редко приезжать ко мне, но я сам иногда ездил туда, тем более что у меня был еще один друг, которого я навещал. Это был Хонг-Док, который сделал эту шкатулку. Вы улыбаетесь? Китаец – мой друг? А между тем так оно и было. Поверьте, и здесь можно найти людей, которые ничем не отличаются от нас самих; конечно, их немного, но Хонг-Док был одним из них. Быть может, еще лучше нас. Форт Вальми – да, мы как-нибудь туда съездим, там нет больше легионеров, теперь там моряки. Это старинный, невероятно грязный народ, над ним царит французская крепость на горе, на берегу реки. Узкие улицы в глубокой грязи, жалкие домишки – таков этот город в настоящее время. Раньше, пару веков тому назад, это был, вероятно, большой красивый город, пока с севера не пришли китайцы и не разрушили его – о, эти проклятые китайцы, столько хлопот с ними! Руины вокруг города в шесть раз больше его самого; для желающих строить материалу там в настоящее время сколько угодно, и он очень дешевый. Среди этих ужасных развалин стояло на самом берегу реки большое старое строение, чуть не дворец: дом Хонг-Дока. Он стоял там еще с незапамятных времен; вероятно, китайцы пощадили его в силу какого-нибудь религиозного страха. Там жили цари этой страны, предки Хонг-Дока. У него были сотни предков и еще сотни – гораздо больше всех владетельных домов Европы вместе взятых, и все-таки он знал их всех. Знал их имена, знал, чем они занимались. Это были князья и цари, но что касается Хонг-Дока, то он был резчиком по дереву, как его отец, его дед и его прадед. Дело вот в чем: хотя китайцы и пощадили его дом, они отняли все остальное, и бывшие владыки стали так же бедны, как их самые жалкие подданные. И вот старый дом стоял запущенным среди больших кустов с алыми цветами, пока не приобрел нового блеска, когда в страну пришли французы. Отец Хонг-Дока не забыл истории своей страны, как забыли ее те, кто должны были бы быть его подданными. И вот, когда белые овладели страной, он первый приветствовал их на берегу Красной Реки; оказал французам неоценимые услуги, и в благодарность за это ему дали землю и скот, назначили известное жалованье и сделали кем-то вроде губернатора этого края. Это было последним маленьким лучом счастья, упавшим на старый дом – теперь он представляет собой груду развалин, как и все, что окружает его. Легионеры разгромили его и не оставили камня на камне; это было их местью за морского кадета, так как убийца его бежал. Хонг-Док, мой хороший друг, и был его убийцей. Вот его портрет.

Старик протянул мне еще одну марку. На одной стороне марки латинскими буквами было написано имя Хонг-Дока, а на другой – портрет знатного китайца в местном народном костюме. Он был сделан поверхностно, небрежно, гораздо хуже остальных изображений на марках. Эдгар Видерхольд прочел на моем лице удивление.

– Да, эта марка расписана небрежно – одна-единственная из всех. Странно, как будто Хонг-Док не хотел уделить своей собственной персоне хоть сколько-нибудь внимания. Но зато посмотрите этот маленький шедевр. – Он поддел ногтем указательного пальца другую марку.

На ней была нарисована юная девушка, которая могла показаться и нам, европейцам, прекрасной; она стояла у большого куста и в левой руке держала маленький веер. Это было настоящее произведение искусства, доведенное до совершенства. На оборотной стороне марки было имя этой женщины: От-Шэн.

– Это третье действующее лицо драмы в форте Вальми, – продолжал старик, – а вот несколько второстепенных действующих лиц, статистов.

Он придвинул ко мне дюжины две марок, на обеих сторонах их были нарисованы большие крокодилы во всевозможных положениях: одни плыли по реке, другие спали на берегу, иные широко разевали свою пасть, другие били хвостом или высоко поднимались на передних лапах. Некоторые из них были стилизованы, но по большей части они были изображены очень реально и просто; во всех изображениях была видна необыкновенная наблюдательность художника. Старик вынул еще несколько марок и протянул их мне.

– Вот место действия, – сказал он.

На одной я увидел большой каменный дом – очевидно, дом художника; на других были изображены комнаты и отдельные места сада. На последней был вид на Светлый поток и на Красную реку. Один из видов был тот, что открывается с веранды Видерхольда. Каждая из перламутровых пластинок вызывала мой искренний восторг, и я невольно встал на сторону художника – против морского кадета. Я протянул было руку, чтобы взять еще несколько марок.

– Нет, – сказал старик, – подождите. Вы должны осмотреть все по порядку, как это полагается…

…Итак, Хонг-Док был моим другом, равно как и его отец. Оба они работали на меня в течение многих лет, и я был чуть ли не единственным их заказчиком. Разбогатев, они продолжали заниматься своим искусством с той только разницей, что за свои произведения они не брали больше денег. Отец дошел даже до того, что решил выплатить мне все до последнего гроша обратно из тех денег, которые я ему давал за его работу, и я должен был согласиться принять их, как мне ни было это неприятно, чтобы только не обидеть его. Таким образом все мои шкафы наполнились произведениями искусства совсем даром. Я-то и познакомил морского кадета с Хонг-Доком, я взял его с собой к нему в гости – знаю, что вы хотите сказать: морской кадет был большим любителем женщин, а От-Шэн была вполне достойна того, чтобы добиваться ее ласки, – не правда ли? И я должен был предвидеть, что Хонг-Док не отнесется к этому спокойно? Нет, я ничего не мог предвидеть. Быть может, вы могли бы предусмотреть это, но не я, потому, что я слишком хорошо знал Хонг-Дока. Когда все это случилось и Хонг-Док рассказал мне, сидя здесь на веранде, – о, он рассказывал гораздо спокойнее и тише, чем я теперь говорю, – то мне до последней минуты казалось это настолько невозможным, что я не верил ему, покуда наконец воды реки не предъявили мне доказательство, которое не могло оставлять больше никаких сомнений. Часто я раздумывал над этим, и мне кажется, что я нашел те побудительные причины, под влиянием которых Хонг-Док сделал то, что сделал. Но кто может безошибочно читать мысли в мозгу, где, быть может, сохранились наклонности тысяч предыдущих поколений, пресытившихся властью, искусством и великой мудростью опиума? Нет, нет, я не мог ничего предвидеть. Если бы меня тогда кто-нибудь спросил: «Что сделает Хонг-Док, если морской кадет соблазнит От-Шэн или одну из его новых жен?» – то я, наверное, ответил бы: «Он не поднимет даже голову от своей работы. Или же, если он будет в хорошем настроении духа, он подарит кадету От-Шэн». Так и должен был бы поступить Хонг-Док, которого я хорошо знал, именно так, а не иначе. Хо-Нам, другая его жена, изменила ему однажды с одним китайским переводчиком; он нашел ниже своего достоинства сказать им обоим хоть одно слово по этому поводу. В другой раз его обманула сама От-Шэн. Таким образом, вы видите, что у него вовсе не было какого-нибудь особенного пристрастия к этой жене и что не это руководило им. Миндалевидные глаза одного из моих индусов, который ездил со мной в форт Вальми, понравились маленькой От-Шэн, и хотя они не могли сказать друг другу ни одного слова, тем не менее очень скоро поняли друг друга. Хонг-Док застал их в своем саду, но он даже не тронул своей жены и не позволил мне наказать моего слугу. Все это так же мало волновало его, как лай какой-нибудь собаки на улице – на это едва только удостаивают поворотить голову.

Не может быть и речи о том, чтобы человек с таким ненарушимым философским самообладанием, как Хонг-Док, хоть на мгновение вышел из себя и поддался внезапной вспышке чувств. К довершению всего тщательное расследование, которое мы произвели после его бегства с женами и слугами, установило, что Хонг-Док действовал совершенно обдуманно и заранее до мелочей подготовился к своей страшной мести. Оказалось, что морской кадет в течение трех месяцев ходил в каменный дом на реке чуть не ежедневно и поддерживал все это время связь с От-Шэн, о чем Хонг-Док узнал уже через несколько недель от одного из своих слуг. Несмотря на это, он оставил в покое обоих и воспользовался этим временем для того, чтобы хорошенько обдумать свою месть и дать созреть плану, который, наверное, зародился у него в голове уже с первого мгновения.

Но почему же поступок морского кадета он принял как самое ужасное оскорбление, тогда как такой же поступок моего индусского слуги вызвал у него улыбку? Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что мне удалось найти сокровенный ход его мыслей. Конечно, Хонг-Док не верил в Бога, он верил только в учение великого философа, но был глубоко убежден в том, что его род избранный, что он стоит на недосягаемой высоте над всеми в стране, – в этом он был убежден и имел на это основание. С незапамятных времен его предки были властелинами, неограниченными самодержцами. Наши владетельные князья, если они хоть сколько-нибудь благоразумны, прекрасно сознают, что в их странах или государствах существуют тысячи людей, которые гораздо умнее и образованнее их. Хонг-Док и его предки были так же твердо убеждены в противном: непроходимая пропасть отделяла их от их народа. Они одни были властелинами, остальные были последними рабами. Только они одни образованны и умны, а подобных себе они видели только изредка, когда в стране появлялись иностранные послы, приезжавшие из соседних стран за морем, или издалека, с юга из Сиама, или из-за гор, из Китая. Мы сказали бы: предки Хонг-Дока были богами среди людей. Но сами они понимали это иначе: они чувствовали себя людьми среди зверей. Чуете разницу? Когда на нас лает собака, то мы едва удостаиваем повернуть голову.

Но вот с севера появились варвары с черными флагами. Они завладели страной, разрушили город и окрестные селения. Только перед домом властелина они остановились и не тронули никого, кто принадлежал к его семье. Из тихой и мирной страна превратилась в место, где раздаются крики, где убивают и борются, но перед дворцом на берегу Красной реки все замолкло. И предки Хонг-Дока с тем же презрением относились к диким шайкам, напавшим на страну с севера, с каким они относились к своему собственному народу – ничто не заполняло непроходимой пропасти. Это были такие же животные, как и другие; они одни только были людьми, которые знают, что есть философия.

Все это было до тех пор, пока молния не прорезала туман, нависший над рекой. С далеких берегов пришли белые люди, и отец Хонг-Дока с радостным изумлением должен был признать, что это были люди. Правда, он чувствовал разницу между собой и этими чужестранцами, но разница та была совершенно незначительная в сравнении с той, которая чувствовалась между ним и его народом. И, как и многие другие более знатные тонкинцы, он сейчас же решил, что у него несравненно больше общего с чужестранцами, чем со своим народом. Вот почему он с первого мгновения оказывал помощь новым пришельцам.

В таких понятиях вырос Хонг-Док, сын князя, который сам должен был властвовать. Как и отец, он видел в европейцах людей, а не неразумных животных. Но теперь, когда блеск старого дворца возобновился, у него было больше времени присмотреться к этим чужеземцам, разобраться в той разнице, которая существовала между ним и ими и между ними самими. От постоянного общения с легионом его чутье в этом отношении стало таким же безошибочным, как и мое: он безошибочно узнавал в солдате господина и в офицере холопа, несмотря на золотые нашивки. Нигде образование не служит таким показателем происхождения и отличительным признаком господина от холопа, как на Востоке. Он хорошо видел, что все эти воины стоят на недосягаемой высоте над его народом, но не над ним. Если его отец и смотрел на каждого белого как на равного себе, то он, Хонг-Док, относился к белым уже иначе: чем ближе и лучше он их узнавал, тем реже он находил среди них людей, которых ставил на одну доску с собой. Правда, все они были удивительные, непобедимые воины, и каждый из них в отдельности стоил сотни столь страшных китайцев – но была ли в этом особая заслуга? Хонг-Док презирал военное ремесло, как и всякое другое. Все белые умели читать и писать – их собственные знаки, конечно, – но это ему было безразлично; однако едва ли нашелся бы хоть один из них, который знал бы, что такое философия. Хонг-Док ожидал найти в них какую-нибудь другую, хотя и чуждую для него, но глубокую премудрость, однако ж ничего не нашел. В сущности, эти белые знали о причине всех причин меньше любого курильщика опиума. Было еще одно обстоятельство, которое сильно подорвало уважение Хонг-Дока к белым: это их отношение к своей религии. Не сама религия не нравилась ему. К христианскому культу он относился совершенно так же, как и ко всякому другому, который был ему известен. Нельзя сказать, что наши легионеры набожны, и ни один добросовестный священник не согласился бы дать ни одному из них Святые Дары. И все-таки в минуты большой опасности из груди легионера может вырваться несвязная молитва, мольба о помощи. Хонг-Док заметил это и вывел заключение, что эти люди действительно верят, что им поможет какая-то неведомая сила. Но он продолжал свои исследования – я, кажется, забыл сказать вам, что Хонг-Док говорил по-французски лучше меня, – он подружился с полковым священником в форте Вальми. И то, что он узнал у него, еще больше укрепило в нем сознание своего превосходства. Я хорошо помню, как он однажды, сидя со мной в своей курительной комнате, с усмешкой сказал мне, что теперь он знает, насколько реально христиане относятся к своему культу. Потом он прибавил, что и сами христианские пастыри не имеют понятия о символическом.

Печальнее всего то, что он был прав; я не мог возразить ему ничем. Мы, европейцы, верим, но в то же время не верим. А таких христиан, которые веру своих отцов превозносят как прекрасное воплощение глубоких символов – таких в Европе днем с огнем не сыщешь, ну а здесь, в Тонкине, их, пожалуй, нет совсем. Но это-то и представлялось восточному ученому самым естественным, неизбежным для образованных людей. И когда он этого совершенно не нашел даже у священника, не воспринимавшего простых по его разумению вещей, то потерял в значительной степени уважение к белым. В некотором отношении европейцы стояли выше его, но в таких областях, которые не имели для него никакой цены. В другом же они были ему равны; но во всем, что представлялось ему наиболее важным, в глубоком и отвлеченном миросозерцании, они стояли несравненно ниже его. И это презрение с течением лет превратилось в ненависть, которая все возрастала по мере того, как чужестранцы становились властелинами его страны, завоевывая ее шаг за шагом и загребая всю власть. Ему уже не оказывали больше тех почестей, какие оказывали его отцу, а потом и ему самому; он чувствовал, что заблуждался, что исконная роль старого каменного дома на Красной реке отыграна. Не думаю, что философ почувствовал горечь, потому что он привык принимать жизнь такой, какой она есть; напротив, сознание своего превосходства было для него источником радостного удовлетворения. Отношения, которые с годами создались между ним и европейцами, были самого простого свойства: он по возможности отдалился от них, но внешне вроде бы держался наравне с ними. Но в душу свою, в свои мысли, которые скрывались за высоким желтым лбом, он не позволял больше никому не заглядывать, а если время от времени он разрешал это мне, то это происходило оттого, что я всегда проявлял искренний интерес к его искусству.

Таков был Хонг-Док. Его ни на одно мгновение не могло вывести из самообладания то обстоятельство, что одна из его жен вступила в связь с китайским переводчиком или с моим индусским слугой. Если бы эта маленькая вольность имела последствия, то Хонг-Док просто велел бы утопить ребенка, но не из ненависти или из чувства мести, а из тех же побуждений, из которых топят ненужных щенков. И если бы морской кадет попросил его подарить ему От-Шэн, то Хонг-Док сейчас же исполнил бы его просьбу.

Но морской кадет вошел в его дом, как равный ему, и украл жену, как холоп. С первого же вечера Хонг-Док заметил, что этот легионер из другого материала, а не из того, из которого состоит большая часть его товарищей; это я увидал уже по тому, что он был с ним менее сдержан, чем с другими. А потом – так мне кажется – морской кадет, вероятно, обращался с Хонг-Доком так же, как он обращался бы с хозяином замка в Германии, жена которого ему понравилась. Он пустил в ход всю свою обольстительную любезность, и ему, конечно, удалось подкупить Хонг-Дока, как он всегда подкупал меня и своих начальников: не было никакой возможности противостоять этому умному, жизнерадостному и хорошему человеку. И он обворожил Хонг-Дока до такой степени, что тот сошел с своего трона – он, властелин, художник, мудрый ученик Конфуция, – и подружился с легионером, и полюбил его сильнее, чем кого-либо другого.

Но вот один из слуг донес ему на его жену, и он увидел из окна, как морской кадет и От-Шэн наслаждаются любовью в его саду.

Так вот для чего приходил он сюда. Не для того, чтобы видеть его, но для нее, для женщины, для какого-то животного. Хонг-Док узрел в этом позорную измену, почувствовал себя глубоко оскорбленным… о, только не как европейский супруг. Нет, его оскорбило то, что этот чужестранец притворился его другом и что он, Хонг-Док, сам подарил ему свою дружбу. Он был возмущен тем, что при всей свое гордой мудрости разыграл дурака по отношению к этому подлому солдату, который втихомолку, как слуга, украл у него жену; что он осквернил свою любовь, подарив ее человеку, который стоял так неизмеримо ниже его. Вот чего не мог перенести этот гордый желтый дьявол.

Однажды вечером слуги принесли его ко мне в бунгало. Он вышел из носилок и с улыбкой поднялся на веранду. Как всегда, он принес мне подарки, маленькие веера дивной работы. На веранде сидело несколько офицеров. Хонг-Док очень любезно поздоровался с ними, сел и сидел молча; едва ли он произнес и три слова, пока наконец через час не ушли все гости. Он подождал, пока не заглох топот их лошадей на берегу реки, потом начал очень спокойно, очень кротко, словно сообщая мне самую приятную новость:

– Я приехал, чтобы сообщить вам кое-что. Я распял морского кадета и От-Шэн.

Хотя Хонг-Доку совсем несвойствен был юмор, при этом донельзя странном сообщении я подумал только, что это какая-нибудь подколка. И мне настолько понравился его сухопарый простой тон, что я сейчас же подхватил его и спросил так же спокойно:

– В самом деле? А что вы еще с ним сделали?

Он ответил:

– Еще? Зашил губы.

Тут я расхохотался:

– Ах, чего вы только не придумаете! Какие же любезности вы еще оказали обоим? И почему вы все это сделали?

Хонг-Док продолжал спокойно и серьезно, но улыбка не сходила с его лица.

– Почему? Я застал их in fl agrante delicto[32].

Термин так понравился ему, что он повторил его несколько раз. Он где-то услышал его или вычитал, и ему казалось необыкновенно смешным, что мы, европейцы, придаем такое значение накрытию вора на месте преступления. Он сказал это с ударением, с такой интонацией, которая особенно подчеркивала его презрение:

– Flagrante… Не правда ли, в таких случаях в Европе обманутый супруг имеет право наказать похитителя своей чести?

Эта слащавая насмешка была проникнута такой уверенностью, что я не нашелся, как ему ответить. Он продолжал все с той же любезной улыбкой, словно рассказывал нечто самое обыкновенное:

– Вот я его и наказал. Так как он христианин, я счел за лучшее избрать христианский образ казни; мне казалось, что ему больше всего такая участь понравится. Не так ли?

Юмор улетучивался. Мне в голову не приходило, что все это правда; но у меня было какое-то безотчетное чувство, которое угнетало меня, и хотелось, чтобы Хонг-Док поскорее перестал шутить. Я, конечно, поверил ему, что морской кадет и От-Шэн находятся в связи, и думал, что этим примером он снова хотел доказать всю абсурдность наших европейских понятий о чести и нравственности. И я ответил ему в тон:

– Конечно. Вы совершенно правы. Уверен, морской кадет оценил ваше внимание.

Но Хонг-Док с некоторой грустью покачал головой:

– Нет, не думаю. По крайней мере, он не сказал на сей счет ни слова – только кричал.

– Он кричал?

– Да, – ответил Хонг-Док меланхолично, – он очень много кричал. Гораздо больше От-Шэн. Он все молился своему Богу, а молитву прерывал криками. Кричал хуже всякой собаки, которую режут. Право, было очень мерзко. Пришлось приказать зашить ему рот.

Мне надоела эта шутка, и я хотел скорее довести ее до конца.

– Это все? – прервал я его.

– Собственно говоря, все. Я велел их схватить, связать и раздеть. Ведь его Бог был также нагой, когда его распинали, не правда ли? Потом им зашили губы и распяли, а потом я велел бросить их в реку. Вот и все.

Я был рад, что он кончил:

– Ну, а дальше-то что же?

Я ждал объяснения всего этого.

Хонг-Док посмотрел на меня во все глаза и сделал вид, будто не понимает, что я хочу от него. Он сказал с притворным состраданием к самому себе и даже продекламировал эти слова как бы в насмешку:

– О, это была только месть несчастного обманутого супруга.

– Хорошо, – сказал я, – хорошо! Но скажите же мне наконец, к чему вы все это ведете! В чем шутка?

– Шутка? – Он самодовольно засмеялся, словно это слово было донельзя кстати. – О, пожалуйста, подождите немного.

Он откинулся в кресле и умолк. У меня не было ни малейшего желания спрашивать его дальше, и я последовал его примеру; пусть рассказывает свою историю до конца, как это ему вздумается. Так мы сидели с полчаса, никто из нас не произносил ни слова. В комнате часы пробили шесть.

– Вот теперь вы увидите, в чем шутка, – сказал Хонг-Док тихо. Потом он обернулся ко мне: – Не прикажете ли вы слуге принести ваш бинокль?

Я сделал знак Бане. Но Хонг-Док не дождался бинокля; он встал и сильно перегнулся через перила. Вытянув руки вправо по направлению Красной реки, он провозгласил тоном фокусника:

– Посмотрите, посмотрите, вот она – шутка!

Я взял бинокль и стал смотреть в него по указанному направлению. Далеко-далеко я заметил посреди реки маленькую точку. Она все приближалась, наконец я увидел, что это маленький плот. На плоту – двое людей, оба нагие… Я бросился к крайнему углу веранды, чтобы лучше видеть. На спине лежала женщина, ее черные волосы свешивались в воду – то была От-Шэн. А на ней лежал мужчина – его лица я не видел, но мог различить только рыжеватый оттенок его волос. Да, это был морской кадет! Длинными железными гвоздями были насквозь прибиты руки к рукам, ноги к ногам; тонкие темные струйки крови текли по белым доскам. Вдруг я увидел, как он высоко поднял голову и стал ею трясти в бессильной ярости. Наверное, он подавал мне знаки… они еще живы, живы!

Я уронил бинокль, на минуту растерялся. Но только на минуту – потом я закричал или даже зарычал, как безумный, на моих людей:

– Вниз! По лодкам!

Я бросился через веранду – тут я наткнулся на Хонг-Дока, все еще улыбающегося. Казалось, словно он спрашивал:

– Ну, что же, как вам нравится моя шутка?

Знаете, меня часто высмеивали за мои длинные ногти, но клянусь, в это мгновение они мне очень пригодились. Я схватил этого желтого негодяя за горло и стал трясти изо всех сил. И я чувствовал, как когти мои глубоко вонзались в эту проклятую глотку.

Потом я его отпустил, и он, как мешок, свалился на землю. Как одержимый, бросился я с лестницы, за мной побежали слуги. Я прибежал к берегу и отвязал цепи у первой лодки. Один из индусов вскочил на борт, но тут же провалился до пояса и очутился в воде: средняя доска в днище была вынута. Мы бросились к следующей лодке, потом к третьей – ко всем, которые стояли у пристани, но все были до краев наполнены водой, из всех были вынуты доски. Я крикнул людям, чтобы они приготовили большую джонку, и мы влезли в нее сломя голову. Но и в джонке оказались большие пробоины, и мы ходили в ней по колено в воде; не было никакой возможности хоть на один метр отъехать от берега на таком судне.

– Это сделали люди Хонг-Дока, – крикнул мой управляющий, – я видел, как они тут, по берегу, шныряли!

Мы снова выскочили на берег. Я отдал приказ выволочь на берег одну из лодок, выкачать из нее воду и скорее прибить новую доску к ее днищу. Люди бросились в воду, стали тащить, надрываясь от тяжести этой махины. Я кричал на них и по временам смотрел на реку.

Плот проплывал совсем близко от берега, на расстоянии каких-нибудь пятнадцати метров. Я протянул руки, как бы желая схватить плот руками… что, говорите? Переплыть? О да, если бы речь шла о Рейне или Эльбе… но плыть по Светлому Потоку! И ведь все это происходило в июне, имейте в виду. Воды кишели крокодилами; особенно активны эти твари были на закате солнца. Эти страшные животные плавали вокруг плота; я видел даже, как один крокодил положил передние лапы на край маленького плота и, приподнимаясь на них, стал обнюхивать своей черной мордой распятые тела. Крокодилы почуяли добычу – и увились за плотом вниз по течению.

И снова морской кадет затряс головой. Я крикнул ему, что мы идем на помощь, что скоро мы подоспеем. Но казалось, будто река сговорилась с Хонг-Доком: ее глинистое дно вцепилось в лодку и не пускало ее. Я спрыгнул в воду и стал тянуть вместе с людьми. Мы тянули изо всех сил, но нам едва удалось сдвинуть лодку на один дюйм. А солнце спускалось все ниже к горизонту, и маленький плот уходил все дальше и дальше, вниз по течению.

Наконец управляющий догадался привести лошадей. Мы впрягли их в лодку и стали стегать. Лодка подалась и вскоре очутилась на поверхности воды, но она все еще давала течь, и люди начали прибивать новые доски. Когда мы наконец отчалили, то было уже совсем темно и давно наступила ночь.

Я сел на руль, шесть человек тяжело налегли на весла. Трое человек стояли на коленях и черпаками выбрасывали воду, которая продолжала быстро набираться в лодку. Скоро ноги наши по щиколотку промокли; я должен был снять с весел двух гребцов, а потом еще двух, чтобы люди поспевали вычерпывать воду. Мы подвигались вперед бесконечно медленно. У нас были с собой большие смоляные факелы, и мы освещали ими воду, разыскивая плот. Но мы ничего не нашли. Раза два нам казалось, что мы видим его, но когда мы приближались, то оказывалось, что это ствол дерева или аллигатор. Мы искали несколько часов – без толку.

Наконец я причалил к Эдгархафену и поднял тревогу. Комендант выслал на реку пять лодок и две большие джонки. Еще три дня продолжались поиски вдоль реки, но все было тщетно! Мы разослали телеграммы на все стоянки вниз по реке. Ничего! Так никто и не видел больше бедного морского кадета. Думаю, плот зацепился где-нибудь за берег и встал, или же его нанесло течением на ствол большого дерева, и он разбился. Так или иначе, крокодилы получили свою добычу.

Старик осушил стакан и протянул его индусу. Когда тот подлил, снова залпом выпил его. Потом он медленно провел своими большими ногтями по седоватой бороде.

– Да, – продолжал он, – таков он, мой рассказ. Когда мы возвратились в бунгало, то Хонг-Дока там уже не было, а с ним исчезли и его слуги. Потом началось расследование, но я уже говорил вам об этом… Оно, конечно, не дало ничего нового. Хонг-Док бежал. И я долго ничего не слышал о нем, пока совершенно неожиданно не получил этой шкатулки. Кто-то принес ее в мое отсутствие. Слуги сказали, что это был китайский купец; я велел разыскать его, но тщетно. Вот, возьмите ее; посмотрите картинки, которые еще не видели.

Он придвинул ко мне перламутровые пластинки.

– Вот тут изображено, как слуги Хонг-Дока несут его ко мне в носилках. А вот здесь вы видите его и меня на этой веранде, здесь изображено, как я хватаю его за горло. На нескольких марках нарисовано, как мы стараемся сдвинуть с места лодку, а на других – как ночью ищем плот на реке. На этой марке изображено распятье От-Шэн и морского кадета, а вот здесь им зашивают губы. Вот это – бегство Хонг-Дока, а здесь видите мою руку с когтями. На другой стороне марки изображена шея с шрамами.

Эдгар Видерхольд снова закурил трубку.

– А теперь берите шкатулку, – сказал он. – Она ваша. Пусть эти марки принесут вам счастье в игре, ведь крови на них предостаточно.

Атлантика, корабль «Король Вильгельм II»

Март 1908

Как умер Езус Мария фон Фридель

Раздвоение

И боги вняли мольбам нимфы Салмакиды: ее тело слилось воедино с телом ее возлюбленного, прекрасного сына Гермеса и Афродиты.

Аристобул

Мужчина – творение солнца, а женщина – дитя земли. Луна же, идущая и от солнца, и от земли, создала третий пол – причудливый, необычный…

Эриксимах

Нет ни капли правды в том, что барон Езус Мария фон Фридель покончил с собой. Куда правильнее сказать, что он застрелил баронессу Марию фон Фридель. Или это она его, Езуса, убила? Что так, что этак – самоубийством не назовешь.

Я знал Езуса достаточно хорошо, встречал его время от времени дома и на чужбине. То тут, то там я слышал о нем от знакомых. Я знаю о его смерти не больше подробностей, чем кто-либо другой, только то, что было напечатано в газетах и что подтвердил его адвокат, включая также информацию о том, что труп его был найден лежащим в ванне.

Вот некоторые моменты из жизни барона. Осенью 1888 года барон Фридель, юноша в самом расцвете сил, драгун в лейтенантском чине, участвовал в скачках с препятствиями. Дело было в Граце[33]. Хорошо помню, как гордился им его дядя-полковник, когда он раньше всех пришел к финишной ленте.

– Посмотрите, какой удалец! Без меня его сгноили бы те бабы! – Тут полковник кое-что объяснил, рассказав, как чуть больше года назад забрал парня у своей сестры, старой девы из Моравии.

Там, в замке Айблинг, его, сироту, и растили три тетки – одна совсем старая и две помладше.

– Трио чокнутых! – смеялся вояка. – Хотя квартет ведь – памятуя о гувернере! Он был, видите ли, поэт – воспевал женскую душу. Видел святую в каждой профурсетке! Конечно, он научил парня уйме разных дисциплин – в пятнадцать лет Езус знает больше, чем любой в нашем полку, включая врача. Ладно бы этим ограничилось, но все остальное… сущий ужас – те бабы учили его вышиванию, плетению кружев, вязанию крючком и всяким легкомысленностям в том же духе. Будто перед ними не парень был, а барышня кисейная – на него нельзя было взглянуть без содрогания! О, как эти кошки взвыли, когда я его вырвал из их молочнокислой клоаки! Сам мальчишка выл пуще всех – я буквально тащил его за длинные волосы. Клянусь, одна только добрая память о брате придавала мне сил: у меня поначалу надежды не было когда-нибудь сделать мужчину из мальчишки, приученного к платьям и оборочкам. И смотрите-ка, настоящий смекалистый богатырь вышел, клянусь чертом!

С довольной улыбкой рассказывал дядя об успехах своего племянника – как даже сам он на пирушке свалился под стол, а племянник продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, как мальчишка был первым, кто возглавил атаку в двух боях против тевтонов. Езус прослыл превосходным фехтовальщиком, не имеющим себе равных в Граце, саблей размахивал, как кучер хлыстом.

– Никогда не видал такой удали, а уж если про верховую езду говорить… ну, вы сами только что видели! А успех у женщин! Пресвятая Варвара, такого дебюта в этой области не имел еще ни один кавалерист по обе стороны Леды. Когда он учился в Вене, в военном училище, то жил у одной хозяйки, у которой были три юных дочери. Так вот, все три теперь ждут от него ребенка. Деньги на содержание он, конечно, охотно заплатит. Ай да парень!

Езуса Марию я встретил пять лет спустя в Коломые, на Украине – из всех возможных мест. Он был там с одной особой… не стану называть ее имя, она и ныне разъезжает по всей Европе, и провинциальные газетенки дружно превозносят ее исполнение классической пьесы «Медея». В то время ее имя звенело, как золотая монета, в Бургтеатре[34], и гастроли по жалким глухоманям Галиции и немецко-чешской Буковины казались чем-то из ряда вон. Я, само собой, посетил это любопытное представление, где меня щедро одарили Шиллером. У барона была маленькая стихотворная партия, несколько неуверенная, но я осыпал молодое дарование аплодисментами авансом. Коломийцы восприняли меня как авторитет, потому что я был в смокинге, так что вечер удался на славу.

Я ужинал с обоими артистами после представления. Было очевидно, что их турне было своего рода медовым месяцем, притом очень странным. С тех пор, как Езус оставил службу в армии, тетушки взялись прилично его спонсировать. У той артисточки денег тоже куры не клевали – она спускала их сразу, как только зарабатывала.

Какова была цель этого театрального турне по самым несчастным землям Европы? Это была не единственная загадка. Все знали, что прима была мужененавистницей. Многие все еще помнили скандал, когда она однажды ночью ускользнула с графиней Шендорф – года за два до того, как я встретил ее в Коломые. Некоторое время спустя режиссер, с которым она работала, ударил ее по лицу во время репетиции – якобы из-за того, что у нее был роман с его женой. Никогда ни до, ни после этого никто не слышал, чтобы у великой звезды Медеи был собственный Ясон. Но я видел, как она целовала руки барона за ужином. Я решил, что вместе этих двоих свела выпивка – по Грабену гуляли сотни анекдотов об этой любившей хмель героине. В тот вечер она тоже себя не стесняла, начав с того, что выпила перед супом большую рюмку коньяку. Но барон не проглотил ни капельки – и вообще, как выяснилось, слыл трезвенником. Как же так вышло? На сей день мне понятна природа их связи, но вот в то время я не мог найти в ней ни рифмы, ни смыла.

Позже барон Фридель много путешествовал. Я встречался с ним время от времени, но только мимолетно, едва ли на час за раз. Я установил, что он сопровождал Амундсена в его первом путешествии на Северный полюс. Позже он был адъютантом полковника де Вильбуа Марейля во время англо-бурских войн. Он был ранен во время осады Мафекинга и захвачен англичанами у рудника Хартебистфонтейн в Южной Африке.

В какой-то момент у него вышли книга стихов и очень интересный биографический труд о Доминико Теотокопули, которого современники звали «Эль Греко», – по итогу вояжа в Испанию. Поместье барона было буквально завешено гротескными портретами кисти того художника. Таким образом, Езус Мария фон Фридель был единственным человеком из всех, кого я когда-либо знал, который ценил эти серебристо-черные неясные изображения.

Я снова встретился с ним на заседании Научно-гуманитарного комитета в Берлине. Он сидел напротив меня, в компании миссис Инес Сикл и комиссара полиции мистера фон Трескофф. Он снова пил, курил и очень внимательно слушал лекцию. Речь шла о том, как Хиршфельд[35] жестко определил одних индивидов как гомосексуальных, а других – как гетеросексуальных; научная часть этого вопроса была, по всеобщему признанию, решена, оставалось лишь сделать практические выводы. Я мало пообщался с бароном тогда, но все же помню, что он мне сказал, когда мы забирали наши пальто из гардероба:

– Эти джентльмены думают, что все так просто, но поверьте мне – есть такие случаи, что требуют какого-то другого объяснения.

Далее, как я знал, Фридель долгое время жил с одной дамой в Стокгольме, что обрела известность, исполняя забавную и неуважительную интермедию по мотивам «Ханны Пай» Августа Стриндберга. По сути, та же история, что и с артисткой-Медеей, но тут барон играл полновесную роль в представлении, что само по себе выход на новый уровень сложности.

Позже Езус был замешан в каком-то скандальном деле в Вене, в ходе коего публично был унижен. Об этом почти не упоминалось в газетах, и я почти ничего не знаю – только и слышал, что из-за того случая родственники внезапно оборвали с ним все связи, и он, продав все имущество, уехал в Америку.

Год спустя я случайно услышал его имя в редакции немецкой газеты «Ла Плата» в Буэнос-Айресе. Я спросил о нем и узнал, что барон Фридель полгода работал журналистом. До этого он успел побывать мажордомом на ранчо в Аргентине. Совсем недавно кто-то еще видел, как он работал кучером в Росарио. Тем не менее его там больше не было, и теперь он бродил где-то в Парагвае.

Именно там я снова нашел его при очень примечательных обстоятельствах. Но сначала мне нужно немного рассказать о людях, решивших объявить Парагвай Землей Обетованной. Это странное сообщество – настолько странное, что кто-то должен написать об этом книгу.

Как-то раз оно привлекло человека, который ненавидел евреев и считал Германию слишком прогрессивной, – рыжебородого горлопана с безумными голубыми глазами. «О, вам бы понравился доктор Ферстер!» – заявил однажды мой друг, адвокат Филипсон. Его правда – такого, как Бернхард Ферстер, оценишь хоть бы и за радужную наивную веру в несбыточный идеал, равно как и за непрошибаемую искреннюю тупость. Возможно, не он один такой, а все, кто, презрев дом, отправляются искать утопию где-то там, за морем.

Элизабет Ферстер-Ницше, худосочная жена-интеллектуалка доктора, уехала вместе с ним. Она вернулась в Европу спустя много лет и после его смерти рылась в бумагах своего великого брата, играя в оставленную Пифию и удивляя безобидных граждан словами «Да мой брат – сам Ницше!». Мыслитель мертв, и нет никого, кто мог бы спасти его от этакой сестринской любви; а там, в Парагвае, все еще возмущены ее отъездом. Ну что ж, вестимо, там народ темный – не питает никакого уважения к гордой жрице, служащей в своем храме в Веймаре. Рассказывают о ней всякие гадости, надо же. Впрочем, и ее рыжему муженьку тоже достается – говоря о нем, люди обычно смеются, но со слезами на глазах. Ну еще бы, идея Новой Германии в земле обетованной, свободной, огромной, великой! Как лихо этот фантазм заставлял шестерни того дурня вращаться! Но жизнь-то все расставила по своим местам – наступил крах, а за ним и смерть.

Он был их лидером. Они понаехали из Германии – за ним, с ним и после него. Графы, бароны, аристократы, офицеры и сельские сквайры, они были странной компанией. Это были люди, которые хотели вернуться к старым обычаям. Германия, какую они когда-то любили, стала слишком современной – прямо как Америка.

Мне пришлось видеть однажды в Парагвае одного гусарского ротмистра, который рыл колодец. Возле него стоял его друг кирасир – руководил. И у обоих не было ни малейшего понятия о том, как роют колодцы, они играли, словно два мальчика, которые хотят прорыть дыру через весь земной шар. В другой раз я зашел как-то в лавку и спросил коньяк; в ответ на это мекленбургский граф продолжал спокойно сидеть на стуле, весь в чтении допотопного номера немецкой газеты.

– Налейте мне коньяку! – повторил я. Он даже не шелохнулся.

– Тысяча чертей! – крикнул я, теряя терпение. – Подайте коньяк!

Только тогда он все же нашелся с ответом, обеспокоенный моим криком:

– Вот бутылка. Обслужи себя сам!

Они драгоценны, эти люди из мертвого времени, застрявшие посреди первобытного леса. Правильно это или нет, но они питаются за счет богатств, которые привезли с собой, влача жалкое существование за счет скромного сельского хозяйства и скотоводства. Все они – как дети, и именно такой жизни они хотят. Было бы смешно, не будь так грустно. Впрочем, им не занимать гостеприимства – вас примут, будь вы немец, француз, англичанин, испанец или итальянец. Все рады видеть вас в качестве гостя на своих одиноких ранчо. Совершенным незнакомцам – только лучшее, и с вами там обращаются по-королевски. На самом деле, они были бы очень счастливы, если бы вы вообще никогда не уезжали.

У немцев-аристократов, конечно, тоже можно жить, но на несколько иных условиях, ибо это не простые смертные. Быть принятым ими – большая честь. Однако в таких случаях человеку, попавшему к ним, не очень-то хорошо живется, приходится платить втридорога. Но хозяева никогда не называют свое заведение гостиницей – это постыдно! У них всегда пансионы, а пансион – место, где и барона могут принять. При этом хозяева не позаботятся даже о том, чтобы у гостя были вычищены сапоги; единственный их интерес – ваши деньги. Почти у каждого немца есть такой пансионат, и каждые десять лет или около того какой-нибудь ничего не подозревающий гость будет останавливаться там – разок.

В то время я жил в пансионе графини Мелани. Я могу описать ее очень легко. Если вы хотите встретить кого-то вроде нее, встаньте как-нибудь рано утром и отправляйтесь в зоопарк. Вы наверняка увидите там кого-то точно такого же, как она. На ней уродливая маленькая шелковая шляпка и черное платье для верховой езды, покройщик которого был величайшим врагом всех женщин, когда-либо ходивших по земле. Она до жути белобрысая, костлявая и худая – типичная жена немецкого офицера. Если вам не свезет познакомиться с одной такой дамой, потом придется здороваться со всеми – они ведь все выглядят до одури одинаково. Однажды я встретил кого-то, кого принял за графиню Мелани; я был уверен, что это она, но, как оказалось, ошибся. Это был какой-то другой человек, никогда прежде не встреченный.

Ей было тридцать пять, и она жила на этой земле уже по меньшей мере четверть века. Она была богата и могла бы вести действительно хорошую жизнь в Европе, но жила просто и бедно, командовала домашним хозяйством точно так же, как когда-то командовал ею ее отец, ругалась со слугами и ездила верхом по ранчо в черном платье. Это была единственная женская черта в ней. Когда она отдавала приказ, он звучал, как у прусского кавалерийского капитана, ясно и резко. Однажды она завопила так громко, что эхо разнесло по всем жилым комнатам:

– МАРИ-И-И!

«Мари» пришла – и вот ее-то я признал сразу. Ошибки быть не могло – передо мной стоял Езус Мария фон Фридель. Он был обряжен в черное платье для верховой езды, как и графиня, и подвел обеих лошадей прямо под мое окно. Графиня взяла поводья и галантно подставила ему руки. Он укрепил ногу на ее сплетенных пальцах и запрыгнул в седло – в дамское, само собой. После этого графиня также вскочила на лошадь и на пару с «Мари» помчала в лес.

Оказалось, графиня Мелани сделалась преемницей звезды «Медеи» и стокгольмской исполнительницы. На смену легковесным актрисам пришел настоящий команданте в юбке. С такой спутницей, подобной мужчине по характеру, барон фон Фридель стал женственным до крайности – теперь он разгуливал в женском платье и состоял при графине горничной.

В тот день я его больше не видел, но на следующее утро повстречал на веранде. Барон сразу узнал меня, и я кивнул ему. В одно мгновение он развернулся и убежал. Через полчаса он пришел в мою комнату – уже в мужской одежде.

– Вы надолго здесь? – осведомился он.

Я ответил, что у меня нет совсем никаких планов и я могу уехать хоть сегодня, хоть на следующей неделе. Затем он спросил, может ли он поехать со мной. Было бы лучше, если бы я ушел прямо сейчас. Я извинился, сказал, что мой приезд был чистым совпадением, что я никоим образом не хотел вмешиваться в его жизнь на этой вилле с этой амазонкой. Пусть он спокойно остается на месте, а я уеду один, раз стесняю его.

– Нет, дело совсем не в этом, – произнес он. – Теперь я – другой человек, и мне лучше уехать сегодня при любых обстоятельствах. Не могу оставаться здесь больше ни часа.

Мы путешествовали вместе полгода. Мы охотились в Чоко, что в Колумбии. Охотно признаю, что барон фон Фридель был лучшим ездоком и охотником, чем я. В странствии нашем случались некоторые накладки – главным образом потому, что он не упускал из виду ни одной встречной индианки. Европейские женщины устраивали его лишь наполовину; одну туземку он несколько дней таскал повсюду, посадив ее перед собой на седло.

В Асунсьоне в консульстве его ждало приятное известие: последняя из его теток ушла из жизни, и теперь он владел значительным состоянием. Мы вместе вернулись в Европу. Мое облегчение, когда этот молодчик сошел во французской Болонье, не описать словами, ведь на пароходе барон вел себя в высшей степени легкомысленно и подчас невыносимо: каждую ночь играл в азартные игры, пил и устраивал скандалы, буянил в курительной комнате. Его заигрывания и вторжения в личное пространство более-менее охотно воспринимались всеми служанками на корабле, но пара девиц в третьем классе, кого барон натурально преследовал, пожаловались на него капитану. Последствием этого стали скандал, сплетни и пересуды. Несмотря на это, барон умудрился соблазнить молодую жену одного коммивояжера, попутчика в круизе по испанской Мадейре, и провернул все столь дерзко и беззастенчиво, что я и поныне не возьму в толк, как этого ни одна живая душа, кроме меня, не заметила.

Мне всегда казалось, что все, что фон Фридель делал, исходило из непреодолимого побуждения снова и снова доказывать себе и другим свою мужественность. Должен сказать, он проделывал довольно хорошую работу.

Все описываемое мной происходило за год до его смерти. Езус Мария фон Фридель застрелился в Айблинге – в замок он отбыл, едва возвратившись в Европу. Там он жил вдали от всякого общества, ведя уединенный в полном смысле слова образ жизни: его окружали старые слуги, и кроме них он почти никого не видел. Иногда фон Фридель ездил верхом по буковым лесам, но большую часть времени проводил в библиотеке замка. Это я знаю от Иосифа Кохфиша, его адвоката-душеприказчика; Кохфиш также дал мне прочесть то, что барон написал за недели и месяцы до своей смерти. Я называю этот материал «заметками» – лучшего слова попросту не подобрать. Судя по всему, изначально он планировал сделать из черного гроссбуха книгу рукописных мемуаров, но очень скоро затея переросла в своего рода дневник, который через несколько страниц сбивался то и дело на стихи, житейские наблюдения и странные размышления на грани потока сознания. Чем дальше я продвигался по тексту, тем запутаннее и страннее тот становился.

И вот еще какая странность: записи вносили два разных почерка. Они начинались наклонным твердым почерком барона, который я хорошо знал, так длились первые четыре дюжины страниц, и вдруг на новой странице на протяжении двадцати страниц начинала хозяйничать изящная женская рука. За ней снова последовала сильная рука барона, которая очень скоро во второй раз растворилась в почерке женщины. Позже в книге почерк будет меняться так часто, что в конце концов они оба станут появляться в одном предложении.

Я определил, что все стихи, кроме двух, были писаны рукой женщины. Кроме того, она также оставила чувственное эссе о музыке Л. фон Хоффмана и парочку превосходных переводов Альфреда де Виньи. Но наряду с этим следующие произведения были написаны твердой рукой барона: целый ряд описаний сражений с бурами, весьма точный критический разбор влияния Гофмана на французов XIX столетия, обширная разгромная критика стихов Уолтера Уитмена и, наконец, обстоятельнейшая статья по шахматному делу, восхвалявшая талант Руя Лопеса[36] к хитрым комбинациям.

Рукой барона было выведено всего два стихотворения. Одно из них – разудалая, в духе георгианства, застольная песнь «о пользе выпивки и кумара». Другое довольно-таки показательно, и я считаю необходимым привести его здесь целиком. Озаглавлено оно было «К незнакомке внутри».

Твои глаза волшебные ответят,

И поцелуй твой мудрый объяснит,

Как может сполох, что внутри горит,

Зажечь края – и вот уж пламень светит?

Ты деве поцелуй дала – и вот

От уст твоих уж юноша идет,

И дочь твоя, к нему прижавшись телом,

Ему приносит плод любви неспелый.

И тем – его сломает невзначай,

Преобразиться даст ему желанье,

И на заре двоякое созданье

Опять тебе как женщину встречать.

Я не знаю, является ли тема этого стихотворения результатом личного опыта или просто упражнением словесных образов. Тем не менее этот набросок позволяет достаточно глубоко заглянуть в душу написавшего, подтверждая половое расстройство барона, как я его понимаю. Мне потребовалось много времени, чтобы упорядочить то, что я знаю о его жизни. На самом деле все не столь примечательно, как может показаться на первый взгляд. Вся половая жизнь барона не так уж необычна, за исключением резких крайностей, и он, конечно, не одинок в своих причудах – психика любого индивида, сдается мне, не зажата в тиски одного пола, а сочетает как мужские, так и женские аспекты. Мы можем уважать свою мужественность, но это не мешает женственности в нас время от времени прорывать барьеры, слава Богу. Существенно больший недостаток, когда этого не происходит.

Также и другой момент, который у барона проявляется таким радикальным образом – осознание единства с женской частью своей психики, – представляется странным лишь при поверхностном взгляде. В сущности, подобное стоит признать вполне естественным и даже нормальным. Если во вполне мужском теле с чисто мужским ощущением пола живет женская душа (использую это слово для простоты и понятности рассуждений), все-таки это ощущение не может быть достаточно сильным, чтобы миновать преграды, которые всецело естественно препятствуют сближению с мужчиной. Инстинктивное тяготение к женщине остается, и даже если оно вопреки душе носит в себе женский элемент, все-таки «итоговое» чувство лишь кажется однополым. Базовым неизбежно остается желание кавалера к даме, которое в своем женском ощущении лишь прикрывается удобной маской.

В случае с бароном я вижу необычайно резкое преувеличение этого классического явления в манере, которую я часто наблюдал раньше, но никогда – в такой ярко выраженной форме. Доказательством верности моего утверждения является вопиющий случай с моей подругой, которая всегда выбирала в партнеры лесбиянок с сильно развитым «мужским» характером. Дело, похоже, в том, что девиантная психика ищет себе в партнеры столь же девиантную психику… противоположного пола. Я получил явное разрешение от одной из дам сказать, что у нее никогда в ее очень богатой жизни не было никаких отношений с мужчинами, кроме случая с бароном.

Можно заподозрить, что это явление, когда мужчина избегает женщины, внезапно выражающей чувства к тому или иному мужчине, является реакцией на подавленные женские чувства, которые дремлют в нем, или что она реагирует на женскую природу в мужчине. Эти явления, вероятно, шагают рука об руку. Забавно, но тут вспоминается мне старая басня Платона о трех полах – она выставляет эти перверсии в совершенно новом свете.

Для среднестатистического гражданина любовь между мужчиной и женщиной – самая банальная вещь в мире. Но при тщательном рассмотрении все становится непомерно сложным. Например, мужчина, который чувствует себя женщиной, любит женщину. Или женщина с мужским характером все же любит мужчину. Но все эти выверты в конечном счете разрешаются в совершенно естественных, нормальных чувствах обоих полов, какие звучат в каждом из них. Взаимные чувства переживаются как нормальные и лишь слегка испорчены намеком на инверсию.

По всем этим причинам записки барона Езуса предлагают мне редчайший материал для изучения психологии полов. Они не представляют особого интереса, за исключением некоторых мест, выходящих за края мужского и женского начал его души, показывающих, как раздвинул он эти границы – и на что мы, люди, в целом способны. Почти все эти записи сделаны ближе к концу гроссбуха, и сделаны они как мужской, так и женской рукой. Их я свожу здесь вместе – это необходимая мера по отделению зерен от плевел, ибо изначальный материал разрознен и плохо организован.

Стоит подчеркнуть, что вся последняя часть этих заметок обладает фантастической силой и художественной образностью, рожденной этим странным конфликтом полярных половых инстинктов. Эти отрывки создают впечатление, что барон фон Фридель – совсем не тот человек, которого я знал, почти дилетант в вопросах отношений; обладая тонкими чувствами и впечатляющей проницательностью, он все же оказался, похоже, неспособен перешагнуть эти последние психические границы.

Страница 884, почерк барона:

Теперь, когда наступил вечер, по земле бегали серые сухопутные крабы. Они бежали бесконечным потоком, как будто ожила сама земная твердь. Резвые твари кишели повсюду. Они были всех размеров: малыши, не больше моего ногтя, и крупные, с мясистыми лапами, крошечные и размером с блюдо, так их было много. Один могучий зверь был столь огромен и силен, что еле ползал. Там были крабы-пауки, дюжие и косматые, с глазами на длинных омматофорах, и ядовитые щетинистые крабы с узкими клешнями, напоминавшими щипцы. Всюду вокруг меня земля была изрыта, и из ям поднимались все новые и новые чудовища. Я даже не смог проехать на лошади – пришлось вести кобылу за поводья, пока она боязливо высматривала, где можно наступать.

А они все прибывали и прибывали, откуда-то из-под земли, и все направлялись в одну сторону: на запад, навстречу заходящему солнцу, не отклоняясь ни вправо, ни влево. Прямо, как военные на марше, все дальше и дальше вдаль.

Мне прекрасно известна причина их оживления. Где-то в западной стороне покоился труп, терзаемый стервятниками под вечер, – да, так оно и было! Они бежали на кладбище бедняков в Сан-Игнасио. Сегодня днем хоронили трех пеонов[37], умерших от лихорадки. Я видел их все еще недавно – они пили и шумели у испанского ресторана. Но уже завтра, до восхода солнца, от них останутся лишь гладкие кости на взрыхленной земле. Остальное порвут на миллионы кусочков и запихнут себе в желудки эти чертовы сухопутные крабы.

О, какие они уродливые! Ни один индеец не потревожит этих нечистых созданий, которые грабят их кладбища. Только негр ест их, варит в своем отвратительном супе или хватает, отрывает когти и высасывает плоть, прежде чем выбросить ее обратно. Остальные бросаются к изуродованному собрату и жрут его живьем. Не остается и самого маленького кусочка. Тот треск, с которым раскалывается его броня…

Я знаю, что эта женщина похожа на огромного отвратительного краба. Неужели я тогда уже труп, который она обоняет, выкапывает и пожирает до гладких костей? О да. Она должна обладать моей плотью, чтобы жить. Но ты увидишь – я не позволю себя сожрать! Я переверну тебя, отломаю когти и, подобно негру, высосу все живое.

Страница 896, почерк барона:

В Буэнос-Айресе я однажды был в Королевском театре. Мы сидели наверху в ложе, Уолтер Геллиг, две девицы и я. Мы пили шампанское, шумели и срывали представление – едва ли бросили хоть один взгляд на сцену, разве что затем, чтобы выкрикнуть какое-нибудь дерзкое слово или оскорбление. Нам было весело.

Полувьетнамку-полуфранцуженку на сцене звали Уитли, и это была подруга наших спутниц. Мы выпили за нее, пожелали рождения близняшек и поздравили с днем рождения. Толпа внизу кричала, чтобы мы заткнулись. К тому времени, когда Уитли закончила свое выступление и в гневе побежала к нам, Геллиг был так пьян, что не стоял на ногах. Служка отнес его на закорках вниз, и девицы свезли его домой в экипаже.

Я остался и пил в одиночестве. На сцену вышли трое парней-янки. Тупые, уродливые мужланы из Бауэри взялись орать какую-то плебейскую песню. Зрители шипели на них и всячески освистывали, кричали, чтобы катились ко всем чертям, но парни, на диво стойкие, остались еще на номер. На этот раз они больше не пели, а танцевали, отстукивая башмаками матросскую джигу в бешеном темпе. Я заглянул в программу, чтобы узнать, кто они такие. Они значились там как «Трио Диксонов».

Когда я снова посмотрел на сцену, то Диксонов там больше не было. Я увидел только шесть ног, в диком темпе отбивающих такт, семенящих, стучащих друг о друга, ломающих половицы. Шесть ног, шесть сильных ног в черных брюках.

Занавес опустился, и публика стала аплодировать. Люди ничего не заметили и теперь ничего не видели, когда – одна за другой – к рампе подошли шесть ног, отвешивая поклоны. Шесть ног трех Диксонов.

Кто украл у них туловища? Нет, не так – наверное, нужны были ноги, а не их тела. Тела никуда не годились – безобразные головы, впалые груди, узкие плечи и обезьяньи руки, – кому такая третьесортица нужна? Но эти шесть ног – мускулистые, стройные, сильные, – о да, они чего-то да стоят!

Мой отель находился на 25-й улице Сан-Де-Майо. В нелюдном казино по соседству все еще было шумно. Я вошел туда. На сцене были три женщины, в программе говорилось, что это трио «Грациэллы» – дико скучные блондинки в длинных синих бархатных платьях с разрезами по бокам. Они спели свою песню, а затем, в припев, высоко подняли свои платья в воздух и затанцевали. Они не носили нижних юбок. Их ноги были затянуты в высокие черные чулки. Стройные, крепкие, сильные ноги – я сразу же понял, что они принадлежали трем Диксонам. Внезапно я почувствовал сильный страх, поняв, что у меня тоже что-нибудь украдут. Не только мои ноги – все! Но это чувство длилось всего мгновение, а в следующий миг я уже смеялся над абсурдной мыслью. Мне вдруг пришло в голову: что, если Диксоны застраховали себя против кражи? Наверное, эти три женщины дали им свои костлявые ноги заправских проституток, а сами щеголяют теперь прекрасными диксоновскими ходилками. Но как же Диксонам доказать, что их обокрали? Страховое общество, конечно, откажется уплатить им, и тогда дело дойдет до суда. Я вернулся в отель и набросал письмо Диксонам, предлагая свои услуги в качестве свидетеля.

Страница 914, женский почерк:

Усталая, я еду куда-то вечером, всегда – по какому-нибудь полю или лесу. Там есть стена, длинная серая стена с высокими деревьями за ней. За этой стеной находится большой сад. Иногда стена ломается на короткое время. Если я захочу, то смогу заглянуть в пробоину и узнать, что там за ней.

Дорога утекает вдаль, гладкая, бесконечная. Теперь там есть луг. Густой кустарник окутан сном, лебеди поют в темных прудах, когда наступает ночь. И ни звука, ни малейшей доли эха вокруг.

Когда я подъеду к воротам, то соскользну с седла, поцелую в нос своего серого коня и слегка постучу кнутом по тяжелому железу. Я знаю, что они откроются – медленно, легко, без скрежета петель. Они откроются сами по себе, эти могучие врата, и примут меня в лоно великого сада, сада моих желаний.

Там, вдалеке, среди платанов бродит красивая женщина. Там, куда она идет, ее шаги звенят, как колокольчики на ветру. Когда она дышит, ее дыхание сияет, как серебристый туман. Когда она смеется, соловьи забывают свою песню. Когда она говорит, жемчужины капают с ее губ.

– Мальчик, – говорит она мне. – Мой дорогой мальчик. – И я так счастлива, что моя девочка зовет меня своим мальчиком. Никакие слова не могут описать то, что я чувствую, когда она берет мои руки и целует их. Покой кроется в глазах этой прекрасной женщины, и ее поцелуи наполняют меня умиротворенностью… Скоро, скоро приду я к тем вратам…

Я никогда не нахожу проем – только проломы в стене, да и те загорожены кованой решеткой. Но я могу заглянуть в таинственный сад, если захочу. Там только густые кусты, темные пруды и длинная, широкая дорога, которая никогда не кончается. Вот стена, серая протяжная стена с высокими деревьями, возвышающимися над ней.

Усталая, я еду вечером по полям и лесам – куда-то.

Страница 919, почерк барона:

Я очень хорошо знаю, что это шутка, и я бы от души посмеялся над ней, если бы это случилось с кем-то другим. Но я все еще не могу прийти в себя, и не приду ни сегодня, ни через десять лет. Если я снова увижу баронессу или шутника, который подал ей такую идею, клянусь, стегану хлыстом для верховой езды по их наглым лицам.

Баронесса Изабо Примавези определенно не была святой! Она переспала с польским скрипачом и мистером фон Штачингом. Я полагаю, что у нее тоже была любовная связь со своим шофером и бог знает с кем еще.

В тот раз я заигрывал с ней при дворе – ну да, я хотел заполучить ее, потому что она была красивой женщиной, и к тому же очень популярной. Сил на нее я положил немерено – куда больше, чем на иных претенденток.

Наконец во время бала в казино дело наладилось. Мы сидели в нише, и я заговорил с ней со всем красноречием. Сначала она побледнела, а потом покраснела от моих пылких слов. Ее уши и лоб залились ярко-красным. Она не протянула мне руку, когда встала, но сказала: «Придите ко мне в замок сегодня ночью в три часа. Вы увидите свет в одном окне, влезете в него». И она быстро умчалась танцевать кадриль с финским художником.

Ночью я перелез через решетку сада и побежал к замку. Я сейчас же увидел окно, в котором мерцал свет сквозь закрытые ставни. Я взял лестницу, забытую у стены, быстро влез по ней и тихо постучал в окно. Но никто не ответил мне. Я постучал еще раз. Потом я осторожно приоткрыл окно, раздвинул ставни и вошел в комнату.

Моим глазам предстала роскошная спальня графини Изабо. На софе лежало желтое шелковое платье, которое на ней было вечером. Где же она сама? Я тихо позвал ее по имени – и ответа не получил. Завидев, что за пологом горит свеча, я прошел туда и заглянул за него, и там… там стояла широкая, низкая, пышная кровать графини – совершенно пустая. А к ножке той кровати был привязан старый тощий козел, который таращил на меня глаза. Он поднялся на задние ноги и громко заблеял при виде меня.

Не помню, как я оделся. Лестницы у окна больше не было, и я должен был спрыгнуть вниз. Быть может, это мое воображение, но мне показалось, что я слышал два смеющихся голоса, когда бежал через сад.

Рано утром следующего дня я отправился выяснять отношения. По счастливейшему совпадению я наткнулся в пути на самого Руаля Амундсена и вместо дрязг отправился с ним покорять Северный полюс.

О нет, это была не просто шутка, это было трусливое, презренное оскорбление, как если бы кто-то плюнул мне в лицо. В то время я этого не осознавал, даже чувствовал себя виноватым. Я чувствовал себя больным, уязвленным в своей гордости – вот и все…

Но теперь я смотрю на это иначе. Если бы она взяла козу, то это было бы шуткой. Это была бы дерзкая, обидная шутка, но все еще немного остроумная – глупо отрицать. Так показалось бы, что она оставила мне следующее послание: «Глупый, самоуверенный юнец, хочешь покорить графиню Изабо? Ту, которая выбирает мужчин по собственному желанию и разумению? Увы, мой дорогой, проходи и утешься со старой тощей козой, ибо она как раз по тебе!»

Но она выставила мне козла. Умышленно, бьюсь об заклад! О, никогда еще мужчина не был поруган так неслыханно!

Страница 940, почерк барона:

У Кохфиша, моего распорядителя, завелся глист. Он носится с ним уже много лет и порой становится тревожным и раздражительным. Но если закрыть на это глаза, этот тип счастлив, как никто другой. Он такой простой парень. Да, бывают и у него плохие деньки – нелегко идти по жизни, когда тебя мучает паразит. Но глиста все же можно уморить у себя в кишках, а силы, способной изгнать паразита, живущего во мне, нет и не предвидится!

Прежде я чувствовал себя актером на сцене. Я ходил по сцене, был рад или печален, согласно роли; я играл довольно сносно. Потом я вдруг исчезал, сникал в забвение, падал в тот самый секретный театральный люк, и вместо меня на сцену выпускали женщину. И не было ни предупреждения, ни подсказки – меня убирали, а она оставалась. Неизвестно, что она вытворяла, пока я был под сценой – в крепком сне. Снова пробуждаясь, я находил себя стоящим на сцене, а леди пропадала. Кто она – эта нерожденная сестра, намеренная в меня вторгнуться? Не ведаю, но известно мне следующее.

Помню один случай в Монтерее, штат Коахила, на арене в амфитеатре. Всюду стояли сиденья – простые длинные перекладины. Люди на них кричали и плевались, толстый и потный начальник полиции сидел в своей ложе. Его пальцы были унизаны бриллиантовыми кольцами. Индийские солдаты патрулировали этот район.

Мексиканцы, индейцы и испанцы вместе с несколькими мулатами и китайцами сидели на солнце, с одной стороны амфитеатра. Прибывшие колонисты, немцы и французы, сидели в верхней ложе в тени. Там не было англичан. Они не пришли на корриду.

Но громче всех кричали янки, так называемые джентльмены, железнодорожники, шахтеры, механики и инженеры. Все они были грубыми и пьяными.

Рядом с ложей начальника полиции в середине затененной стороны сидели девять высоких обесцвеченных блондинок из пансиона мадам Бейкер. Ни один кучер не клюнул бы на них в Гэлвистоне или в Новом Орлеане, но тут мексиканцы прямо-таки дрались за их внимание, соря напропалую деньгами и драгоценными камнями.

Пробило четыре, шоу должно было начаться час назад. Мексиканцы мирно ждали, раздевая глазами дам мадам Бейкер. Они наслаждались этими свободными часами и видом этих похотливых дамочек. Но американцы теряли терпение, крича все громче и громче:

– Выведите женщин! Приведите этих проклятых женщин!

– Они все еще наводят марафет? – крикнул один из них.

– Пусть эти хрюшки выходят пастись голыми! – взвыл высокий тучный тип.

«Солнечная сторона» амфитеатра поддержала его восторженным воплем:

– Да, пусть являются в чем мать родила!

На арене показалась квадрилья[38]. Впереди шла Консуэло да-Лариос-и-Бобадилья в огненно-красном костюме, с раскрашенными губами, с густым слоем синеватой пудры на лице. Она был туго затянута в корсет, и тучные груди чуть ли не подпирали ей подбородок. За ней шли четыре толстые и две тощие женщины, все в узких штанишках – они изображали бандерильеро; грубое впечатление производили их ноги, слишком короткие у одних и очень уж длинные и тощие, как палки, у других. За ними следовали еще три женщины верхом на старых клячах – это пикадоры, у них в руках пики.

Народ ликовал и аплодировал. Сыпался целый град двусмысленностей, отвратных острот. Лишь одна из девиц мадам Бейкер невольно поджала губы – понимала, что вот-вот начнется, и, верно, сочувствовала. Матрона, игравшая альгвасила[39], в черном плаще, несла ключи. Это была одна из самых страшных шлюх в городе: толстая и жирная, напоминающая откормленного мула, который весь расплылся. Она отперла ворота, и юный бычок, скорее даже теленок, спотыкливо выбежал на арену. У него не было никакого желания хоть с кем-то биться; он жалобно мычал и явно хотел повернуть обратно. В ужасе он плотно прижался к доскам. Индеец взялся тыкать в него палкой сквозь прорехи, пытаясь разозлить его, дать ему запал.

Женщина подошла, помахала красным плащом перед его глазами, закричала, силясь возбудить быка, в результате чего тот развернулся и сильно ударил своей глупой головой о трясущиеся ворота. Консуэло, прославленная матадорша, набралась храбрости и потянула животное за хвост – точно так же, как она дергала за усы своих клиентов.

Мексиканцы скандировали:

– Позор! Бык труслив! Баба труслива!

Пьяный в дым янки раз за разом повторял:

– Крови! Крови!

Одна из леди-пикадоров попыталась подогнать свою клячу к быку. Она проделала в ее боках глубокие порезы своими длинными заостренными шпорами, но кобыла не думала двигаться с места. Другие женщины осыпали ударами толстых дубин слабые ноги кляч и тянули их за поводья к быку; они также лупили и быка, пытаясь заставить его развернуться и напасть. И вот он оборотился; встал мордой к морде кобылы. Один мычал, другая ржала – эти звуки из них выбивали удары; никто не думал нападать друг на друга.

Бандерильеро принялись метать дротики. Они обежали быка по кругу, оставляя в его шее, спине, везде, куда только доставали, стальные снаряды. Бык безвольно стоял, ничему не противясь и дрожа от ужаса.

– Бык – трус! Бабы – дрянь! – горланили мексиканцы.

– Крови! Крови! – ревел янки.

Кляч согнали в сторону. Консуэло да Лариос-и-Бобадилья потянулась к своему мечу. Она отдала честь, изготовилась и ткнула быка в бок. «Солнечная сторона» неистовствовала: удар должен быть нанесен между рогами, через шею – в сердце, чтобы бык упал на колени! И она ударила его снова – в морду. Кровь хлестнула на песок. Бедный зверь мычал и весь трясся. Толпа ревела во всеобщем гневе, в одну непомерную глотку; она угрожала выйти на арену и решить дело сама. Пьяный янки заглушил ее всю своим ревом:

– Это верно! Это хорошо! Кровь! Кровь!

Начальник полиции выстрелил из револьвера в воздух, чтобы навести порядок.

– Уймись! – крикнул он. – В этом-то вся шутка! Эти бабы и бык – они друг дружки достойны! – И «солнечная сторона» засмеялась, одобряя его утверждение.

Женщина ударила быка мечом шесть, восемь, десять раз; она вонзила свой меч в его тело. Как только меч ударился о кость, лезвие согнулось и вырвалось из ее руки. Женщина закричала; животное задрожало и замычало. Но теперь толпа поняла великолепную шутку – и зеваки смеялись, сгибаясь пополам от смеха.

Пикадорши, худая и толстая, не могли не улучить момент. Они слезли с кобыл, из-за поясов повыхватывали оружие и, размахивая им, помчались к раненому быку. Все они набросились на зверя, больше не целясь, просто резали, рубили, кололи. Пена выступила на их накрашенных алым губах, темная кровь брызгала на золотистые локоны и усыпавшие их серебряные блестки.

Бык просто стоял неподвижно, извергая кровь из сотни ран. Они тянули его за хвост, подбивали ноги под туловище. Тощая ударила своим кинжалом, сверху, снизу, в оба глаза. Животное было мертво, но эти женщины убили его снова. Стоя на коленях, лежа над тушей, они кромсали ее на куски.

Мексиканцы взревели, чуть не лопаясь от смеха. Такая шутка, такая великолепная шутка! Начальник полиции гордо восседал в своей величественной ложе, потирая мясистые руки о живот, поигрывая бриллиантами на жилете. Затем он подал сигнал к музыке – трубы грянули, и на арену, спотыкаясь, вышел новый теленок!

Именно тогда я увидел, как мадам Бейкер встала со своего места, перегнулась через перегородку, с легким поклоном вошла в соседнюю ложу, подошла к начальнику полиции и ударила его, ударила кулаком прямо в середину лица. Толстяк отшатнулся, кровь тут же закапала на его большие пышные усы. Все видели удар; в одно мгновение стало тихо, как если бы виртуоз-дирижер остановил свой оркестр в разгар дичайшего темпоритма. В этой внезапной тишине мадам Бейкер швырнула ему в лицо перчатку.

– Сын шлюхи! – выпалила она.

Колонисты ухмыльнулись в своих ложах; они полностью понимали юмор ситуации. Мадам Бейкер, содержательница борделя, залепляет начальнику полиции, представителю правительства, блюстителю закона и морали, да еще и называет его в лицо сыном шлюхи.

Но «солнечная сторона» восприняла все иначе. Амфитеатр вот-вот грозил стать полноценным театром военных действий. Пути назад не было, с таким-то вызовом никакое примирение невозможно – либо он, либо она, и пусть решит сильнейший. У шефа полиции немало сил – сотни оскотевших индейцев с заряженными винтовками в руках; но и мадам Бейкер не боялась – здесь и она представляла силу. У нее в друзьях ходил сам губернатор, и отребью на «солнечной стороне» не дозволено было касаться ее женщин.

Толпа притихла, уставившись в ложу, – беспомощная, нерешительная. Они ждали, затаив дыхание, озадаченные. Какую сторону они должны выбрать? Они ненавидели шефа полиции и его банду вымогателей, но почти так же сильно не выносили чужаков. Тут весы могли качнуться в любую сторону – так за какую из них пролить кровь?

Тут мадам Бейкер прошла к ограде арены. Было очевидно, что она повела себя очень импульсивно, не подумав, и теперь только до нее дошло, что ситуация – пан или пропал. Она была всего лишь старой проституткой, продававшей теперь других проституток, но в той же степени она являлась лихой уроженкой Техаса и глубоко презирала этих метисов, надменных неотесанных дикарей, их бриллианты и их налоги на ее ремесло.

– Люди, – воскликнула она, – жители Монтерея! Вас обманули! Это был не бой быков – это была бойня! Они украли у вас ваши деньги! Вытащите женщин с арены, верните свое серебро обратно в кошельки.

Однажды я слышал, как генерал Бут выступал в Хрустальном дворце. Я знаю, как этот великий человек мог покорять массы, но его влияние не шло ни в какое сравнение с влиянием мадам Бейкер на женском бое быков в Монтерее, что в Коахиле. Она сорвала намордник с толпы, развязала языки дьяволам, подстегнула зверя в каждом из них.

– Нас обманывают! Обирают! – завыл этот совокупный пробужденный зверь.

Поднялся вой, все вскочили со скамеек, срывая доски. Тут и там начали бить солдат, выхватили оружие; из карманов тут и там выпрыгивали револьверы и стилеты. Тореадоры, сбившись на арене в кучку, распахнули ворота и с криком бросились с арены, предоставляя ее «солнечной стороне». Колонисты встали с мест, спасаясь к выходам из лож. С ними и шеф полиции попытался увильнуть, но не успел он проделать и двух шагов, как в спину ему прилетела пуля.

Там, где раньше играла музыка, насмерть схватились люди. Бои вскоре захлестнули весь стадион и даже загоны для быков. Винтовки Браунинга вслепую стреляли в пыль, а длинные мачете рубили безобидных зрителей. «Солнечная сторона» с криками и воплями помчалась по песку и заполонила арену. Революция!

Мадам Бейкер гнала своих женщин вперед. Она несла маленькую Мод Байрон – та упала в обморок и висела у нее на руках как мешок. Она больше не произнесла ни слова, спускаясь по лестнице. Люди расступались перед ней.

И вот тогда-то я и покинул сцену своей жизни, исчез в люке, и женщина заняла мое место, украла мое тело. Это случилось, когда мадам Бейкер обратилась к толпе от барьера. В то время мне было хорошо, как будто я растворился, как будто все мое «я» распалось, и ничего не осталось от человека, который смеялся над грубой сценой, разыгрывающейся внизу, на песке. Я дрожал, боялся и хотел улизнуть, но не мог оторвать взгляда от этой сильной женщины. Я хотел, чтобы она тоже взяла меня, понесла на руках, как несла Мод Байрон. У меня было одно горячее желание – лежать там, как бедная маленькая девочка, прижавшись к сильной груди этой великой женщины. Я, возможно, мог бы стать ей… стать великой женщиной…

Страница 972, почерк барона:

Когда я вспоминаю минувшее – это я прожил свою жизнь, я, барон Езус Мария фон Фридель, лейтенант кавалерийского полка и бродяга с большой дороги. Никто иной. Лишь на короткие промежутки меня обуревало чуждое существо, изгоняло меня, отнимая тело и мозг, овладевая мною. Оно выбрасывало меня из меня самого – это хуже. Как это смешно, но по-другому и не скажешь. Но я всегда возвращаюсь, всегда возвращаюсь, беру себя в руки. Десяток или дюжину раз, не более, эта женщина врывалась в мою жизнь. По большей части лишь на короткое время, на несколько дней, на несколько часов только, раза два на неделю, а потом в течение пяти месяцев, когда она (вовсе не я!) прислуживала у графини Мелани.

Как все это было в моем детстве, я не знаю. Знаю только, что всегда был ребенком, и никогда – мальчиком или девочкой. Так продолжалось до тех пор, пока дядя не увез меня от тетушек. Наверное, до этого поворотного момента в моей жизни я ничего не испытывал – ни в том направлении, ни в другом. Я был чем-то средним и свою молодость, проведенную в замке Айблинг, я называю нейтральной полосой жизни.

Уж не влияет ли на меня этот разрушающийся замок с его сонными рощами? Гуляя в них, я не был ни мужчиной, ни женщиной… а может, был и первым, и вторым – и спал наяву. После тех прогулок, долгих двадцать лет, я был мужчиной, который лишь изредка уступал бразды женщине. Но я всегда был чем-то одним: или мужчиной, или женщиной. Ныне же, когда я снова поселился в замке, все как будто смешалось: я мужчина и женщина одновременно. Вот я сижу в высоких сапогах, курю трубку и пишу в гроссбухе угловатым, лишенным изящества почерком. Я только что возвратился с утренней охоты – спускал на зайцев борзых псов.

Но вот я перелистываю две страницы назад – и оказывается, что вчера я писал в это же время несвойственным мне женским почерком. Я сидел у окна в женском платье, в ногах у меня лежала лютня, под аккомпанемент которой я пел. По-видимому, я музыкален, когда становлюсь женщиной, – здесь записана песенка, которую я сочинил, переложил на музыку и пел: «Мечтая о буковой роще». Мечты о буковой роще! Тошнота берет от одного названия – что уж говорить о музыке. Боже милостивый, как я ненавижу эту сентиментальную бабу! Если бы только был способ изгнать этого ненавистного паразитического глиста души!

Страница 980, почерк барона:

Вчера вечером был в деревне. У Кохфиша имелось какое-то дело к егерю, так что он просил меня лично заехать к Боллигу, нашему мяснику, и заменить у него то дурное мясо, которое он нам присылал на прошлой неделе, на съедобное.

Я отправился верхом. Был вечер, и на место я прибыл в самую темень. Когда я позвал Боллига по имени, в дверях никто не появился. Я крикнул еще раз; в окно высунул рыло хряк. Я спрыгнул с лошади, отворил дверь и вошел в лавку. Там никого не было, ни одного живого существа, за исключением той огромной зверюги. Отойдя от окна, хряк встал за прилавком и закинул на него передние копыта. Я засмеялся, и хряк рыкнул на меня. Затем, чтобы лучше видеть, я взял спичку и зажег газовую лампу. Я мог видеть очень хорошо – и я увидел…

На хряке был фартук, а за поясом висел тесак. Он привалился на стойку и хмыкнул. У меня было такое чувство, что он спрашивал меня, чего я хочу. Я снова рассмеялся. Мне понравилась эта остроумная выходка мясника – так хорошо выдрессировать свина, чтобы тот мог подменять его. Однако я все-таки хотел видеть именно человека, чтобы сообщить о цели моего визита, и потому крикнул:

– Боллиг! Боллиг!

Мой голос эхом разнесся по тихому дому. Никто не ответил, и лишь хряк, довольный собой, хрюкнул. Он вышел из-за прилавка и подступил ко мне на задних лапах. Я обернулся – на крепких стальных крюках висели человеческие туши, четыре половинки двух тел. Они висели там, прямо как свиные, с опущенными головами, бледные и бескровные, и я сразу узнал их. Две половинки принадлежали толстяку Боллигу, а две другие – его жене…

Хряк достал из-за пояса тесак, вытер его о кожаный фартук и снова хрюкнул. Затем он спросил – да, я понял его речь! – желаю я ребрышки, вырезку или плечо? Отрезав большой шмат, он бросил его на весы, взял плотную белую бумагу, завернул в нее мясо, дал мне. Без дара речи взял я эту страшную подачку и выбежал за дверь. Хряк проводил меня, отвесил глубокий поклон. Он прохрюкал, что я останусь доволен покупкой, что у него – товар наивысшего качества, а пока – он остается моим покорным слугой и надеется вскоре увидеть меня снова…

Моя лошадь исчезла. Мне пришлось возвращаться в замок пешком. Я держал пакет в руке, испытывая отвращение от того, как пальцы проваливаются в размякшую упаковку. Нет, нет, хватит это терпеть. Я забросил сверток как можно дальше в лес. Когда я вернулся в замок, уже давно наступила ночь. Пошел в спальню, вымыл руки, бросился на кровать.

И вдруг, не знаю, как это случилось, я оказался в дверях кухни. Слуги сновали мимо меня, никто меня не видел. Кохфиш шел мимо, и я окликнул его, но он не услышал. Пройдя к очагу, он заговорил с дамой, стоявшей там. На сковороде жарилось филе. Дама крикнула кухарке, чтобы та принесла сливки для соуса. И этой дамой был… я.

Страница 982, женский почерк:

Нет, мой дорогой герр, леди, стоявшая там, была я! Точно так же, как это я сижу здесь и пишу. Я не имею к вам ни малейшего отношения. Природа устроила какую-то шутку и заключила нас двоих вместе в одном теле. Я не претендую на это тело, когда и если оно принадлежит вам, но я прошу, чтобы вы уважали меня, когда я живу в нем.

В следующий раз, когда вы будете стоять в дверях кухни, как вчера вечером, и тайно шпионить за мной, будьте внимательнее и осторожнее. Поймите, что это я, а не вы! Вы меня видели, все видели меня, все пожимали мне руку и чувствовали меня, но я не видела вас, и никто другой не мог видеть или чувствовать. Кем вы были тогда? Меньше, чем тенью моего отражения в зеркале. Вы всегда здесь, когда нет меня, а когда я все-таки прихожу, вы меня притесняете, изгоняете, предаете чистке все последние воспоминания обо мне. Да, дорогой барон, все это не очень похоже на отношение добропорядочного джентльмена к леди; вы отказываете мне в праве существования! Но теперь полностью осознаете, как мы близки.

Вы проиграли нашу маленькую партию из-за своего слепого гнева на меня, который бушует в каждой строке этого дневника. Мой дорогой герр, спешу сообщить, что это, без сомнения, и мой дневник тоже. Он как минимум наш общий. Вы твердите, что я лезу без спросу. Разве у меня нет равного права быть здесь? Да и потом – вы уходите, увядаете, превращаетесь в старое и усталое дерево, а я ощущаю в себе жизнь каждый миг. Поверьте, скоро я останусь здесь одна – хозяйка большого замка! И вас я исторгну точно так, как вы желаете исторгнуть меня. Мне не нравится писать в этой черной книге. Я делаю это сугубо для того – особенно сегодня, – чтобы вы поняли, что я была здесь, а вас не было. Только взгляните на это, мой бедный герр, я сижу здесь и пишу своей собственной рукой.

Страница 983, следующая, исписана почерком барона – толстым карандашом, особо крупными наклонными буквами:

Я, я, я здесь! Я сижу здесь! Я пишу это! Я хозяин в этом замке! Я пришлю врача, двух, трех, может быть, дюжину лучших врачей в Европе. Я болен, вот и все, а ты, баба, не более чем моя глупая болезнь! Они избавят меня от тебя, вот увидишь!

Написал три телеграммы, две в Берлин и одну – в Вену. Кохфиш уже доставляет их на почту. Да, у одного из этих джентльменов найдется время для меня и моих денег.

Страница 984, женский почерк:

Отлично, барон, еще! Ваши мальчишеские выпады, поверьте, я могу парировать.

Так, например, как я это сегодня сделала. Кохфиш доложил о приезде господина тайного советника главного врача, профессора доктора Мэка. Как это мне импонирует! Я заставила его ждать два часа, а потом наконец вышла. Я, сама болезнь, господин барон, по поводу которой вы хотели советоваться!

Он несколько растерялся.

– Я, признаться, думал… – начал он.

Я ответила предельно любезно:

– Вы думали, господин профессор, увидеть мужчину, не правда ли? Но ведь Езус Мария – это и женское, и мужское имя. И сегодня я именно Мария, а не Езус.

Тайный советник прочитал мне очень длинную лекцию о Венере-Урании; не было ни одной фразы, которую я бы уже не знала. Затем мы поговорили о вас, мой дорогой барон, и основательно занялись этим вопросом. Я наследую твои воспоминания, образ мышления, равно как и все остальное. Естественно, профессор принял меня за вас, дорогой герр, а вас он принял за гомосексуалиста, который жил в мужском теле и бегал в женской одежде. Я с радостью позволяю ему так думать. Я знаю, мой дорогой герр, насколько вы больны на самом деле. Это небольшой пустяк в ответ на то, что вы уже решили написать обо мне в этой книге. Слушайте очень внимательно, дорогой герр, если хотите войны – я поддержу вас в этом желании.

Страница 996, почерк барона:

Я все еще здесь? Неужели я получил от этой женщины милостивое разрешение еще немного побродить по этой грешной земле?

Я не боюсь смерти. Разве я уже не умирал сто раз и не возвращался к жизни снова? Но откуда мне знать, что этот раз – не последний? Другие люди умирают – и все уходит вместе с ними в землю. Легкие больше не дышат, сердце перестает биться, кровь перестает течь. Плоть, мышцы, ногти, кости – все рано или поздно сходит. Но моя плоть продолжает жить, моя кровь ревет, мое сердце бьется – только меня уж нет. Разве я не имею права тогда умереть? Умереть, как другие люди. Почему из всех людей именно я должен стать жертвой какого-то бреда, вызванного лихорадкой мозга?

Никакого чуда – и…

Та же страница, та же строка, женский почерк:

Вы ошибаетесь, чудеса еще бывают, и вы это прекрасно знаете, господин барон! И я помню, что вы сами пережили нечто подобное, будучи лейтенантом в Каринтии. Вы ехали верхом по большой дороге; между одним крестьянским домом и сараем стояло прекрасное, большое сливовое дерево. Вы оглядели сливы и сказали: «Ах, если бы они были зрелые!» Вы стали искать на ветвях зрелые плоды, но все они были зеленые и твердые – созревать им было еще месяц, не меньше. Но когда вы на следующее утро проезжали по той дороге, оказалось, плоды стали годными. Разве не чудо? Конечно, вы сейчас же нашли подходящее объяснение. Дом и сарай, между которыми росло сливовое дерево, сгорели в ту ночь; пламя не коснулось дерева, но вследствие страшной жары сливы созрели… возможно, но разве не остается все-таки чудо чудом, если даже его можно так или иначе объяснить?

И если мне – или вам – завтра утром придет в голову задуматься над тем, как все это случилось, как вы превратились в меня, то, скажите, господин барон, разве не останется эта метаморфоза истинным чудом, волшебством?

Страница 1002, почерк барона:

И… и… и ты называешь себя леди! Это уж слишком – ты просто…

Нет, я останусь вежливым. Ладно, ладно, ты забираешь все, что я есть и что у меня есть. Ты точно знаешь, как я страдаю, хочешь увидеть, как я схожу с ума. И все же, прежде чем я… прежде чем я уйду, я должен кое-что спросить. Будь я проклят за то, что спрашиваю. Нет другого места, где я мог бы убежать от тебя. Я спрашиваю, ты слышишь меня; я прошу тебя только об одном. Оставь мне что-нибудь, во что не будешь вмешиваться.

Ты, безусловно, должна блюсти ко мне некоторый пиетет, ведь я дал тебе все. Просто оставь мне – это ведь мелочь, – оставь мне эти страницы. Не пиши здесь больше. Позволь мне хотя бы здесь оставаться самим собой.

Барон Езус Мария фон Фридель.

Страница 1003, женский почерк:

Мой дорогой барон!

На самом деле я вовсе не в долгу перед вами. Я здесь вместо вас, а не посредством вас. Мне не за что быть благодарной. Только из сострадания к вам, мой бедный ужасный родитель, я обещаю не писать больше в нашем, а вовсе не в твоем дневнике. Уразумейте, что это обещание действует до тех пор, пока вы не спровоцируете меня своим поведением на некоторые замечания и ремарки.

С искренними комплиментами – Мария, баронесса фон Фридель.

Страница 1008, почерк барона:

Я осмотрел все комнаты в замке. Я узнаю все свои комнаты, но где она живет, никак не пойму. У нее, безусловно, преимущество передо мной, потому что она может помнить все, что происходит, когда она – это я, но я не могу вспомнить ничего или почти ничего из того, что происходит, когда я – это она.

Ее комнаты находятся в задней части дома, рядом с лесом. Она также перенесла туда рояль. Их там три – гостиная, спальня и гардеробная. Я открыл комод и шкаф в ее спальне. Они были полны женской одежды и других женских вещей. Внезапно дверь открылась, и вошла молодая горничная, которую я никогда раньше не видел.

– Могу я поцеловать вашу руку, милостивая леди баронесса? – спросила она. – Вам помочь переодеться?

Я махнул ей, чтобы она уходила. У меня есть горничная, когда я – это она! И все слуги называют меня баронессой, когда я перехожу в эти комнаты! Я открыл ее письменный стол – по-видимому, она очень организованна. Все квитанции лежат в красивых маленьких конвертах. На столе – листок бумаги с написанными на нем заметками: Заказать сосновое мыло «Крем Симон»[40]! И эльзасскую воду! А под ними – следующие слова: Во что бы то ни стало сшейте черное платье, когда он наконец…

Когда он, наконец, что? Очевидно, когда я, наконец, полностью исчезну! Тогда она наденет черное – и будет в трауре! Как трогательно!

Я выбежал из ее комнат. У меня вдруг возникло ощущение, что я снова преображусь, если останусь там еще на секунду. Я закрыл дверь; выдохнул с облегчением, убедившись, что я все еще в себе.

Я поднялся в комнату тети Кристины. Она была старшей из трех моих теток, притом прожила намного дольше остальных. Я вошел в ее комнату. Не был тут с тех самых пор, как вернулся в замок Айблинг. Шторы были задернуты, солнечный свет еле-еле пробивался сквозь них. Пыль толстым слоем крыла все вокруг. От декоративных покрывал на стульях и диванах исходил слабый аромат лаванды.

На столе под стеклянным колпаком стояло чучело мопса. Это был Тутти, я узнал его, хоть чучело и было сделано очень скверно. Тутти был любимчиком тети – отвратительный злобный недопесок, ненавистная тварь, отравившая мне детство. Он всегда рычал на меня и таращился злобными глазками: я боялся зайти в комнату, если мопс в ней сидел, боялся чуть ли не до смерти. И вот теперь эта комната безраздельно принадлежит ему, набивному Тутти в стеклянном плену, а я так нагло вторгся. Он уставился на меня своими огромными желтыми глазами с той же глупой, ядовитой ненавистью прежних времен. Я никогда не делал ничего, что могло бы разозлить этого жирного пса, но его стеклянные глаза все еще говорили: «Я никогда тебя не прощу».

И я испугался. Я снова испугался это толстое, скверно набитое чучело, эту мертвую собачонку с остекленевшим взглядом, которая всегда ненавидела меня и все еще ненавидит. Я не мог встретиться с ним глазами. Я снова повернулся к окну… там стояла она. Сдвинув занавески, она распахнула ставни настежь.

– Фэнни! – крикнула она во двор внизу. – Фэнни! Немедленно поднимись сюда и убери эту комнату. Ужас, как здесь все запылилось!

Затем она исчезла. Я снова стоял у стола, но оно было распахнуто настежь. Вскоре вошла Фэнни, неся метлу. Я стыдливо прошмыгнул мимо нее.

Страница 1012, почерк барона:

Я сижу за своим письменным столом. Газета лежит передо мной. Она датирована шестнадцатым сентября, но мой личный календарь оставлен на пятом августа. Целых шесть недель выпадения из мира! Меня здесь вообще не было. Я всего лишь гость в этом мире и в этом замке, который теперь принадлежит ей.

Но я не уйду мирно, не сдам замок без боя. Если я уже проиграл, только в бою у меня остается шанс на реванш. Да будет так!

Позже. Побывал в ее комнатах. Выбросил все ее платья и вещи. Кохфиш строит огромный погребальный костер во внутреннем дворе. Я вынул все из ее ящиков и комодов, вытряхнул весь скарб, что ей принадлежит, свалил во дворе и сам, лично, разжег костер.

Кохфиш стоял рядом, по его щеке скатилась слеза; не знаю, может быть, причиной был дым. У него что-то было на сердце, и я прямо спросил его, в чем дело.

– Это правда, барон? – спросил он. – Это действительно так? Вы вернулись к нам навсегда? – Он протянул руку, и я пожал ее, будто обещая что-то.

О небеса, если бы только я мог сдержать такое обещание! Я отпустил горничную леди. Попросил Кохфиша вручить ей счет за полтора года, если она немедленно уйдет. Завтра я отправлюсь в путешествие. Мне не нравится проклятая бабская аура этого места.

Страница 1013, женский почерк:

Вы не уедете, господин барон! Но уеду я, пусть даже и в вашем мужском костюме. Я уеду в Вену и закажу себе там новое приданое, Фэнни поедет вместе со мной. Берегитесь, герр, ваши выходки непростительны.

Страница 1014, почерк барона:

Проснулся в своей постели. Позвонил – явился Кохфиш. Он ничего не сказал, но я достаточно прочел на его лице: радостное удивление по поводу того, что я снова здесь – и безнадежная покорность, сколь бы долго мое безумие ни продолжалось.

Я позавтракал. Прошел по всем комнатам – в них перемены. Все вычищено, мебель и картины переставлены и перевешены. Я хотел поехать верхом и пошел в конюшню. Моих лошадей там больше нет – они проданы. Зато там стояли три чудные кобылы с длинными хвостами – под дамское седло.

Итак, я попран. Всем заправляет она. Она оставила мне только две комнаты: спальню и библиотеку, где я работаю. Я еще раз прочел то, что она написала на последней странице: «Берегитесь, герр, ваши выходки непростительны».

Я кое-что заметил. Это хороший знак, и я воспользуюсь им. У меня в кармане лежит браунинг. Я видел ее два раза – тогда, у очага, и в комнате тети Кристины. Если увижу и третий, это будет последний раз.

Та же страница, женский почерк:

Вот как, барон? Проверьте карманы еще раз – «браунинг» ваш я заперла в столе, ему там самое место. Если хотите знать, и у меня есть хорошенькие маленькие револьверы, как раз под дамскую руку. Пусть они меньше, их убойная сила от этого не страдает. Я ничего не боюсь, господин барон, а вот вы даже чучело Тутти не можете обойти спокойно. Боже-боже, мертвый мопсик тетушки Кристины вот-вот выскочит из-под стеклянного колпака и тяпнет кого-то за мягкое место! Прячьтесь, прячьтесь же под кровать, господин барон!

Поперек всей страницы 1015, почерк барона:

МЕРЗАВКА! ПОДЛАЯ НИЗКАЯ ТВАРЬ!

Страница 1016, женский почерк:

Негодяй! Буффон! Жалкий дрянной мальчишка!

То были последние слова в черном гроссбухе. Ночью на четвертое октября Кохфиш услыхал выстрел. Он бросился на звук и нашел барона голышом в наполненной до краев уже не одной лишь водой ванне. Покойник весь жалко скорчился, и со стороны казалось, будто он пытался сжать самого себя в крохотный комок, удерживая нечто, рвущееся из него наружу.

Разумеется, о самоубийстве тут не может быть и речи. Скорее так: барон Езус Мария фон Фридель застрелил баронессу Марию фон Фридель; или же, наоборот, она убила его. Что вернее – я не знаю, но хотелось убить – ему или ей – не себя, а кого-то другого.

И так оно в конце концов и вышло.

Рио-де-Жанейро

Май 1908

Дельфы

Божественное

Эллада – вот где корни всего существующего.

Там и еврейское, и римское, и германское…

И все – одинаково сильное и великое.

Байрон

Жили-были два пастуха, Гиркан и Корета.

Их обоих знали во всех деревнях маленькой Фокиды, в Эллатее, Давлиде, Дельфах, Криссе и Абах. Гиркан был высокий юноша с воловьим затылком, его грубый, громкий говор указывал на то, что он происходит от древних лелегов. А стройный курчавый Корета был бледен и мечтателен, как флегийцы из Орхомен. Люди говорили о них: хотя Корете всего только двадцать пять лет, но он уже два раза побывал в Коринфе и один раз в Афинах. Но зато Гиркан на последнем празднике Деметры трижды победил: в метании диска против Дорилая из Аб и в бегах – против Ликорта из Китинии, который был также известен как «Алчный Дориец». Во время единоборства Гиркан победил известного силача Андриска из Амфиссы, и это стало триумфом всей Фокиды над озолийскими локрами.

Они были друзьями. Они по доброй воле сделались пастухами и странствовали с большими стадами между Элатеей и Дельфами по всей этой суровой стране: они отправлялись то на Геликон, то на Кирфиду, то на Парнас. Они любили эту бродячую жизнь: один – за свежий горный воздух, которым так легко дышалось и который закалял его мускулы, а другой – потому, что такая жизнь позволяла ему предаваться мечтам в полном одиночестве, под открытым небом.

– Послушай, – сказал однажды Гиркан, – нам необходимо разыскать козу. Вставай, поможешь мне.

– Какую козу? – спросил Корета, потягиваясь.

– Клянусь Стиксом, черную козу скорняка Олибрия! Она пропала уже с самого утра. Я искал с собаками и обошел всю местность до Кефис, но боюсь, что напал на неверный след. Наступает вечер, и волки могут уволочь козу. Нужно поискать на склонах Парнаса!

Корета встал и последовал за другом. Они оставили стадо под присмотром мальчика и собак, с собой взяв только большую овчарку. Они стали спускаться с горы.

– Нам лучше разойтись, – сказал Гиркан после того, как они некоторое время искали вместе. – Я полезу дальше вверх, а ты осмотри тот миртовый лес. Возьми с собой собаку, мне она не нужна.

Корета сделал несколько шагов, зашел в кустарник и там сел. Собака подождала немного, побегала вокруг него, обнюхивая кусты, и потом вернулась обратно, как бы с нетерпением ожидая, чтобы ее хозяин пошел наконец дальше. Но когда она увидела, что Корета продолжает сидеть неподвижно, то залаяла и большими прыжками стала догонять Гиркана, поднимавшегося на гору.

Он осматривал каждый куст, каждый камень, но все было тщетно – нигде не видать козы. Наконец он спустился с горы и нашел своего друга на том же месте, где его оставил.

– Что? Ты заставляешь меня искать без конца, а сам сидишь тут и спишь!

– Я не спал, – ответил Корета.

– Делай, что хочешь! – воскликнул Гиркан и побежал к миртовому лесу, который должен был осмотреть его друг.

Прошло еще два часа, и вот собака вынюхала козу. Гиркан взял ее на плечи и пошел обратно.

Он нашел своего друга на том же камне.

– Я нашел козу!

Корета ничего не ответил – на этот раз он действительно заснул. Гиркан разбудил его:

– Я нашел козу! Теперь пойдем, начинает светать.

Молча сошли они в долину. Корета был бледен и покачивался, а сильный Гиркан, не знавший устали, поддерживал его. Когда они наконец пришли к своему стаду, солнце начало всходить.

В Дельфах справляли праздник Аполлона. Празднество не было такое большое, как в долине Олимпа, или в Элиде, или на Истме. К маленькому городку Дельфам, безвестному и не отличавшемуся ничем особенным, стекались только жители окрестных городов, Фокиды и Локриды. Если среди них и были коринфяне и афиняне, то это были люди, посещавшие все игры в Элладе, чтобы везде знакомиться с лучшими борцами. Они хотели когда-нибудь, на больших празднествах взять сосновую ветвь Посейдона или даже оливковый трофей Зевса.

Малые состязания окончились, и герольд возвестил о пяти больших: на арену вышли четырнадцать нагих юношей, из которых четверо были из Дельф. Мерион, верховный жрец Аполлона и старший судья, высыпал в шлем билетики, на которых был обозначен порядок состязания, и юноши стали тянуть жребий. Потом, встав под статую Зевса, охраняющего святость клятвы, они, подняв руки вверх, поклялись бороться честно. Раздались звуки флейт, и состязание началось. Сперва состязались в самом длинном прыжке на ровной арене, при этом юноши брали в руки тяжелые гири, чтобы придать больше силы разбегу. Каждый имел право пробовать три раза, но тот, кто не перепрыгивал через обозначенную черту, должен был выходить из рядов состязающихся. Ифит перепрыгнул через черту, Фоант из Давлиды также перепрыгнул, а за ним и сильный Хрисогон; Гиркан также перепрыгнул с первого раза. Но молодой Алькеменор упал и разбил себе голень железной гирей, и еще троим не удалось перепрыгнуть намеченную черту. После этого остальные собрались для метания короткого копья. Только четверо лучших могли состязаться дальше: Гиркан, Фоант, Хрисогон и Ликорт из Амфиссы, сын Павсания. Ифит понурым вышел из ряда борцов, потому что наконечник его копья упал на расстоянии всего лишь двух пальцев от копья Фоанта.

Раздались трубные звуки, и четверо юношей начали состязание в беге; впереди всех бежал быстроногий Фоант. Гиркан отстал от него на небольшое расстояние, и дельфийцы стали кричать ему, потому что это был единственный дельфиец, остававшийся еще среди состязающихся. Перед самой целью Гиркан перегнал всех, в несколько прыжков обогнал Ликорта и прибежал первый под торжествующие крики дельфийцев, которые радовались, что их борец будет участвовать также и в метании диска. Рабы принесли стальные снаряды, каждый – весом в восемь фунтов. Хрисогон бросал первый; войдя на маленький постамент, он согнул верхнюю часть туловища и откинулся немного вправо. Медленно отвел он руку назад, затем сделал быстрое движение вперед и бросил диск, который полетел в воздухе, описывая широкую дугу. Гиркан бросал свой диск два раза, и он упал на десять шагов дальше диска его противника. Теперь наступила очередь ловкого Фоанта, но так как тот не мог бросить так далеко, как Гиркан, то должен был выйти из числа состязающихся.

Наконец двое первых вышли на середину арены для единоборства. С их тел вытерли полотенцами пот и пыль и заново умастили их елеем. И вот они начали борьбу. Элатеец схватил своего противника за бедро и приподнял его, стараясь повалить. Но Гиркан толкнул его своим железным лбом в щеку, так что тот зашатался только. После этого он схватил левую руку Хрисогона и так крепко сдавил ее пальцами, что тот закричал от боли и во весь рост растянулся на арене. Два раза возобновлялась борьба, и каждый раз Гиркан оставался победителем. Элатейцы топали ногами и шикали, но зато дельфийцы кричали от радости и торжественно отнесли на руках своего героя к судьям. Один из судей наложил Гиркану на голову белую шерстяную повязку, а другой дал ему пальмовую ветвь; Мерной, старший жрец, украсил его венком Аполлона из плюща, который один из юношей нарезал золотым ножом.

Вокруг Гиркана образовался кружок из любопытных; гимнасты, пришедшие из других областей, щупали мускулы на его руках и осматривали его бедра.

– Если бы его бег был лучше, то я взял бы его на будущий год на состязание в Истме, – сказал, передернув плечами, афинянин.

Коринфянин подошел к Гиркану вплотную, опустился перед ним на колени и осмотрел его щиколотку и ступню.

– Пойдем со мной в Коринф, – сказал он, – я буду упражнять тебя в беге. Обещаю тебе: если пробудешь у меня шесть месяцев, то получишь на состязаниях сосновую ветвь Посейдона!

Глаза Гиркана засверкали.

– Иди с ним! – закричали дельфийцы.

Все сидели за трапезой, празднуя победу. В верхнем конце стола возле судей и жрецов сидел Гиркан; рядом с ним – коринфский гимнаст, который не отходил от него ни на шаг. Вокруг всего стола, тесно друг возле друга, собрались дельфийцы и их гости.

Но вот выступил Корета в праздничном наряде, с лирой в руках. Медленно, как во сне, прошел он мимо гостей к жрецам. Гиркан вскочил, чтобы очистить возле себя место своему другу, и он приветствовал его, заключив в свои сильные объятия.

– Ты хочешь петь? – спросил он. – Иди сюда! – И он поднял его на скамью. – Тише, друзья, Корета хочет петь!

– Тише! Он хочет воспевать Гиркана! – воскликнули дельфийцы.

Корета начал, но он вовсе не воспевал своего друга. Он рассказал об одном тихом вечере, когда он со своим стадом расположился на равнине у подножия Парнаса. Он сосчитал коз, одной не хватало. И он отправился разыскивать ее; он поднялся высоко на скалы. Наступила ночь, и разразилась страшная непогода. Молнии ударяли в скалу, и гром гремел так сильно, что горы содрогались. Но он поднимался все выше, он перепрыгивал через зиявшие пропасти и бесстрашно поднялся по отвесной скале.

Непогода стала утихать; он медленно пробирался по густому сосновому лесу. Что это так быстро пронеслось мимо него? Он наклонился вперед и увидал лесную нимфу, которая быстро бежала по склону горы. Она громко взывала о помощи, и ее зеленые волосы развевались по ветру. Едва касаясь земли, она бежала по лесу, но вот перед ней разверзся обрыв. И тут он увидел ее преследователя; это был Пифон, громадный крылатый дракон с длинным змеиным телом и отвратительной рыбьей пастью. Он извергал из своих ноздрей огонь и дым и уже прижимался сладострастно своей чешуйчатой плотью к коленям нимфы.

– Помогите, помогите! – молила она.

Тут Корета услыхал крик, раздавшийся среди сосен:

– Касталия!

– Сюда! Помогите! Сюда! – взывала нимфа.

Ветви раздвинулись, и из чащи выбежал юноша.

Он был без бороды, у него были короткие курчавые волосы и большие сияющие глаза. Нагой, без щита, с одним только копьем в руках, бросился он на чудовище. Дракон расправил крылья и, извергая из ноздрей и пасти целые тучи дыма и пламени, устремился на юношу со страшным фырканьем. Юноша бросил в дракона копье и пронзил им глаза и мозг чудовища. Потом он бросил тело мертвого Пифона в узкое ущелье между двумя отвесными скалами.

– Благодарение тебе, Аполлон! – сказала трепещущая нимфа.

– И ты благодаришь меня только словами, красавица? – сказал бог. – Я уже давно люблю тебя, но ты бежишь от меня, робкая.

– Я люблю одного пастуха, – ответила нимфа.

– А я люблю тебя! – воскликнул убийца Пифона, бросаясь к нимфе.

Однако Касталия выскользнула из его рук и, не произнеся ни слова, быстро побежала вниз по склону горы. Но Деметра, мать богов, сжалилась над ней: она превратила нимфу в источник, который быстро заструился по крутому склону горы. Тогда бог преклонил колени и поник головой, крупные слезы потекли из его глаз и смешались с Кастальским Источником. И он лобзал воду, и пил ее, и намочил ею свой лоб и свои кудри.

Потом он встал, и в ночной тишине раздалась его песнь, жалобная песнь, полная тоски по утраченной возлюбленной.

Корета умолк, и вокруг него долго царило молчание. Но вот вскочил Гиркан.

– Он лжет! – воскликнул он. – Он лжет! Он подлый обманщик и лжец! Я был с ним, когда мы искали козу; это была черная коза элатейца Олибрия-скорняка! Мы пошли вместе, Корета и я, в горы, но никакой непогоды не было, небо было ясное, вечер был тихий! Не было ни разверстых пропастей, ни дракона, ни нимфы, ни бога – ничего, ничего этого не было! Я пошел один в горы, а он должен был с собакой обыскать миртовый лес. Но он сел на камень и заснул. Всю ночь я проискал козу и наконец под утро нашел ее. Когда я возвратился к нему, то нашел его все на том же камне, погруженным в крепкий сон.

– Фу, как он лжет! – закричала и заволновалась толпа.

Корета стоял неподвижно и странным взором обводил шумящих людей. Казалось, он не понимал, из-за чего они так кричат. Растерянный, смущенный, он озирался кругом, и вдруг взгляд его встретился со взглядом старого жреца.

– Оставьте его! – воскликнул Мерион. – Я беру его под свою защиту!

Но шумящая толпа надвигалась все ближе с поднятыми руками и сжатыми кулаками.

– Его защищать? Нет, убить надо этого обманщика!

Тогда жрец подошел к Корете, положил ему левую руку на плечо, а правую протянул вперед, как бы защищая его от возбужденной толпы.

– Оставь его! – крикнул Гиркан. – Он лжец!

– Лжец? Нет, он поэт.

И поэзия стала правдой.

Спроси школьника в красной фуражке, с сумкой на спине, возвращающегося домой из школы:

– Что ты знаешь о Дельфах?

Он ответит тебе:

– Дельфы – древнегреческий город в Юго-Восточной Фокиде, общегреческий центр религиозного поклонения с храмом и оракулом Аполлона. По легендам, ранее назывался он Пифо. В древности здесь была священная земля, служившая резиденцией пифии, главного оракула, который давал советы, помогавшие принять важные решения в древнегреческом мире. Однажды, когда царь Крез послал в Дельфы своих послов…

Держу пари, он мог бы добрых полчаса рассказывать тебе о Дельфах – про Пифо и оракулов, про храм Аполлона, про Кастальский источник и про скалы Федриады, с которых свергали богохульников. Мало того, он процитирует тебе также изречения в храме и с полдюжины прорицаний. И это – в наше время, более двух тысяч лет спустя! Много ли на свете таких восславленных в человеческой памяти мест?

Поэта звали Корета, а слушатели назвали его лжецом.

Но пусть они его назвали лжецом – его поэзия была сильнее правды атлета.

Поэт победил, а Гиркана сбросили со скалы две недели спустя. Безобразную истину убили, чтобы оживить мечту певца.

Но теперь долой прекрасное покрывало! Вот голая, жалкая истина.

– Дамасипп! – сказал старый верховный жрец другому жрецу Аполлона после того, как он благополучно вывел Корета из шумящей толпы. – Дамасипп, созови всех жрецов и старейшин города в эту же ночь в храм бога.

Все собрались в назначенном месте, и жрец убеждал каждого по очереди:

– Никогда еще на долю города не выпадало такого счастья, о, мужи, как песня поэта Кореты. Пусть это тысячу раз будет безумным сном вдохновенного поэта. Мы сделаем из этого правду! Мы все должны поверить этому, и горе тому, кто будет сомневаться! Мы поверим, Фокида поверит, вся Эллада поверит и весь мир! Дельфы станут пупом земли, город этот станет священным! У нас воздвигнут храмы и святыни. Жрецы Дельфов будут первыми в мире!

– Разве нас касаются ваши дела? – воскликнул купец Архимен.

– Но разве эти дела и не ваши также? Сюда будут тысячами стекаться чужеземцы, и не с пустыми руками! Вы будете жить во дворцах и держать рабов, как самые богатые афиняне! Счастье улыбается вам, стоит только протянуть за ним руки! И чтобы положить этому начало, я заявляю, что твердо верю в правоту того, что нам рассказывал пастух!

– Я верю, как и ты! – воскликнул Дамасипп.

– И я также! И я! И я!

– Все мы верим!

И Дельфы поверили этому, и Фокида, и Эллада, и весь мир.

Таким образом, нечто великое создали два человека: вдохновенный пастух и хитрый жрец. Но, конечно, был еще один человек, этому не поверивший, еще один, кроме упрямого Гиркана, который, как богохульник, был свергнут со скалы Федриады.

Был еще один: поэт Корета. Он ничего не говорил – но ведь мог! Он и впрямь являл из себя некоторое неудобство. Однажды утром его нашли на улице мертвым – между его лопаток торчал нож жреца.

Но кровь хороша, чтобы удобрить почву, где должны собирать жатву жрец и купец!

Дюссельдорф

Январь 1901

Сноски

1

Любить умных женщин – удовольствие для педераста! (фр.) Приписывается Шарлю Бодлеру. – Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Перевод Г. И. Якубаниса.

3

Галеотто Марцио (1427 – ок. 1497) – итальянский ученый, гуманист. Занимал должность учителя поэзии и риторики в университете Болоньи, но в 1477 году был обвинен инквизицией в ереси, поскольку в своих христологических исследованиях отрицал необходимость боговоплощения для спасения человечества.

4

Дословно – рыба-собака (итал.).

5

Дословно – «зажим», в переносном смысле – стяжатель (нем.).

6

Allaround (англ.) – универсальный, всесторонний.

7

Пьер Абеляр – средневековый французский философ-схоласт, теолог, поэт и музыкант. Для истории литературы особый интерес представляют трагическая история любви Абеляра и Элоизы, а также их переписка. В данном контексте интересен тот факт, что Абеляр был оскоплен.

8

«Чакона» (итал. ciaccona) – инструментальная пьеса, популярная в эпоху барокко. Представляет собой полифонические вариации на тему. «Воздух» – оркестровая сюита № 3 ре-мажор Иоганна Себастьяна Баха.

9

Орден, бывший высшей военной наградой Пруссии до конца Первой мировой войны (с фр. «За заслуги»).

10

Иеремия – второй из четырех великих пророков Ветхого Завета. Существует термин «иеремиада» для обозначения горестных жалоб и сетований.

11

Большой складной нож испанского происхождения.

12

«На южной оконечности Древнего Египта находились две крепости, одна возле другой, к северу от Нильского водопада, для защиты границ против Нубии: Сиена, ныне Ассуан (по-арамейски «Севан»), и Элефантина (по-египетски «Абу», «Ибу» или «Иб», т. е. «слоновая кость»), названная так потому, что город был главной квартирой для продажи слоновой кости, ввозимой с юга; по-арамейски – «Иеб». – См.: Герман Гункель, «Храм в Элефантине».

13

«Багой» и «Багоас» – два равноустоявшихся способа передачи одного имени. В оригинале Эверс использует разное написание: Bagoas и Bagohi, подчеркивая во втором случае специфическое иудейское написание.

14

Ашера – имя богини западносемитской мифологии, праматери и владычицы богов. В ее честь назвали новую породу кошек с экзотической «леопардовой» окраской.

15

Старинное название области в Верхнем Египте; термин происходит от греческого названия его столицы Фив.

16

Согласно одной из версий, имя Моисей (евр. Моше) имеет египетское происхождение и означает «дитя».

17

Фирман (перс. Firman) – указ государей в странах Ближнего и Среднего Востока за личной подписью.

18

Перевод К. А. Иванова.

19

Раймунд-Роже де Транкавель (1185–1209) – самый известный и уважаемый национальный герой Каркассона и вассал графа Тулузского, единственный крупный феодал, оказавший сопротивление войскам крестоносцев, обладатель титула виконта Каркассона, Нарбонна и Безье.

20

Натуральный жемчуг – крайне нестойкое образование. Сырость или нагревание лишают его блеска, и даже слабая кислота может его растворить. «Жизнь» жемчуга длится в среднем 70–150 лет, после органическое вещество в нем разлагается. В отличие от драгоценных камней «мертвый» жемчуг ценности не представляет.

21

Французская куртизанка, писательница и хозяйка литературного салона (годы жизни 1623–1705).

22

«Вертхайм» – крупная сеть универмагов в Германии до Второй мировой. Основана Георгом Вертхаймом в 1852 году в Штральзунде; содержала множество филиалов в Берлине и соседних с Германией государствах.

23

«Мир вам» (лат.).

24

Подразумевается печально знаменитый испанский инквизитор Хуан Санклементе Торквемада, епископ де Компостелла.

25

Улица в Париже, получившая свое название в честь бельгийского художника Альфреда Эмиля-Леопольда Стивенса (1823–1906), которому в свое время принадлежал означенный участок земли.

26

Тонкин и Аннам – историко-географические районы Вьетнама.

27

Французское нарезное ружье с магазином образца 1886 г., ставшее первым в мире принятым на вооружение образцом нарезного оружия под патрон с бездымным порохом.

28

Известный французский театр, построенный в 1887-м на месте кабаре «Boule noire» («Черный шар»).

29

Перевод К. Д. Бальмонта.

30

В Редингской тюрьме Оскар Уайльд занимал камеру под номером С-33 (камера № 3, 3 этаж, блок C).

31

См. рассказ Оскара Уайльда «Портрет господина У. Х.» (1889).

32

Юридический термин, означающий, что преступник был пойман во время совершения преступления (с поличным).

33

Город на юго-востоке Австрии на реке Муре, центр федеральной земли Штирия.

34

Придворный театр в Хофбурге (зимней резиденции австрийских Габсбургов), Вена. Открыт в 1741 году.

35

Магнус Хиршфельд (1868–1935) – немецкий сексолог, изучавший вопросы пола и гомосексуальности, защитник прав сексуальных меньшинств.

36

Руй Лопес де Сегура (1540–580) – испанский шахматист и шахматный теоретик.

37

В Латинской Америке так называли батраков.

38

Квадрилья, куадрилья (от исп. Cuadrillan) – команда матадора, помогающая ему уцелеть во время корриды, боя с быком.

39

Альгвасил – верховой распорядитель корриды. Он выезжает на арену впереди матадора и его помощников, открывает корриду и передает матадору распоряжения председателя.

40

Crème Simon – французский бренд по уходу за кожей, основанный Жозефом Симоном в 1860 году.

Content

Ганс Гейнц Эверс
Кошмары

Ханс Хайнц Эверс: фотоальбом

Снимок первый: зловещий нелюдь

Снимок второй: беспокойный юноша

Снимок третий: путешественник

Снимок четвертый: театрал и киноман

Снимок пятый: оступившийся

Снимок шестой: писатель

Снимок седьмой: мертвец

Кошмары

Казнь Дамьена

Дело Ларса Петерсена

Отступница

Великая любовь

Тифозная мари

Народ иудейский в Иебе

Моя мать – ведьма

Одержимые

Завещание Станиславы д’Асп История любви

I

II

III

IV

Синие индейцы Отчая кровь

Паучиха Лилит

Тридцать третий Логос

Шкатулка для игральных марок Конфликт культур

Как умер Езус Мария фон Фридель Раздвоение

Дельфы Божественное

Сноски