Акилле Бонито Олива, Марта Замора

Фрида Кало

Achille Bonito Oliva

Martha Zamora

Frida Kahlo

© 2018 Giunti Editore SpA, Firenze-Milano, www.giunti.it

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Для всех произведений Фриды Кало в этой книге:

© Banco de Mexico Diego Rivera Frida Kahlo Museums Trust, Mexico, D.F./ Artists Rights Society (ARS), New York, by SIAE 2020

Для всех произведений Фриды Кало в этой книге:

© Banco de Mexico Diego Rivera Frida Kahlo Museums Trust, D.F., by SIAE 2020

© Dea Picture Library / Archivi Alinari, Firenze

© Bettmann Archive/Getty Images

© Getty Images

© Keystone-France / Gamma-Keystone / Getty Images

© 2020. Digital image, The Museum of Modern Art, New York / Scala, Firenze

© Bridgeman

© Hulton Archive/Getty Images

© Mondadori Portoflio/ Akg-Images

* * *

От Мексики к мифу через страсть

Фрида Кало. Фотография, сделанная ее отцом в 1919 году

Фрида Кало. Предположительно 1944 г.

Фрида и аборт. 1936. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Раненый олень. Фрагмент. 1946. Частная коллекция

Девочка с мертвой маской. 1938

Автопортрет со Сталиным. Ок.1954. Мехико, Дом-музей Фриды Кало

Сон (или Кровать). Фрагмент. 1940. Нью-Йорк, частная коллекция

Моисей (или Ядро Создания). Фрагмент. 1945. Хьюстон, Музей современного искусства

Маска. 1945. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Фрида Кало. Фотопортрет

Жизнь

«В моей жизни было две аварии: одна – когда автобус врезался в трамвай, другая – это Диего Ривера».

Из дневника Фриды Кало. 1944–1954

Магдалена Кармен Фрейя Кало Кальдерон родилась 6 июля 1907 года (сама же она уверяла, что родилась в 1910 году, возможно, потому, что это год начала мексиканской революции) в Койоакане, пригороде Мехико, в семье немецкого фотографа Вильгельма (Гильермо) Кало и Матильды Кальдерон Гонсалес, мексиканки с индейскими корнями. С самого детства у девочки были большие проблемы со здоровьем: в шесть лет перенесла полиомиелит, что пагубно отразилось на развитии ее правой ноги. В 1925 году она попала в страшную аварию, за которой последовала серия сложных операций и долгий период реабилитации. Все эти испытания во многом отразились не только на состоянии здоровья Фриды, но и на ее характере; они стали мощным толчком для становления личности, готовой идти против течения. «В моей жизни было две аварии […]: одна – когда автобус врезался в трамвай, другая – это Диего Ривера». После вступления в мексиканскую коммунистическую партию она вышла замуж за Диего Риверу, самого видного представителя мексиканского мурализма того времени. В отличие от мужа, Фрида обходит стороной исторические темы и не пишет монументальных произведений, посвященных знаменательным датам. Она посвящает себя работе над полотнами небольшого размера, где основная фигура – она сама. Ее картины, полные символов и аллегорий, уходящих корнями глубоко в мексиканские традиции, мифологию, буддизм, главным образом обращают внимание зрителя на физическое состояние художницы и на ее отношения с Диего, богатые на измены и расставания. С самого детства Фрида исступленно пишет автопортреты, позируя в традиционных мексиканских нарядах, в дорогих украшениях и с затейливыми прическами. В этом своем неповторимом стиле она становится настоящей иконой моды.

Фрида постоянно фотографируется, пытаясь перенести вдохновение, найденное в живописи, на фотографию, не боясь выставить напоказ тело, изувеченное болезнью («Сломанная колонна». 1944). «Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего». Благодаря длительным поездкам с Диего в Соединенные Штаты она становится известной далеко за пределами Мексики.

С 1930 по 1934 год они путешествуют по Штатам: Сан-Франциско, Детройт, Нью-Йорк. В эти же годы Фрида переживает еще одну личную драму: серию выкидышей. В 1937 году в «Синем доме» Кало поселяется Лев Троцкий, вскоре у нее зарождаются отношения с именитым гостем. В 1938 году проходит первая персональная выставка Фриды Кало в Нью-Йорке. В 1939 году художница разводится с Риверой, однако годом позже снова выходит за него. В этот период в ее творчестве прослеживается переплетение традиционных мексиканских мотивов с элементами сюрреализма.

Фрида Кало. Мои бабушки и дедушки, мои родители и я. 1936

Фрида Кало. Портрет моего отца. 1951. Мехико, Музей Фриды Кало

В 1938 году появляется загадочная работа «То, что мне дала вода», навеянная творчеством Дали. В 1939 году Фрида Кало выставляется в Париже, где тесно общается с сюрреалистами. Андре Бретон называл ее «сюрреалистом, который сделал себя сам», но художница не соглашалась с этим определением: «Они думали, что я сюрреалист, но я им не была. Фрида Кало никогда не рисовала мечты, я рисовала свою реальность». В 1940 году она со своими работами «Две Фриды» и «Раненый стол» принимает участие в международной сюрреалистической выставке в Художественной галерее Мехико, давшей, к слову, начало подобным культурным событиям в Нью-Йорке. В 1941 году умирает отец Фриды, так сильно ею любимый. В этот же период Кало начинает вести дневник – свободный внутренний монолог. В 1943 году художница становится преподавателем в Школе живописи и скульптуры «Эсмеральда». В 1946 году она переносит очередную операцию на позвоночнике, после чего вынуждена носить стальной корсет; картина «Дерево надежды, стой прямо!» стала выражением перенесенных страданий и страха смерти – мысль, с которой она боролась на протяжении всей жизни. Операции последних лет находят отражение в картинах, на которых Фрида изображает себя в инвалидном кресле, заключенную в корсеты. В 1953 году проходит ее первая персональная выставка в Мехико в галерее Лолы Альварес Браво. В том же году ей ампутируют правую ногу. Из-за постоянного приема сильнодействующих медицинских препаратов состояние Фриды ухудшается, и 13 июля 1954 года она умирает от воспаления легких. Урна с прахом художницы хранится в «Синем доме», ставшем в 1959 году Домом-музеем Фриды Кало.

На фото: Лев Троцкий с женой. В центре – Фрида Кало. 1937

Фрида Кало в своей студии с Диего Риверой. Фотография сделана приблизительно в 1945 г. На заднем плане картина «Две Фриды», написанная в 1939 г.

После смерти художницы слава о ней только растет, героиня ее картин сильная, но демонстрирующая хрупкость и все свои страдания. Картины, выполненные в оригинальном эклектическом стиле, повторяющем форму наивного искусства с нотками сюрреализма, написанные яркими красками, стали настоящим символом искусства, моды и идеи свободы слабого пола, позаимствованной у феминизма. О Фриде Кало был снят не один фильм. В своих работах она показывала саму себя, создавая при этом персонаж, чья жизнь и творчество сливаются воедино в великолепном и динамичном спектакле.

Произведения

«Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего»

Фрида Кало. Из статьи Антонио Родригеса «Необычайная художница», «Así», 1945

Автопортрет в бархатном платье. 1926. Холст, масло, 58×79 см. Частная коллекция

Первый автопортрет Фрида написала, когда ей еще не исполнилось и двадцати, но он уже отражал сильную личность автора. Она умела сосредоточить внимание на себе: позировала накрашенная, в элегантных нарядах, точно особа голубых кровей с портретов Бронзино или святейшая Мадонна Дезидерио да Сеттиньяно. Используя этот прием, художница демонстрировала следование модным тенденциям в искусстве двадцатых годов: картины, изображавшие женщин в современных нарядах, воссоздавали атмосферу прошлого. Но делала она это еще и для того, чтобы обольстить своего молодого человека Алехандро Гомеса Ариаса: ему она подарила этот автопортрет с надписью: «Сегодня и навсегда», замаскировав за своей привлекательностью хрупкое состояние здоровья – результат страшной аварии, случившейся годом ранее. Покровительственный жест руки, сложенной у груди, отсылает к «Венере» Боттичелли, к картине художника, который нравился им обоим, если верить одному из писем Фриды Алексу. Тем не менее в отличие от богини, выходящей нагой из кристально чистой воды, Фрида изображает себя на фоне темных вод, одетой в платье с сексуальным вырезом. На воротнике, внутри цветочных узоров, обрамленных кроваво-красным, можно различить треугольники, символы из алхимии, которой художница интересовалась в те времена. Один из раскрытых бутонов, символизирующий женское лоно и пробуждающий плотское желание, сильно отдаляет от идеи непорочности «Венеры» Боттичелли.

Портрет Лютера Бербанка. Мазонит, масло. 1931. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Американский ученый Лютер Бербанк (1849–1926), посвятивший себя экспериментам с геномом растений, был признанным гением селекции. Если бы такой светлый ум взялся за выведение нового человеческого вида, то определенно сотворил бы немногочисленную группу счастливых, богатых и сильных особей. В 1931 году Диего и Фрида жили в США, где, вероятно, и познакомились с идеями Бербанка, прочитав его автобиографию. Для Фриды, пережившей серию выкидышей, его книга давала почву для размышлений. Она боялась передать будущему ребенку некоторые наследственные заболевания, например эпилепсию, от которой страдал ее отец Гильермо. Однако мысль о человеческой селекции, должно быть, казалась ей недопустимой – на картине, посредством символов, нашему взору предстают ее собственные сомнения в действиях ученого. Изображение Дерева/Бербанка гибрид человека и растения, пустившего корни в мертвое тело (возможно, самого Бербанка), вытягивая из него все соки. Раскидистая яблоня слева находит отражение в сухом, увядшем и почти лишенном плодов растении справа. Эти яркие образы смерти свидетельствуют о том, что художнице чужд путь слепой веры в технический и научный прогресс американцев.

Больница Генри Форда (Летающая кровать). 1932. Металл, масло. 38×30,5 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Данное произведение отсылает нас к мексиканской традиции написания «ретабло» – небольших красочных картин, позволяющей наиболее эффективно передать многообразие символов и метафор в одной работе. Выбор именного этого метода обусловлен еще и его практичностью: благодаря небольшому размеру холста Фрида могла писать, лежа в кровати, когда ее состояние ухудшалось. Но главная причина, по которой художница отдала предпочтение именно ретабло, кроется в том, что в мексиканской народной традиции такая живопись является своего рода ex voto – воззванием к высшим силам – это был ее способ выразить страдания из-за неспособности выносить и родить ребенка, драма, повлиявшая на всю ее жизнь. Картина изображает драму, которую Фрида пережила в больнице Генри Форда в Детройте, где они жили с мужем в 1932 году: у нее случился выкидыш – индустриальные пейзажи фона указывают на место, где произошли эти события. Над кроватью, на которой героиня в полном одиночестве неподвижно лежит, множество символических элементов, связанных красными нитями, похожими на вены, с рукой Фриды; среди них – два изображения искалеченных в аварии костей и органов таза, изображение ребенка, которого она только что потеряла, медицинский инструмент и орхидея, символ любви к Диего. В этом небольшом по размеру произведении художница собирает скрытые аллюзии, отсылки к литературным и художественным произведениям, некоторые из них навеяны сюрреализмом. Поразительная женщина Фрида! В Мексике тех лет женщина-художник – это уже исключение из всех правил, а уж женщина-художник, которая пишет саму себя и выражает собственные эмоции, да еще и в такой плотской и даже порой неприличной манере – это нечто доселе невиданное.

Портрет Лютера Бербанка. Фрагмент. Мазонит, масло. 1931. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Больница Генри Форда (Летающая кровать). Фрагмент. 1932. Металл, масло. 38×30,5 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Тут висит мое платье (Нью-Йорк). 1933. Мазонит, масло, коллаж, 45,5×50,5 см. Сан-Франциско, частная коллекция

Главным героем произведения выступает платье-тихуана – типичный наряд женщин региона Теуанепек на полуострове Юкатан, где еще сохранился матриархат. Фрида часто надевала это платье, о чем свидетельствуют фото и портреты. Где бы она в нем ни появлялась, ее экзотическая притягательность тут же привлекала внимание как мужчин, так и женщин, и платье стало новым веянием моды. На этой картине платье в стиле тихуана, подвешенное на бельевой веревке на фоне причудливого нью-йоркского пейзажа, занимает центральное место в композиции. Но здесь наряд никак не связан с той, что его надевает, как, например, на картине «Память (Сердце)»,1937. Само название «Тут висит мое платье» указывает на то, что его владелица находится в другом месте. Данная работа художницы отсылает ко времени их с Диего свадебного путешествия в Соединенные Штаты. Их брак был союзом не только в жизни, но и в искусстве. Сначала Кало выступала в роли привлекательной спутницы Риверы, но вскоре она смогла достичь независимости на поприще живописи. По словам биографа и критика Хельги Приньитс-Пода, художница далеко не всегда играла роль любящей жены, как подсказывает нам здесь ее одиноко висящее платье: это всего лишь один из образов Фриды в ее собственном спектакле. На холсте представлено оригинальное изображение Нью-Йорка, построенное в плоской перспективе и наполненное архитектурными формами и разного рода объектами, некоторые реалистичны, от других же веет сюрреализмом и метафизикой.

Тут висит мое платье (Нью-Йорк). Фрагменты. 1933. Мазонит, масло, коллаж, 45,5×50,5 см. Сан-Франциско, частная коллекция

Моя нянька и я. 1937. Металл, масло, 30,5×34,7 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Эта картина считается одним из лучших произведений Фриды, к тому же одним из ее любимых, еще одной страницей в дневнике в картинках, который она вела на протяжении всей жизни: рисование было своего рода терапией и способом избавиться от тревог. Тема произведения – сложное детство Фриды: мать отдала ее на воспитание няне после рождения младшей дочери – художница воспринимала это как предательство. На фоне неба, с которого вместо дождя падают капли молока, в черной каменной маске возвышается монументальная фигура няни-кормилицы, напоминающая индейские статуи доколумбовых времен. Так как такие маски имели только идолы, можно предположить, что к моменту написания картины женщина уже была мертва. Фрида покоится на руках няни/идола в образе младенца с лицом взрослого человека – ребенок, вынужденный слишком рано повзрослеть. Эта работа богата символами, которые изо всех сил пытаются разгадать критики всего мира: огромные листья, присутствующие и на других картинах, означают защиту, а бабочка в правой части картины – символ смерти и реинкарнации – указывает на радикальные перемены в жизни. В накрахмаленном платье малышки Фриды, по предположению Хельги Приньитс-Пода, кроется отсылка к гомеровскому гимну Деметре. Сила Фриды Кало заключалась в способности в особой художественной манере интерпретировать мифы, связывая их со своей жизнью.

Четыре жителя Мексики. 1938. Металл, масло, 32,4×47,6 см. Частная коллекция

Здесь речь пойдет об одной из самых богатых символами работ Фриды, начиная с самого названия, оно отсылает к четырем персонажам, хотя на картине их пять: Иуда, Смерть, статуя беременной женщины, всадник и девочка, – выбивающаяся из этой компании, – образ маленькой Кало. Действие разворачивается в Сокало – мексиканской рыночной площади, хоть Сокало, изображенное Фридой и не передает оживленности, колорита и чувственности – неотъемлемой части подобных мест. В отличие от большинства работ художницы фигуры на этой картине отбрасывают длинные тени на асфальте, что придает им превосходство и создает фантастическую атмосферу. Синее здание на фоне напоминает о доме, в котором Фрида жила в детстве в Мехико, – «Синий дом», сейчас это ее Дом-музей. И снова она изображает себя ребенком, погруженным в раздумья. Четыре персонажа же олицетворяют ее тревоги: бумажная фигура Иуды, аллегория зла, как правило, сжигалась на пасху; скелет, символ смерти, сопровождал все ее мысли; соломенный всадник – карикатура на благородство и аристократичность; статуя доколумбовых времен, похожая на те, что изображены на многих ее картинах, и вдохновленная коллекцией древних предметов Диего Риверы, – символ тяжелого детства, воспоминания о нем довлеют надо всем в жизни художницы.

Самоубийство Дороти Хейл. 1939. Мазонит, масло, 60,4×48,6 см. Художественный музей Феникса

Это еще одна работа Фриды Кало, сбивающая с толку. Сюжет оказался настолько непростым, что от картины отказалась даже заказчица. Дороти Хейл – бродвейская актриса, совершившая самоубийство из-за несчастной любви и внезапно навалившихся экономических трудностей. Общая знакомая Кало и Хейл, сценаристка Клер Бут Люс, попросила Фриду написать картину в память об актрисе, которую намеревалась подарить матери погибшей. Однако работа шокировала заказчицу, она никогда не осмелилась бы преподнести ее в дар скорбящей матери: настолько откровенное изображение самоубийства, даже в такой сверхъестественной и нереалистичной манере, в то время было неприемлемым. Автор же в очередной раз использовала возможность порассуждать на тему жизни и смерти. Кало пишет Дороти, используя прием серии портретов, который и до этого применяла в написании автопортретов. На картине мы видим три фигуры, изображающие покойную актрису: первая, лежащая на земле, накрашенная и в вечернем платье, словно только что сошедшая со сцены, – это публичная личность, настоящая Дороти. Вторая, что летит вниз с небоскреба на Манхеттене, – это ее душа, та часть ее личности, что больше не хочет играть роль. Третья, крошечная темная фигура, устремившаяся вверх, – бессмертный дух Дороти. Подпись в стиле ex voto, выполненная кроваво-красным, и пятно крови над именем Фриды указывают на глубокое переживание художницы, связанное с драматической гибелью подруги. Клер Люс не захотела быть связанной с произведением, изображающим суицид, поэтому ее имя было вычеркнуто из подписи.

Четыре жителя Мексики. Фрагмент. 1938. Металл, масло, 32,4×47,6 см. Частная коллекция

Самоубийство Дороти Хейл. Фрагмент. 1939. Мазонит, масло, 60,4×48,6 см. Художественный музей Феникса

Две Фриды. 1939. Холст, масло, 173,5×173 см. Мехико, Музей современного искусства

Этот двойной автопортрет имел большой успех на Международной сюрреалистической выставке в Художественной галерее Мехико 1940 года, в которой принимали участие и сюрреалисты из Европы. Свой успех Фрида закрепила на выставках в Нью-Йорке и Сан-Франциско, где ее картины выставлялись вместе с работами Джорджии О’Кифф и Леоноры Каррингтон. Это произведение, созданное в момент развода с Диего Риверой в 1939-м, повествует о боли расставания и свидетельствует о двойственности психологического мира художницы: слева Фрида в белом платье, сшитом на европейском стиле, справа же Фрида, одетая в традиционное мексиканское платье, женщина, любимая и брошенная Риверой. Обе фигуры держатся за руки; их сердца, ярко-красное у одной и блеклое и темное у другой, связывает общая артерия. В своем дневнике, в части «Истоки «Двух Фрид», Кало вспоминает о своей воображаемой подруге детства. Две Фриды, монументальные, пугающие своим зеркальным сходством, вырисовываются на фоне нереального грозового неба. Сердце, выполненное с особым вниманием ко всем анатомическим особенностям, что потребовало от художницы изучения этой темы в книгах по медицине, часто появляется на ее картинах и считается символом ее личной внутренней боли. Сила Фриды заключается в способности вводить сюрреалистические и пугающие элементы в традиционные композиции, в нелегком стремлении сохранить внутренний баланс после развода с Диего.

Две Фриды. Фрагменты. 1939. Холст, масло, 173,5×173 см. Мехико, Музей современного искусства

Две обнаженные в лесу. 1939. Металл, масло, 25×30,5 см. Частная коллекция

То, что больше всего поражает в этой работе – это стена из гигантских листьев и переплетенных корней деревьев, в тени которых и расположились две беззащитные обнаженные женские фигуры. Как и другие произведения Фриды, эту картину следует воспринимать на несколько ином уровне, отдаленном от буквальности изображенных элементов: белый лист отсылает нас к одной мексиканской поговорке, согласно которой «перевернуть лист» значит «сменить тему». Согласно мнению некоторых искусствоведов, защитный барьер из растений символизирует няню или мать, ведь второе название этой картины, выбранное Фридой совсем не случайно, – «Моя нянька». Две молодые девушки – Фрида и ее воображаемая подруга, то есть две сущности Фриды – запуганы обезьянкой, прячущейся среди зарослей. Обезьянка здесь символизирует похоть, а значит, мужскую агрессию в адрес двух девушек. У темнокожей героини картины грустное и задумчивое выражение лица, а ее подруга, которую она, успокаивая, поглаживает, символ духовной чистоты. Третье название этого произведения – «Сама Земля», с которым картина и участвовала в выставке в Мехико в 1953 году, – еще более загадочное и совсем не способствует пониманию работы. Стилистически картину относят к наивному искусству: хорошо заметна диспропорция между размерами листьев и человеческих фигур, изображенных в очень простой манере, почти по-детски. Несмотря на это, на этом полотне, как часто в работах Кало, присутствует огромное количество аллюзий и символов: ее личное решение начать «с чистого листа», которое призвано привлечь внимание зрителя, но главное, любимого человека, от которого Фрида, в конце концов, намерена отдалиться.

Автопортрет в терновом ожерелье с колибри. 1940. Холст, масло, 63,5×49,5 см. Техасский университет в Остине, Центр Гарри Рэнсома, США

Две обнаженные в лесу. Фрагмент. 1939. Металл, масло, 25×30,5 см. Частная коллекция

Автопортрет в терновом ожерелье с колибри. Фрагмент. 1940. Холст, масло, 63,5×49,5 см. Техасский университет в Остине, Центр Гарри Рэнсома, США

Жанру автопортрета Фрида отдавала явное предпочтение: «Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего». Подобно фотоальбому, в автопортретах художницы содержится повествование о различных этапах на пути к самопознанию через физические страдания и любовные переживания. Прячась за сложными символами своих произведений, она все же желает, чтобы кто-нибудь проник через все это хитросплетение аллюзий, понял бы ее и полюбил. Терновое ожерелье, которое до крови царапает шею женщины, олицетворяет боль расставания с Диего, это несомненная аллюзия тернового венца Иисуса, воплощенная, однако, в форме типичного женского украшения. Две изысканные заколки в виде бабочек символизируют возрождение. На своих автопортретах Фрида всегда предстает элегантно одетой и очень ухоженной, пленительной для мужчин и иконой стиля для женщин. Показ некоторых недостатков, как, например, пушок над верхней губой и сросшиеся на переносице брови, вполне невинное желание казаться именно такой, какая она есть (даже если это создает вызывающий намек на гермафродитизм автора). Атмосфера картины пронизана магией: черный кот, встречающийся только в этом произведении, олицетворяет сказочных колдуний. Обезьянка же символизирует похоть. Птица в форме распятия, подвешенная на ожерелье, повторяя и форму бровей Фриды, вновь отсылает нас к теме тяжелых отношений с Риверой и к эмоциональному плену, в котором, по ее собственным ощущениям, оказалась художница.

Автопортрет с обрезанными волосами. 1940. Холст, масло, 40×27,9 см. Нью-Йорк, Музей современного искусства

В отличие от предыдущего «Автопортрета в терновом ожерелье с колибри» здесь Фрида делает особый акцент на сочетании в ее внешнем облике ярко выраженных не только женских, но и мужских черт: короткие волосы и костюм мужского кроя, слишком широкий для нее, похожий на тот, в котором отец сфотографировал ее еще в 1926 году. В результате мы вновь видим восхваление противоречивого, но привлекательного образа женщины, идущей против течения, но не отказывающейся носить серьги и туфли на высоком каблуке – образ, который Фрида так искусно создавала и который продолжил жить и после ее смерти. Художница позирует с короткой стрижкой, делая незабвенным решение отрезать волосы, что для каждой женщины символ перемен, но не только внешне: для Фриды это желание показать, что она может существовать без Диего. Отрезанные пряди волос раскиданы повсюду, а ножницы, изображенные прямо перед интимной частью тела, символизируют мысли о кастрации, спровоцированные разочарованием в любви. Весь этот типичный для творчества Фриды дуализм полностью сбивает зрителя с толку. Например, надпись сверху, похожая на отрывок из песни, может принадлежать перу самой художницы, но в этих словах так явно слышится голос Риверы, который, как типичный мексиканский мачо, предпочитал женственный образ Фриды: «Видишь ли, дорогуша, любил тебя я за косу твою, сейчас, с отрезанными волосами, тебя я больше не люблю». К тому же слово «pelona» («лысая», «с отрезанными волосами»), присутствующее в надписи, в мексиканской традиции отсылает к идее смерти. Таким образом, в этом произведении художница окончательно смешивает карты, скрывая свои самые глубокие переживания: страх одиночества и страх перед будущим без Диего.

Автопортрет с обезьянками. 1943. Холст, масло, 81,5×63 см. Частная коллекция

Автопортрет с обезьянками. Фрагмент. 1943. Холст, масло, 81,5×63 см. Частная коллекция

Автопортрет с обрезанными волосами. Фрагмент. 1940. Холст, масло, 40×27,9 см. Нью-Йорк, Музей современного искусства

«Автопортрет с обезьянками» – совсем другая страница из жизни художницы, на этот раз она в роли преподавательницы. В 1943 году Фрида выступила соучредителем известной Семинарии в Мехико (Seminario de Cultura Mexicana) и начала преподавать в Школе живописи и скульптуры при Министерстве образования. На этой картине художница изображает себя окруженной, подобно королеве, своими студентами, воплощенными в образе четырех обезьянок. Вначале группа учащихся была более многочисленной, но из-за проблем со здоровьем Фрида была вынуждена перенести занятия к себе домой. Поэтому количество студентов сократилось до четырех, известных как «Лос Фридос»: закрытый круг людей, безумно любящих искусство, имевших общие интересы и вне школы. На портрете Фрида одета в уипиль – традиционный индейский наряд, украшенный красной кисточкой, которую сама художница считала символом успеха в учебе; в испанском даже есть выражение «получить кисточку», то есть закончить университет. Красная вышивка под кисточкой отсылает к четырем созидательным циклам внутри круга, символизирующего календарь древних ацтеков: под лапкой обезьянки он знаменует закат эры людей, на планете остается только этот вид животных. Королевскую роль Фриды подтверждает цветок стрелиции среди густой тропической растительности на заднем плане, которую называют «цветком королевы». «Королева» и в преподавании избирала нетрадиционные методы, адаптируя свой собственный подход под потребности каждого конкретного студента. Вместе с «Лос Фридос» они расписали муралами стены пулкерии «Ла Росита», находящейся недалеко от известного «Синего дома» Кало.

Невеста испугалась, увидев открытую жизнь (Натюрморт с испуганной невестой). 1943. Холст, масло, 63×81,5 см. Частная коллекция

Даже в жанре натюрморта Фрида поражает зрителя ослепительно-яркими, насыщенными красками, традиционными для Карибского региона. Ошеломляет и количество символов, заключенных внутри классической композиции. Добавленная на завершающей стадии работы над картиной фигура маленькой невесты, такая крошечная по сравнению с окружающими ее фруктами, кажется едва ли не инородным предметом на столе. Фрида купила эту куклу в 1939 году в Париже, как раз в период тесного общения с Марселем Дюшаном, который, как она сама призналась в письме к своему любовнику, фотографу Николасу Мюрею, был для нее «единственным настоящим мужчиной» среди «этих ужасных людей». Дюшан питал ответную симпатию к художнице, судя по его письмам Вальтеру Пачу в 1943 году: он писал, что именно благодаря Фриде у него появилось желание посетить Мексику. Название натюрморта явно перекликается с незаконченным произведением Дюшана «Невеста, раздетая холостяками», чей полный символов и аллегорий стиль был близок Фриде. Фрида наполняет картину отсылками к Брейгелю и Дюшану, сочетая их с традиционными символами своей страны: кокос отсылает к идее ухаживания за женщиной, сочные арбузы, полные семян, – мужское начало. На это же указывает и надпись внизу «Открытая жизнь», которая пугает, но одновременно и привлекает невесту. За образом скромной куклы скрывается сама Фрида, влекомая сильными эротическими желаниями к Диего, но в то же время не способная отказаться от любовных связей с другими мужчинами.

Автопортрет в платье-тихуана (или Диего в мыслях). 1943. Мазонит, масло, 76×61 см. Частная коллекция

Корни. Фрагмент. 1943. Холст, масло, 30,5×100 см. Частная коллекция

Невеста испугалась, увидев открытую жизнь. Фрагменты. 1943. Холст, масло, 63×81,5 см. Частная коллекция

Как следует из названия картины, Диего – постоянный предмет размышлений Фриды, с того самого момента, когда она, еще совсем юная, познакомилась с ним в Национальной подготовительной школе. Много было сказано и написано об их любви, об ощутимой разнице в возрасте в 20 лет, о бурных взаимоотношениях, полных измен. Почти во всех своих работах Фрида прямо или косвенно рассказывает о нем, и по ее картинам можно наблюдать за развитием этих необычных отношений. На этом портрете Фрида, облаченная в традиционное воскресное белое платье в стиле тихуана, изо всех сил взывает к Диего, чье лицо изображено над ее густыми бровями, в самом центре лба, на месте так называемого третьего глаза; он завладел всеми ее мыслями, которые тонкими нитями расходятся в разные стороны, подобно ветвям деревьев. В это время Фрида увлечена индийской мифологией, в особенности ее завораживала история Парвати и Шивы. Чтобы добиться любви Шивы, богиня Парвати должна была помериться с ним силой и превзойти его. После знакомства с Риверой Кало пыталась расти в профессиональном плане, не перенимая, однако, художественную манеру мужа, а развивая свой собственный стиль. Одним из главных ее достижений стала способность занять свое место в мексиканской культуре в период, когда художник-женщина зачастую не находила признание. Будучи далекой от исторических тем, которые продвигались социалистическим режимом, она писала картины небольшого размера, где изображала внутренние переживания маленькой, но невероятно сильной женщины.

Корни. 1943. Холст, масло, 30,5×100 см. Частная коллекция

Сороковые годы были для Фриды временем поиска ответов на многие экзистенциальные вопросы и обращения к восточной философии. «Корни», как и другие картины того периода, обращаются к теме реинкарнации и восьмиступенчатой системе медитации Будды. Эта работа раскрывает и сильную связь Кало с природой, частый мотив в ее работах, где она подчас изображает саму себя растением или животным. Здесь Фрида в оранжевом одеянии буддистских монахов, полулежа на земле в позе умирающего Будды, кажется, способна сама вырабатывать жизненную энергию: ее тело, подобно полноценному дереву, дает ростки, переходящие в раскидистые ветви, покрытые листьями, стелящимися по земле. По мнению Хельги Приньитс-Пода, такой подход к изображению себя указывает на знание закона гармонии Тао, согласно которому счастливый человек связан только с самим собой, а значит для самого себя он – самодостаточен. Всю свою жизнь Фрида любила произведения китайского поэта Ли Тай-бо (701–762 гг.), который определял отсутствие потребностей как образ жизни духовно развитого человека. И в этом автопортрете художница снова ошеломляет нас своим неподдельным интересом к самым разным культурам и своей способностью дойти до самой сути вещей в попытке раздвинуть границы и побороть собственные слабости. В частности, «Корни» передают желание найти баланс между чувственными наслаждениями и аскетизмом, поборов двоякое отношение к миру, сформировавшееся после стольких перенесенных страданий.

Сломанная колонна. 1944. Холст, масло, 40×30,7 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

В этом известнейшем автопортрете художница образно иллюстрирует три события, оказавшие сильнейшее влияние на ее жизнь. Ионическая колонна, элемент античной архитектуры, вероятно, отсылает к болезни, пережитой еще в детстве, в возрасте шести лет, которая стала причиной продолжительной дисфункции правой ноги. Второй эпизод – травма, нанесенная стальным поручнем в автобусной аварии, в которую юная Фрида попала в 1925 году. Ей пришлось перенести множество операций и затем постоянно носить жесткий корсет, как тот, что на портрете. Но самые глубокие раны были нанесены не телу, а душе художнице: третий болезненный эпизод в жизни Фриды, воплощенный в образе множественных гвоздей, пронизывающих тело, связан с постоянными изменами мужа, повлекшими ухудшение здоровья. В испанском языке разговорное выражение «estar clavado» («быть пригвожденным») означает быть преданным. Набедренная повязка символизирует неспособность поделиться самыми сокровенными переживаниями. Хоть это изображение Фриды часто сравнивают с изображением святого Себастьяна, оно скорее навеяно статуями индийской богини Парвати-Кали: распущенные волосы героини, одна из отличительных черт Кали, ассоциируются с картиной «Диего и я». Запись Фриды в дневнике – красноречивое авторское свидетельство об этом потрясающем автопортрете: «Ожидаю, снедаемая тревогой, со сломанным позвоночником и несметной силы взглядом, не в состоянии идти великим путем […] проживаю свою жизнь, заключенная в стальные тиски».

Без надежды. 1945. Холст, масло, 28×36 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

«Не хочу питать даже самой слабой надежды, ведь все в этом мире происходит в угоду тех, кто способен обуздать свое брюхо», – последнюю часть фразы из дневника Фрида продублировала на обороте картины «Без надежды». В 1945 году здоровье художницы заметно ухудшилось; тогда ее лечащий врач прописал ей особую диету для набора веса, которой Фрида, однако, не могла следовать, считая ее некой формой принудительного питания. И вот, на этой картине она изображает себя лежащей на кровати, беспомощной, не в силах пошевелиться под огромной воронкой, через которую ей прямо в рот насильно запихивают самую отвратительную пищу. Ужасающего вида животные на фоне солнечного диска отсылают к сюрреалистическим работам Макса Эрнста. Сама воронка – наглядный пример игры слов, которую так часто использует художница в своих картинах: испанское выражение «поставить кому-то воронку» на самом деле обозначает обмануть. Мы видим недвусмысленную отсылку к изменам Диего, которые Фрида вынуждена была буквально «проглатывать». Солнце, вырисовывающееся на заднем плане, в мексиканской традиции обозначает мужское начало, и для Фриды «солнцем» в ее жизни как раз был Диего. Но в этой работе художница изображает саму себя лежащую в кровати без движения, и возвышающийся над ней странного вида мольберт наподобие того, что отец специально сделал для нее после аварии, дав возможность рисовать даже в положении лежа. Фрида демонстрирует всю горечь осознания своего положения: слезы исполосовали ей лицо, и, будучи уже в зрелом возрасте, она понимает, что едва ли сможет вырваться из этого плена, физического и эмоционального.

Дерево надежды, стой прямо! 1946. Мазонит, масло, 55,9×40,6 см. Частная коллекция

Без надежды. Фрагмент. 1945. Холст, масло, 28×36 см. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Дерево надежды, стой прямо! Фрагмент. 1946. Мазонит, масло, 55,9×40,6 см. Частная коллекция

И в этой картине в полной мере проявляется двойственность психологического состояния Фриды. На освещенной лучами солнца кушетке, еще под действием анестезии, лежит первая Фрида, укрытая простыней, из-под которой виднеются швы от операции на позвоночнике, перенесенной в Нью-Йорке. С того момента она вынуждена была носить стальной корсет, похожий на тот, что изображен на картине. Это усугубило ее депрессию и привело к проблемам с алкоголем. Лунный свет озаряет вторую Фриду, которая для Диего накрасилась, нарядилась в свое платье-тихуану, на шее и в ушах дорогие украшения и – ее неизменная оригинальная прическа. Красное платье украшает изящная вышивка со змеиным узором, навеянным ацтекским мифом о богине Коатликуэ, совершавшей кровавые жертвоприношения, дабы погода была солнечной, а почва плодородной. В Мексике явно представлено только два сезона – холодный и теплый, и как следствие в местной культуре развился дуалистический взгляд на мир: мужское/женское, холодное/теплое, день/ночь. Пустынный пейзаж и испещренная трещинами от землетрясений земля – отражение душевных переживаний Фриды, желающей снова быть любимой Диего. В одной из записей в дневнике художница сравнивает себя с иссушенным деревом, которое ждет свою любовь, свое солнце, и описывает свое тело, лишенное живительной влаги, без любимого. В этой работе Фрида предстает, подобно Коатликуэ, приносящей в жертву богу Солнца свою кровь, насыщая ею почву, делая ее плодородной: так, пройдя через физические страдания, она надеется вновь заполучить любовь Диего.

Раненый олень. 1946. Мазонит, масло, 22,4×30 см. Частная коллекция

Возможно, именно олененок, которого Фрида держала в «Синем доме» (о чем свидетельствуют некоторые снимки), вдохновил ее на создание этой картины. Но образ реального животного заменяется символическим с целью выразить внутренние переживания художницы. Приньитс-Пода, опираясь на заметки Фриды, полагает, что в этой работе проведена параллель с Дидоной Вергилия. Изображая себя в образе пронзенного стрелами животного, художница примеряет на себя роль Дидоны, покончившей с собой из-за любви к Энею и обреченной на скитания в загробном мире в обличии оленя. Трагическая история, рассказанная в «Энеиде», находит отражение во всех деталях этой картины. Дидона предстала перед Энеем, спустившимся в поисках ее в подземное царство: он в отчаянии смотрит на нее, а она с отрешенным взглядом, кажется, даже не видит его. К подписи на холсте Фрида добавила слово «Карма»: согласно индийской философии, каждая душа должна искупать свои грехи, чтобы в следующей жизни иметь лучшую карму. Чтобы лучше понять смысл, который художница хотела вложить в эту картину, нужно прочесть строки, посвященные ее друзьям Лине и Аркадию Бойтлерам, кому она и подарила картину: в записке она обещает, что вернется «более сильной, счастливой и восстановленной». В то же время Фрида поднимает и тему суицида, через отсылку к истории Дидоны и изображение потустороннего мира. В стихотворных строках к Бойтлерам она фактически включает откровение: «Каждое мое произведение изображает грусть, но это мое постоянное состояние, мне уже не помочь».

Дружеские объятия Вселенной, Земли. Я, Диего и Сеньор Холотль. 1949. Холст, масло, 70×60,5 см. Частная коллекция

На этом автопортрете, написанном за несколько лет до смерти, Фрида изображает себя и любовь всей своей жизни Диего Риверу, заключенных во множественные объятия Вселенной. По-матерински она держит на руках Диего, а их, в свою очередь, обнимает каменная статуя Сиуакоатль – богиня плодородия и покровительница матерей. На фоне, среди облаков, вырисовывается маска Вселенной, между солнцем, символизирующим день, и луной – символом ночи. Именно ее всеохватывающие объятия занимают весь передний план композиции. Здесь художница снова объединила элементы мексиканской мифологии и индийских верований. Материнство – особо болезненная тема для Фриды, которая не могла иметь детей. Диего изображен новорожденным ребенком с лицом взрослого человека – воплощение сложности гендерных отношений, в которых женщина еще и в роли матери. Женщина – Фрида – дарит и поддерживает жизнь, а мужчина – Диего – привносит мудрость и укрепляет их союз. На первом плане, на руках у Вселенной, свернувшись клубочком, спит пес художницы, Сеньор Холотль, названный в честь ацтекского бога Холотля – страж и проводник в загробном мире. Пес хранитель сентиментальных отношений Диего и Фриды, он отгоняет тревожные мысли хозяйки, в том числе ее страх перед смертью, особенно ощутимый в период неумолимого ухудшения здоровья.

Марксизм исцеляет больную. Предположительно 1954. Мазонит, масло, 76×61 см. Мехико, Дом-музей Фриды Кало

В последние годы своей жизни Фрида пишет все более и более драматические произведения, полные политических аллюзий. Прошедшая через болезни, тяжелые операции, ампутации, лечение сильнодействующими препаратами и проблемы с алкоголем, художница обращается к марксизму и в своем дневнике часто цитирует Сталина. Осознание неизбежности конца вызывает в ней отторжение от ее предыдущих произведений, теперь она считала их лишенными какой-либо социальной значимости. Она отвергает даже идеи Троцкого, гостившего у них однажды и бывшего когда-то ее любовником. В своих последних работах Фрида отдает дань уважения Марксу, Ленину, Сталину и Мао, чьи лица, почти карикатурные, появляются на холстах, защищая больных и страдающих. По сравнению с предыдущими чувственными и живыми автопортретами картины этого периода кажутся шаблонно-грубыми и полными стереотипов. В марксизме Кало пыталась найти убежище – последний очаг надежды, который бы неизбежно потух, в силу неумолимо ухудшающегося ее здоровья: в 1953 году ей ампутировали правую ногу. В этом незаконченном произведении Фрида изображает себя в корсете, но твердо стоящей на ногах и гордо выпрямившейся в момент, когда она избавляется от костылей. В левой руке – красная книга, над головой – лик Маркса, а в небе – голубь мира. Последние слова Фриды в дневнике: «Я с радостью жду ухода и надеюсь никогда не возвращаться».

Дружеские объятия Вселенной, Земли. Я, Диего и Сеньор Холотль. Фрагменты. 1949. Холст, масло, 70×60,5 см. Частная коллекция

Марксизм исцеляет больную. Фрагмент. Предположительно 1954. Мазонит, масло,76×61 см. Мехико, Дом-музей Фриды Кало

Автопортрет с обезьянкой. 1938. Буффало (штат Нью-Йорк), Художественная галерея Олбрайт-Нокс

Скорбящая Фрида

«Фрида – это лента, обернутая вокруг бомбы».

Андре Бретон, 1939

«В 1922 году Мехико был крошечным городком, размером с орешек, помещался в ладони», – говорил мексиканский писатель Андрес Хенестроса. Наполненный кристальным воздухом, он раскинулся под ярко-голубым небом такого чистого цвета, что казалось, будто его выстирали в водах горных рек и повесили сушиться чуть поодаль от вулканов, стеной окружающих город.

Прошло всего несколько лет с момента окончания кровавой мексиканской революции (1910–1920), и на культурном горизонте замаячили привлекательные, хоть и кратковременные, перспективы развития, которые, словно магнитом, со всего мира притягивали в Мексику деятелей искусства, таких как Тина Модотти, Эдвард Уэстон, Антонен Арто, Андре Бретон, Леонора Каррингтон. Молодые люди с усердием брались за обучение неграмотных, чтобы воссоздать связь между поколениями, между прошлым и настоящим и вместе идти навстречу плодотворному и богатому на изменения периоду в политике, экономике и культуре.

Поэтому правительство решило отдать стены зданий художникам под роспись, чтобы создать в городе что-то вроде разноцветного гобелена, способного передать народным массам представление об эстетике. Такой подход дал толчок развитию мурализма в «мексиканской школе», которое гватемальский писатель Луис Кардоса-и-Арагон считал «единственным настоящим вкладом Америки в мировое искусство нашего времени».

Диего Ривера. Раздача оружия. 1928. Мехико, Министерство просвещения, южное крыло

Хотя тематика муралов отвечала эстетическим и философским требованиям правительства и исторической эпохи, нельзя подвергать сомнению, что порой художники в своих работах воплощали свои идеи, выходящие за границы заказанных тем. Пример тому – муралы в Министерстве просвещения, созданные по заказу министра Хосе Васконселос. Предполагалось, что главными темами росписи должны были стать труд и праздники, но Диего Ривера ввел туда и проблему тяжелой работы шахтеров, и дичайшие условия труда на больших предприятиях, и межклассовую борьбу, и пагубное влияние некоторых репрессивных церковных механизмов.

На волне общего энтузиазма, вызванного развитием нового художественного жанра (хотя, по большому счету, на протяжении тридцати лет оно поддерживалось за счет правительства), Хосе Клементе Ороско, один из трех великих муралистов того времени (двое других – Диего Ривера и Хосе Давид Альфаро Сикейрос), провозгласил, что мурализм следует расценивать как «самую высокую, самую логичную, самую чистую и самую сильную форму живописи». Он выдвинул и идею о том, что это «…самая незаинтересованная в получении выгоды форма искусства, потому что ее невозможно трансформировать в источник личного дохода или скрыть от большинства ради выгоды какой-нибудь привилегированной группы. Это искусство – для народа, для всех».

Портрет Алисии Галант. 1927. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Выйдя замуж за самого известного представителя жанра мурализма – Диего Риверу, – Фрида Кало посвящает всю свою жизнь живописи, до самой смерти в 1954 году.

Фрида писала картины небольшого формата, уделяя особое внимание деталям: ее произведения представляли самые сокровенные молитвы, с небольшим набором тем, но всегда иллюстрирующих, именно посредством тщательной проработки деталей, собственные амбиции.

Как художница она развивается в первой половине XX века, в период, когда в Мексике скептически относились к возможности профессионального развития женщины, а все шедевры, выставленные в музеях, были творением мужских рук. Уже то, что Фрида хотя бы оказалась в этой среде, свидетельствует о незаурядности ее творческой личности: она живет в эпоху продвижения правительством исторических и коммунистических идей, но эти темы остаются вне ее работ. Она предпочитает изображать себя в стенах своего дома, в укромных уголках, таких удобных для работы и уединения, повествуя о личных проблемах хрупкой женщины, живущей на окраине столицы одной из стран третьего мира, в Койоакане. И даже сейчас, спустя полвека после ее смерти, в музеях всего мира все еще слышны отголоски ее творчества.

Отдавая предпочтение автопортретам, как своего рода доказательствам собственного существования на этой земле, Фрида их пишет очень методично, словно ведет дневник в картинках, в котором, с целью самолечения, раскрывает свои тревоги. Художница воссоздает образы жизни и смерти согласно классическим мексиканским представлениям об этих экзистенциальных темах, воспоминания об одиночестве и боли, пишет волнующие натюрморты, пробуждающие чувственность. Она изображает себя на фоне многочисленных дуалистических символов инь и ян, переливающихся всеми цветами радуги по соседству с луной, сочная растительность в контрасте с каменистой почвой и высохшими долинами на горизонте и свое спокойное лицо со смешанными чертами и грустным взглядом, противопоставленное вечной природе.

Две Фриды. Фрагменты. 1939. Мехико, Музей современного искусства

Открытое сердце, написанное с особым вниманием к деталям, с помощью анатомических атласов, к которым Фрида часто обращалась, появляется во многих ее работах как отсылка к мексиканским церковным изображениям, как, например, к Скорбящей Мадонне (в тот период религиозное воспитание в Мексике повсеместно было обязательным). Сердце для Фриды – символ страданий, а терновый венец, который в рамках ее творчества перевоплотился в ожерелье, покоящееся на шее, царапая нежную кожу до крови и вызывая тревогу, является отрицанием свободы. Ни одно из пережитых художницей мучений не забыто: все ее нерожденные дети, все шрамы от операций, все бинты, все слезы и ортопедические аппараты вплетены в эмоциональную художественную канву. Они буквально пропитывают ее картины, имеющие разнообразные основы: от мазонита до металлических пластин, еще помнящих о жертвоприношениях, совершаемых верующими в мексиканских церквях в надежде на милость богов.

Портрет Мигеля Н. Лиры. 1927. Тласкала, Институт культуры

Автобус. 1929. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Фриду часто спрашивали, почему она пишет так много автопортретов, на что она отвечала, что была тем предметом, который знала лучше всего и к тому же нередко чувствовала себя очень одинокой. Неизвестно, в этом ли кроется причина того, что на автопортретах она выглядит так, будто только что перенесла тяжелую болезнь. В любом случае, все жизненные трудности сделали ее уникальным человеком, ни за что не готовым смириться с монотонной, тупой болью, которую приносит жизнь. В реальности же художница производила совсем другое впечатление, нежели на портретах: современники утверждали, что Фрида была воплощением веселья.

Что можно сказать точно, так это то, что с самых юных лет Фрида Кало казалась загадочной, но вспыльчивой натурой, с присущей ей скрытой жестокостью, которую она научилась прятать за красивой маской девушки из приличной семьи, что не мешало ей время от времени безудержно свирепствовать. Темпераментная личность, состоящая из противоречий и надежд, вынужденная бесконечно противостоять ударами судьбы.

Фрида играет роль узницы в собственной семье, в которой вынуждена жить, увядая и задыхаясь. Она с трудом сдерживает свою страстную, пылкую натуру: быстро вступает в любовные и экспериментальные связи с представителями обоих полов, не задумываясь, какую цену придется заплатить за свое непокорство и нежелание оставаться «в стаде».

Главной в семье была мать Фриды, мексиканка по происхождению. Однако именно замкнутый и страдающий эпилепсией отец, немец с еврейскими корнями, фотограф по имени Вильгельм Кало, в большей степени влиял на становление личности дочери.

Автопортрет. 1930. Частное собрание

Портрет Евы Фредерик. 1931. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Так продолжалось, пока она не встретила Диего Риверу, к которому-то и обратилась за профессиональным мнением насчет своих первых работ. 21 августа 1929 года они поженились; ей было двадцать два года, ему – сорок два, а за плечами – продолжительные отношения с женщинами и внебрачные дети. Их с Фридой совместная жизнь, продлившаяся двадцать пять лет, до самой смерти художницы, была полна страсти и расставаний (они даже прожили год в разводе между 1939 и 1940), измен и лесбийских интрижек Фриды, но их отношения отличались неизменно сильной взаимной любовью и безоговорочным восхищением Диего как художником, который ее действительно пленял, возможно, еще и тем, что никогда по-настоящему ей не принадлежал.

В начале семейной жизни оба художника совершают многочисленные совместные поездки в Соединенные Штаты. Во время их первой продолжительной поездки Фрида впадает в депрессию: она скучает по семье, по разнообразию цветов, к которым привыкла в Мексике, по мощеным улочкам родного Койоакана. Она хочет жить там, где родилась, а не искать эфемерного счастья в далеких краях. Она хочет быть как растение с разросшимися корнями, крепко держащееся за свою почву – частая тема в ее произведениях. Переезд для нее равносилен поражению и самоубийству.

Отдавая совсем еще молодую дочь замуж за Диего, отец Фриды предупреждает зятя, что тот берет в жены неизлечимо больного человека. Несмотря на все заверения самой Кало о том, что причиной проблем со здоровьем стал полиомиелит, который она перенесла в возрасте 6 лет, в семье Фриды предполагали, что настоящая причина несчастия – расщепление позвоночника: именно поэтому она научилась ходить позже обычного и страдала от недостаточного развития правой ноги. К тому же художница испытывала постоянные боли в спине из-за сколиоза и у нее были проблемы с циркуляцей крови в конечностях, что привело сначала к ампутации пальцев на правой стопе, а затем, в 1953 году, к ампутации ноги.

Диего Ривера и Фрида Кало. 1939

Фрида и Диего. 1931. Сан-Франциско, Музей современного искусства

Вероятно, именно осведомленность в истинной причине своих болезней толкает Фриду к решению не иметь детей, что идет вразрез с общепринятым представлением о Фриде-мученице, которая не могла реализовать свою мечту и подарить мужу сына, «маленького Диего»; однако выписки из различных медицинских учреждений подтверждают, что она по собственному желанию совершала многочисленные аборты, начиная с первых же лет семейной жизни с Диего. Вдобавок к врожденным проблемам опорно-двигательного аппарата добавились еще и тяжелые травмы после страшной аварии, пережитой художницей в юности: в автобус, в котором Фрида ехала со своим ухажером Алехандро Гомес Ариасом, врезался трамвай.

Кало тогда чудом осталась в живых, далее последовал месяц реабилитации в больнице Красного Креста после множественных переломов и удаления железного поручня, который в момент аварии вонзился ей прямо в живот. Как ни парадоксально, говорят, что художнице эта авария дала много плодородной почвы для создания легенды о собственной персоне, которую Фрида неустанно подпитывала новыми деталями.

Автопортрет на границе между Мексикой и США. 1932. Нью-Йорк, частная коллекция

Автопортрет на границе между Мексикой и США. 1932. Нью-Йорк, частная коллекция

Мое рождение. 1932. Частная коллекция Мадонны

Мое рождение. 1932. Частная коллекция Мадонны

Несмотря на все выпавшие на ее долю несчастья, Кало никогда не отказывалась от жизни, достойной языческих богинь, посвящая время важным для самой себя вещам: красоте и жизни. Невзирая на болезни, она никогда не упускала возможности закатить шикарный банкет для друзей, к тому же немало пила и постоянно курила под звуки музыки, а в воздухе витали ароматы ее духов: она создавала атмосферу, которая помогала ей отвлечься от разрушительной меланхолии. Казалось, Фрида лучше других простых смертных осознавала, что жизнь – это вещь очень таинственная, данная нам для того, чтобы ею наслаждаться, а отнюдь не для того, чтобы ее понимать; поэтому она увлеченно занимается благоустройством сада и дома, приемом друзей, а так же следит за проектами мужа. И только в свободное от этих дел время садится за мольберт, чтобы, как она сама говорила, «пообезьяничать». Свое изувеченное тело она считала хорошим средством для укрепления духа, «местом», где она может побыть одна, куда никто больше не вхож. Именно это давало жизнь новому изобразительному языку, способному описать воспоминания о постоянной боли и ее личные трагедии, предвиденные и прожитые еще до того, как художница действительно с ними столкнулась, например, тема ампутации появляется в ее работах уже в 1938 году, за пятнадцать лет до фактической ампутации правой ноги.

В своих работах Фрида производит глубочайший анализ таких чувств, как любовь, угрызения совести, вожделение, боль и ревность. Для нее способность творить, которой пропитана каждая клеточка ее тела, – это щит, защищающий от слишком быстрого течения времени, от страха перед старостью и смертью. И эта креативность находит отражение в чрезмерной изысканности, а порой и эпатажности нарядов. Самый распространенный образ художницы – это харизматичный, почти церемониальный персонаж с восемью или десятью кольцами на пальцах рук в традиционных мексиканских платьях (особенно типичных для области перешейка Теуантепек), которые Фрида сочетала с предметами одежды, сшитыми по собственному дизайну. Она источала невероятную уверенность на публике, после многих часов самолюбования, проведенных перед зеркалом в подготовке к выходу. С самого детства художница отказывалась следовать какой бы то ни было моде, вместо этого она придумывала собственный оригинальный образ: иногда надевала мужские вещи, но чаще щеголяла в сияющих всеми цветами нарядах, которые помогали скрыть деформированную правую ногу так же умело, как шарф способен скрывать диспропорцию суставов.

Всего-то несколько царапин! 1935. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Сон (или Кровать). 1940. Нью-Йорк, частная коллекция

Ретабло. 1943. Частная коллекция

Фирменный стиль Фриды распространялся и на ее жилище, всем известный «Синий дом» в Койоакане, бывший ее лабораторией и душевным пристанищем, ныне дом-музей. Речь идет о здании в форме подковы, который ее отец построил для семьи в начале века. Фрида переезжает туда в 1940 году и делает из него свою обитель: она избавляется от европейской обстановки, созданной в свое время матерью, и украшает дом картонными «Иудами» ярких цветов, свойственными мексиканскому фольклору, а двор – растениями и животными, которые вскоре станут персонажами ее картин.

Ухудшение физического состояния Фриды достигло апогея ночью 13 июля 1954 года. Официальная причина смерти – отек легких, но вполне вероятно, что умерла художница от передозировки деморала, средства на базе морфия, от которого Кало была зависима. Такой безвременный уход, в возрасте сорока семи лет, способствует созданию этакого притягательного образа романтической героини, с короткой, но яркой жизнью – каноническая биография выдающейся личности.

Что мне дала вода. 1938. Париж, частная коллекция Даниэля Филипаччи

Что мне дала вода. Фрагмент. 1938. Париж, частная коллекция Даниэля Филипаччи

Память (Сердце). 1937. Париж, частная коллекция Мишеля Петижана

Китайская хохлатая собачка со мной. 1938. Частная коллекция

Думая о смерти. 1943. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

После смерти Фриды слава о ней начинает расти в геометрической прогрессии: сначала в испаноязычной среде в Соединенных Штатах, затем в странах с совершенно разными традициями – от Германии до Дании, от Франции до Японии.

Ее легкий подход к раскрытию темы сексуальности в творчестве способствовал признанию среди представителей нетрадиционной ориентации, в то время как феминистки стали считать ее настоящим символом движения, прославляя независимость Фриды Кало, которая на самом деле всю свою жизнь до самой смерти находилась под надежной защитой сначала отца, затем мужа.

Никому не принадлежащая красота

«Они думали, что я сюрреалист, но я им не была. Фрида Кало никогда не рисовала мечты, я рисовала свою реальность».

Фрида Кало в интервью журналу «Time», 1953

Если искусство действительно развивается в языковой среде и в процессе общения, то это приводит к меланхоличному настроению художника, который осознает утрату. Потому что, если «происходит нечто ужасное», настоящее падает ниц в немом бессилии и в маниакальной игре пытается тысячами способов восполнить эту утрату. И с этого момента в высшей степени развитый язык современного искусства, осознание утраты, что в дальнейшем становится ее символом, – единственная движущая сила, способная обеспечить творца всем необходимым для выживания.

Все творчество Фриды Кало – это стилистическое проявление состояния, связанного не только с целой вселенной произведений искусства, но и с историей жизни самой художницы. Она смотрит на реальность и на описывающий ее язык искусства беспристрастным сформировавшимся взглядом, способным вдохнуть жизнь и заставить заиграть новыми красками любой неживой предмет, полностью изменив эту целостную систему и превратив ее в настоящий артефакт. Всемогущая Фрида Кало демонстрирует усидчивость, смешанную с легкой ребяческой безответственностью, ко всему, что ее окружает. Для нее не существует никаких табу, ни чувства вины в этом лютом процессе поглощения и впитывания всего вокруг, с целью пропустить это через себя и сделать своим личным стилем. С присущими детям непостоянством и неспособностью увлечься чем-то всерьез и надолго художница исследует окружающий мир, заимствуя различные стили и образы по мере того, как она с ними сталкивается. Либо в зависимости от того, на что именно она обращает внимание, будь то повседневная мода или некое культурное течение, барокко или сюрреализм, экспрессионизм или примитивизм. Эта привычка становится основополагающей, впоследствии позволяющей Фриде приобщиться к определенному течению и отогнать прочь тревожные мысли об одиночестве, вызванные самостоятельным творчеством.

Она сознательно избирает стратегию имитации и подражания, которые вкупе позволяют наиболее эффективно перейти от созерцания к созиданию. «Имитацию можно определить как психологическую особенность, формировавшуюся многие поколения, это переход от жизни в коллективе к индивидуальной».

Привлекательность этого подхода прежде всего в том, что именно он помогает нам действовать рационально и сообразно цели даже тогда, когда ни личное, ни творческое не имеет отношения к делу. Имитацию можно определить как производную мысли, а так же как производную от отсутствия всякой мысли. Она дает человеку уверенность в том, что он одинок в своих поступках, она превосходит любое предыдущее исполнение той же работы, привнося в нее прочную основу, становясь тем, что не требует дополнительной поддержки. Она способствует в теоретическом смысле тому, что мы чувствуем, когда нам удается подчинить отдельный феномен общему понятию. Когда мы имитируем, мы не только перекладываем на других необходимость поиска производительной энергии, но снимаем с себя ответственность; таким образом, индивидуум избавляется от мук выбора, а самой разумной альтернативой представляется групповое творчество, как совокупность социальных основ. Каким бы примитивным ни казался инстинкт имитации, он характеризует фазу развития, когда возникает желание индивидуального творчества с определенной целью без способности достичь ради нее или же в ней самой заложенный индивидуальный уровень» (Г. Зиммель).

Цветок жизни. 1944. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Фото Фриды Кало с ее обезьянкой. 1944

Фрида занимает позицию оторванности от реальности, избирая стратегию приближения к жизни именно для того, чтобы разрушить неудавшуюся реальность, ту, что она последовательно проживает день ото дня, посредством создания в воображении сюрреальности, о существовании которой в настоящей жизни можно только догадываться.

Повседневная жизнь полна предубеждений и несовершенных поступков с их стереотипностью, которая, по мнению Криса, совсем не способствуют развитию собственного «я». Кало заставляет работать на себя предметы ежедневного обихода и атмосферу повседневности, она тщательно прописывает их, что неизбежно приводит к неоднозначному процессу знакомства с ними. Она лишает их культурной, семантической и материальной значимости, используя приемы, которые раскрывают и показывают во всей красе их скрытые стороны. Уже в 1939-м, а потом в сороковых годах, художница развивает подход намеренно нечеткого, но полного обожания изображения предметов и фигур. При этом, с одной стороны, Фрида черпает идеи из творчества Шиле а, с другой – их же отвергает посредством двухмерных изображений с мягкими и элегантными линиями (как на эскизе «Леди Свобода»), в этом она опередила даже Энди Уорхола. Но если оттенок легкой некрофильности Уорхола играет на холодности и равнодушии взгляда, видение Фриды злодейски сохраняет впечатление о женской любви, за что можно простить ей всякий цинизм.

Автопортрет с обезьянкой. 1940

Туфли, сердца, кружево, вены почти порнографически ставятся на одну ступень с полными жизни женскими телами, никак не выдавая трагических подробностей жизни самой Фриды. Искусство – это, несомненно, деятельность с определенным умыслом, порождаемая силой воли художника, который всесилен при условии, что он допускает присутствие в своем характере аморальных черт и способен при этом ради искусства обойти саму мораль. Фрида в творчестве ведет себя раскованно, по-хозяйски, не видит никаких помех на своем пути, как и пределов своим странствиям и приобретению новых стилей и сюжетов, которые она встречает на пути. В искусстве она готова рискнуть не раздумывая, руководствуясь высказыванием Макиавелли: «Силой или хитростью». Вооруженная культурным реализмом и женским прагматизмом, она публично иллюстрирует справедливую двойственность суждения Макиавелли. Естественно, этот процесс персонализируется художником, который передает зрителю ощущение необходимости вкладывать силы в искусство. Лозунг, позаимствованный у Макиавелли, начинается словом «Силой», что означает принуждение того, кто действует в создавшихся условиях, которые в свою очередь тоже подталкивают, из любопытства или в силу привязанности, заимствовать новые стили и темы ради скорейшего завершения работы над произведением искусства. «Хитрость» же заключается в нередком замешательстве зрителя, которое неизбежно следует за творческим процессом, искажение информации, данной в контексте художественного языка, который подтверждает, но в то же время и отрицает оригинальную идею высказывания. Таким образом, хитрость искусства не всегда заключается в упадке или обесценивании, в любом случае – в наложении второстепенности языка и первостепенности понимания.

Основное значение высказывания Макиавелли поддерживает все искусство Фриды Кало, характеризующееся культурной бдительностью, которая позволяет ей непосредственно участвовать в эволюции современного искусства.

Автопортрет, посвященный доктору Элоэссеру. 1940. Частная коллекция

Я и мои попугаи. 1941. Новый Орлеан, коллекция мистера и миссис Гарольд Х. Стрим

Художница заимствует, в завуалированном виде, концептуальные догмы Зиммеля о системе моды. Чтобы приковывать к себе взгляды и гарантировать себе постоянную принадлежность к тому типу художников, которые непрестанно творят, она с резкой беспристрастностью создает атмосферы разных эпох в творческом порыве, в котором авторство уходит на второй план. Только ее инфантильное всемогущество позволяет не повиноваться общим законам, и оно же предоставляет все художественные инструменты, которыми пользуется Фрида.

Невозмутимая безответственность подчиняет себе рабочий процесс Кало, которая ничего не скрывает и прежде всего в своих работах говорит о том, что не может ничего скрывать. Так она гарантирует себе внимание со стороны социума, который постоянно требует чего-то нового, подчиняясь присущему ему плохо скрываемому стремлению созерцать сцены с легким эротическим подтекстом. Ницше уже давно предрек нашему поколению неизбежную гибель реальности, обреченную на существование внутри убогой витрины. Фрида Кало – это художница со своим стоическим подходом, которая с ярко выраженным нигилизмом берет на себя роль стилизовать свой художественный язык, особенность его в одном качестве, которое произведение искусства имеет, а реальность – нет: «пафос дистанции».

Художнице, испытывающей страдание от сохраняющейся дистанции между ней и другими предметами, удается посредством отсылок к другим своим работам, едкости и лингвистической проработки произведения добиться того, чтобы эти связи сохранялись, придавая все более отдаляющемуся миру теплоту чувственности. В этом смысле активным остается именно нигилизм Кало, она отталкивается от этого раскола и к нему же приходит, поглотив его своей живописью, цветом и особой глубиной пространства работы.

Работы Фриды – это сборник событий и полученного опыта, отражение повседневной жизни и истории, тщательно отобранные и помещенные в одну картину, которая в свою очередь мужественно очищена от налета субъективности. Если в работе представлен объект, то он несет на себе философскую нагрузку экзистенциальных вопросов и красноречиво и последовательно заполняет собой все драматические пробелы.

«Если мы противопоставляем сцену жизни, то только потому, что нам кажется, будто это место близкое к самой смерти, в котором больше нет никаких запретов» (Жан Жене). В этом случае гибель и смерть всего лишь символ. Витрина становится рубежом между светящейся картиной и повседневной жизнью, представленной в блеклых тонах. Запрет только подогревает нарциссизм Фриды, которая понимает, что это художественное обрамление позволит ей упорядочить изображение и привнести в него классичность, которая в этом случае продиктована постоянством стиля, осознанием различий между искусством и жизнью и беспристрастной объективностью языка выражения.

Кало обладает естественной зрелостью, присущей классическим художникам, которые используют язык как инструмент, а не как саму цель искусства. Поэтому в ее произведениях нет того напряжения, что обычно присутствует у художника в экспериментальных работах.

Фрида улавливает художественные тенденции и привносит их в свой стиль еще на этапе их появления, до того как они станут массовой модой. Они часто используются в ее творчестве и встречают интерес публики, диктуемый культурной модой, поэтому ее художественный язык такой реальный и в то же время близкий и понятный зрителю, как и все объекты, которые ее окружают. От творческого шума, которые они производят, художница избавляется «силой или хитростью», вынужденная в силу их популярности снова и снова перетирать их, свыкаться с ними и выставлять их на «витрину» своего искусства. С высшим уровнем нарциссизма художник сталкивается во время своей схватки с языком искусства публики. Художник – это единоличный изобретатель стиля. А на языке публики говорят «другие», и только художник со своим индивидуальным стилем способен заставить их замолчать. Фрида Кало занимает очень выигрышную позицию с множеством творческих находок (обезьянка, листья, скальпель, кровать, зародыш, кровь), которые она в процессе творчества сначала «подсаживает на необитаемую землю», а затем вводит в свой художественный мир, где она же и правит. Но правит не единолично и не вечно, а только в момент, когда выставляет свои работы на «витрину» – на суд зрителя.

Маска. 1945. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Корзина цветов. 1941. Частная коллекция

Здесь разница между «обладать» и «давать» становится ясной. Творческий процесс, обычно протекающий втайне, в определенный момент раскрывается перед зрителем, который теперь узнает все секреты. И вот изначальное ощущение запрета резко превращается в великодушное, но не лишенное нарциссизма раскрытие тайны на сцене социального созерцания. Тогда фигуративные и абстрактные, неформальные и объективные, нео– и транс-образы, а также индустриальные объекты и предметы, особенно близкие автору, находят момент стилистического спокойствия и формальной презентации. На «витрине» искусства Фриды невозможно найти два одинаковых иконографических объекта, если только речь не идет о существовании едва осязаемого стиля, который становится очевидным именно благодаря последовательности, выдержанности и постоянству. «Стиль – это человек», – утверждает Буффон. Стиль позволяет Фриде провозгласить себя хозяйкой своего творчества, которым она управляет и в котором работает непринужденно, но добросовестно. Зачастую бывает, что изобразительные средства и образы не выдерживают придирчивого отношения автора к своей работе и исчезают с холста, так как в картине нет случайных элементов. Даже непостоянство затрагивается особой геометрией творческого духа художника, понимающего, что живопись – это не набор статичных картин, а сложная визуальная система. Как ничто не может укрыться от вдумчивого острого взгляда Фриды, так ничто не может выбиться из этой упорядоченной системы, которую по определению должно представлять каждое произведение искусства.

Моисей (или Ядро Создания). 1945. Хьюстон, Музей современного искусства

Стилизация стимулирует изображение, становится методом представления предмета искусства и усиливает интерес к процессу созерцания.

Как настоящий представитель барокко Фрида задействует всевозможные художественные элементы, способные наладить контакт с публикой и усиливающие ее любовь к зрителю и к предмету своего искусства. Стиль, если угодно, способствует социализации картины и преподносит ее в наилучшем виде взгляду обывателя, который может быть невнимателен к создателю. Кало создала настоящий бесконечный экспрессивный фурор для того, чтобы распространить сдержанность искусства на жизнь художника. Факт создания бесчисленных «витрин» – это знак скрытности художницы и созерцательного отношения к реальности и социуму. Она заслуживает привилегию на экзистенциальную близость, которую она неизбежно искала в общении с людьми, возможно безрезультатно, и которая спроецирована на образы, защищающие ее от хаоса жизни.

Большую часть этого хаоса привносил ее муж Диего Ривера, а позднее и другие мексиканские экспрессионисты и муралисты, схожих с ней, Фридой, политических взглядов: Руфино Тамайо, Хосе Клименте Ороско, Альфаро Сикейрос, Анхельм Саррага, Сатурнино Херран, Роберно Монтенегро, Фернандо Леаль, Альфредо Галван, Альфредо Мартинес, Мария Искьердо. Пребывая в состоянии растерянности еще и в силу своей женской натуры Кало создает свою вселенную вокруг собственного образа, но неполного – образ в постоянном одиночестве. Никому не принадлежащая красота. Встревоженная и измученная, с густыми длинными бровями, нервная: «Вы согласны с тем, что вас называют нервной: вы происходите из прекрасной скромной семьи – соль земли, все, что мы имеем в этой жизни, исходит от нервного напряжения. Мы наслаждаемся приятной музыкой, красивыми картинами и еще тысячами прекрасных вещей, но не знаем, сколько ночей провел за ними автор, терзаемый бессонницей, сколько было слез, нервного смеха, приступов лихорадки, астмы, эпилепсии и того самого страха смерти – худшего из чувств», – эти строки мы можем найти у Пруста «В поисках утраченного времени» и в книге «У Германтов». Кало отгоняет от себя страх смерти, ностальгия и тревога помогают перевоплощению «пафоса дистанции» Ницше в изобразительный язык, единственную реальность, посредством которой она вновь и вновь создает свой образ. Воспоминания об истории, которые все больше отдаляются от природы и от страха перед жестокостью, изначально прослеживающегося в работе, – это единственное, что может вернуть художнице естественное чувство формы и новую основу жизни.

Никому не принадлежащая красота – это Фрида, натура тревожная и творческая. Она создает собственную аллегорическую систему планет, в которой она – главное светило. Гармония страданий связывает воедино эту вселенную и в то же самое время воспроизводит ее с помощью обольстительного обмана красоты.

Цыпленок. 1945. Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Диего и Фрида 1929–1944. 1944. Мехико, собрание Марии Феликс

«Не позволяй недопониманию разделить нас: не позволяй зыбким понятиям о красоте лишить тебя важнейшей стойкости духа до тех пор, пока твое болезненное эмоциональное состояние не будет готово воспринимать только лишь ничего не значащий лоск».

Это воззвание к памяти Гёте относится ко всему современному искусству, которое перепутало форму со стилем, технику с методом, изображение с изобретательностью. «Так называемая современная красота», по всей видимости, заключена в способности сочетать и упорядочивать фрагменты стилистической памяти в неком подобии мозаики. Креативный гедонизм в этом случае приводит к творческому бесплодию, если художник не испытывает сильной мотивации. И мотивация не может быть эмоциональной или культурной связью с нашими предшественниками, к которым относится предмет искусства. Пикассо говорил: «Быть оригинальным – значит найти свои истоки». Если так, то в процессе поиска можно прийти к этическому обоснованию своего творческого поступка, глубине изобразительной системы, которая поддерживает творческий процесс, и, наконец, хранит долгую память о предках, которая живет в настоящем.

Автопортрет. 1948. Мехико. Коллекция доктора Самюэля Фастлихта

Для Фриды, никому не принадлежащей красавицы, живопись – это искусство, которое требует компании: муж-распутник, Лев Троцкий, Тамайо, Ороско, Сикейрос, Саррага, Херран, Монтенегро, Леал, Галван, Мартинес, Искьердо. «Нельзя заставить тайфуны платить сейсмографам» (Эрнст Юнгер, «Штурм», 1920). Живопись стала для Фриды сейсмографом с шипами в сердце. И никогда больше изобразительный инструмент не давал столько нового жизни и не залечивал столько ран. Неотвратимое ухудшение состояния и без того слабого здоровья художницы находит отражение в ее работах, как и усердие, выдающее способность выдержать мысль о грядущем конце.

Но и на эту способность накладывают отпечаток чувства тревоги и неуверенности, которые свидетельствуют о тяжелом душевном разладе из-за осознания тягостной пустоты и недостатка опоры и поддержки. Все это превращает жизнь в перипетии событий, в ходе которых наше целостное «я» разлетается вдребезги, и, как замечает Мусил, «существование одного становится бредом многих».

В этом смысле искусство, как выражение этого состояния, затрагивает жизнь и поведение художницы, которая мечется между осознанием неминуемого конца и ощущением необходимости сломать существующую систему привычек, избавиться от моральных принципов, не способных развиваться. Ее охватывает головокружительное чувство, заставляющее замкнуться в самой себе, и в этот самый момент, совсем неслучайно, в ее жизнь приходит психоанализ, который делает относительным здравый смысл и абсолютным – сомнение.

Солнце и жизнь. 1947. Мехико, галерея Арвиль

Сюрреализм и народная мексиканская иконография становятся декорациями, в которых оптимистичные непоколебимые принципы прошлого систематически разрушаются. Таким образом, нормой становится не слепая борьба с хрупкостью настоящего, конечно, а скорее способность прожить настоящее на этой разрушенной сцене, которая изо дня в день тихо осыпается, превращаясь в пыль на глазах у всех, в том числе и у молодой Фриды Кало.

Для нее норма – это способность звучать в унисон с шаткостью бытия, вести напряженные поиски стиля, который мог бы стать ее олицетворением. Стиль становится инструментом, способным выразить хрупкость бытия и отдаленность от реальности, которая, кажется, стремительно теряет возможности существования в будущем.

Автопортрет с распущенными волосами. 1947. Частная коллекция

Норма для Кало – это способность жить в согласии с этим культурным смешением и в этом экзистенциальном климате, созвучным ее жизнерадостности и проявлениям невинного эротизма. Искусство – это язык, способный с помощью образов запечатлеть такое состояние и такие вибрации. Но вибрации всегда двусторонние, и они скрывают внутренние потоки и толчки, идущие и в противоположном направлении: эротизм и смерть, динамика и статичность, действие и наслаждение. «Все в жизни – это смерть», – писал в своем дневнике Эгон Шиле. Для Фриды смысл таких высказываний не означает крайности абсолютного пессимизма, но они вносят в ее внутренний мир дополнительные разрушительные силы, подрывающие все ее представления и убеждения. Чувство жизни не обозначает только лишь саму жизнь, но включает и завершение ее смертью, которая не является ее прямой противоположностью. Жизнь находится в точке столкновения времени и пространства, эроса и танатоса, и на этом пересечении человек ищет всю полноту своих эмоций, мерцающую глубину полноты своих, хоть и ненадежных, чувств.

Жизнь в своей совокупности затрагивает ее посредством эроса, но только с второстепенной стороны – смерти, которая в свою очередь становится черной меткой, способной раскрасить в свой цвет все остальные аспекты существования. С другой стороны, это постоянное блуждание от жизни к смерти, от полного к пустому определяет осознание этой относительной ненадежности, которая пронизывает насквозь и оставляет в сомнении высокомерную целостность собственного «я». Человека атакуют все те же призраки, заставляющие полагать, что все наше ощущение нестабильности происходит извне. Идея о существовании неконтролируемой бессознательной сущности делает относительным каждый жест доброй воли, каждый инфантильный порыв или поступок самовлюбленного человека и акцентирует эротизм фигур на картинах Фриды, включая намеки на позерство двойного автопортрета. Для художницы важно решительно защитить волевую силу эроса от угроз высших сил и от современного исторического истощения, которое разрушает, начиная с самого основания, внутреннее «я» как художника, так и простого обывателя. Позерство – это состояние ребенка, которому угрожают более серьезные силы, пугающие его полным уничтожением, это симптом простого желания заявить о своем существовании, и, только выставив себя напоказ, возможно оградиться от этого страха и успокоиться.

Автопортрет с портретом доктора Фарилла. 1951. Частная коллекция

Автопортрет со Сталиным. Ок. 1954. Мехико, Дом-музей Фриды Кало

Автопортрет, посвященный Льву Троцкому. 1937. Вашингтон, Национальный музей «Женщины в искусстве»

Круг. 1954. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Фантазия. 1944. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Зачем мне ноги, если у меня есть крылья, чтобы летать? 1953. Мехико, Дом-музей Фриды Кало

Если самолюбование – это проявление любви к самому себе, то позерство – это способ сохранить эту любовь в шатких культурных и исторических условиях. На протяжении всей истории развития западного искусства гармоничные отношения между внутренним «я» и миром были представлены символически в форме перспективы и глубины, которые выражали связь природы и истории. Человеческая фигура занимала, хоть и не без сложностей, центральную позицию, к удовольствию художников. Не случайно в творчестве Фриды глубина становится пространством, полным поверхностей, на которых персонаж занимает горизонтальные и вертикальные плоскости, полностью отделяясь от фона, поглощая и перекрывая его своей томной, монументальной фигурой.

И в этот момент происходит попытка отрицания пространства в пользу маниакального протагонизма человеческой фигуры, раздавленная и заключенная над двухмерной субстанцией художественного пространства. Пустота венчает антропоморфное изображение, часто фигуру женщины, взрослой или юной, напряженно позирующей, что только подчеркивает ее первостепенность на картине.

Позирование Кало – это визуальная выразительность, заключенная в сцену, похожую на кадр из фильма, настолько она неестественна: композиция сверху, обрезанное изображение снизу или с одной стороны, фокус на первый план, композиция три четверти. Обрезанная фигура привлекает внимание к чертам лица и изображенным частям тела, являясь чем-то средним между символизмом в стиле Редона и кроваво-красных готических тонов Мунка и Ходлера в стилистической проработке, переходящей в экспрессионизм Нольде и Отто Мюллера.

Постоянная характерная черта работ Фриды в неестественной гибкости тел персонажей картин, в их связи с фоном, будто нетронутым рукой художника. Все герои ее работ выглядят так, как если бы их суставы имели невероятную подвижность, как если бы они были лишены позвоночника и любой другой поддерживающей оси, что позволяла бы им принимать зажатые и скорченные позы, либо томно растягиваться, что свидетельствует о драматическом внутреннем напряжении личности.

Эротизм фигур вынужден быть заключенным только в их телах, отсутствие фона не позволяет понять, на кого направлен весь этот заряд эротизма, который буквально комкает фигуры, сминает их позы для последующего изменения. Эротизм, не нашедший выхода, разрывает фигуры, лишает их стержня, делая из них манекены – бесчувственные тела с эротическими воспоминаниями. Поза – проявление памяти, зацикленной на вынужденном вуайеризме, на одержимом эротизмом изображении, обезображенном и раскрытом в своей целостности.

В случае Фриды эротизм – это жизненная сила, невосприимчивая к нормам морали и свободная от репрессивного сознания буржуазии, не испытывающей больше жизненных подъемов и воспринимающей тело как угрозу формализации, с помощью которой она противостоит импульсам материального существования. Материя связана со всеми процессами: соединения и распада, изменения и взаимодействия. Тело – это территория, на которой происходит купля-продажа желаний, события, взаимообмен между эросом и танатосом.

Запреты неизбежно приводят к одержимости, подавление эроса со стороны социума вызывают у художницы бунтарские чувства, сдерживаемые чистейшей невинностью, которая и подталкивает Фриду проиллюстрировать эту тему в поэтическом фокусе. Эротическая поза модели, одновременно убивает эрос через изображение, заставляющее остывать кровь в жилах и замирать трепет желания.

Фрида и аборт. 1936. Мехико, Музей Долорес Ольмедо-Патиньо

Плоды Земли. 1938. Сехико, Собрание банка Мехико

Изображение эроса – это навязчивая идея, фантазия, выношенная и продуманная в одиночестве во всех ее визуальных аспектах. Художница, работая с этой темой, придерживается антинатуралистического подхода. Проблема Кало – это способность с помощью стремительного выполнения работы заставить замереть ментальную неспешность эротической и сюрреалистической картины, в которую художница погрузилась с головой. Стилистическая краткость – это проявление потребности заставить пылать своих персонажей в позах, полных инфантильного эротизма, способного сохранить связь только с самим собой. Не случайно часто персонажи такие трагичные и замкнутые: фигуры, съежившиеся в попытке защитить свое жизненное пространство от головокружительной окружающей пустоты. Стирание фона выдает наличие антропоморфных элементов, делает невозможным связь с внешним миром. Выигрышные позы подчеркивают эротизм изображенных персонажей. В некотором смысле они становятся мишенью для глаз и неминуемо приковывают к себе внимание зрителя, который с того момента уже никогда не станет прежним.

Кало доводит до крайности (и в этом случае ее работы имеют четко выраженное сюрреалистическое напряжение) характер, определяющий искусство, демонстративную мощь изображения, в процессе показа, который выявляет так же и характер намеренно незрелого эротизма, которому не удается найти возможность выхода в сложившейся социальной ситуации. Он заключен внутри самого себя и вынужден высвобождаться только через образы позирующих, что замедляет стремительность любого желания. Если изначально желание состоит в чем-то другом, то на момент завершения работы все другое уже исчезает, поглощенное головокружительной пустотой фона: остается только композиция одиноко позирующего желания, как если бы эрос мог привести только лишь к фантазиям о себе самом.

Таким образом, тело наносит вред самому себе: это автодиструктивное поведение доходит до своего рода каннибализма – человек снедает себя изнутри, удаляет руки и ноги, оставляет обрубок тела, увенчанный головой; на лице – ни намека на мольбу о помощи. Это единственный способ для Кало изобразить эротическую суть жизни во вселенной, в которой даже фигуры расчленены и заключены в рамку, подобно ночным фигурам Тулуз-Лотрека.

Ни один из этих двух художников не может оставаться безучастным, оба считают человеческую вселенную носителем отвергнутых, но важных ценностей. В случае Тулуз-Лотрека его персонажи скрывают лица за карнавальными масками, их отрыв от нормальности такой же явный, как различие между днем и ночью. В случае с мексиканской художницей позы персонажей ее картин никак не связаны с повседневностью и не имеют ничего общего с эфемерностью, как в работах Тулуз-Лотрека. Полотна Кало становятся изображением самого бытия с явными характеристиками. В ее работах не существует длительного спокойствия, но есть мгновение позирования. Все, что способно длиться и имеет постоянство, передает глубинную философию, заключенную в ее фигурах, – идея переплетения жизни и смерти, желания и безразличия, упадка духа и защиты, отчаяния и цинизма.

Дойти до самой сути картины, обнажить структуру тела – всегда значит затронуть тему смерти и невозможности изображения только лишь жизни, полной энергии. Даже выбор цвета следствие вспыхивающих и быстро проносящихся наваждений, победивших разум.

Диего и Я. 1949. Нью-Йорк, коллекция Мэри Энн Мартин

Эта тема так и проявляется на картинах Фриды: через следы садистских избиений, покрывающих тело, обнаженное или одетое, выявляют его непривлекательную угловатость. В этом смысле художница преодолевает всю символистическую двойственность, буквально безнадежное постоянство элегантных шифров, способных укрыть от страха смерти. Она делает упор на основополагающий характер своих фигур, на их обнажение, отстраняясь, естественно, от какой бы то ни было карикатурности и психологического самоанализа. Она отдает предпочтение изображениям, которые ни от чего не отстраняются, а скорее даже подчеркивают, визуализируют наличие сильного ментального эротизма. Образ, не имеющий никаких намеков на правдоподобность, но отсылающий к сюрреальным и навязчивым истокам изображения.

Расчленение фигур – это еще и попытка избавить их от какой-либо социальной коннотации и приблизить к абсолютному философскому состоянию, которое близко нам всем. Великая сила Фриды заключается в ее способности не отказываться от своих изображений, она не ведет и глазом, подобно фермеру, который принимает свой скот таким, какой он есть, без лишних моралистических угрызений. Лишение суставов, конечностей и разложение фигур нарастает по мере того, как нещадно быстро летит время, которое расправляется безжалостно с любой материей, оно пронизывает ее, но не поступательно, а поражая молниеносно. В творчестве Кало время не имеет бергсонианских характеристик, таких как размеренность и возрастание, а наоборот, ее картины отличаются нагнетанием атмосферы, связанной с моментом изображения фигур, того, что осталось от эроса: образ, лишенный суставов, расчлененный, разложившийся.

Стремительность изображения – это следствие ментального течения времени, убитого воспоминания – воплощается в композиции, которая не позволяет даже угадать во всем этом единую и гармоничную основу.

Тени тел – останки полноценного начала – следствия не регрессии, а повторения условий, установленных в ее собственном визуальном коде. Останки тел – следствие исторического истощения, волнующего изобилия свойств внутреннего мира, находящихся под контролем бессознательного импульса смерти.

Во введении к «Толкованию сновидений» Фрейд цитирует строки Вергилия: «Flectere si nequeo Superos, Acheronta movebo» – «Если небесных богов не склоню, Ахеронт всколыхну я». Так и Кало использует холодную чувственность, чтобы уловить состояние, расцвет которого, как ни парадоксально, вызван потерей целостности и скромности, что по определению оставляет надежду на последующий рост. Но в работах Фриды нет подобной надежды, ни даже отчаяния. Взгляд ее жестоких юных глаз судорожно останавливается на непоколебимом настоящем. Головокружительный восторг Кало, вызванный работами Ван Гога, соединяет человека и природу в единое целое, которое по большому счету еще существует, хоть и в карикатурном обличии, в экспрессионизме. Здесь же связи разорваны, природа не сохранила никакой даже развращенной роскоши, не имеет невинной и первоначальной ценности, к которой можно обратиться в минуту ностальгии. Как и тела, природа принимает геометрические и бессодержательные формы, знаменуя появление чувства разобщенности, а не примирения, что соответствовало бы испано-мексиканской традиции в барокко. Природа исчезает, но остается великолепное присутствие чисто материального тела, находящегося еще на сцене действия и пойманного в границах этого изображения, очерченного рамой. Искусство не подражает развитию природы, оно само способно передать судороги и спазмы времени. Кало изображает иссушенные останки измученного тела, рожденного, как все прочие, во всех своих обличиях встречающего препятствия на пути к росту или тлению.

Завершенная работа Кало абсолютно точно представляет стоическое понимание чувственности, она не согласна писать картины ради спасения мира и защищаться от обвинений необремененных моралью. Смерть обрубает жизнь еще молодой Фриды, оставляя нам огромный запас ее полотен, способных с толикой нарциссизма продемонстрировать изувеченные останки эротизма, единственного сдерживающего фактора безумства, вызванного окончанием эпохи надежд.

Именно красота искусства не дает умереть надежде. Закончу следующими строками: «Прекрасная, ослепительная Фрида, преследуемая легким ароматом мускуса, в примирении твоих бровей, в чистой страсти на стыке между ними, я вспоминаю, о да, вспоминаю, сине-красный родной дом».

Хронологическая таблица

Фото: Фрида Кало, предположительно 1950 г.

Библиография

Книги и каталоги:

B. Dromundo. Mi calle de San Idelfonso. Citta del Messico 1956;

Museo Frida Kahlo, con testi di C. Pellicer, D. Rivera. Citta del Messico, 1958;

A. Breton. Le surrealisme et la peinture. Parigi, 1965;

Frida Kahlo acompanado de siete pintoras, con testi di L. Olmedo de Olivera, D. Rivera, I. O’Gorman, Citta del Messico, 1968;

Rodryguez Prampolini. El surrealismo y el arte fantastico de Mexico. Citta del Messico, 1969;

T. del Conde, Vida de Frida Kahlo. Citta del Messico, 1976;

H. Herrera. Frida Kahlo, in A. Sutherland Harris, L. Nochlin, Women Artists: 1550–1950. Los Angeles – New York, 1976, pp. 335–337;

Frida Kahlo, exposicion nacional de homenaje, con testi di A. Gomez Arias, T. del Conde, Citta del Messico, 1977;

R. Tibol. Frida Kahlo, cronica, testimonios y aproximaciones. Citta del Messico 1977;

Frida Kahlo, con un testo di H. Herrera. Chicago, 1978;

H. Herrera. Frida Kahlo, Her Life, Her Art. New York University, 1981;

Frida Kahlo and Tina Modotti, con testi di L. Mulvey, P. Wollen. Londra, 1982;

R. Tibol. Frida Kahlo: una vida abierta. Citta del Messico, 1983 (tr. it. Frida Kahlo: una vita di arte e di passion. Milano, 2003);

H. Herrera. Frida: a Biography of Frida Kahlo. Londra, 1983 (tr. it. Frida, vita di Frida Kahlo, a cura di M. Nadotti. Milano, 1998);

W. Chadwick. Women Artists and the Surrealist Movement. Londra, 1985;

H. Prignitz-Poda, S. Grimberg, A. Kettenmann. Frida Kahlo: das Gesamtwerk. Francoforte, 1988;

M. Zamora. Frida Kahlo. The Brush of Anguish. San Francisco, 1990;

The Art of Frida Kahlo, con testi di T. del Conde, C. Mereweter. Adelaide, 1990;

H. Herrera. Frida Kahlo. The Paintings. New York, 1991;

A. Kettenmann. Frida Kahlo 1907–1954. Souffrance et passion. Colonia, 1992;

E. Poniatowska, C. Stellweg. Frida Kahlo. The Camera Seduced. San Francisco, 1992;

Frida Kahlo, la casa azul. L’Aja, 1993;

M. Zamora. Frida Kahlo. I Painted My Own Reality. San Francisco, 1995;

The Letters of Frida Kahlo: Cartas Apasionadas, a cura di M. Zamora. San Francisco, 1995 (tr. it. Frida Kahlo. Lettere appassionate, Milano, 2002);

Diary of Frida Kahlo, a cura di S. M. Lowe, introduzione di C. Fuentes. New York-Citta del Messico, 1995 (tr. it. Frida Kahlo: un autoritratto intimo, Milano, 1995);

P. Sandblom, Creativity and Disease. New York – Londra, 1997;

Passione per la vita. La rivoluzione dell’arte messicana nel XX secolo. Milano,1997;

Diego Rivera et Frida Kahlo. Martigny, 1998;

Diego Rivera et Frida Kahlo. Parigi, 1998;

Frida Kahlo e i capolavori della pittura messicana. Roma, 2001;

M. Hooks. Frida Kahlo. Portraits of an Icon. Londra, 2003;

A. Bonito Oliva, V. Sanfo. Frida Kahlo, Milano, 2003;

H. Prignitz-Poda. Frida Kahlo. Die Malerin und ihr Werk, Monaco, 2004;

Frida Kahlo. Portraits of an Icon. Londra, 2005;

Frida Kahlo, catalogo della mostra (Roma, Scuderie del Quirinale) a cura di H. Prignitz-Poda. Milano, 2014;

Frida Kahlo e Diego Rivera, catalogo della mostra (Genova, Palazzo ducale) a cura di H. Prignitz-Poda. Milano, 2014;

F. Fiorani. Una donna tra due mondi: Malinche, Cortes, Kahlo e l’immaginario artistisco messicano, in «Art e Dossier», 317, 2015, pp. 28–33.

Фотографии взяты из следующих источников

© Banco de Mexico Diego Rivera Frida Kahlo Museums Trust, Mexico, D.F./Artists Rights Society (ARS), New York, by SIAE 2017. Autorizzazione da ri chiedere

© DeA Picture Library, archivi Alinari, Firenze: сс. 41, 42

© Bettmann Archive/Getty Images: p. 12

© Getty Images: с. 19

© Keystone-France/Gamma-Keystone via Getty Images: p. 21

© 2019 Digital image, The Museum of Modern Art, New York/Scala, Firenze: сс. 50, 55

© Bridgeman: с. 97

© Hulton Archive/Getty Images: 156

Content

Акилле Бонито Олива, Марта Замора
Фрида Кало

От Мексики к мифу через страсть

Жизнь

Произведения

Скорбящая Фрида

Никому не принадлежащая красота

Хронологическая таблица

Библиография

Фотографии взяты из следующих источников