Джон Тревин, Френсис Уэлч

НАСТАВНИК

Учитель Цесаревича Алексея Романова

Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса

Издатель Патриаршее подворье храма-домового мц. Татианы при МГУ г. Москвы

Составление, комментарии Т. Б. Кузьмина, А. А. Мановцев, К. А. Протопопов

Переводчики И. В. Воронин, Т. Г. Курепина, Г. Р. Галямова, В. М. Лукина

Ответственный за выпуск В. Растворова

Литературные редакторы А. Дулина, Т. Кузьмина, В. Лукина

Корректоры Е. Алешина, Т. Кузьмина, Г. Смирнова

Макет А. Ярославцев

© Джон Тревин, 2020

© Френсис Уэлч, 2020

© Патриаршее подворье храма-домового мц. Татианы при МГУ г. Москвы, 2020

© Т. Б. Кузьмина, А. А. Мановцев, К. А. Протопопов, составление, комментарии, 2020

© И. В. Воронин, Т. Г. Курепина, Г. Р. Галямова, В. М. Лукина, перевод, 2020

ISBN 978-5-4498-9666-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

E-mail для связи с руководителями проекта:

tmanakova2010@yandex.ru

Фото на обложке: Цесаревич Алексей со своей собакой, спаниелем Джоем. Царская Ставка. Могилев, 1916 г.

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

Печатается по изданиям: Tutor to the Tsarevich: An Intimate Portrait of the Last Days of the Russian Imperial Family / compiled from the papers of Charles Sydney Gibbes, by J. C. Trewin. London, 1975 / Пер. с англ. — И. В. Воронин, Т. Г. Курепина; под ред. В. М. Лукиной; The Romanovs & Mr. Gibbes: The story of the Englishman who taught the children of the last Tsar, by Frances Welch. London, 2002 / Пер. с англ. — В. М. Лукина; под ред. И. В. Федосенок, К. А. Выборновой; отв. ред. и сост. коммент. Т. Б. Кузьмина, К. А. Протопопов; А. А. Мановцев (предисловие, примечания). — М.: Патриаршее подворье храма-домового мц. Татианы при МГУ г. Москвы, 2019. — 704 с., с илл.

Издание третье, исправленное и дополненное.

В данном издании рассказывается о жизни англичанина Чарльза Сиднея Гиббса (1876–1963) — учителя английского языка детей Императора Николая II и наставника Цесаревича Алексея. За десять лет служения при дворе русского Императора Гиббс превратился в доверенное лицо семьи Николая II. Пройдя непростой путь к православной вере, он стал священником и внес заметный вклад в распространение Православия в Великобритании.

В издание вошли две книги о Чарльзе Гиббсе, написанные английскими авторами Джоном Тревином и Френсис Уэлч, дневники Чарльза Гиббса, которые он вел с начала Первой мировой войны, его письма из Тобольска, воспоминания о Царской Семье, написанные в 30–40-е годы ХХ века.

Обширные комментарии и приложения, вошедшие в данное издание, помогут читателям наиболее полно представить те или иные исторические события, а также более подробно познакомиться с биографией упоминаемых в тексте лиц.

Издание адресовано широкому кругу читателей, интересующихся историей России конца XIX — начала XX века, а также профессиональным историкам.

Книга удостоена Специального приза IX Открытого конкурса «Просвещение через книгу — 2014».

Предисловие (от издателей)

Данное издание посвящается памяти англичанина Чарльза Сиднея Гиббса (1876–1963) — учителя английского языка детей Императора Николая II и наставника Цесаревича Алексея, человека сложной и интересной судьбы. В 2013 году исполнилось 50 лет со дня его кончины, и в год празднования 400-летия Дома Романовых нам виделось важным представить российскому читателю издание, посвященное человеку, продемонстрировавшему верность Царской Семье, вплоть до готовности разделить ее участь и терпеть лишения. Предлагаем вниманию читателя третье издание — исправленное и дополненное.

Чарльз Сидней Гиббс. 16 января 1928 г. (фото из архива Ч. Гиббса)

За десять лет служения при дворе русского Императора Гиббс превратился в доверенное лицо семьи Николая II. Годы, проведенные вместе с Императорской Семьей, оказали на него громадное влияние. Всю свою долгую жизнь он оставался верным памяти Царской Семьи и сумел сберечь многие реликвии, имеющие огромную ценность для российской истории. Пройдя непростой путь к православной вере, он стал священником и внес заметный вклад в распространение Православия в Великобритании.

В издание вошли две книги о Чарльзе Гиббсе, написанные английскими авторами, — Джона Тревина («Учитель Цесаревича: Подробное описание последних лет жизни Царской Семьи, составленное на основе документов Чарльза Сиднея Гиббса») и Френсис Уэлч («Романовы и мистер Гиббс: История англичанина, учившего детей последнего русского Царя»). Эти книги были опубликованы в Лондоне в 1975 и 2002 годах соответственно и на русском языке выходят впервые.

Также впервые в России в полном объеме приводятся дневники Чарльза Гиббса, которые он вел с начала Первой мировой войны в Царском Селе и Ставке, а также его письма из Тобольска к своим тетушкам, в которых он описывает интересные подробности жизни Царской Семьи в ссылке. Переводы дневников были сделаны на основе рукописи, которая хранится у внука приемного сына Гиббса во Франции. Так удалось восполнить пропуски в тех отрывках из дневников Гиббса, которые приводятся в книге Джона Тревина.

В издании публикуются неизвестные ранее воспоминания о Царской Семье из архива Гиббса, которые он написал в 1938 году, после того как принял сан архимандрита, а также воспоминания, написанные им в 1949 году в Оксфорде к 25-летию Соборного храма Христа Спасителя в Нью-Йорке (в России ранее также не публиковались).

Обширные комментарии, вошедшие в данное издание, помогут читателям наиболее полно представить те или иные исторические события и познакомиться с биографией упоминаемых в тексте лиц.

Несомненно, большой интерес и особую ценность представляют снимки из личного архива Чарльза Гиббса, сделанные на фотоаппарат «Кодак». В этом издании впервые в России опубликованы не известные отечественным историкам и архивистам фотографии помощницы няни царских детей Елизаветы Николаевны Эрсберг и младшей камер-юнгферы Государыни Марии Густавны Тутельберг.

Т. Б. Кузьмина

К. А. Протопопов

Предисловие к книгам Джона Тревина и Френсис Уэлч

Читателю, расположенному к Царской Семье, важно знать и о тех ее приближенных, которые всей своей жизнью доказали преданность Царственным мученикам. Среди них два иностранца — француз Пьер Жильяр и англичанин Чарльз Сидней Гиббс, преподаватели иностранных языков и наставники Цесаревича. Имя Пьера Жильяра хорошо известно в России благодаря его воспоминаниям о Царской Семье, правда, о самом Жильяре не так уж много биографических сведений.

Чарльз Гиббс не оставил отдельной книги воспоминаний (в то же время в этот сборник вошли тексты мемуарного характера, принадлежащие Гиббсу). О самом Гиббсе российский читатель мог получить представление благодаря американской писательнице Кристине Бенаг, издавшей в 2000 году книгу «Англичанин при Царском Дворе: Духовное паломничество Чарльза Сиднея Гиббса»; в русском переводе эта книга была опубликована в Санкт-Петербурге в 2006 году. Кристина Бенаг уже в зрелом возрасте пришла к православной вере (как и Чарльз Гиббс), и поэтому ее книга в целом близка православному читателю — и многими оценками, и непреложно уважительным отношением к герою повествования.

Увы, в биографиях Чарльза Гиббса, написанных Джоном Тревиным и Френсис Уэлч, читателя, воспитанного в традициях русской культуры (не обязательно даже православного), многое покоробит: и лихость оценок, и взгляд на предмет рассказа как на забавный человеческий характер с интересной, удивительной судьбой, с такими-то чертами… но не более!

Возникает законный вопрос: зачем же публиковать эти книги? Что же в них ценного? Прежде всего, в этих книгах много живых подробностей, относящихся к жизни Чарльза Сиднея Гиббса, отсутствие которых, к сожалению, характерно для книги К. Бенаг. Только из издания Тревина мы узнаем, например, что «письмо» Великой Княжны Анастасии Гиббсу из поезда по пути в Тобольск (нередко цитируемое в разных книгах о Царской Семье) было в действительности упражнением — письмом, написанным по-английски задним числом, и Гиббс исправил в нем ошибки. (Заметим, что К. Бенаг приводит его как реальное письмо).

Тревин сообщает и другие подробности жизни Царской Семьи в Тобольске: последняя короткая пьеса, которую хотели поставить узники как домашний спектакль, была отрывком из произведения У. А. Мэккерси «Крысы» (как рассказывает Гиббс, Цесаревич Алексей успел выучить большой отрывок и очень жалел, что представление не состоялось), а последняя книга, которую Гиббс читал Цесаревичу, была «Следопыт» Ф. Купера.

Благодаря Тревину, который являлся известным английским театральным критиком, мы узнаем, что Чарльз Гиббс (по инициативе которого царственные узники ставили в Тобольске домашние спектакли) с молодых лет увлекался театром.

Рассказывая об участии Гиббса в расследовании убийства Царской Семьи, которое проводил Н. Соколов, Уэлч сообщает важную подробность. Она относится к исследованию предметов, найденных на Ганиной Яме. «Среди всего прочего там были… кусочек жестяной фольги и медные монеты, владельца которых так и не удалось бы установить, если бы Гиббс не напомнил Соколову о том, что Алексей любил собирать всякую всячину».

Известно, что Коля Деревенко, сын В. Н. Деревенко, врача Цесаревича, бежал из России и жил в эмиграции. В книге Уэлч есть такое упоминание об этом человеке: «… в 1947 году Гиббс получил грустное письмо от Коли. Сын доктора Деревенко, живший в то время в Австрии, просил его помочь найти в Англии работу. Коля также просил Гиббса помолиться за „несчастного человека, чувствовавшего себя потерянным в чужой стране“». К сожалению, для Уэлч характерна досадная отрывочность. Так и здесь: читатель вдруг что-то узнает о друге Цесаревича, что-то даже проникновенное, берущее за живое, и должен удовлетвориться только этим: Уэлч не дает ни ссылок, ни пояснений. И все же — приведенное ею сведение очень драгоценно для нас.

Благодаря Джону Тревину мы знакомимся с возвышенными строками английского литератора и поэта Мориса Берринга (Maurice Bearing, 1874–1945, он много путешествовал по России в начале ХХ века, до германской войны) из его сонета «Эпитафия», посвященного Императору Николаю II:

Был лишен короны и трона, и сердца, и имени,

Горе придало ему величие, и страдание

Дало больше, чем власть монарха.

Однако лишь в этом отрывке Тревин пишет о Царе Николае II положительно. Его взгляд на последнего российского Императора — это вполне «традиционный», широко распространенный (увы, и в нашей стране) либеральный взгляд: «слабый царь», который, «по мягкости характера», не мог справиться с революционной ситуацией. Вот как Тревин пишет в начале книги: «После войны с Японией Император Николай II, воспитанный как абсолютный самодержец — роль, не подходящая ему, что сознавалось и было известно более решительной Императрице, — был вынужден согласиться на переход к полуконституционной монархии с законодательным органом — Думой. Во всей огромной империи, превратившейся в нечто аморфное, рушились вековые традиции, в то время как Россия шла навстречу невиданной катастрофе. Царствующий Император Николай II по своей натуре был добрым помещиком, человеком, который, несмотря на все свое обаяние, оказался чересчур мягким для правителя государства».

К традиционному сопоставлению «слабого» Царя и властной Царицы прибегает и Френсис Уэлч, с той только разницей, что Уэлч беззастенчиво приписывает Царице авторство одной резкой фразы в отношении России, которую, как известно, Царица полюбила всем сердцем: «Императрица Александра Федоровна отличалась жесткостью, — пишет Уэлч, — в гостиных Петербурга, где собиралась знать, ее называли „полковник“. Именно ей принадлежит знаменитое высказывание: „Россия любит кнут!“». Чтобы объяснить, как передергивает биограф, необходимо обратиться к источнику. Фраза, совершенно не характерная для Императрицы Александры Федоровны, упомянута ею в письме к Императору от 4 декабря 1916 года. Приведем отрывок из этого письма в достаточно полном виде: «Так как ты снисходителен, доверчив и мягок, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли ко мне приблизиться, я предостерегала бы тебя. Кто боится меня, не глядит мне в глаза и кто замышляет недоброе — не любят меня… Хорошие же люди, честно и чистосердечно преданные тебе, любят меня: посмотри на простой народ и на военных, хорошее и дурное духовенство… Все становится тише и лучше. Только надо чувствовать твою руку. Как давно, уже много лет, люди говорили мне все то же: „Россия любит кнут!“. Это в их натуре — нежная любовь, а затем железная рука, карающая и направляющая…» (Платонов О. Терновый венец России. Николай II в секретной переписке. М., 1996. С. 621). Да, Царице хотелось как бы сообщить Императору часть своей натуры, сообщить свою властность характеру, вовсе не слабому, но — лишенному властности… Однако никогда, ни единого раза, Государыня не оказывала давление на Царя. На той же странице Уэлч пользуется воспоминаниями Юлии (Лили) Ден, чтобы сообщить, что Царица «не любила проигрывать». Читатель, знакомый с воспоминаниями Ю. Ден, знает очень хорошо, какой доброй, великодушной и самоотверженной предстает в этих воспоминаниях Государыня. Однако Уэлч берет из них только то, что нужно ей.

Оба автора, естественно, уделяют много внимания Григорию Распутину, не жалея для него черных красок и не допуская и мысли о том, что повторяют давно разоблаченную клевету, и что личность Распутина, хоть далеко и не безупречная, но является гораздо более сложной, чем выгодный для либерального сознания образ. Тревин посвящает убийству Распутина почти целую страницу, хотя это вовсе не имеет отношения к Чарльзу Гиббсу. В тех же рамках Уэлч сообщает (не факт, а всего лишь слух), что Феликс Юсупов (убийца Распутина) хранил одну из пуль, которая будто бы по его заказу была вставлена в его перстень. Впрочем, Кристина Бенаг также повторяет клеветнические сведения о Распутине и, надо сказать, не сообщает того, что честно сообщают и Тревин, и Уэлч: Чарльз Сидней Гиббс относился к Распутину спокойно и совсем не считал его исчадием зла.

Интересно заметить различия между книгами Тревина и Уэлч. Первая написана еще с некоторой долей обстоятельности, еще с оглядкой на то, как в прежние времена писались биографические исследования. Вторая написана уже в постмодернистском стиле, т. е. с полной свободой самовыражения. Книга Тревина вообще написана более достойно. Уэлч запросто приписывает своему герою то высокомерие, то честолюбие, то еще какой-нибудь скрытый человеческий порок, упоминая об этом мимоходом и, конечно, ничем свою оценку не подтверждая, лишь внедряя ее как мотивацию того или иного поступка. У Тревина этого нет.

Несомненно, ценность книги Френсис Уэлч, в сравнении с книгами Джона Тревина и Кристины Бенаг, заключается в том, что в ней содержится подробное писание последнего периода жизни Чарльза Гиббса, а точнее, уже архимандрита Николая. Этот период для православного читателя представляет, естественно, живой интерес. Каким священником был Гиббс? Отметим здесь два момента. Во-первых, Гиббс, несомненно, принял православную веру всем сердцем. По описаниям Уэлч это понять невозможно, настолько современная исследовательница безразлична к вере во Христа. С точки зрения Уэлч, переход Гиббса в Православие — прихоть, психологически объясняемая приверженностью к Царской Семье, к памяти о них. Но из книги Кристины Бенаг, а в особенности из тех документов, которыми составители настоящего сборника сопроводили данное издание, причины такой перемены во взглядах очевидны. Достаточно познакомиться с письмами Гиббса к его младшей сестре Уинни. Во-вторых, нельзя не заметить следующее. Священники — это живые люди, а не только носители благодати. Они не претендуют на то, чтобы быть образцами совершенства, более того, как члены Церкви Христовой, они предполагают, что их (неизбежные) немощи будут восприняты братьями и сестрами с любовным снисхождением и прощением. Для «внешних» понять это практически невозможно. И читателю ничего не остается, кроме как отнестись, по возможности, снисходительно к тому, как Уэлч, не без удовольствия, рассказывает о разных несуразицах и казусах в служении отца Николая.

Уэлч пишет, как однажды «отцу Николаю показалось, что от его икон будто бы стало исходить чудесное свечение. „Такого чуда не происходило со дня начала гонений Царской Семьи!“ — объявил отец Николай. Чудо, однако, состояло в том, что пожилая прихожанка протерла стекла на окладе икон слишком большим количеством чистящего средства». Поскольку, по своему обыкновению, автор не входит в подробности и обоснования своим словам не дает, можно предположить, что материалистическое объяснение свечения икон измышлено автором. Интересно, что сама же Уэлч пишет о подобном свечении совершенно иначе в конце своей книги. Позволим себе привести целиком завершающий книгу Уэлч отрывок, но перед этим необходимо заметить, что упоминаемый Битти — это один из друзей отца Николая. Можно порадоваться за исследовательницу, что в конце своей книги она вдруг преодолела собственное предубеждение и нашла удивительно светлое завершение своему труду, в полной мере подобающее герою этого повествования. Вот как она пишет:

«Несколько дней спустя после смерти отца Николая Битти и епископ Каллист, в то время еще известный как Тимоти Уэр, нанесли визит Георгию в доме на Роберт-стрит. Они хотели знать, как Георгий собирается распорядиться личными вещами отца Николая. Георгий провел молодых людей в спальню своего приемного отца. Он указал на висевшую над изголовьем кровати икону, которую отцу Николаю подарила Царская Семья. Георгий рассказал, что за три дня до смерти священника икона потускнела, а потом начала светиться».

«Икона действительно светилась… — вспоминает Битти с едва заметной улыбкой. — Больше ничего не скажу».

В ту минуту Дэвид Битти думал о том, что отец Николай, наконец, оказался там, куда так стремился. «Отец Николай с нетерпением ожидал того часа, когда, наконец, снова сможет увидеть Царскую Семью. И я понял, что этот миг настал».

Будем надеяться, что читатель, предупрежденный о том, к чему ему следует быть готовым, сумеет отделить «плевелы либерального взгляда» от пшеницы любви к бесстрашному британцу. Для нас главное — его верность Царской Семье, его — столь удивительный и достойный внимания — путь ко Христу.

Святые царственные мученики, молите Бога о нас!

А. А. Мановцев

Авторы-составители выражают благодарность:

Георгию Гиббсу — за предоставленную возможность использовать архив его деда Чарльза Сиднея Гиббса.

Гузели Ращитовне Галямовой — за помощь в доставке архива в Москву и разборке документов для издания, а также перевод писем Пьера Жильяра.

Татьяне Геннадьевне Курепиной, Павлу Дмитриевичу Александрову, Дениз Мари Тимал-Александровой и Александру Бруксу — за расшифровку и перевод рукописных текстов из архива Чарльза Сиднея Гиббса.

Доктору исторических наук Людмиле Анатольевне Лыковой, доктору исторических наук Зинаиде Ивановне Перегудовой, кандидату исторических наук Владимиру Михайловичу Хрусталеву, кандидату исторических наук Владимиру Дмитриевичу Лебедеву, Сергею Владимировичу Фомину, Андрею Анатольевичу Мановцеву — за помощь в работе над книгой.

Протоиерею Владимиру Вигилянскому, протоиерею Максиму Козлову, Дмитрию Корнхардту, Софье и Филиппу Гудман, Александре Николаевне Дулиной, Андрею Викторовичу Заякину и многим другим, кто поддерживал словом и делом.

Особую благодарность выражаем всем жертвователям за финансовую поддержку аудио- и электронной версии проекта и особенно Сергею Анатольевичу и Ольге Юрьевне Кузьминым, Борису Николаевичу Горбачеву, Александре Александровне Сергеевой, Виктории Александровне Федоровой.

За техническое создание аудио-версии книги и профессиональное озвучивание благодарим Павла Владимировича Константиновского, директора и чтеца Студии «КНИГА» (г. Екатеринбург).

Джон Тревин

Учитель Цесаревича:

подробное описание последних лет жизни Царской семьи,

составленное на основе документов Чарльза Сиднея Гиббса

Прежде всего мы благодарим Джорджа Гиббса, владельца ранее не публиковавшихся фотографий и документов, послуживших основой для этой книги. Джордж Гиббс — приемный сын Чарльза Сиднея Гиббса, английского наставника Цесаревича Алексея. Чарльз Гиббс после событий в России, описанных в этой книге, и службы в Китайской морской таможне в Харбине (Маньчжурия) принял священнический сан Русской Православной Церкви, став иеромонахом Николаем, затем архимандритом. На протяжении многих лет он совершал богослужения в Оксфорде для местной православной общины. После смерти Чарльза Гиббса в 1963 году в возрасте 87 лет все документы, дневники, фотографии и многие другие памятные для Гиббса вещи, которые он бережно хранил, перешли по наследству к его приемному сыну. В свою очередь, Джордж Гиббс предоставил материалы для данного издания, рассортировав и упорядочив их, а также снабдил некоторые документы переводом. Таким образом, Джорджа Гиббса по праву можно считать моим соавтором.

Большую благодарность хотелось бы выразить также профессору Джорджу Каткову, Рут Гиббс и Венди Тревин; также Ричарду Гарнетту из издательства «Макмиллан», который с большим вниманием следил за тем, как готовилась к изданию данная книга.

Чтобы восстановить ход событий и более подробно осветить малоизвестные периоды жизни Гиббса, я обращался к следующим изданиям, которые впоследствии счел чрезвычайно полезными: «Тринадцать лет при Российском Дворе» Пьера Жильяра (Лондон, 1921), «Николай и Александра» Роберта К. Мэсси (Лондон, 1966), «Судебное следствие по делу об убийстве русской Императорской Семьи» Николая Соколова (Париж, 1924), «Последние дни Романовых» Роберта Уилтона, специального корреспондента газеты «Таймс» (1920). Ссылки на остальные работы даны в тексте.

За некоторым исключением, иллюстрации в этой книге напечатаны с фотографий из коллекции Гиббса. Большинство снимков сделаны самим Гиббсом, их негативы сохранились. Другие источники, в частности, Королевские архивы в Виндзоре, указаны в подписях к соответствующим фотографиям.

Д. К. T.[1]

Глава I

Царская погода

Всю ночь шел дождь, но следующее утро 9 июня 1908 года выдалось совершенно ясное. Среди людей, собравшихся в эстонском порту Ревеля[2] на берегу Финского залива и на городских высотах, ходили разговоры о «царской погоде». Яркий солнечный свет заливал улицы Ревеля, и весь город сиял, охваченный радостным волнением.

Императорские поезда после ночного переезда из Петергофа доставили венценосную чету, Вдовствующую Императрицу Марию Федоровну и высших придворных сановников. Император Николай II был человеком среднего роста, четырьмя годами старше Государыни, с рыжеватой бородой и мягким взглядом серо-голубых глаз. Императрица Александра Федоровна, одетая в голубое, изящная и стройная, выглядела в утреннем свете слегка утомленной. Августейших родителей сопровождали юные Великие княжны и маленький Цесаревич Алексей в матросском костюме. Императорская семья прибыла в Ревель на встречу с английским королем Эдуардом VII, которого Императрица называла «дядя Берти», и королевой Александрой, совершавших свой первый визит в Россию в качестве правящих британских монархов. Это событие стало значимым еще и потому, что Император и Императрица впервые появились перед народом за последние несколько лет.

На Ревельском железнодорожном вокзале августейшие гости пересели в узкоколейный поезд, который доставил их по косе прямо на набережную. Порт тщательно охранялся. Никого не пускали дальше входа на пристань без специального разрешения. Даже местным коммерсантам временно запретили отправлять большую партию провианта на одну из императорских яхт.

Когда Император и члены его семьи вышли из поезда, они увидели оставшийся позади порт с развевающимися флагами обоих государств. С противоположной стороны расстилался парк Екатерининского дворца, построенного при Петре Великом. Невдалеке, меж рассеянных по заливу островов, стояли императорские яхты «Штандарт», «Полярная звезда», а также королевская яхта «Виктория и Альберт» и военные корабли сопровождения. Под шум орудийных салютов и крики чаек состоялся обмен официальными визитами между Императором и Самодержцем Всероссийским Николаем II, облаченным в форму шотландских серых драгун и королем Эдуардом VII, выглядевшим статно в форме киевских драгун. В час дня все собрались на официальный завтрак, устроенный на «Полярной звезде». Яхта была украшена множеством цветов. Отсутствовала только Императрица Александра Федоровна, которую несколько утомил переезд.

Затем в течение двух дней, подчиненных жесткому протоколу, между яхтами происходил обмен визитами, которые российские газеты с готовностью провозгласили «праздником мира». Вечером ничто не нарушало покой вод Финского залива. Многочисленные военные корабли были торжественно освещены. С палубы гостям открывался вид на Ревель, порт и городскую стену с башнями. В отблесках маяков, ярко освещавших береговую полосу у Екатерининского дворца, вырисовывались очертания крыш и колоколен. В тот вечер западная часть неба была удивительно прекрасна на закате.

На второй день король Эдуард VII и королева Александра обедали на яхте «Штандарт», самой большой из Императорских яхт. Старший лейтенант Н. В. Саблин, прослуживший на яхте 10 лет вспоминал:

«Седловатость» судна, если так можно выразиться, совсем не по-морски, изгиб его палубы или «линия судна» — идеал, не достигнутый ни в одной, столь же крупной, яхте других монархов и государств. Именно эта линия, обозначенная на корпусе толстым золоченым канатом, — была безупречна. […]

Яхта была выстроена из стали, с двойным дном, и разделена водонепроницаемыми переборками на семь отсеков. «Штандарт» имел три палубы — верхнюю, Царскую и жилую. Водоизмещение 6000 тонн — наибольшая яхта в мире, если не считать пассажирских пароходов, превращенных в яхты. […]

Носовое и кормовое украшения яхты были великолепны. На носу — двухглавый орел, крылья которого обхватывали форштевень. На широкой груди орла — вензель «Николай II». На корме — Имперский морской орел [на красном с белым центром щите], распластанный во всю величину подзора, держащий в клювах и лапах четыре карты русских морей: Балтийского, Черного, Белого и Каспийского. Под орлом — надпись славянской вязью: «Штандарт». Украшения соединялись между собой двумя золочеными канатами по всему борту яхты, с обеих сторон. Нижний, более толстый, кабельной работы, верхний потоньше, обыкновенного канатного вида. Именно эти канаты, между которыми располагались судовые полупортики, освещавшие каюты царской палубы, образовывали ту идеальную линию яхты, ее изгиб, автором и творцом которой являлся корабельный инженер Долгоруков[3]. Золочение, как канатов, так и украшений, было предметом особых забот судового начальства: украшения, сделанные из дерева, покрывались шеллаком, на каковой прикладывались тончайшие листики сусального золота. Работа эта была очень деликатная, особенно на ветру, когда приходилось всю яхту окутывать подвесками, защищенными брезентами. Как-то раз золочение выполнили монашенки Новодевичьего монастыря в Петербурге, имевшие славу опытных позолотчиц. Золотые канаты очень эффектно и рельефно выделялись на черном лакированном борту «Штандарта» (Саблин Н. В. Десять лет на Императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 18–19; 34–35).

Обед в тот день состоялся на яхте «Виктория и Альберт». Император Николай II был провозглашен адмиралом Британского флота, а король Эдуард VII в ответ — адмиралом Российского флота. Учтивые и сердечные тосты, произносившиеся за обедом, ознаменовали «скрепление дружеских уз между двумя великими народами».

Это много значило для России. Всего три года назад русско-японская война завершилась гибелью Балтийского флота в Цусимском проливе. Был нанесен серьезный удар по национальной гордости. В это время дружба с Англией имела важное значение, поэтому после достижения русско-британских договоренностей по азиатским вопросам в 1907 году, встреча в Ревеле носила не только светский, но и дипломатический характер. После ее окончания высокие гости, пробыв некоторое время в городе, покинули Ревель. Утром третьего дня яхте «Виктория и Альберт» был дан королевский салют, после чего она отплыла в Балтийское море. Позже за ней последовали императорские яхты «Штандарт» с Государем и его семьей и «Полярная звезда» с Вдовствующей Императрицей Марией Федоровной и Великой княгиней Ольгой Александровной. С древнего кафедрального собора и городской ратуши спускали британские флаги, соседствовавшие в дни визита с российскими.

Одним из тех июньских дней «дядя Берти», гостивший на борту «Штандарта», мимоходом заметил в разговоре с Императрицей, что ни одна из старших Великих Княжон не говорит с хорошим английским произношением. Вероятно, это задело Александру Федоровну. Будучи внучкой королевы Виктории, она в совершенстве владела английским, и даже по-русски говорила с сильным английским акцентом. Стало ясно, что в Петербурге необходимо найти учителя для старших Великих Княжон — двенадцатилетней Ольги Николаевны, голубоглазой, застенчивой девочки с каштановыми волосами, и одиннадцатилетней Татьяны Николаевны, ростом выше сестры, также с каштановыми волосами, но с рыжеватым оттенком. Вероятно, пока рано было беспокоиться об очаровательной девятилетней Марии Николаевне или о семилетней озорной Анастасии Николаевне. Также рано было начинать занятия и с наследником престола Алексеем Николаевичем, милым мальчиком, у которого уже проявилась гемофилия, наследственная болезнь членов Гессенского дома. Этим тяжелым заболеванием, при котором возникают кровоизлияния в суставы, мышцы и внутренние органы, страдают только мужчины, женщины же выступают его носительницами. У Цесаревича, которому еще не исполнилось четырех лет, имелись собственные каюты на «Штандарте».

Н. В. Саблин вспоминал:

«Из гостиной, по левому борту, дверь вела в две каюты наследника Алексея Николаевича. Первая, обитая чинсом[4] в очень крупных цветах — хризантемах, в младенческие годы использовалась как игральная комната, затем — как классная. Это была большая каюта, откуда вынесли всю лишнюю мебель, чтобы дать место игрушкам, а впоследствии учебным пособиям» (Саблин Н. В. Десять лет на Императорской яхте «Штандарт». Спб., 2008. С. 26).

Там же находились его любимые игрушки: синий с красным воздушный змей, ракетка с воланом, бильярд для игры на палубе и связка соломинок для выдувания мыльных пузырей.

«Вторая каюта служила спальней наследника, где стояла кровать берегового образца с вензелями, принадлежавшими Государыне Марии Федоровне, поскольку эти каюты предназначались для Вдовствующей Императрицы. Однако Государыня Мария Федоровна ни разу подолгу не плавала на „Штандарте“, предпочитая свою „Полярную Звезду“. Наследник же спал на походной кроватке, сперва обыкновенной детской, с высокими никелированными сетками, а потом обыкновенной палаточной. Точно так же и Великие Княжны сперва спали на походных кроватях, пока не получили каждая по отдельной каюте. На большой кровати спала сначала няня М. И. Вишнякова, потом — боцман Деревенько[5] (когда наследник бывал болен), а затем — воспитатель наследника, швейцарец господин Жильяр[6]. За спальней находилась уборная и ванная» (Там же. С. 26–27).

Осенью того же года, когда «Штандарт» вернулся из круиза по финским фьордам, побережью и островам, Александра Федоровна спешно начала искать учителя. Ей сообщили об англичанине по имени Чарльз Сидней Гиббс[7], работавшем в то время в Санкт-Петербурге, талантливом преподавателе недавно созданной Гильдии учителей английского языка. Через несколько недель он получил неожиданное приглашение от Императора.

Глава II

Императорская классная комната

Чарльз Сидней Гиббс был высоким мужчиной тридцати двух лет со светло-каштановыми волосами над высоким лбом. Вежливый и учтивый, он легко вступал в разговор и обладал четкой дикцией. Он был наделен хорошими организаторскими способностями и всегда скрупулезно соблюдал правила общества, в котором жил. Чарльз Сидней Гиббс родился 19 января 1876 года в городе Ротерхэме[8], графство Йоркшир, в семье управляющего банком. Он стал девятым ребенком Джона Гиббса,[9] уроженца Таучестера, графство Нортгемптоншир. Мать Чарльза Гиббса Мэри Энн Элизабет[10] происходила из графства Суррей и была дочерью часового мастера по фамилии Фишер. Кроме дома на улице Хай-стрит в Ротерхэме, у семьи был загородный дом в Нормантоне-на-Тренте[11].

Чарльз Сидней Гиббс и Великая Княжна Анастасия Николаевна. Александровский дворец. Царское Село, 1914 г.

У супругов родилось одиннадцать детей, но выжило шестеро, трое из которых — Джон, Уильям Артур и Перси — пошли по стопам отца, став управляющими банками. Старший, Джон[12], жил в Аргентине, Артур[13] отправился в Индию, Перси[14] же поселился в Глостере. Младшая из дочерей, Уинифред Аделин, вышла замуж за священника из деревни Ли Марстон, расположенной неподалеку от Бирмингема. Чарльз Сидней, самый младший из сыновей, посещал школы в Бродстерсе[15], на юге, а также в городе Хорнси[16] на побережье Ист Райдинг. Директор школы в Хорнси считал Чарльза Сиднея «усердным и добросовестным», «благонадежным и чрезвычайно воспитанным молодым человеком». С осени 1894 года по лето 1895 года юный Гиббс учился в Университетском колледже города Аберистиут, Уэльс. Отец желал, чтобы он стал священником, поэтому Чарльз Сидней продолжил обучение в Колледже Св. Иоанна в Кембриджском университете. В 1899 году, после четырех лет безмятежной учебы, Гиббс с отличием окончил университет, получив степень бакалавра гуманитарных наук по этике и психологии. (Говоря о Чарльзе Гиббсе, один из преподавателей Кембриджа отмечал, что он «человек высоких моральных качеств, здравомыслящий, с приятными манерами». Другой преподаватель добавлял, что Гиббс «очень приятен в личном общении; а о его прилежании и упорстве в преодолении трудностей можно говорить в самых лучших выражениях»).

Несмотря на то, что Гиббс продолжил изучение богословских дисциплин в Кембридже и Солсбери, он в скором времени понял, что это не его призвание. Он решил сменить профессию. Совершенно естественно, это задело и расстроило его отца. Чарльза Сиднея интересовал целый ряд других занятий — от танцев до театра. Будучи очень любознательным человеком, он посещал всевозможные спектакли и методично собирал программки (он будет коллекционировать их в течение всей жизни). Представления были самыми разнообразными, в духе театральных веяний того времени: от гастрольного «Гамлета» Форбс-Робенсона и новой комической оперы «Персидская роза» Бэзила Худа и Артура Салливена в исполнении труппы театра Лицей в Шеффилде до постановки миссис Лангтри по произведению Сиднея Гранди «Дегенераты» (позже она возобновила постановку этой пьесы). Пьеса шла в театре Хеймаркет в Лондоне с Чарльзом Хотри и самой миссис Лантгри в главных ролях, однако в наше время об этом факте помнят лишь специалисты-театроведы. Макс Бирбом[17], также посетивший спектакль, счел его довольно заурядным. Правда, в тот вечер писатель был не в лучшем расположении духа.

Гиббс хорошо знал иностранные языки. Возможно, именно это, а также его врожденная любовь к театру склонили его к романтическому решению поехать преподавать в Россию. Это встревожило его бывшего преподавателя из Колледжа Св. Иоанна, который считал это растратой таланта и сказал: «В России, мистер Гиббс, Вы будете лишь гувернером…» Действительно, в первый год своего пребывания в России Гиббс вряд ли мог рассчитывать на нечто большее. Он состоял гувернером в семье помещика и постепенно привыкал к жизни в чужой стране. Через некоторое время он вывез своего ученика в Англию, познакомил мальчика с некоторыми особенностями английской жизни и своевременно привез обратно. Но вскоре появилась другая работа, уже в Санкт-Петербурге, где его рекомендовали в качестве домашнего учителя в различные аристократические семьи. В то время он становится преподавателем в Императорском училище правоведения, где учились только юноши из семей потомственных дворян. Он испытывал неприязнь к распространенному там кляузничеству, когда с молчаливого поощрения преподавателя один студент был готов в любую минуту донести на другого. Гиббс неизменно наказывал любого, кто приходил к нему с доносом, что шло вразрез с общепринятой практикой и, возможно, очень удивляло студентов.

Через несколько лет он стал членом, а впоследствии и вице-президентом комитета Санкт-Петербургской Гильдии учителей английского языка. Гильдия была образована в 1907 году, для «поощрения взаимных консультаций» и «улучшения жизни гувернеров и преподавателей средствами общественных сборов». Патронировали организацию в том числе британский и американский послы, сэр Артур Николсон[18] (отец Гарольда Николсона[19]; позднее лорда Карно) и Джон В. Риддл[20]. Чарльз Сидней Гиббс, «бакалавр гуманитарных наук Кембриджского университета», активно участвовал в его деятельности. На втором ежегодном драматическом представлении и балу в Театре Комедии в феврале 1909 года он сыграл роль романтического викария в постановке Кебл Говарда: «The course of true love» («Путь истинной любви» — англ.) по двум небольшим пьесам: «Compromising Martha» («Компрометируя Марту» — англ.) и «Martha plays the fairy» («Марта в роли феи» — англ.). Она значилась в программе вместе с короткой пьеской «Барбарой» Джером К. Джерома.

Эти повседневные дела занимали молодого учителя гораздо больше, чем нестабильная политическая ситуация в России. После войны с Японией Император Николай II, воспитанный как абсолютный самодержец — роль, не подходящая ему, что было известно более решительной Императрице, — был вынужден согласиться на переход к полуконституционной монархии с законодательным органом — Думой. Во всей огромной империи, превратившейся в нечто аморфное, рушились вековые традиции, в то время как Россия шла навстречу невиданной катастрофе. Царствующий Император Николай II по своей натуре был добрым помещиком, человеком, который, несмотря на все свое обаяние, оказался чересчур мягким для правителя государства. Все эти вопросы не интересовали Чарльза Сиднея Гиббса, пока однажды утром он вдруг не получил приглашение прибыть в Царское Село. Однако его первая встреча с Императрицей Александрой Федоровной состоялась лишь год спустя, а до тех пор он работал в окружении придворных Императора.

Царское Село расположено в пятнадцати милях[21] к югу от Санкт-Петербурга. За охраняемой казаками высокой оградой Императорского парка простирался скрытый от посторонних глаз великолепный мир благоухающих лилиями садов и огромных стриженых газонов. Мир озер, террас, скульптур, гротов и триумфальных арок. На территории Царского Села находилось два дворца: огромный бело-голубой Екатерининский, построенный Екатериной Великой, и удаленный от него более чем на четверть мили Александровский, вполовину меньше первого, построенный позднее по заказу внука Екатерины II Александра I. Императорская семья жила в одном крыле Александровского дворца. Здесь находился почти легендарный сиреневый будуар Императрицы[22], на стенах которого висело множество икон и фотографий. Над будуаром располагались гостиные, столовые, спальни и ванные комнаты императорских детей, с которыми будуар соединялся персональными лестницами.

В одни прекрасный день осенью 1908 года Гиббс облачился во фрак, обычный в то время для появления при дворе, и государственный советник Петр Васильевич Петров[23] отвез его в Александровский дворец в Царском Селе. Здесь строгая фрейлина при Великих Княжнах София Тютчева[24] представила его ученицам: Ольге Николаевне, которой недавно исполнилось тринадцать, Татьяне Николаевне и Марии Николаевне; позднее они также присоединятся к сестре. Анастасия Николаевна в свои семь лет была пока неспособна к серьезным занятиям. Она начала учиться годом позже. Цесаревича Гиббсу доводилось видеть, когда он вновь и вновь входил в комнату, чтобы с серьезным видом пожать руки гостям.

Ольга Николаевна больше всего напоминала отца. Более уверенную в себе Татьяну Николаевну, привязанную к матери, младшие дети называли «гувернанткой». Мария Николаевна была жизнерадостной, но c ленцой, а Анастасия Николаевна очень озорной и всегда всех смешила. В течение последующих пяти лет Гиббс не занимался с Цесаревичем Алексеем Николаевичем.

Три старшие сестры были просты во вкусах и сообразительны, когда знали, что нужно сконцентрироваться. В целом, отношения с ними складывались легко. Английским языком они раньше занимались с учителем-шотландцем[25], и именно этот акцент Гиббсу предстояло исправить. Дисциплина в присутствии фрейлины должна была строго соблюдаться, говорить следовало осторожно. С первой серьезной проблемой Гиббс столкнулся, когда начались занятия с Анастасией Николаевной. Все еще худощавая (вскоре она начала расти очень быстро), стремительная в движениях, с глазами, в которых светился ум, она обладала прекрасной выдержкой и полностью владела своей мимикой. Такого он не встречал ни в одном ребенке. Гиббс помнил курс детской психологии, прослушанный в Кембридже, и старался использовать как можно больше описанных в нем новаторских методов, но они не спасали от неукротимых и зачастую внезапных проявлений ее нрава. Однажды после сорванного урока он отказался ставить ей пятерку. На минуту он с интересом задумался, что же может произойти. Затем Анастасия Николаевна решительно вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась с одним из тех искусно составленных букетов, которые всегда стояли в приемной. «Мистер Гиббс, — с торжествующим видом произнесла она, — Вы измените оценку?»

Секунду подумав, англичанин отрицательно покачал головой. Гиббс описал этот случай много лет спустя в письме от 1928 года Великому князю Александру Михайловичу, зятю Императора, жившему тогда в Париже[26].

Одно утро особенно запомнилось Гиббсу. Накануне вечером в Царском Селе давали детский костюмированный бал. Гиббс, во фраке и с белым галстуком, ждал за письменным столом прихода Анастасии Николаевны. Когда она вошла в комнату, ее лицо было черным, как у трубочиста. С собой она принесла маленькую золотую лестницу, которую положила рядом в ожидании начала урока. Гиббс, решивший не обращать на это внимания, собирался начать говорить, когда внезапно услышал смех за большой двойной дверью в конце комнаты. Дверь распахнулась, и вошли три старшие Великие Княжны со своей матерью. Императрица, казалось, была в ужасе. «Анастасия! — повысила голос Александра Федоровна. — Иди и приведи себя в порядок!» Трубочист кротко исчез. Когда она вернулась, с лицом, красным, как рак, от оттирания, золотая лестница все еще лежала рядом с ее партой, но все предпочли сделать вид, что ничего не заметили, и урок продолжился в присутствии Императрицы. Через много лет у Гиббса появится повод вспомнить это утро.

Вскоре он узнал индивидуальные черты характера каждого члена семьи и придворных. Императора Гиббс видел редко. Когда он встречал Императрицу, она казалась ему красивой, величественной. Александра Федоровна держалась настолько скромно, насколько это было возможно в ее положении. Несмотря на великолепие Царского Села, казаков конвоя, этикет, многочисленную прислугу, атмосфера Александровского дворца чем-то напоминала атмосферу английского загородного дома, и такая обстановка удивительным образом подходила Императорской семье. (Хотя готовили плохо, это никого не беспокоило, и меньше всего Императрицу.) Для учителя английского языка месяцы пролетали быстро. В рабочие дни Гиббс либо отправлялся в Царское Село, где давал, по меньшей мере, два урока, либо оставался в Санкт-Петербурге и уделял время другим профессиональными обязанностями. Гиббс жил все той же упорядоченной жизнью, вел подробные счета (внося в них каждую копейку) и общался с соотечественниками. Заниматься с царскими детьми становились все легче по мере того, как они узнавали и принимали Гиббса. Его овдовевший и вышедший на пенсию отец был рад узнать, что Чарльз занимает такое ответственное положение при дворе.

В 1913 году Императрица попросила Гиббса начать занятия английским языком с девятилетним Цесаревичем, который до того времени не желал произносить на этом языке ни единого слова. Незадолго до того Пьера Жильяра, швейцарца, который с 1906 года преподавал Великим Княжнам французский язык, также попросили приступить к занятиям с Алексеем Николаевичем[27].

Этот мальчик с золотисто-каштановыми волосами (официально — Великий Князь Алексей Николаевич, наследник престола) со временем должен был унаследовать обязанности своего отца. С того дня, как Император стал преемником Александра III, он пережил ряд серьезных политических кризисов в качестве главы дома Романовых или, по словам Мориса Баринга[28], «…последнего монарха из династии, родившейся под несчастливой звездой, Помазанного Императора, по праву помазанника Божия, от ледяных просторов Арктики до Аральского моря, от Варшавы до стен Татарии».

Это были студенческие беспорядки 1899 года, серия крестьянских бунтов, трагедия войны с Японией, восстание 1905 года с последующей всеобщей забастовкой и мятежом на флоте, душевные терзания при учреждении Думы и много всего другого. Но именно здоровье Цесаревича было постоянной, не затихавшей болью (это оставалось тайной, которую следовало хранить как можно дольше, не допуская, чтобы о ней узнали). Когда Цесаревичу было всего шесть недель, в семье узнали, что ребенок болен гемофилией. После любой раны или малейшего ушиба кровь не свертывалась, как это происходит обычно. Внутренние кровотечения причиняли страшную боль, и Алексей Николаевич, на время становившийся инвалидом, был прикован к постели. За ним, любящим приключения, надо было постоянно следить. Императрица, склонная к уединению и малообщительная, отдалилась от светской жизни еще больше. Именно из-за Цесаревича она всецело доверилась Православной Церкви, из-за него она искала духовного наставника и всем сердцем приняла дар целительства сибирского крестьянина Григория Ефимовича, прозванного с юности Распутиным[29]. Самоуверенный, неопрятный и полуграмотный, он был известен как «человек Божий», мог с помощью молитв облегчать страдания Цесаревича. Этого человека с чарующими серыми или, скорее, светло-голубыми глазами (однажды их назвали «блестящими, стальными») стали считать злым духом, стоящим позади Российского трона и правительства. Чем большим нападкам он подвергался, тем преданнее поддерживали своего друга Николай II и Императрица, которые считали его спасителем Царевича, а через него, по иронии судьбы, — всего народа. Чарльз Сидней Гиббс рассказал историку Георгию Каткову[30], что однажды во время войны он наблюдал, как Николай II вскрывал Императорскую почту в Cтавке в Могилеве. Бросая письмо в корзину для бумаг, Николай Александрович воскликнул: «Еще один донос на Григория. Я получаю их почти каждый день и выбрасываю, не читая».

С течением времени образ Григория Распутина неизбежно упрощался, приобретая мелодраматические черты. Он не мог иметь всего того тайного политического влияния, которое ему приписывалось. Но число врагов Распутина, убежденных в его неискренности и алчности, угрожающе увеличивалось. Распутин не занимал никакой официальной должности, было достаточно того, что он пользовался расположением Императора, и его принимали при дворе в течение одиннадцати лет[31]. Из них пять последних лет его возвышения, которым он, прежде всего, был обязан своей способности облегчать боль больного Цесаревича, совпали со временем роковой гибели Российской Империи.

Глава III

Наследник престола

Чарльза Сиднея Гиббса просили добиться успеха в том, в чем даже Императрица потерпела поражение, и теперь перед англичанином стояла сложнейшая задача. Занятия с маленьким Цесаревичем проходили в Александровском дворце в личных покоях Императорской Семьи. Поначалу мальчик относился к своему наставнику с недоверием и некоторым подозрением.

Прошло немало времени, прежде чем уроки стали проходить так, как этого желал Гиббс, поскольку в то время Цесаревич страдал от самого тяжелого приступа гемофилии за всю свою короткую жизнь. В течение всего 1913 года Цесаревич медленно восстанавливался после страшной травмы. Этот год был отмечен празднествами в честь 300-летия Дома Романовых, с того дня, как Михаил Федорович, основатель царской династии, взошел на престол в 1613 году. Несчастье произошло во время пребывания семьи на отдыхе в Восточной Польше осенью 1912 года. Еще в Беловеже, прыгая в лодку, мальчик ударился внутренней стороной левого бедра об уключину. Боль, казалось, ослабла, но через две недели, когда Царская Семья уже находилась в Спале, она возобновилась с ужасной силой. В области паха и бедра возникло угрожающее кровоизлияние. В течение многих дней Цесаревич находился в мучительном бреду. Его обезумевшие от горя родители пытались, и, в целом, небезуспешно, сохранить его болезнь в тайне. Выходили медицинские бюллетени, в которых не говорилось ничего определенного. В одну из октябрьских ночей конец был близок[32]. Тогда Императрица в ужасе отправила телеграмму Распутину, находившемуся дома в Сибири, умоляя его помолиться за Цесаревича. Он немедленно телеграфировал: «Бог увидел Твои слезы и услышал Твои молитвы. Твой сын будет жить. Болезнь не опасна, как это кажется. Пусть доктора Его не мучают»[33]. Через день кровотечение прекратилось. Этому так и не было дано рационального объяснения. Императрица никогда не считала, что сообщение Распутина было случайным совпадением: для Александры Федоровны он был орудием Божиим. Алексей Николаевич действительно выздоровел, хотя еще почти год не мог ходить[34], и в Москве в разгар празднования 300-летия Дома Романовых его на руках нес в Кремль казак охраны[35].

Цесаревич Алексей Николаевич и его наставник Чарльз Гиббс на прогулке. Александровский дворец. Царское Село, весна 1914 г. (фото из архива Ч. Гиббса)

Все церемонии, начиная с открывающего торжества благодарственного молебна в сопровождении хора кафедрального собора в Санкт-Петербурге, были блистательны. Поистине, это было последним блистанием славы Дома Романовых. Празднества отвлекли общественное сознание от текущих проблем и способствовали укреплению верности трону как раз тогда, когда это было необходимо. Но для Императрицы торжества оказались настоящим испытанием. Александре Федоровне вместе с Императорской Семьей пришлось переехать из Царского Села в огромный Зимний дворец — переезд, который никого особенно не радовал. Уставшая после тяжелого испытания в Спале, Императрица с трудом переносила длительные церемонии, каждый раз ее усталость замечалась и вызывала недовольство.

Когда Цесаревич оправился после болезни, он не был так энергичен, как раньше. Однако его английскому наставнику не показалось, что мальчик опечален этим или же опасается, что подобный случай может повториться в будущем. Цесаревич обладал врожденным умом и отзывчивостью, которая неизменно проявлялась, когда он преодолевал свою застенчивость.

Кроме занятий с ним и Великими Княжнами, у Гиббса было множество других дел. Императорское назначение укрепило его престиж, он был теперь директором Высших курсов иностранных языков. У него было много учеников, он приобрел квартиру на Невском проспекте. Было приятно, несмотря на мрачные предзнаменования, жить среди особняков и палладианских колоннад этого идеально пропорционального северного города, построенного на кислой болотистой почве. На берегах протекающей через весь город Невы возвышались дворцы. Над ними виднелись золотая игла Петропавловской крепости, длинный шпиль Адмиралтейства и золотой купол Казанского собора. Сидней Гиббс был очень привязан к этому городу, с серебристо-стальными ледяными зимами и необычными белыми ночами в разгар лета. Он одинаково полюбил парк в Царском Селе и хорошо знакомые ему комнаты Александровского дворца. Так, в комнате Цесаревича было множество механических игрушек. Однако Алексей Николаевич, как всякий ребенок, отдавал предпочтение простым вещам. Об этом говорят краткие записи из дневника Гиббса, который англичанин периодически вел с 1914 года. Дневник под названием «Уроки с Алексеем Николаевичем» начинается так:

«1914

8 января (среда) [по старому стилю]

За столом. По ошибке священник начал раньше, мне же пришлось вести урок с 12.30 до 12.50. Я дал читать Цесаревичу историю „Three blind Mice“ („Три слепые мыши“ — англ.) из книги „Mother Goose Book“ („Сказки МатушкиГусыни“ — англ.), которые он повторил со мной, не пытаясь добавить ничего своего. Рассматривал мою одежду и внимательно следил за моими действиями. В конце — чтение стихов. Затем пролистал мою книгу „Brave Men“ („Смелые люди“ — англ.).

11 января (суббота)

За столом показывал ему картинки в книге „Brave Men“, еще раз рассказал ему кое-что об этих картинках. Говорил без особых усилий — то есть бегло. Начал раскрашивать книгу о солдатах [имеется в виду книга „Brave Men“].

15 января (среда)

Нет урока. Вместо урока посещение богослужения в Домовой церкви.

18 января (суббота)

За столом повторял снова „Brave Men“. Он раскрасил большую часть картинок красным и синим карандашом. Глядя на книгу „Mother Goose Book“, сказал несколько слов механически.

22 января (среда)

За столом. Он смотрел „Golliwog’s Circus Book“ (книга „Цирк Голливога“ — англ.)[36]. Писал письмо цветными мелками для Анастасии Николаевны, после этого мы сделали бумажную шляпу, и здесь он проявил интерес и сказал несколько слов.

25 января (суббота)

На диване с поджатыми ногами. Разговаривали о собаке, и потом я показал ему новые книги с картинками. Затем каждый из нас сделал бумажные шляпы, которые вывернулись плохо. После стали делать бумажные коробочки. Я показал ему одну полностью законченную. Делая коробочку, он больше говорил по-английски.

29 января (среда)

По вынесенному распоряжению, урок в среду не может быть дан, поскольку он нарушает правило расписания прогулок: гулять регулярно после каждых двух уроков. Впоследствии урок с А. Н. [Алексеем Николаевичем] был перенесен на субботы и понедельники с 5.30 до 6 вечера, за которым следовал урок с М. Н. [Марией Николаевной].

1 февраля (суббота)

А. Н. на этом уроке неожиданно начал расхаживать туда и обратно и стал менее застенчив, свободно высказывался по-английски. В целом, это было намного лучше.

3 февраля (понедельник)

Мы рисовали на классной доске с закрытыми глазами. Рисовали хвостики к поросятам, и как всегда из-за своей застенчивости он терялся.

8 февраля (суббота)

На этом уроке мы играли на полу, и я сделал для него флаги из бумаги, рисуя и раскрашивая их. Он раскрасил один, потом другой. Флагшток также был скручен из бумаги и обвязан проволокой.

10 февраля (понедельник); 17 февраля (понедельник); 24 февраля (понедельник)

На этих трех уроках мы играли на полу. Никакого успеха в обучении не было. Слишком много праздников. Масленица. Первая неделя Великого поста.

1 марта (суббота)

Сидели за столом. Повторяли детские стихи. Некоторые он проговаривал, но, как обычно, с большой застенчивостью.

3 марта (понедельник)

Он прогуливался во время занятий, но, в конце концов, сел за письменный стол. Начали читать рассказ „The Fisherman of York“ („Рыбак из Йорка“ — англ.). Он мало что понимал. А. Н. пришел с музыки и объяснялся по-русски.

6–7 вечера. На урок к М. Н. в 6.40 пришла Ее Величество и сидела примерно до 7 часов. После разговора о диктанте М. Н., успехах в учении, необходимости чтения вслух, о написании сочинений, особенно писем, она сказала, что уже попросила мистера Эппса[37] прекратить заниматься грамматикой и уделять больше внимания орфографии. Предложив Ее Величеству стул, сел сам. В следующий момент я почувствовал себя неуверенно из-за нарушения этикета. Я встал, а книга для диктантов оставалась лежать на столе. Ее Величество заметила, что считает это неосторожным. Я уверил Ее Величество, что М. Н. никогда не подсматривает, а уж если она сделает это, то немедленно признается. И все же Ее Величество повторила, что это большой соблазн (конечно, когда я сидел, я обычно держал книгу в руках). Я спросил, заметила ли Ее Величество некоторые успехи М. Н. в языке. Она сказала, что М. Н. сообщила ей об этом. Но из кратких замечаний Ее Величества я понял, что она так не думает. М. Н. так сказала, потому что быстро писала. Затем разговор зашел об уроках с А. Н., и Ее Величество спросила меня, какие успехи он делает. Я сказал, что работа идет медленно и трудно. Порой он говорит крайне мало. Я объяснил, что на первых занятиях он вообще ничего не говорил, и поначалу казалось, что он только смотрит на меня и изучает детали моей одежды. Похоже, это позабавило Ее Величество. Она сказала, что он очень застенчив и еще привыкает ко мне. Я ответил: „Да, к несчастью, у нас было очень мало времени. И уроки проходят всего лишь два раза в неделю по 30, а, то и по 20 минут“. „Да, — сказала Императрица. — Маловероятно, что от этого может быть толк“. Я показал ей три книги, которые я использовал: „Mother Goose Book“, „First Steps to Lit. [Literature]“ („Первые шаги в литературе“ — англ.), „How to tell stories to Children“ („Как рассказывать сказки детям“ — англ.). Мне показалось, что она проявила к ним интерес. Она заметила, что, возможно, ему бы понравились книжки с картинками, а я объяснил, что я уже показывал ему некоторые. Тогда Ее Величество предложила брать книги внизу [в библиотеке].

8 марта (суббота)

Намного лучше. Прежде всего, он взял проволоку, и мы отрезали два конца, из которых он сделал телеграфную и телефонную линии. И мы телеграфировали друг другу, держа провод рядом с ухом и между зубами. Он был очень удивлен, что слушает с помощью зубов. Потом я продолжил читать сказку о рыбе и кольце. Затем повторил снова, и тогда мне показалось, что он запомнил ее. Безусловно, он отвечал лучше, когда я задавал вопросы. Мы продолжили обсуждение сказки, но не закончили. В середине урока он попросил разрешения вызвать звонком Деревенько и попросил у него что-нибудь сладкое. Матрос-слуга принес в стакане шоколадную конфету, который мальчик с удовольствием съел. Это вошло в привычку, и теперь необходимо положить этому конец. Бессовестно так есть, когда ты в компании.

10 марта (понедельник)

Урок длился только 15 минут (5.45–6 вечера). Он постоянно делал плетки, и я помогал ему. Он немного говорил по-английски и под конец урока, наконец, сосредоточился, был не так застенчив. У него милое маленькое лицо и очень обаятельная улыбка.

14 марта (пятница)

О. Н. [Ольга Николаевна] сдала свой последний экзамен. Во-первых, 7 марта она написала диктант по сказке Оскара Уайльда „Selfish Giant“ („Великан-эгоист“ — англ.), а сегодня сдала изложение по книге „Called Back“ („Призванный обратно“ — англ.)[38]. Диктант был написан Великой Княжной совершенно самостоятельно, чего я не могу сказать о последнем [о сочинении]. Мы все очень веселились по этому поводу. Я с сожалением думал, что наши уроки уже заканчиваются, потому что, несмотря на небольшие исключения, они были очень приятны.

15 ноября (суббота)

А. Н. сидел за письменным столом, когда мы начали заниматься, и я продолжил читать ему сказку „The Fish & the Ring“ („Рыба и кольцо“ — англ.), которая еще не была закончена мной. Очень скоро он пошел, сел на диван и сказал: „Идите и сядьте здесь“. Так мы сидели, а затем он лег на диван. Он был очень тихий и чувствовал себя далеко не лучшим образом. Сказку он слушал очень внимательно и, когда я закончил, он лаконично сказал: „Другую“. Я задал ему несколько вопросов и по его кратким ответам догадался, что он понял содержание. Затем я рассказал ему сказку „Cap of Rushes“ („Шапка из камыша“ — англ.)[39], которая заняла у меня оставшиеся полчаса.

17 марта (понедельник)

В ожидании, кода Петров закончит урок и выйдет из комнаты, я открыл дверь в 5.40. Но я не мог сразу приступить к занятиям, так как еще не завершились предыдущие. Это был урок правописания: нужно было отвечать на вопросы в письменном виде. Ребенок устал. После того, как ушел П. В. [Петр Васильевич], у меня оставалось всего четверть часа. Мне не повезло. Сначала он принялся резать ножницами хлеб и затем бросать его птицам, для чего пришлось открывать и закрывать оконные створки — работа оказалась довольно нервной. Затем он обмотал проволоку вокруг зубов и хотел проделать то же самое со мной. Ну, естественно я побоялся. И что самое худшее, он снова взял ножницы и настоял на том, чтобы резать все, или притворился, что режет все. И чем настойчивее я пытался предотвратить это, тем в больший восторг он приходил. Тогда он не выглядел красивым: у него было странное выражение лица. Затем он захотел подстричь мои волосы, а потом свои. Когда я попытался ему помешать, он спрятался за портьеру и обмотал ее вокруг себя. После того, как я извлек его из портьеры, он успел отрезать себе прядь волос, и очень расстроился, когда я сообщил ему, что у него на этом месте образовалась проплешина. Дальше он попытался отрезать ножницами кусочек обоев и портьеры. Закончилось это тем, что он начал извлекать из портьер свинцовые гирьки. Под конец, он пригласил меня пойти с ним в игровую комнату, но я сказал ему, что уже 6 часов. Тогда он спустился вниз, крича о том, что вынул из портьеры свинец. Безусловно, он уже больше понимает по-английски. Но этот урок был скорее возмутительным, чем приятным».

Гиббс, все еще не знавший о том, что Цесаревич болен гемофилией, не представлял себе, насколько неприятными могли быть последствия любого происшествия с ножницами.

Здесь Гиббс ненадолго перестает вести дневник. Когда он вновь внес туда нескольких кратких записей, за пределами Царского Села уже было неспокойно. В то знойное беспокойное лето Гиббс взял отпуск и отправился в Англию, где в Нормантоне жил его отец, вышедший на пенсию. Пока он гостил дома, президент Франции Раймон Пуанкаре[40] пересек Финский залив и прибыл в Россию с государственным визитом. Новый посол Франции Морис Палеолог вспоминал драгоценности, в которых появились дамы на банкете в Петергофе: «фантастический водопад бриллиантов, жемчугов, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов — блеск огня и пламени». Приблизительно в то же время пламя намного страшнее этого охватывало Европу. Оно начало разгораться в июне после убийства в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника Австрийского престола. Австрия предъявила яростный ультиматум Сербии. Россия, традиционно оказывавшая покровительство славянам, посоветовала Сербии пойти на уступки, но ничто не могло удержать Австрию от войны. Император, пребывавший в нерешительности, уступил Генеральному штабу и объявил мобилизацию армии. 1 августа [1914] Германия объявила войну России[41]. На следующий день в полдень, выдавшийся чрезвычайно жарким, Император в присутствии Императрицы ответил из Зимнего дворца официальным объявлением войны. Толпы людей встретили его с огромным патриотическим восторгом[42]. Франция была в состоянии войны с Германией. 4 августа присоединилась Великобритания.

Через две недели Гиббс получил телеграмму о том, что Императорская Семья останется в Царском Селе. У Гиббса также справлялись, приедет ли он в Россию. Гиббс тотчас вернулся в Санкт-Петербург, совершив рискованное и изнуряющее путешествие через Норвегию, Швецию и Финляндию. По случайному стечению обстоятельств, в том же поезде ехал Великий Князь Михаил Александрович («Миша»), младший брат Императора, которому в то время было тридцать шесть лет. До рождения Алексея Николаевича он являлся предполагаемым наследником престола. Когда Император отказал брату в разрешении на брак с разведенной женщиной недворянского происхождения, он уехал с ней из России. Осенью 1912 года Михаил Александрович женился на своей возлюбленной, г-же Наталье Шереметьевской, которая к тому времени уже родила ему сына[43]. Телеграмма Великого Князя, посланная из Баварии с этим сообщением[44], застала Императора в Спале, как раз после болезни Цесаревича. Оказалось, что Великий Князь Михаил Александрович, второй в очереди на престол, читал бюллетени, содержавшие намек на то, что болезнь наследника может иметь смертельный исход. Этим объясняется его решение заключить морганатический брак, прежде чем вернуться на родину. Запретив брату и его супруге возвращаться в Россию, Император, однако, был вынужден впоследствии признать этот брак и даровать г-же Наталье Шереметьевской титул графини Брасовой. Когда началась война, Великому Князю и его супруге было позволено вернуться. Великий Князь был послан на фронт командовать конной дивизией. Отношение же к графине Брасовой оставалось неизменным: Император и Императрица были непреклонны и игнорировали ее.

Рабочая сила в России и, как позднее окажется, ее военные потери, были настолько же значительными, насколько приготовления к войне — неадекватными. Тем не менее продвижение в начале войны через леса и болота Восточной Пруссии по двум направлениям: одной армии — к северу от Мазурских озер, второй — к югу от них, было удивительно успешным. Но это продолжалось недолго. Через месяц с небольшим немецкие генералы Гинденбург и Людендорф отразили непродуманную наступательную операцию, нанеся два сокрушительных поражения, первое из которых — в битве при Танненберге. Таким было положение дел, когда в сентябре [1914] Сидней Гиббс покинул столицу, по царскому указу сменившую немецкое название Санкт-Петербург на русское Петроград. Англичанин отправился в Царское Село, чтобы возобновить занятия с Цесаревичем.

После возвращения к Алексею Николаевичу Гиббс сделал лишь несколько разрозненных комментариев:

«9 сентября

Возобновились уроки с А. Н. Могу сказать, что он добился успехов. Значительно продвинулся во всех отношениях. И, кажется, он стал намного более сообразительным, и проворнее выполняет задания. Большую часть времени мы проговорили. Я рассказал ему о своей поездке, а затем попросил его описать картинки из занимательной азбуки.

10 сентября

Комментировал упражнения по методу G […][45]. Кажется, что он вполне в это вник. Читали „Three Bears“ („Три медведя“ — англ.)[46].

11 сентября

Продолжаем работать по методу, открытому G […] (1). открываю книгу и читаю (2), открываю дверь. Описывали картинки без слов из книги Л. Мартина.

13 сентября

Метод G […]. № А и 3, 5. Описание картинок № 2, 3 и 4. Читали „The Duke of York“ („Герцог Йоркский“ — англ.). Не так уж хорошо. У меня легкая простуда».

В это время Цесаревич был слишком счастлив, чтобы отвлекаться. К концу недели Гиббс в качестве своеобразного образовательного приема показал ему, как делать другие бумажные шляпы, но из-за этого пострадало качество занятий.

«16 сентября

Метод G […]. 6 (шляпа) 5 и М. Я сделал бумажную шляпу. По этому поводу было много восторга, и он сделал несколько других шляп для себя и своих маленьких друзей».

Глава IV

Рядовой

Это стало началом больших перемен. В воздухе повеяло холодом. На Императора навалились служебные обязанности в таком количестве, что у него не оставалось свободного времени. Он мог позволить себе лишь прогулки в парке, но даже они зачастую сокращались. У всех вдруг стало намного больше дел.

Обсуждая предвоенный период, Г. Дж. Брюс, глава канцелярии Британского посольства, супруг балерины Карсавиной, говорил: «Насколько мы знаем, Император никогда не приезжал в Петербург, кроме как на Крещение Господне, чтобы присутствовать на освящении воды. Императрицу я никогда лично не встречал. Нам довелось увидеть Императора вблизи один единственный раз. Это произошло на Новый год, когда члены дипломатического корпуса направлялись в Царское Село. Как человек Николай Александрович производил очаровательное впечатление. Ему было суждено единолично править страной в очень трудное время. Кроме того, из-за своего добросердечия он не замечал, какое дурное и пагубное влияния оказывают на него приближенные, а из-за своего слабоволия не принимал против этого должных мер. Все это явилось […] главной трагедией его жизни» (Брюс Г. Д. Непринужденные беседы. Лондон, 1946).

Вступление России в войну положило конец уединенной жизни Императорской Семьи. С началом военных действий Император большую часть времени проводил в штабе. Императрица отдала себя работе в Красном Кресте[47]. Александра Федоровна, Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна получили квалификацию сестер милосердия[48]. Они носили форму медицинских сестер и принимали участие в зачастую мучительной работе военных госпиталей. Цесаревич больше не ходил в матросской форме, теперь он был одет как рядовой солдат и носил миниатюрное ружье, подходящее ему по размеру. Только Великие Княжны Мария и Анастасия одевались в обычную и простую одежду. По мнению Гиббса этого было достаточно, чтобы им также уделяли должное внимание. Тем более, что они, как и старшие сестры, неустанно трудились в лазарете[49]. Уроки проводились в свободное время, когда это было возможно. Цесаревич, к удовольствию Гиббса, мог заниматься более интенсивно. И так продолжалось вплоть до наступления совершенно нежданных перемен.

Несмотря на то что Император доверил командование армией Великому князю Николаю Николаевичу, самому доблестному и опытному военному исполинского роста, сам он постоянно находился в штабе верховного главнокомандующего — Ставке. Ставка была расположена между фронтами, в лесу, неподалеку от железнодорожного узла Барановичи. В течение 1915 года российские войска, разгромившие австрийцев, столкнулись с мощной атакой немцев и были отброшены назад, понеся огромные потери[50]. По всей стране ненависть ко всему немецкому стала прогрессировать[51]. Всеобщий патриотизм прошлого лета сменился гневом и разочарованием. Императрица подвергалась нападкам за свое немецкое происхождение, равно как и за доверие Распутину (ему приписывалось все самое скверное), который считался сторонником мира с Германией. В период наиболее тяжелых испытаний для русской армии Николай II в конце лета 1915 года говорил:

«Возложенное на Меня свыше бремя Царского служения Родине повелевает Мне ныне, когда враг углубился в пределы Империи, принять на Себя Верховное Командование действующими войсками и разделить боевую страду Моей армии и вместе с нею отстоять от покушений врага Русскую Землю.

Пути Промысла Божьего неисповедимы, но Мой долг и желание Мое укрепляют Меня в этом решении из соображений пользы Государственной».

Государь издал:

«Приказ Армии и Флоту 23-го августа 1915 года

Сего числа Я принял на СЕБЯ предводительствование всеми сухопутными и морскими силами, находившимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской. НИКОЛАЙ».

Осенью 1915 года, когда в ожесточившемся обществе уже произошел раскол, Николай II, выполняя то, что он считал «священным долгом Российского Царя», решил принять на себя верховное командование. Это решение привело в смятение правительство, но обрадовало Императрицу, которой не нравилось, что Великий Князь пользуется слишком большим влиянием, также оно обрадовало и Распутина, который открыто ненавидел Великого Князя[52].

Вскоре Император, чувствовавший себя одиноко вдали от семьи, с которой он до этого редко разлучался, взял в Ставку Цесаревича. Позже он решил, что Цесаревичу следует постоянно находиться при нем. И хотя Императрица очень беспокоилась, она вынуждена была согласиться, поскольку, как она сказала Гиббсу, «Император отказался возвращаться в Ставку без Алексея». Кроме того, Император полагал, что пребывание наследника исключительно среди мужчин будет очень полезно для него как для будущего правителя России. Кроме того, и это было, безусловно, справедливо, присутствие наследника должно было укрепить боевой дух верной и преданной армии. Ставка к тому моменту была перенесена в провинциальный центр Могилев[53], находившийся приблизительно в 500 милях от Петрограда. Здесь, в бывшем доме губернатора, Алексей Николаевич спал по ночам в спальне Его Величества, каждый день занимался с Пьером Жильяром, встречал всех, кто посещал Императора и играл в бесчисленные игры с тем, кто в тот момент составлял ему компанию. Однажды Император взял Цесаревича, одетого в форму рядового солдата, в долгую поездку по всей линии боевого фронта. Даже если часть Польши, принадлежавшая России, и нижние балтийские земли были бы потеряны, линия фронта не изменилась бы до конца войны.

Иногда Императрица сама приезжала в Ставку вместе с Великими Княжнами и своей подругой Анной Александровной Вырубовой[54] и жила по нескольку дней в императорском поезде, где у нее была большая спальня и лилово-серая гостиная. Тем не менее она, как правило, оставалась дома в Царском Селе, читая регулярно поступавшие от Императора письма, в которых он сообщал ей, как обстоят дела у Алексея Николаевича. Вести приходили разные. Любое, даже небольшое, повреждение могло оказаться чрезвычайно болезненным. Зимой 1915 года после серьезного катара и приступов чихания у Алексея Николаевича началось сильное кровотечение из носа, и его необходимо было срочно отвезти обратно в Царское Село. Император поехал с ним. Дважды в течение поездки на поезде он падал в обморок и по приезде в Царское Село был очень слаб. Никаким способом невозможно было остановить кровотечение, пока докторам не удалось прижечь рубец на месте разрыва небольшого кровеносного сосуда. Императрица же считала, что ей следует благодарить за это Распутина. Он осенил крестным знамением кровать, пристально посмотрел на находившегося без сознания ребенка и воскликнул: «Не тревожьтесь, ничего не случится» — и уехал[55]. Цесаревич выздоровел, но должен был оставаться в Царском Селе до начала лета. После его возвращения в Могилев Император присвоил ему звание ефрейтора.

Глава V

Ставка

До следующей поездки в Ставку Гиббс занимался с императорскими детьми приблизительно по 18 часов в неделю. Он выполнял обязанности учителя Цесаревича через день, разделяя этот пост с Жильяром. По мере выздоровления Цесаревича его интерес к играм возобновился, и он упрашивал обоих воспитателей играть с ним. Тот, кто в этот день выполнял обязанности воспитателя, был в его команде, а другой возглавлял команду соперников. В свои одиннадцать лет Алексей Николаевич быстро взрослел. Он уже усвоил понятия добра и зла, а в своем подсознательном стремлении реализовать предоставляющиеся возможности был очень похож на мать. Жизнь во дворце, регулируемая традиционными правилами, о которых знал небольшой круг людей, возбуждала любопытство Цесаревича.

Однажды, когда Гиббс с Алексеем Николаевичем прогуливались по дворцу, в одной отдаленной комнате они обнаружили двух слуг, разбивавших молотками фаянсовую посуду. Оказалось, что если в том или ином предмете сервиза обнаруживали изъян, его сразу же уничтожали, поскольку никто, кроме членов Императорской Семьи, не имел права пользоваться этой посудой. В обязанности этих двух слуг входило разбивать все, что не соответствует стандарту.

В то время как Алексей Николаевич был в Могилеве, Гиббс продолжал давать уроки Великим Княжнам. Императрица предложила ему апартаменты в Царскосельском Екатерининском дворце. И хотя Гиббс был вынужден отказаться от некоторых уроков в Петрограде, он все же предусмотрительно сохранял за собой квартиру в городе. С 1914 года Гиббс начал проявлять интерес к модной тогда Английской школе новых языков Притчарда, которую купил в 1916 году[56]. Но сейчас его вызвали в Ставку. Незадолго до этого Гиббс с воодушевлением начал вести дневник, а скорее — «тетрадь для заметок», в которую периодически заносил записи:

«29 июля 1916 г.

Я решил начать вести дневник — не такой, который пишешь каждый день скорее из чувства долга, чем по желанию, а просто когда будет к этому расположение. Мне кажется, это обычно называется тетрадью для заметок, а не дневником, но, в любом случае, именно этим я намереваюсь попробовать заняться.

Я провожу лето в деревне, если вы можете назвать Царское Село деревней, — некоторые называют, хотя многие, возможно, большинство — нет. Было бы правильнее называть его „городом сельского типа“ или „урбанизированной глушью“ в зависимости от того, как вы на это посмотрите. В Царском Селе огромное количество домов и казарм, так как это еще и крупный военный центр; а также множество очаровательных дворцов, окруженных искусственными парками и водоемами, тоже искусственными. Теперь, по прошествии времени, все приобрело естественный вид, как будто было создано природой, а не человеком. Но хотя таково само Царское Село, окружающая местность до сих пор сохранилась в своей нетронутой дикости бесплодных болот. Итак, здесь я провел лето, то есть, скорее ночи, чем дни, поскольку близость Петрограда ставит крест на отдыхе и покое тела, как ни пленительны они для ума. Итак, я часто туда езжу, неудачно распоряжаясь „сезоном“. Тем не менее, для меня уже очень много значит проводить ночи в покое, страдая только лишь от разбойника-кота, который по ночам посещает мое обиталище, запрыгивая внутрь через окно, и оставляет свою визитную карточку (на самом деле, несколько) в виде множества четко различимых отпечатков лап на скатерти. Хотя, справедливости ради, добавлю, что это бывает только в дождливую погоду, и у меня нет половика перед окном. Котик наслаждается моим гостеприимством и демонстрирует свою высокую оценку мастерству придворного повара, доедая все оставшееся, за исключением салата, соли и горчицы, которые, строго говоря, не были приготовлены, и потому не кажутся ему соблазнительными.

27 июля

Прошлой ночью я не мог заснуть, и многие сказали бы, что они провели ужасную ночь. Чаще всего действительно неприятно лежать в кровати, не смыкая глаз. Но хотя прошлой ночью со мной было именно так, это не было неприятно. Я долго лежал с открытыми глазами — не помню, насколько долго, потому что не смотрел на часы, но когда стало уже довольно светло, должно быть, не раньше четырех, я задремал. Мысли, казалось, стали более бессвязными, а затем я вдруг проснулся и почувствовал, что сознание совершенно прояснилось. В ушах у меня звучали слова, которые только что произнес В. К. [Великий Князь] Алексей Николаевич: „Вы будете чиновником министерства Двора не позднее чем через неделю“. Это было очень любопытно и странно. Затем я снова заснул, и больше ничего не происходило.

4/17 августа 1916 г.

Господин Жильяр только что приехал на императорском поезде из и [мператорской] Ставки. Он позвонил мне и сказал, что мне следует прийти в Александровский дворец. Г-н Жильяр добавил, что Императрица хотела бы, чтобы я поехал в Ставку для продолжения занятий английским языком с А [лексеем]. Н [иколаевичем]. Я почувствовал, что что-то должно случиться. Когда он позвонил, я только начинал обедать, и какое-то время мне было довольно трудно есть. Получается, что то, о чем говорил Дядя Миша, произойдет, и даже в указанное время. Это напомнило мне, что я не переписал в свой дневник того, что некогда себе пометил. Он сказал следующее: однако прежде чем я начну делать эти заметки, хочу сказать, что некоторые мои знакомые, например г-жа Грир и г-жа Малони, раньше уже были у него, и все, что он сказал им, было удивительно верно. Он жил на отдаленной улице Конная, дом 19, квартира 2. Оба раза до и после меня было много людей. Первый раз я ходил со знакомым, второй — один; во второй раз мы разговаривали намного дольше, и он сказал намного больше. Первый раз я был у него в понедельник, 13 июня, второй — в среду, 6 июля, таким образом, между визитами прошло порядка нескольких недель, и он меня действительно не узнал и не вспомнил, что я уже приходил раньше. Вот что он говорил в обоих случаях, так как за исключением одного малозначительного факта, он сказал одно и то же: „Вы человек, который рассуждает, руководствуясь чувствами. Вы можете быть ученым, священником, врачом, педагогом, художником, музыкантом или юристом. Никогда не занимайтесь коммерцией, здесь вас ждет неудача. Вы никогда не выиграете на скачках или в лотерею. Вы принадлежите к тому роду людей, которые, как правило, никогда не женятся. Но если вы все же решитесь на этот шаг, пусть это будет интеллектуальный союз. Не стоит заключать брак ради обретения богатства и знатности, так как в этом случае он наверняка будет несчастливым. Сейчас ваше положение неопределенно, но оно будет постепенно улучшаться. Вам ничто не угрожает, Первая половина 1916 г. неблагоприятна, вторая будет лучше, как и первая половина 1917 г. Скоро вы отправитесь в поездку, но она будет исключительно делового характера; это хорошо, не отказывайтесь от предложения. Это произойдет во второй половине июля или в первые дни августа — и будет связано только с рабочими делами. (N. B. Вначале он сказал мне, что это произойдет в июле). Вы никогда не разбогатеете вдруг, ваши дела будут улучшаться постепенно, но деньги никогда не будут доставаться вам легко, и вы никогда не будете получать или выплачивать крупные суммы“.

Через несколько недель Гиббс действительно отправился в Могилев, где находилась Ставка. Дом, в котором жил Император, располагался на вершине холма. Внизу вдоль песчаных берегов протекал Днепр. Вокруг стояли березовые и сосновые леса. Жизнь превратилась в бесконечное ожидание очередного события, но напряженная атмосфера не особенно беспокоила Гиббса. В то же время это было приятное место, и Цесаревич, ставший необычайно общительным, говорил ему, что он здесь намного более счастлив, чем в Царском Селе. Ужинали воспитатели вместе с Цесаревичем, а обедали всегда с Императором и его свитой. За столом никогда не бывало меньше двадцати четырех человек, а иногда собиралось около шестидесяти, а может быть, даже больше. Классная комната в губернаторском доме могла бы служить приемной: почти все Великие Князья, в том числе Великий Князь Михаил, и „бесконечная вереница“ российских и иностранных генералов, государственных деятелей и послов заглядывали поздороваться с Алексеем Николаевичем. Иногда Государь приглашал Цесаревича и его воспитателя посидеть в его кабинете, пока он работал. Здесь Николай Александрович случайно услышал, как Алексей говорит Гиббсу, что когда они будут уезжать домой, он возьмет с собой граненый стеклянный плафон с электрического канделябра. „Алексей! — крикнул обычно мягкий Император. — Это не наше“.

Когда кто-нибудь приходил к Государю, ученик с воспитателем должны были быстро уйти через внутреннюю дверь. Она вела в общую спальню отца и сына, где оба спали на никелированных кроватях. В Царском Селе каждый вечер, когда Цесаревич был уже в постели, Императрица читала с ним вечерние молитвы. В Могилеве Его Величество продолжал этот обычай. Несмотря на то, что его осаждали посетители, он на время пренебрегал своими обязанностями и ускользал из кабинета.

Гиббс с Алексеем Николаевичем читали, разговаривали или играли с кошкой, оказавшейся очень воспитанной. Каждое утро Его Величество проводил в здании штаба с генералом М. В. Алексеевым. Мало у кого были иллюзии относительно того, какую роль играл в Ставке Николай Александрович. Он никогда не претендовал на то, чтобы быть стратегом. В Ставке были важны его авторитет и великодушие. Он обладал удивительной памятью, даже его дети не могли с ним в этом сравниться. Часто бывало, что офицер, прибывший с докладом в Ставку Верховного главнокомандующего и приглашенный на обед, стоял в смущении и волнении, не зная, что сказать. Гости выстраивались в линию, и Государь приветствовал каждого. Подходя к новоприбывшему, он обращался к нему по имени: не просто по фамилии, но, например, Николай Николаевич, Иван Степанович; расспрашивал о его полке и упоминал пару деталей так, будто это было вчера, а не несколько месяцев или лет тому назад.

У Гиббса появилась привычка записывать ежедневные события от лица Цесаревича. Эти записи, содержащие неизбежные повторы, дают, однако, представление о повседневной жизни в Ставке, а затем в Царском Селе. Начинаются они 6 октября (по старому стилю)[57] и ведутся в течение последующих пяти месяцев, навсегда изменивших облик Императорской России. Вот эти записи:

Суббота, 8/21 октября 1916:

Уроки, как обычно. Поездка на моторе к поезду в 11 часов, а затем после ланча поездка на моторе в лес по Оршанскому шоссе, где играли в „Разбойников“. По возвращению Царская Семья пошла к Великому Князю Павлу на чай. После обеда был один урок, а затем поехал к поезду. Лег рано.

Вторник, 11/24 октября 1916:

Утро прошло, как обычно, включая посещение поезда. После ланча поехали на моторе в лес и играли, как обычно. После обеда пошли в кинематограф, а позже направились в Царский поезд. Лег спать в обычное время.

Четверг, 13/26 октября 1916:

Утром уроки и прогулка на моторе, как обычно. Писал Императрице. После ланча уехал в старую Ставку и играл в „Разбойников“ в лесу. Вернулся домой, чувствуя себя не очень хорошо; по настоянию доктора лег в 6.30. Из-за расстройства желудка чувствовал себя очень плохо. Ч. С. Г. [Чарльз Сидней Гиббс] читал, но мне было трудно сосредоточиться.

Суббота, 15/28 октября 1916:

Оставался в постели до ланча. Писал Императрице. Был на ланче в столовой со всеми. После обеда играл в саду с доктором Деревенко[58] и Ч. С. Г., затем играл с солдатами и П. В. П. [Петр Васильевич Петров]. Читал до обеда. После обеда опять читал и играл в игры. Лег рано.

Вторник, 18/31 октября 1916:

Уроков нет, так как [Императорский] поезд [Царь отправляется в поездку] уехал в половине первого. Доктор Исаакиянс пришел обработать нос и получил в подарок золотые часы и цепочку. В поезде после ланча играли в „Nain jaune“ („Желтого гнома“ — фр.) с Императором, ген. [В. Н.] Воейковым[59], П. Ж. [Пьер Жильяр] и Ч. С. Г. После обеда собирали геометрическую головоломку, и Ч. С. Г. читал. Пошел спать, как обычно.

Четверг, 3/16 ноября 1916:

Оставался в постели весь день из-за опухоли на правой ноге. Писал Императрице. П. Ж. и Ч. С. Г. читали. Перед ужином был урок русского языка. Собирал геометрическую головоломку».

Цесаревич повредил вену в верхней части правой ноги. На следующий день Государь написал Императрице:

«Нога Бэби от времени до времени побаливает, и первую часть ночи он не может спать. Когда я ложусь, он старается больше не стонать и засыпает скорее»[60].

Дневник Гиббса от лица Цесаревича:

Суббота, 5/18 ноября 1916:

Чувствую себя лучше, но все еще в постели. П. В. П. [Петр Васильевич Петров], П. Ж., Ч. С. Г. со мной все время. Написал Императрице после ланча, а затем играл в «Nain jaune» с генералом В. [Воейковым] и Ч. С. Г.

Воскресенье, 6/19 ноября 1916:

Плохо провел ночь. Написал Императрице раньше обыкновенного. После ланча играл в «Nain jaune» с ген. Воейковым и Ч. С. Г. Обедали все вместе, как обычно. После обеда собирал геометрическую головоломку и играл с кошкой.

Вторник, 8/21 ноября 1916:

Чувствую себя намного лучше. Спал хорошо и сейчас в хорошем настроении, но мне не позволяют вставать до завтра. Читал Ч. С. Г., а также П. В. П. Вечером урок с П. Ж. Во второй половине дня играл в «Nain jaune» с ген. Воейковым и Ч. С. Г. После обеда меня перенесли в кабинет Императора, вместе с кроватью и всем остальным, пока комнату проветривали. Там меня навестили Великий Князь Николай [Николай Николаевич младший] и Великий Князь Петр.

Четверг, 10/23 ноября 1916:

Пил кофе в столовой. Написал Императрице и Макарову[61]. Немного покатался на моторе перед ланчем. Уроки, как обычно. Пил кофе в столовой. Написал Императрице и Макарову и перед ланчем немного покатался на моторе. Уроки, как обычно. После обеда пошел в кино смотреть картины, затем в постель.

Суббота, 12/25 ноября 1916:

Утром занятия, а затем катались на моторе по Быховскому шоссе. Днем катались на моторе по Оршанскому шоссе, но мне разрешили только слегка размяться, был хороший обед. Пошел спать рано.

Императрица прибыла с кратким визитом:

«Вторник 15/28 ноября 1916:

Утром уроки, как обычно. Поехал на моторе к поезду. После ланча проехал на моторе по Оршанскому шоссе около восьми верст; повозка и пара пони были посланы вперед. Катался с Императрицей и играл. Обед в 5.30, кинематограф — в 6 часов. Два новых эпизода из „Таинственной руки“ Нью-Йорка[62]. Поехали в поезд. Вернулись в 9.15 и затем в постель.

Четверг, 17/30 ноября 1916:

Уроки и поездка на моторе к станции, как обычно. Дневная прогулка на моторе по Оршанскому шоссе, где демонстрировался полет семью аэропланами. Затем играл в „Разбойников“ в лесу с П. Ж. и Ч. С. Г. Английский — с 5 до 6, Императрица зашла в этот момент. Обед в 6 часов. Урок русского языка, после этого писал в дневнике. Поехали к поезду в 8 часов и вернулись назад в 9 часов. Затем через четверть часа в постель. Очень возбужден, но в хорошем расположении духа.

Суббота, 19 ноября/2 декабря 1916:

Уроки и прогулка на моторе утром, как обычно. После ланча катался на моторе по Оршанскому шоссе и играл в лесу. Урок с 5 до 6, а после обеда писал в дневнике. Затем поехал к поезду. Вернулся домой на четверть часа раньше обычного, принял ванну и лег спать.

Суббота, 20 ноября/3 декабря 1916:

Ходил в церковь и после этого встретился дома с Императрицей. После ланча катался на моторе по Быховскому шоссе и играл в „Разбойников“ в лесу. Обед, как обычно, с профессором Федоровым[63] и генералом Воейковым. Поехали к поезду в 8 часов и вернулись назад в 9. Лег спать в обычное время.

Вторник, 22 ноября / 5 декабря 1916:

Уроки и поездка на моторе, как обычно. После ланча опять катался на моторе и играл в лесу в течение получаса. Обед в четверть шестого. Кинематограф — в шесть. Видел два новых эпизода из „Таинственной руки“. Поехал к поезду в 8 часов и вернулся назад к 9 часам. Лег спать в обычное время».

Затем они вернулись в Царское Село:

«Покинул Могилев 25 ноября 1916:

A. H. [Алексей Николаевич] и П. Ж. на Литерном [поезде] в 12:30 (прибыли в Ц. С. 26 ноября). П. В. П. и я на поезде Его Величества в 7 часов (прибыли в Ц. С. [Царское Село] в 5 часов пополудни 26 ноября 1916).

Вторник, 29 ноября/12 декабря 1916:

Встал рано. Уроки утром, как обычно: Ариф. — с 9 до 10 часов; Ист. — с 11 до 12 часов; Английский — с 12 до 1 часа. Поездка в парк — с 10 до 11 часов; холодно, никого вокруг.

После ланча — отдых, затем играл в парке с 3 до 5 часов.

С 5 до 6 часов урок английского чтения. Ужин в 6 часов. Затем, так как было довольно холодно, играл с кирпичами вместо поездки. Находился на нижнем этаже с 8 до 9 часов; в постель — в 9 часов.

Четверг, 1 декабря/14 декабря 1916:

Уроки и утренняя поездка на моторе, как обычно. Арифметика с 9 до 10 часов; История с 11 до 12 часов; русский язык с 12 до 1 часа. После ланча отдыхал и затем играл в парке около Белой башни и катался там на моторе. Обед в 6 часов. После обеда выехал на моторе и посетил П. В. П. на полчаса. На нижнем этаже с 8 до 9 часов; в постель — в 9 часов.

Суббота, 3/16 декабря 1916:

Встал рано. Урок русского языка с 9 до 10 часов, а потом ездил в Екатерининский парк, вернулся в четверть одиннадцатого. Сопровождал Императрицу, чтобы посмотреть две операции в госпитале. После ланча отдыхал и затем играл около Белой башни и катался там на моторе до 5 часов. Урок английского языка с 5 до 6 часов. После обеда посетил доктора Деревенко и играл с Колей[64] до 8 часов. На нижнем этаже с 8 до 9 часов, а затем в постель».

Назад в Могилев (поездка заняла 25 часов):

«Покинули Ц. С. и отправились в Могилев 4-го декабря. А. Н. [Алексей Николаевич] и П. Ж. в Собственном [поезде] в 3.30 пополудни. П. В. П. и я в Свитском [поезде] в 2.30 по полудни. Прибыли 5 декабря 1916. Мы в 4 часа пополудни, они в 5 часов пополудни.

Далее записи от лица Цесаревича:

Вторник, 6/19 декабря 1916:

Поздравление Императору перед завтраком. Ходил в церковь в 10 часов, после писал Императрице. Был на ланче со всеми, приглашено 75 персон. После ланча катался на моторе по Оршанскому шоссе и затем играл в лесу, пони и сани были посланы заранее. Обед в 5.20 пополудни. Кинематограф — в 6 часов. Два новых эпизода из „Таинственной руки“: герой обнаружен, разоблачен и вскоре исчезает, оставив таинственное кольцо. Писал в дневнике и играл до 8.30, затем в постель.

Четверг, 8/21 декабря 1916:

Уроки и прогулка на моторе, как обычно. Получил Французскую военную медаль от генерала[65]. Сделали фото вместе с П. В. П., П. Ж. и Ч. С. Г. и во второй раз с теми же людьми и генералом Воейковым для „Военного журнала“ генерала Дубенского[66] [он был официальным историографом].

После ланча поехал на моторе на Быховское шоссе и играл в лесу с пони и санками, как до этого. Урок русского языка в 5 часов, а английского — после обеда. Собирал новую геометрическую головоломку. Лег рано.

Суббота, 10/23 декабря 1916:

Уроки и поездка на моторе утром, как обычно. Во второй половине дня поехал на моторе на Оршанское шоссе и играл в лесу. Пони и сани были отправлены заранее, как обычно. Урок русского языка в 5 часов. Обед в 6 часов и затем писал в дневнике. Лег рано.

Воскресенье, 11/24 декабря 1916:

Встал поздно. Пошел в церковь в 10 часов и потом ездил по городу на моторе в течение получаса. Играл в саду и написал Императрице перед ланчем. Во второй половине дня поехал на Оршанское шоссе, играл в лесу с пони и санками, как обычно. После обеда писал в дневнике и собирал головоломку. Лег рано.

Вторник, 13/26 декабря 1916:

Чувствую себя лучше. Занятия и поездка на моторе, как обычно. После полудня поехал на Оршанское шоссе и там играл в лесу. Генерал Воейков составил мне компанию.

Обед в 5 часов пополудни, в 6 часов пошел в кино смотреть картины. Лег рано.

Четверг, 15/28 декабря 1916:

Уроки и поездка на моторе, как обычно. После полудня поехал на моторе на Быховское шоссе и играл в лесу. Сделал убежище, сваливая в кучу снег вокруг свесившихся веток ели. Обед в 6 часов. Князь Игорь[67] и генерал Воейков присоединились. После обеда играл в прятки в Белой гостиной с выключенным светом. Английский чай, а потом в постель в 8.30.

Суббота, 17/30 декабря 1916:

Занятия и поездка на моторе, как обычно.

Во второй половине дня поехал на Оршанское шоссе и играл в лесу. После этого ездил в город в магазины, чтобы купить подарки и посетил гостиницу „Франция“. Потом урок русского языка и обед в 6 часов. Играл в Белой гостиной перед уроком английского языка. Лег рано».

В период между этой и следующей записью Государь с Наследником вернулись в Царское Село. Цесаревич вновь был болен, но Гиббс все еще не знал, чем именно. Алексей больше не ездил в Могилев. Его Величество ждала тревожная новость. Григорий Распутин, «Таинственная рука» этой эпохи, подвергавшийся жесткому осуждению в Думе со стороны монархиста Пуришкевича («темный мужик больше не будет править Россией»), был убит во дворце князя Феликса Юсупова. Может показаться, что у Распутина было какое-то предчувствие; он оставил странное письмо. В нем он писал, что умрет до 1 января, и предсказывал, что за этим последует роковой конец. В назначенный день, в полночь, он ехал по заснеженному Петрограду на условленную встречу в дом Юсупова. Его ждали пятеро заговорщиков[68], среди которых были Пуришкевич и молодой Великий Князь Дмитрий Павлович, двоюродный брат Царя. Во дворце на Мойке в превосходно обставленной комнате цокольного этажа все уже было готово. Распутин съел несколько пирожных с цианистым калием и выпил предложенную ему отравленную мадеру (более верное произношение — мадейра — Прим. пер.). Однако в течение двух с небольшим часов у него не проявлялось никаких признаков отравления. Напротив, он настоял на том, чтобы Юсупов спел под гитару. В это время остальные находились наверху, в беспокойстве ожидая развязки. В конце концов, отчаявшись, князь выстрелил ему в спину. Бывший в числе заговорщиков врач объявил его мертвым, но Распутин вскочил на ноги, подскочил к Юсупову, побежал вслед за ним по лестнице, а затем выбежал через двор. Пуришкевич четыре раза выстрелил в него из револьвера, дважды попав в цель. Упавшего Распутина избили, связали, а затем сбросили в прорубь в замерзшей Неве. Когда через три дня нашли тело, вскрытие показало, что последним усилием Распутин смог освободить одну руку от веревок[69]. Известие о смерти ее «друга» привело Государыню в ужас. Даже будучи Императрицей, она всегда слепо следовала его советам. Императора это событие, вероятно, встревожило меньше. По словам Пьера Жильяра, он терпел Распутина в основном потому, что не решался подрывать веру, которая поддерживала Императрицу. Тело было похоронено в углу Александровского парка в Царском Селе, на месте, где строилась церковь[70]. Императрица регулярно ходила туда молиться. Николай II направил Великого Князя Дмитрия Павловича в русские войска в Персии. Князь Юсупов был выслан в имение своего отца в Центральной России (менее чем через год он покинул страну). В отношении остальных не было принято никаких мер.

Записи Гиббса о Цесаревиче:

«[Царское Село] Среда, 21 декабря 1916 / 3 января 1917:

Оставался дома и в постели весь день под присмотром докторов — Боткина[71], Деревенко и Острогорского[72]. Результата не было, глист остается в кишках. Играл с моделью города и с электрической железной дорогой весь день. Когда боль отступает, настроение хорошее.

Четверг, 22 декабря 1916 / 4 января 1917:

Встал поздно. Выехал на моторе в 11 часов к Белой башне и играл с маленьким Деревенько[73]. Ланч в 1 час, затем отдых до 3-х часов. Пошел к доктору, чтобы привести Колю, и потом пошли к Белой башне играть вместе. Взял Колю домой в 5 и играл с ним до 5.45. Затем — по домам. Пошел увидеть Императрицу и обедал с ней. После обеда украшал рождественские елки на нижнем этаже до отхода ко сну.

Суббота, 24 декабря 1916 / 6 января 1917:

Встал в 9 часов. Выехал на моторе в парк в 10 часов. Пошел к Белой башне с доктором Деревенко. После ланча отдыхал, а затем пошел на Рождественские елки: для всех в 3 часа, семейная в 4 часа, с П. Ж. и Ч. С. Г. в 4.30, с доктором Деревенко в 5 часов. Потом домой обедать в 6.15 пополудни, а затем в церковь. После этого играл дома с новым макетом местности и солдатиками.

Воскресенье, 25 декабря 1916 / 7 января 1917:

Встал поздно. Пошел церковь в 11 часов. Ланч внизу в 12.30 пополудни. Днем отправился на Рождественскую елку в Школу верховой езды и помогал распределять подарки. Вернулся домой в 3.15, затем выехал на моторе к Белой башне, где играл. Пошел на Рождественскую елку к Деревенько, а после этого на Рождественскую елку к доктору [Деревенко]. Обедал дома в 6 часов и потом направился к П. В. П. отнести ему рождественские подарки. Затем играл дома до отхода ко сну.

Вторник, 27 декабря 1916 / 9 января 1917:

Выехал на моторе в 10 часов и играл все утро с доктором Деревенко. Вернулся к ланчу и после этого пошел в Школу верховой езды на Рождественскую елку. Вернулся в 3 часа и поехал к Белой башне и играл там с детьми. В 4.30 пошел к доктору Деревенко и вернулся домой в 6 часов, чтобы посмотреть кино. Видел военные картины, два эпизода из „Таинственной руки“ и одну комедию. Во время просмотра сильно разболелась рука, и, когда он закончился, отправился в постель. Сильная боль весь вечер.

Четверг, 29 декабря 1916 / 11 января 1917:

Весь день в постели, но болит меньше. Императрица провела большую часть дня рядом у постели. Макаров и Ч. С. Г. были на ланче, а потом вместе ужинали.

Суббота, 31 декабря 1916 / 13 января 1917:

Еще в постели, но уже намного лучше. Мог больше играть и, в основном, весел. День прошел, как до этого. Вторую половину дня провел с Императрицей и А. А. [Анна Александровна Вырубова].

Вторник, 3/16 января 1917:

Встал поздно, но чувствовал себя намного лучше. Играл в парке все утро и после ланча отдыхал, а затем снова играл в парке до 4 часов пополудни. Затем пошел к доктору Деревенко. Обедал в 6 часов, а потом играл дома в „Таинственную руку“. В постель в обычное время.

Четверг, 5/18 января 1917:

Встал поздно. Вышел в 11.30 и играл в парке до ланча. Снова играл до 4 часов с обычным отдыхом после ланча. Был у доктора Деревенко с 4 до 6 часов, а после обеда пошел к П. В. П. В постель в обычное время.

Суббота, 7/20 января 1917:

Встал поздно. Находился весь день в парке, играя на снежном холме у Белой башни с поездом из санок с 10 до 4 часов. Вернулся домой один на ланч и затем отдыхал между 13:00 и 14.30. С четырех часов играл с доктором Деревенко, затем обед в 6 часов, а потом снова играл с П. В. П. Вернулся в 8 часов, оставаясь на нижнем этаже до 9, а затем в постель в обычное время.

Суббота, 8/21 января 1917:

В церковь, как обычно, утром. После церкви вышел с санями и пошел к Коле, как обычно, с четырех до обеда.

После обеда Макаров вернулся в Петроград. Играл до 8 часов, затем спустился на нижний этаж и оставался там до 9 часов. Потом в постель.

Вторник, 10/23 января 1917:

Уроки утром, как обычно (арифметика, история, английский), затем ланч и отдых. Днем играл в парке и вернулся домой в 4 часа для первого урока по естественным наукам, который проводил В. Н. Д. [доктор Владимир Николаевич Деревенко]. Английский с 5 до 6 часов, затем обед, а после обеда катался на тройке, играл до 7.30. Навестил П. В. П. на десять минут. Спустился на нижний этаж в 8 часов. Пошел спать в обычное время.

Четверг, 12/25 января 1917:

Именины у Т. Н. [Татьяны Николаевны]. Встал поздно и на улице все утро до 12.15 с поездом и санками. 12.30. Молитвы по случаю именин Великой княжны Т. Н. После ланча играл с санками на улице в парке. Встретил Его Величество, и все пошли к старой заснеженной башне и чистили ее основание от снега.

Пришел домой в 5 часов. Играл до обеда, который состоялся в 6 часов. Затем гулял в парке до 7.30, зашел к П. В. П. на десять минут. Находился на нижнем этаже, а потом пошел в постель в 9 часов.

Суббота, 14/27 января 1917:

Уроки: Французский в 9 часов, прогулка на моторе, как обычно. В 12 часов английский.

Ланч и отдых.

Катался на моторе и играл в парке, затем к доктору Деревенко, обед в 6, потом к П. В. П. [далее неразборчиво]. Маленький Деревенько приходил на 10 минут вечером. Затем стригся. Лег в постель в обычное время.

Вторник, 17/30 января 1917:

Встал в положенное время.

Арифметика с 9 до 10 часов.

Катался на моторе и играл около Белой башни с Сергеем с 10 до 11 часов. Английский язык с 11 до 12 часов вместо истории. Снова английский язык с 12 до 1 часа.

Очень холодно и ветрено, но светит яркое солнце. После ланча отдыхал. Играл у Белой башни с санками с 3 часов до 5. Урок по естественным наукам с 5 до 6. Обед в 6 часов, а после этого играл до 8 часов. Лег спать вовремя. Чувствовал себя нехорошо.

Четверг, 19 января / 1 февраля 1917:

Весь день в постели, но немного лучше, чем накануне. Мог немного играть и слушать, когда читают.

Суббота, 21 января / 3 февраля 1917:

Лежал в постели. Настроение хорошее, мог играть и разговаривать. Читал вслух, посетители стали главным развлечением дня.

Показ картин, на который все были приглашены, начался в 5 часов.

Воскресенье, 22 января / 4 февраля 1917:

Чувствовал себя лучше, но был чуть более раздражителен. Играл, читал и принимал посетителей. Кино в 5 часов.

Пришел навестить профессор Федоров. Лег в постель в обычное время.

Вторник, 24 января / 6 февраля 1917:

В очень хорошем настроении. Играл и читал весь день. Императрица приходила до и после ланча. Утром сидел в классной комнате, поскольку игровая комната была очень холодной и согрелась только после отопления открытым огнем. Играл с кораблями в морской бой на макете местности. Кинематограф — в 6 часов. Императрица собрала модель старинной деревни. В постель в обычное время.

Четверг, 26 января / 8 февраля 1917:

Совсем не здоров. Лежал почти весь день и слушал чтение вслух „Робинзона Крузо“. Кинематограф — в 6 часов, после которого чувствовал себя очень больным и не смог съесть ужин. В постель в обычное время, самочувствие несколько лучше.

Суббота, 28 января / 10 февраля 1917:

Встал поздно. Несколько лучше, чем вчера, но не разрешено садиться. Ел довольно хорошо и немного играл в течение дня. Императрица поднималась до и после ланча, и также А. А. [Анна Александровна] после ланча. Наблюдал, как они продолжают собирать модели. Ужин в 6. В кровать, как обычно.

Вторник, 31 января / 13 февраля 1917:

Очень болен весь день, едва мог есть, проявлял мало интереса к тому, что происходит вокруг. Под воздействием морфия боль несколько отступала, но был сонным весь день.

Четверг, 2/15 февраля 1917:

Намного лучше, проявлял интерес к книгам и играм. Проходили Императрица и А. А. после ланча, на котором присутствовали профессор Федоров и доктор Боткин, В. Н. Д. [доктор Владимир Николаевич Деревенко], Шура Ал.[74] и Ч. С. Г. В кровать в обычное время.

Суббота, 4/17 февраля 1917:

Встал очень поздно, но чувствовал себя намного лучше. День прошел спокойно. Императрица приходила три раза. В хорошем настроении, ел лучше. Генерал Воейков зашел на несколько минут утром. Доктора навещали, как обычно.

Воскресенье, 5/18 февраля 1917:

День прошел, как обычно; в очень хорошем настроении. Навещался, как обычно, Императорской Семьей. Во время этого слишком возбудился, и вечером был не вполне здоров».

В действительности не все было в порядке в Российском государстве, и, естественно, в его столице, где царили некомпетентность и бюрократическое корыстолюбие, и доверие к центральному правительству сильно упало. Революция была близка, но никто не осмеливался предположить, чем это может обернуться. Гражданские свободы ограничивались, а в армии нарастало недовольство. Зима выдалась суровой, и в Петрограде не хватало топлива и продовольствия. Вскоре накопившаяся усталость и недовольство переросли в стачки, беспорядки и мятежи. В начале января того года британский посол, сэр Джордж Бьюкенен, предупредил Императора о том, что ему следует восстановить доверие народа — формулировка, которая привела Николая Александровича в недоумение. Сэр Бьюкенен заметил также, что главный министр Александр Протопопов (министр внутренних дел и шеф полиции) ответственен за бедственное положение дел в стране. Твердый реакционер, Протопопов пользовался доверием Императрицы, но мало чьим еще. Николай Александрович не прислушался к словам сэра Бьюкенена. Не обращая внимания на бездеятельность своих министров или просто устав от нее, Император решил вернуться обратно в Ставку из «отравленной атмосферы» Петрограда и сделал это 22 февраля/7 марта.

Впоследствии, когда Гиббса спрашивали об Императоре, он рассказывал:

«Я всегда чувствовал, что мир, в общем, никогда не принимал Императора Николай II всерьез, и я часто интересовался почему. Он был человеком, у которого не было низменных качеств. Я думаю, что в основном это можно объяснить тем фактом, что Он выглядел абсолютно не способным внушать страх. Он знал очень хорошо, как сохранить свое достоинство. Никто даже и помыслить не мог, чтобы позволить себе вольности по отношению к Императору. Это была бы неслыханная вещь. Он не ставил себя выше других, но при этом был исполнен спокойствия, самообладания и достоинства. Главное, что Он внушал, — трепет, а не страх. Я думаю, причиной этого были его глаза. Да, я уверен, это были его глаза, настолько прекрасными они были. Нежнейшего синего (голубого) оттенка, они смотрели прямо в лицо. С добрейшим, нежнейшим и любящим выражением. Как можно было чувствовать страх? Глаза его были настолько ясными, что казалось Он открывал вашему взгляду всю свою душу. Душу простую и чистую, которая совершенно не боялась вашего испытующего взгляда. Никто больше не мог так смотреть. В этом было его величайшее обаяние и, в то же время, великая политическая слабость. В битве умение внушать страх порой составляет больше половины победы. И именно этим преимуществом Он не обладал. Если бы Он находился в другом положении, мог выражаться более свободно, говорить и писать то, что думает, как обычный человек, тогда бы Он, вне всякого сомнения, смог приспособиться и найти свою нишу. Но в его положении это было невозможно. Ему приходилось высказываться только в официальном стиле. И, тем не менее, Он мог при случае излагать прямо основные положения своей государственной политики».

Глава VI

Николай Романов

Гиббс тем временем продолжал вести записи о жизни Алексея в Царском Селе:

«Вторник, 7/20 февраля 1917:

Чувствовал себя намного лучше; ел с аппетитом, особенно за ланчем, когда подавали блины. День прошел обыкновенно, как всегда приходили Император и Императрица.

Четверг, 9/22 февраля 1917:

Улучшение продолжается. День, как обычно. Ел очень хорошо, особенно за ланчем, когда подавались блины. Снова немного сидел.

Суббота, 11/24 февраля 1917:

Все еще не мог встать, но чувствовал себя намного лучше, хотя долгое пребывание в постели немного повлияло на общее настроение. Императрица приходила утром, днем и вечером. Маленький Макаров пришел в 3 часа и остается до завтра. Кино в 5 часов. В кровать в обычное время.

Ланч с О. Н. [Ольгой Николаевной], которая также нездорова и находится в кровати, и обедал, как обычно.

Вторник, 14/27 февраля 1917:

Утром встал с постели, но левая рука и левая нога так болели, что пришлось снова лечь в постель сразу после завтрака. Провел весь день в постели. Ланч с О. Н., а обедал, как обычно. Спать лег также в обычное время.

Среда, 15/28 февраля 1917:

Г-н Жильяр — также в постели, у него грипп. А. Н. (Анастасия Николаевна) плохо себя чувствует. Весь день прошел очень тихо. Как всегда приходили родители и остальные. Спать лег, как обычно.

Четверг, 16–17/1–2 марта 1917:

Ночь была тяжелой, проснулся поздно. Не очень хорошо себя чувствовал, но хорошо позавтракал. В 12 пошел спать и хорошо спал до 3. Писал на свежую голову. Затем был ланч. В 5 пошел с Императрицей навестить г-на [Жильяра], который встал поздно. Обед, как обычно, и в кровать в обычное время.

Пятница, 17 февраля / 2 марта 1917:

Встал в положенное время и завтракал за столом. Утром играл, приходил священник для получасовой беседы. Ланч внизу, затем отдых и игры. На полчаса поднимались Императрица и A. A. [Анна Александровна]. Обедал, как обычно, затем лечение, и в кровать.

Суббота, 18 февраля / 3 марта 1917:

Встал поздно, играл до двенадцати. Затем пришел священник для причастия. Ланч был на нижнем этаже. Отдыхал и играл всю вторую половину дня. Заходил профессор Федоров. Обедал, как обычно. После обеда — играл, лечился, стригся и принимал ванную. Лег спать в 9.15. Императрица, как обычно, читала „Helen’s Babies“[75].

Воскресенье, 19 февраля / 4 марта 1917:

Встал нормально. Играл весь день в игровой комнате; выходить не разрешали. Ланч был внизу с Императором, Императрицей и Т. Н. [Татьяной Николаевной], все остальные плохо себя чувствуют. Обед раньше обычного, а затем кино в 6 часов. Лег в постель в обычное время. Чувствовал себя не очень хорошо. Приходил Ген. — адъютант[76].

Понедельник, 20 февраля / 5 марта 1917:

Лежал в постели весь день под присмотром докторов. Настроение довольно хорошее. Навещали родители и сестры, как обычно. Кашель.

Вторник, 21 февраля / 6 марта 1917:

Все еще в постели; кашель. Читал новую книгу „Русские сказки“, подарок Императрицы.

Среда, 22 февраля / 7 марта 1917:

Кашель очень утомляет. День прошел в обычных визитах. Император уехал в Ставку; написал коротенькую записку в поезд. Генерал Воейков зашел сказать „до свидания“.

Четверг, 23 февраля / 8 марта 1917:

В хорошем настроении, но продолжает мучить кашель. П. В. П. оставался с ланча до обеда, а затем его сменил доктор Деревенко.

Пятница, 24 февраля / 9 марта 1917:

Настроение хорошее, но корь усилилась. Вырезал бумажные домики и склеивал их. Посетители, как обычно».

Трехсотлетняя династия Романовых была готова рассыпаться, как карточный домик. В период с 23 февраля/8 марта по 4/17 марта революция, названная позже Февральской, шла своим непредсказуемым анархическим путем. На место забастовок и процессий с революционными песнями пришли бунты под красными флагами. На улицах происходила беспорядочная стрельба (большинство солдат, впрочем, были потрясены происходящим и не желали в этом участвовать), и множество простых людей погибло в давке на Невском. Затем произошел мятеж полков Петроградского гарнизона, в значительной степени состоявшего из молодых неопытных солдат. Затем стали поджигать общественные здания и штурмовать тюрьмы. Царское правительство в том виде, в котором оно существовало до этого, распалось. Какое-то время не было ни централизованной власти, ни организованного руководства восстанием.

Залы Таврического дворца, построенного в XVIII веке, в которых заседала Государственная Дума, являли собой непрекращающееся вавилонское столпотворение. В одной из комнат проходили бессистемные заседания Временного исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов[77]. Девять дней спустя, как джин из облака дыма, появилось Временное правительство. Его возглавил князь Г. Е. Львов, а красноречивый энергичный тридцатипятилетний юрист и республиканец А. Ф. Керенский, лидер фракции трудовиков в Думе, стал министром юстиции, одновременно сохраняя свое место заместителя председателя Совета.

Тем временем в Могилеве, в пятистах милях от Петрограда, Царь не спешит реагировать на происходящее. Генерал Дубенский, его официальный «историограф», оставил такую запись:

«Уже с утра [25 февраля] в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли широкие размеры. Толпы появились уже на Невском у Николаевского вокзала, а в рабочих районах, как и вчера, народ требовал хлеба и стремился производить насилия над полицией. Были вызваны войска, занявшие площади, некоторые улицы. Революционное настроение масс росло. Государственная Дума с Родзянко во главе предъявила правительству новые настойчивые требования о реорганизации власти. Все эти тревожные сведения достигли Могилева отрывочно и определенных сообщений о мероприятиях, принятых властями для подавления беспорядков в Столице, — не было. […]

Внешняя жизнь Могилева — прежняя. Спокойно и тихо на улицах. Государь выезжал на прогулку, были Высочайшие завтраки и обеды, а все остальное время Его Величество занимался в Своем кабинете, принимал графа Фредерикса, генерала Воейкова, генерала-адъютанта Алексеева; утром того же дня происходил обычный доклад по Генерал-Квартирмейстерской части.

Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех Своей памятливостью и вниманием к делам» (Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. Кн. 3. Русская летопись. Париж, 1922. С. 28, 30)[78]. Император не выглядел обеспокоенным до тех пор, пока не начали приходить телеграммы от Императрицы. 27 февраля/12 марта в 11 часов 12 минут Царица телеграфировала: «Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было. Аликс». В 1 час 5 минут она сообщала: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Многие части перешли на сторону революции. Аликс». И, наконец, в 9 часов 50 минут Императрица телеграфировала: «Лили[79] провела у нас день и ночь. Не было ни экипажей, ни машин. Окружной суд горит. Аликс». На рассвете следующего дня императорский поезд отправился на север в Царское Село более длинным путем, чем обычно. Находясь в ста пятидесяти четырех верстах от Петрограда, Государь узнал, что революционеры недалеко, и решил, что поезд должен быть отведен на запад к Пскову. Это была утомительная поездка через заснеженную страну с лишней тратой времени. Поздно вечером в среду (1/14 марта) Царь добрался до станции Псков. После многочасового обмена телеграммами с Петроградом стало очевидно, что ничего уже нельзя сделать. На утро 2/15 марта полученные сообщения от генералов с нескольких фронтов побудили Царя отречься. В тот день в 3 часа Николай Александрович подписал документ об отречении в пользу Его Императорского Величества Алексея I[80], но отменил его сразу же после разговора с врачом Алексея Николаевича доктором Федоровым. Из-за неизлечимой болезни жизнь мальчика зачастую зависела от воли случая. В дальнейшем, что бы ни решило новое правительство, оно, несомненно, настояло бы на том, что Алексею Николаевичу должен быть назначен регент. Император этот вариант даже не рассматривал. Когда два делегата[81] от представителей новой власти добрались до поезда в тот вечер, Император сказал им, что отрекается в пользу своего брата, Великого Князя Михаила Александровича. Появился документ — Акт об отречении Императора Николая II от Престола Государства Российского и о сложении с себя Верховной Власти:

«Ставка. Начальнику Штаба.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжелое испытание.

Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, блага народа, все будущее дорогого нашего Отечества, требуют доведение войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг направляет последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша, совместно с славными нашими союзниками, сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных, для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной Думою, признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского, и сложить с СЕБЯ Верховную Власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ, и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в этом ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины, призываю всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России!

Г. Псков.

2-го марта 15 ч. 3 мин. 1917 год. НИКОЛАЙ

Министр Императорского Двора Генерал-адъютант граф Фредерикс»[82]

После этого делегаты отбыли в Петроград, и императорский поезд отошел с запасного пути в сторону Могилева[83]. Государь тем временем записал в своем дневнике: «Кругом измена, и трусость, и обман!» Великий Князь Михаил Александрович после сумбурного обсуждения сам отрекся от престола:

«Тяжелое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего Мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял Я твердое решение, в том лишь случае восприять Верховную Власть, если таковая будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые Основные Законы Государства Российского.

Посему призывая благословение Бога, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

МИХАИЛ 3/III — 1917 Петроград»

Все это произошло в течение всего нескольких часов, и правление Романовых окончилось.

В Ставке бывший Царь быстро попрощался с офицерами, попросив собравшихся вести армию к победе. 8 марта 1917 года Император Николай II отдал свой последний приказ по армии:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжении двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот — изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе святой великомученик и победоносец Георгий.

НИКОЛАЙ

8 марта 1917 года.

Ставка.

Подписал: начальник штаба, генерал Алексеев»[84]

Он провел три печальных дня со своей матерью — Вдовствующей Императрицей Марией Федоровной, приехавшей из Киева крайне истощенной. 8/21 марта мать и сын позавтракали вместе и простились. Это было последнее свидание Императора и Марии Федоровны[85] перед встречей с комиссарами Временного правительства, которые официально его арестовали.

Утром следующего дня автомобиль, приехавший от станции Царского Села, остановился у закрытых ворот Александровского Дворца. Часовой позвонил офицеру, который вышел и закричал с расстояния нескольких ярдов: «Кто там?». «Николай Романов», — крикнул часовой. — «Пропусти его!» С этого момента бывший Император и Самодержец всея Руси осознал себя заключенным. Началась «тихая жизнь».

Глава VII

Дворец и тюрьма

Записи Гиббса о Цесаревиче продолжались и во время отсутствия Императора. В Царском Селе этой холодной весной произошла вспышка кори, передавшейся, очевидно, от одного из тех юных кадетов, которые приходили играть к Наследнику[86]. Сначала заболели Алексей Николаевич и его старшая сестра Ольга Николаевна, затем Татьяна Николаевна и близкая подруга Императрицы Анна Александровна Вырубова — у обеих был сильный жар. Тем временем Александре Федоровне, на руках у которой было четверо больных, продолжали поступать тревожные вести о бунтах и мятежах Февральской революции в Петрограде. Это с трудом угадывается из типично сдержанных записей Гиббса:

«Суббота, 25 февраля / 10 марта 1917:

[Царевич] лежал большую часть дня в затемненной комнате и слушал как С. S. G. читал вслух русские сказки. Настроение довольно хорошее. После обеда носили посмотреть на остальных больных.

Воскресенье, 26 февраля / 11 марта 1917:

День прошел, как и предыдущий. Слушал, как читал вслух Ч. С. Г. Провел день и вечер с остальными больными.

Понедельник, 27 февраля / 12 марта 1917:

Чувствует себя лучше и сразу после пробуждения был перенесен в комнату к остальным больным.

Вторник, 28 февраля / 13 марта 1917:

Г-н Ж. [Жильяр] позвонил мне в ночь на понедельник передать, что Ее Императорское Величество сказала, что мне нет необходимости приезжать сегодня (во вторник), так как А. Н. [Алексей Николаевич] проведет весь день с сестрами, у него слишком высокая температура, чтобы делать что-то еще.

Среда, 1/14 марта 1917:

Пошел проведать А. Н. и нашел, что ему лучше. В игровой комнате. Ее Величество была очень обеспокоена тем, что нет известий от Императора.

Четверг, 2/15 марта 1917:

Больной чувствует себя лучше и уже может играть. Строили модели домов и читали вслух. День прошел почти как обычно. Все с беспокойством ожидают новостей. Поезда в Петроград не ходят с самого утра. Спал в моих собственных комнатах.

Пятница, 3/16 марта 1917:

В Петрограде.

Суббота, 4/17 марта 1917:

Ему (Цесаревичу) лучше, но он не в очень хорошем настроении. Ничего не знает о том, что происходит, но все равно чувствует неладное. Метали свинцовые шарики и строили модели домов. День прошел в многочисленных визитах Императрицы и семьи.

Воскресенье, 5/18 марта 1917:

Больной чувствует себя не очень хорошо.

Вторник, 7/20 марта 1917:

Больному лучше, но беспокоят глаза и уши. Утро провел тихо. Находится в классной комнате, так как нет воды и невозможно обогреть игровую комнату. Ланч провел с сестрами, проспал почти всю вторую половину дня и обедал с ними же. После обеда собирал модели домов и играл в домино».

Эта последняя запись была сделана в ночь перед возвращением бывшего Царя. События предыдущих дней безвозвратно разрушили изолированный мир Царского Села. Утром 28 февраля/13 марта метель кружила снег по парку. В расположенном к северу Петрограде воцарился хаос. Хотя председатель Временного комитета Государственной Думы[87] посоветовал Императрице уехать с детьми как можно быстрее, было маловероятно, что железнодорожные рабочие подадут им поезд. Впрочем, это не имело значения, так как Императрица не собиралась уезжать, а больные были для этого слишком слабы. В тот день возникла опасность взятия Александровского дворца штурмом. Многие мятежные солдаты пошли на приступ Царского Села, чтобы захватить «Немецкую женщину» и ее сына. К счастью, обер-гофмаршал Императорского двора граф Бенкендорф[88] настоял на своем требовании и получил гарнизон охраны из 1500 человек. В 9 часов приблизительно в четверти мили от Екатерининского дворца прогремели выстрелы, но затем все стихло. Ночью произошла перестрелка, но мятежники отступили, так как до них дошли преувеличенные слухи о многочисленной охране дворца.

«Кто это стреляет?» — спрашивали больные дети, находясь в жилой половине Дворца. На это им дали краткое объяснение — «маневры».

На следующий день Императрица, пребывавшая в беспокойном ожидании, узнала, что императорский поезд задерживается. Это произошло в тот момент, когда Император повернул поезд на запад к Пскову, и шквал телеграмм, адресованных ему, оставался без ответа. 2/15 марта, в то самое время как Царь в императорском поезде, отведенном на заснеженный запасной путь, готовился подписать отречение, Царское Село оказалось в бедственном положении. Дворцовая стража дезертировала, слуг оставалось мало, здание дворца стояло без электричества и водопроводной воды (хотя воду можно было брать из покрытого льдом пруда), и даже Великие Княжны Ольга Николаевна и Анастасия Николаевна, менее восприимчивые к болезням, были чрезмерно бледны и молчаливы. Вечер прошедшего дня стал самой серьезной проверкой на прочность, самым тяжелым испытанием из всех. 3/16 марта, дядя Царя, Великий Князь Павел Александрович, прибыл с вестью об отречении Императора и отказе Великого Князя Михаила Александровича от трона. Крайне опечаленная Императрица сильно ослабла. Тем не менее Пьер Жильяр отметил, что она заставила себя, как обычно, навестить детей, и они ни о чем не догадались.

Гиббс в ту пятницу был в Петрограде. На следующее утро ему стало ясно, что Алексей чувствует гнет событий, которые никто не мог объяснить ему без разрешения Императрицы. Государыня Александра Федоровна, часто в слезах, сортировала свои личные бумаги. До этого часа поддерживаемая надеждой и молитвами, всегда помогавшими ей справиться со страхами, Императрица до конца не верила, что Император может лишиться трона. Она также не понимала, что близость Распутина ко двору лишь усиливала ее непопулярность. Гиббс, веривший в пророчества и предсказания, был очень впечатлен историей, рассказанной баронессой Буксгевден[89] полтора года спустя. В декабре 1916 года в качестве личной фрейлины она сопровождала царствующую Императрицу в ее последнее путешествие:

«…Императрица поехала в Новгород, который очень хотела посетить, поскольку в городе было множество красивых древних церквей. Однако времени на это не хватало, так как планировались только визиты в госпитали. В поездке по городу Ее сопровождал губернатор, а дворянство устроило в Ее честь большой чайный прием, но членам свиты было видно, что Императрицу приветствуют без теплоты и радушия, хотя сама Александра Федоровна этого не заметила. Она смогла увидеть сокровища старых церквей и собор, а с Дочерьми и князем Иоанном Константиновичем посетила весьма почитаемую в городе старицу, которой было больше ста лет. Старица приветствовала Ее словами: „Вот мученица Императрица Александра“. Ее Величество, казалось, не расслышала этих слов. Она получила благословение старицы и ушла, ободренная и утешенная; но те, кто был с Ней, вернулись подавленными и напуганными, поскольку увидели в этом предзнаменование» (Буксгевден С. К. Жизнь и трагедия Александры Федоровны Императрицы России. Т. I, М. 2012, стр. 233–234).

По мнению Гиббса, с тревогой наблюдавшего за Александрой Федоровной, причина непопулярности Императрицы была совсем иной. Приехав в принявшую ее страну, она стала более православной, чем сами православные в России. Но одного качества ей не хватало:

«…Думаю, что это явление может быть объяснено как полное отсутствие у Императрицы чувства „театральности“. Театральный инстинкт врос в русскую натуру. Иногда кажется, что русские скорее играют свои жизни, чем проживают их. Это было совершенно чуждо манере мышления Императрицы, которую Она приобрела благодаря воспитанию Ее любимой бабушки королевы Виктории. Она осталась без матери в возрасте шести лет, и королева Виктория заняла место Ее любимой матери, насколько расстояние и обстоятельства позволяли ей. Они находились в постоянной переписке, которая продолжалась и после замужества Императрицы, фактически до смерти старой королевы в 1901 году.

[…] …Таким образом, совершенно не удивительно, что образовалась фундаментальная разница между характером молодой Императрицы России и теми миллионами подданных, что и послужило основой этого отчуждения, которое было замечено всеми, кто писал на эту тему. Императрица и сама знала об этом, не подозревая об истинных причинах. Она скорее приписывала это своей застенчивости, о которой так сожалела, но не могла преодолеть. Чтобы найти истинную причину, нужно было искать глубже. Но возможно, это тоже послужило той ужасной помехой. […] Свидетельства об Императрице, даже краткие, будут не полными без упоминания о Ее благочестии и набожности. Эти качества были присущи Ей с детства, и переход в Православную Церковь послужил усилению всех Ее религиозных инстинктов. Как было замечено, Она всегда стремилась к простой жизни и всем сердцем стала православной. Догматы Православия стали ведущими в Ее жизни [Русская Православная Церковь была тогда в зените]. Будучи преданной Православию, Императрица, до самой своей смерти, скрупулезно соблюдала посты и праздники Святой Церкви. Перед всеми важными событиями Она и Ее муж исповедовались и причащались. Она регулярно и неизменно делала это перед всеми важными событиями в своей жизни — я думаю, в этом всегда поддерживал Ее муж. В тоже время я должен добавить, что Она вела себя без всякого фанатизма и с величайшей умеренностью».

Гиббс никогда не относился к рассказам о Распутине слишком серьезно. Он считал его умным, хитрым и добродушным мужиком, который, несомненно, не посещал дворец так часто, как это утверждали злые языки. Императрице теперь предстояло выполнить то, что позже в разговоре с Гиббсом она назвала самой трудной задачей в своей жизни. Александра Федоровна сожгла в камине своей гостиной все письма от королевы Виктории (и ее собственные письма, присланные из Виндзора после смерти королевы), чтобы недоброжелатели не смогли их прочесть. Также она уничтожила часть своих дневников и большую часть корреспонденции. 8/21 марта, одетая, как обычно, в форму сестры милосердия, она приняла генерала Л. Г. Корнилова, который только что был назначен новым комендантом Петрограда. Он спокойно объяснил, что должен ее арестовать для ее же собственной безопасности, и что бывший Император присоединится к ней уже на следующий день. Поскольку дети уже поправились, Временное правительство сможет выслать Царскую Семью в Мурманск (единственный незамерзающий в течение всего года порт на арктическом побережье России). Оттуда британский крейсер сможет забрать их в Англию. Императрица выслушала это с облегчением. «Поступайте как считаете должным, — сказала она. — Я в вашем распоряжении». Затем некоторые члены свиты Императорского Двора, которые решили остаться[90], были формально помещены под домашний арест. Все входы во дворец были опечатаны, кроме главного подъезда и двери в кухню. А новая партия революционных солдат из 1-го стрелкового полка была приписана к дворцовой страже. Императрице также надо было сообщить новости своей семье. Дочерям она сказала сама: Татьяна Николаевна, у которой (как и у Анастасии Николаевны) был тяжелый абсцесс уха, была временно глухой, и детали ей надо было писать. Пьер Жильяр вспоминал:

«Утром 8/21 марта, 10 1\4 часов Ее Величество призвала меня и сказала, что генерал Корнилов пришел сообщить Ей от имени Временного правительства, что Император и Она арестованы, и те, кто не желает разделять с ним заключение, должны оставить дворец до 4 часов дня.

— Император приезжает завтра, необходимо предупредить Алексея, ему нужно сказать все… Не сделаете ли Вы это? Я пойду сообщить дочерям, — сказала Императрица. Видно было, как она страдала от одной мысли вызвать у больных Великих Княжон волнение, объявляя им об отречении их Отца от престола, — волнение, которое могло ухудшить состояние их здоровья.

Я вошел к Алексею Николаевичу и сказал ему, что завтра Император возвращается из Могилева и более туда не поедет.

— Почему?

— Потому что ваш Отец не хочет быть более Верховным Главнокомандующим.

Наследник очень любил ездить в Ставку, и это известие сильно огорчило его. Через некоторое время я прибавил:

— Вы знаете, Алексей Николаевич, ваш Отец не хочет быть более Императором.

Он посмотрел на меня удивленно, желая прочесть на моем лице, что же произошло.

— Как? Почему?

— Потому что он очень устал, и последнее время у него было много различных затруднений.

— Ах, да! Мама мне говорила, что Его поезд был задержан, когда Он хотел ехать сюда. Но потом папа опять будет Императором?

Тогда я ему объяснил, что Император отказался от престола в пользу Великого Князя Михаила, который также, в свою очередь, отказался.

— Но тогда кто же будет Императором?

— Я не знаю, пока никто…

Ни одного слова относительно Себя, ни одного намека на Свои права Наследника престола. Он раскраснелся и был очень взволнован. После нескольких минут молчания Он сказал мне:

— Но, однако, если не будет более Императора, то кто же будет управлять Россией?

Я пояснил ему, что образовалось Временное правительство, которое будет заниматься делами государства до созыва Учредительного собрания, и тогда, может быть, Его дядя Михаил вступит на престол» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 123–124).

В ту ночь снег вокруг дворца блестел в ярком лунном свете. На следующий день, после волнительной встречи с Александрой Федоровной, бывший Император, теперь просто «Николай Романов», немедленно отправился навестить выздоравливающих детей. Поправлялись все, кроме Великой Княжны Марии, которая заболела пневмонией. Некоторое время спустя, когда солдаты не позволили ему свободно прогуляться в парке, Николай Александрович осознал все унижение домашнего ареста. «Вернитесь назад, когда Вам приказывают, господин полковник», — говорили они. Однажды вечером приехали солдаты на броневиках и безапелляционно потребовали — в силу резолюции Петроградского совета — чтобы бывшего Царя поместили в тюремную камеру Петропавловской крепости. Их остановили. Но на этом все не закончилось. Как-то на рассвете другие солдаты выкопали тело Распутина из маленькой часовни в парке и сожгли его.

Пьер Жильяр оставил воспоминание об одной из самых странных и драматичных историй. 21 марта/3 апреля Керенский (в синей наглухо застегнутой рубашке без воротника) прибыл во дворец на автомобиле, принадлежавшем Императору. На следующий день Жильяр записал в своем дневнике:

«Среда, 4 апреля. Алексей Николаевич передал мне разговор, происходивший вчера между Керенским и Императором с Императрицей.

Все Семейство собралось в комнатах Великих Княжон. Входит Керенский и, представляясь, говорит: „Я генерал-прокурор Керенский“. Затем он пожимает всем руки и, повернувшись к Императрице, говорит: „Английская королева[91] просит известий о бывшей Императрице!“

Ее Величество сильно покраснела, видя в первый раз такое к себе обращение. Она отвечает, что чувствует себя неплохо, но страдает, как обыкновенно, от сердца» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 128).

Позже Император рассказывал Гиббсу, «…что Керенский очень нервничал, когда бывал с Государем. Его нервозность однажды дошла до того, что он схватил со стены нож слоновой кости для разрезывания книг и так его стал вертеть, что Государь побоялся, что он его сломает, и взял его из рук Керенского. Государь мне рассказывал, что Керенский думал про Государя, что Он хочет заключить мирный сепаратный договор с Германией, и об этом с Государем говорил. Государь это отрицал, и Керенский сердился и нервничал. Производил ли Керенский у Государя обыск, я не знаю. Но Государь говорил мне, что Керенский думал, что у Государя есть такие бумаги, из которых было бы видно, что Он хочет заключить мир с Германией. Я знаю Государя и я понимал и видел, что, когда Он рассказывал, у Него в душе было чувство презрения к Керенскому за то, что Керенский смел так думать» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С.104).

Глава VIII

Не впускать

Среди членов Императорского Двора, решивших остаться во дворце, — далеко не все решились на это — были подруги Императрицы Александры Федоровны: Анна Александровна Вырубова и Лили Ден. Обе были арестованы по приказу Керенского и высланы в Петроград. Во дворце также остались генерал-адъютант, обер-гофмаршал Высочайшего Двора граф Бенкендорф и его больная жена[92]; пасынок графа Бенкендорфа князь Василий Долгоруков[93] — единственный член царской свиты, кто по прибытии из Могилева поехал с Императором в Царское Село; баронесса Буксгевден и графиня Гендрикова[94] — фрейлины; учитель французского языка месье Жильяр; гоф-лектриса при дворе Императрицы Александры Федоровны госпожа Екатерина Шнейдер[95] и доктора Деревенко и Боткин. К несчастью, в тот день, когда вернулся Император, у Гиббса был выходной, и он находился в Петрограде. Дворец сразу закрыли и взяли под охрану. Затем он перешел на тюремное положение. У Гиббса не было возможности пройти к Царской Семье. Оказавшись в затруднительном положении, он обратился к британскому послу. Сэр Джордж Бьюкенен сразу же написал министру председателю[96] письмо, в котором просил позволить Гиббсу вернуться к работе. Просьба была отклонена. Затем письмо сэра Бьюкенена отослали обратно в посольство — в нем содержался отказ, подписанный пятью министрами. Гиббсу только оставалось с нетерпением дожидаться удобного случая. Но он так и не представился. Сам он ничего не смог добиться от революционного правительства. Разочарованный, он сдался[97].

В течение последующих пяти месяцев Гиббс получал новости о Царской Семье только из вторых рук. Он узнал, что новые солдаты охраны обращаются с членами семьи значительно хуже прежних, и даже матрос Деревенько, более десяти лет бывший дядькой Цесаревича, унизил, а затем покинул его. Гиббсу сообщили, что Император, ставший непривычно молчаливым, днем убирает снег, пилит дрова или играет с детьми, а вечером читает им вслух. Англичанин узнавал не только о визитах Керенского и наведении правительством справок о якобы изменнической и прогерманской деятельности Александры Федоровны, но и о многом другом: создании огорода на лужайке парка, изъятии солдатами игрушечного ружья наследника, которое полковник Кобылинский[98], комендант гарнизона, а позднее и дворца, любезно вернул.

Полковник Кобылинский, благородный и великодушный человек, охранял Царскую Семью, не вторгаясь в ее жизнь, и без того полную ограничений. Телефонные линии были обрезаны, входящие и исходящие письма прочитывались[99].

Все, кроме Александры Федоровны, поднимались рано. Затем Император и князь Долгорукий гуляли в парке полтора часа (после заката это запрещалось). Ланч был в час. Император, иногда вместе с другими, мог работать в саду до трех, в то время как у детей шли уроки. Чай подавали в четыре часа, обед — в семь. И так день за днем. Однажды, когда Великим Княжнам и Наследнику стало лучше и депрессия после болезни отступила, Император с помощью месье Жильяра (по-французски он называл его «Cher collegue» — дорогой коллега) перепланировал программу их обучения. Николай Александрович преподавал историю и географию, Императрица Александра Федоровна — Закон Божий, месье Жильяр — французский язык, баронесса Буксгевден — английский и фортепиано, госпожа Шнайдер — арифметику, а графиня Гендрикова — изобразительное искусство.

Глава IX

В Сибирь

Гиббс не мог находиться вместе с Царской Семьей, но он по-прежнему жил в своих комнатах в Екатерининском дворце. Англичанин брался за любую работу в Петрограде и время от времени обращался к чиновникам в слабой надежде на то, что ему позволят вернуться к семье Императора. Он поздно узнал о смерти своего отца в Нормантоне весной 1917 года. 21 апреля / 4 мая он написал своей тете Хэтти[100] из комнаты № 4 Большого дворца Царского Села. Среди его бумаг был исправленный черновик:

«4, Полукруглый зал, Большой дворец, Царское Село.

21 апреля 1917.

Моя дорогая тетя Хэтти,

Тетя Кейт[101] сообщила мне печальное известие о смерти моего бедного отца. Письмо было написано на 11-ый день после его смерти, и оно очень долго находилось в пути, почти два месяца. И хотя прошло уже столько времени, я узнал об этом только сейчас. Я уверен, что первое, что мы должны сделать, — это поблагодарить Вас за ту любовь и заботу, которыми Вы окружили отца в последние годы его жизни. Трудно себе представить, что бы он делал без Вас. Если бы не Вы, он не прожил бы столько и не был бы так счастлив. В 1914 году, уезжая из дома, я оставлял его счастливым. Из-за того, что меня не было рядом с ним в последние годы, у меня остались самые светлые воспоминания о закате его дней. Было бы хорошо, если бы я смог побывать дома еще раз до того, как это все случилось. Вопрос о разрешении на выезд до сих пор не решен. Без сомнения, Вы уже знаете о том положении, в котором мы оказались из-за политических событий. Само собой разумеется, никто пока не знает, что будет дальше, и мой долг, равно как и мои интересы, призывают меня находиться здесь. Наши судьбы совершенно поломаны, и велика вероятность того, что я вскоре покину Россию и вернусь в Англию с моим „учеником“. Но я не могу сказать, когда это случится, потому что в настоящее время им не разрешено выезжать [изменено на „в настоящее время мы не можем уехать“]».

21 апреля 1917.

У меня не было возможности закончить это письмо раньше. Почти все время я провел в городе в комитетах и исполнительных комиссиях из-за своего коллеги. Он не может являться туда сам. Я снова получил известие от тети К [ейт] (очевидно, письмо было написано три недели спустя после первого; все письма между ними утеряны), и это письмо пришло действительно быстро, примерно за четыре недели. У меня также есть письмо от Нетти[102], в котором она сообщает, что Вы уезжаете из Нормантона. Думаю, к настоящему моменту Вы уже уехали. Нетти пишет, что Вы собираетесь продать большую часть вещей в Нормантоне. И я хотел спросить позволите ли Вы мне взять из дома несколько вещей на память, и можем ли мы приехать туда в изгнание. Разумеется, Вы оцените вещи и напишете мне, сколько это стоит. Я пошлю Вам список вещей (но не с этим письмом) завтра или через день. Если среди этих вещей окажутся те, которые Вы не станете оставлять себе, я был бы благодарен Вам, если бы Вы отказались от них в мою пользу. И конечно, я думаю, это понятно, что я не хочу просить Вас отдать мне, что Вы считаете своим. Расстояние и то продолжительное время, которое требуется на доставку письма, — все это очень затрудняет общение, поэтому я вынужден отослать Вам список немедленно. Если бы не эти обстоятельства, я бы никогда не поступил так без Вашего согласия. В список я включил некоторые предметы мебели и картины, которые всегда ассоциировались у меня с нашим домом. Мне жаль, что отец не успел получить мое последнее письмо, но, я думаю, он, тем не менее, знал о нем. Не будете ли Вы так добры прислать мне «Ротерхэм адвертайзер» [ «The Rotherham Advertiser», местная газета] с хронологом? Я думаю, там должно быть полное описание похорон. Пожалуйста, передавайте сердечный привет А. К., я надеюсь, она это вынесет, но я убежден, смерть отца станет для нее большим ударом. Она всегда любила и обожала его. Отец был для нее опорой, и я со страхом думаю о том, как она воспримет известие о его кончине. Я посылаю мое письмо в Нормантон, поскольку, если Вы уже покинули его, оно наверняка будет возвращено. С большой любовью и благодарностью за Вашу преданность дорогому отцу,

Искренне Ваш, С.

В письме была важная фраза: «…велика вероятность того, что я… вернусь в Англию с моим „учеником“». Несколько месяцев во время либеральной интерлюдии Временное правительство продумывало планы об отправке Царской Семьи в Англию. Большевистские экстремисты требовали смерти бывшего Царя, на что Керенский, одним из первых действий которого на посту министра юстиции была отмена смертной казни, твердо ответил: «Русская революция не мстит». Совет рабочих депутатов не хотел мстить, но ни одна из сторон не могла действовать решительно. Экстремисты были недостаточно сильны, чтобы штурмовать Александровский дворец, а правительство не контролировало железные дороги. Англия, несмотря на неодобрение премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа[103], осторожно заявила о готовности предоставить убежище Царской Семье, если Россия возьмет на себя расходы. Почти одновременно в Петрограде Временное правительство с той же осторожностью сообщило Совету, который оказывал на него давление, что Император Николай II и Императрица Александра Федоровна останутся в России. За три месяца (в течение которых Гиббс вел переписку с Нормантоном) этот вопрос, казалось, утратил важность. Но в середине лета он был поднят снова. Теперь, судя по всему, Британское правительство — по неопределенным причинам — отозвало свое предложение[104]. Вне зависимости от того, прислала бы Англия приглашение или нет, было очевидно, что Императорская Cемья должна покинуть Царское Село. Положение Временного правительства было непрочным и, в случае его свержения, Император Николай II и Императрица Александра Федоровна оказались бы в опасности.

Когда после Февральской революции было создано Временное правительство, большевики в Петрограде получили бескомпромиссную телеграмму из Цюриха [направленную в Стокгольм]: «6 марта 1917. Наша тактика — полное недоверие, никакой поддержки временному правительству. Керенского особенно подозреваем. Вооружение пролетариата — единственная гарантия… Никакого сближения с другими партиями». Телеграмма была подписана Лениным. Этому профессиональному революционеру, ставшему в будущем строителем новой России, было 47 лет. Урожденный Владимир Ильич Ульянов провел детство в Симбирске на средней Волге: по странному совпадению, это был и родной город Керенского. Большую часть жизни Ленин был убежденным марксистом. С момента отъезда из России на рубеже веков он и его жена Крупская — они вместе находились в Сибирской ссылке — вели активную подпольную деятельность в различных европейских городах, в том числе и в Лондоне. В январе 1917 года Ленин с горечью писал: «Мы, люди старшего поколения, можем не увидеть решающих сражений грядущей революции». На самом деле революция была зажжена, и очень скоро. Во-первых, он и его партия должны были избавиться от слишком либерального и буржуазного правительства Керенского. Проблема заключалась в том, как добраться до России. Здесь помогли немцы. Обрадованные идеей создания волдыря уже внутри Великой России, они подготовили Ленина к переезду через Германию в опечатанном вагоне и въезду в Россию через Швецию и Финляндию. По словам Уинстона Черчилля, «они транспортировали Ленина в опечатанном вагоне как бациллу чумы» (Мировой кризис: последствия. Лондон, 1929). Похоже, он прибыл слишком рано. Его призыв к Всероссийскому съезду Советов о ниспровержении правительства и прекращении войны был подвергнут злому осмеянию. Однако, поставив перед собой цель, этот малорослый лысый фанатик упорно шел к ней. Авторитет большевиков рос. В правительстве наметились расколы, и в середине лета Керенский стал одновременно министром-председателем и военным министром[105]. Однако совсем скоро, после успеха на Галицийском фронте, дело приняло угрожающий поворот, когда войска под воздействием большевистской доктрины стали отказываться сражаться. Керенскому, впрочем, с помощью пропаганды удалось подавить восстание под лозунгом «Долой войну!», и Ленин после так называемых «июльских дней» вынужден был бежать в Финляндию, переодевшись кочегаром локомотива.

Керенский предвидел, что успех будет недолгим. Заехав как-то в Царское Село, он сказал Императору, что сейчас самое время для отъезда. Не в Ливадию, которая стала призрачной мечтой, а в Тобольск[106]. Это был город с двадцатью тысячами населения в западной Сибири, «полное захолустье», неподалеку от слияния рек Тобола и Иртыша, в 200 милях севернее Транссибирской железной дороги. Царская Семья должна была отправиться туда в начале августа. Большинство придворных, число которых значительно сократилось, также собирались ехать, за исключением графа Бенкендорфа, поскольку его жена лежала в постели с острым бронхитом. Вместо него поехал генерал-адъютант, граф Татищев[107]. В холодную ночь 1/14 августа, на следующий день после тринадцатилетия Царевича, путешественники собрались и ожидали отъезда. Никто не предполагал, как долго может продлиться ссылка в Тобольск. Керенский полагал, что она закончится, когда зимой соберется Учредительное собрание.

Ожидание было напряженным. Вечером накануне отъезда в Царское Село приехал бывший Великий Князь Михаил Александрович, которому разрешили ненадолго увидеться с Императором. Керенский при этом присутствовал. Он находился в одной комнате с ними, листая альбомы с фотографиями, чем всех смущал[108]. Поезда, отправившиеся из Петрограда в первые часы после полуночи, задерживались из-за непримиримости со стороны железнодорожных рабочих. Все более утомлявшиеся придворные сидели на сундуках и чемоданах в Полукруглом зале. Напряжение нарастало. Начало светать, но никаких новостей не было. Наконец, между пятью и шестью часами утра дали сигнал к отъезду. Провожали немногочисленные солдаты и приближенные. Царскую Семью и придворных быстро провезли через парк и еще безлюдные деревенские улицы к паре поездов, украшенных японскими флагами. На поездах виднелась ироническая надпись «Японская Миссия Красного Креста». Лукомский[109], чиновник, которому было приказано проследить за вывозом ценностей из дворца, наблюдал за отъезжающей группой. Император в то утро выглядел мрачным. Высокий для своего возраста Алексей был бледен, но пытался шутить. Его сестры, также бледные и худые, с коротко подстриженными после болезни волосами очень походили друг на друга. Императрица Александра Федоровна, казалось, плакала. Во дворце Лукомский должен был опечатать целых сорок дверей. Обнаружив наверху горничную Императрицы, убиравшую вещи в ящики и коробки, он предупредил ее, что теперь это национальная собственность, и все это станет музейными экспонатами. Даже календарь и цветы в вазах должны оставаться нетронутыми. Все комнаты были сфотографированы, а ящики и буфеты опечатаны[110]. Александра Федоровна взяла с собой намного больше вещей, чем Император, который оставил практически все личные вещи. Многие из любимых вещей, принадлежавших Царской Семье, уже погрузили в поезд. Императрица и Великие Княжны везли с собой драгоценности, стоившие около миллиона рублей. Такие незначительные вещи, как ковер, лампы, граммофон, фотографии, а также три или четыре акварели и пастели, были впоследствии высланы в Тобольск[111]. Полковник Кобылинский вспоминал:

«Выехала Семья, приблизительно, часов в 5 утра на вокзал и села в поезда. Поездов было два. В первом следовала Семья, свита, часть прислуги и рота 1-го полка. Во втором поезде — остальная прислуга и остальные роты. Багаж был распределен в обоих поездах. В первом же поезде ехали член Государственной Думы Вершинин[112], инженер Макаров[113] и председатель военной секции прапорщик Ефимов, отправленный в поездку по желанию Керенского для того, чтобы он, по возвращении из Тобольска, мог бы доложить совдепу о перевозе Царской Семьи. Размещение в поезде происходило так: в первом вагоне международного общества, очень удобном, ехали Государь в отдельном купе, Государыня в отдельном купе, княжны в отдельном купе, Алексей Николаевич с Нагорным[114] в купе, Демидова[115], Теглева и Эрсберг[116] в купе, Чемодуров[117] и Волков[118] в купе. Во втором вагоне ехали: Татищев и Долгоруков в одном купе, Боткин один в маленьком купе, Шнейдер со своей прислугой Катей и Машей в одном купе, Жильяр в отдельном купе, Гендрикова со своей прислугой Межанц[119]. В третьем вагоне ехали: Вершинин, Макаров, я, мой адъютант подпоручик Николай Александрович Мундель[120], командир роты 1-го полка прапорщик Иван Трофимович Зима[121], прапорщик Владимир Александрович (точно не уверен, так ли его зовут) Меснянкин[122] и в отдельном маленьком купе помещался прапорщик Ефимов, с которым никто не изъявлял желания ехать вместе. В четвертом вагоне помещалась столовая, где обедала Царская Семья, кроме Государыни и Алексея Николаевича, обедавших вместе в купе Государыни. В трех, кажется, вагонах 3 класса ехали солдаты. Кроме того, были еще багажные вагоны» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 292–293).

Солдаты (всего более трехсот человек) под командованием полковника Кобылинского будут нести караульную службу в Тобольске.

В то время как Царская Семья находилась в поезде, следовавшем на восток в Сибирь, Чарльз Сидней Гиббс, или, как его назвали на русский манер, Сидней Иванович Гиббс, получил пропуск во дворец. В этом документе за № 13 имелся текст:

«Начальнику Караула Александровского Дворца.

На основании доверенности, полученной от Министра-Президента 31 июля 1917 г. за № 5326, разрешаю Г-ну Гиббс допускать на 2-ое Августа в Александровский Дворец.

Уполномоченный Комиссара

Вр. Правительства

по Царскому Селу:

Барон Штейнгель[123]

1 Августа 1917 г.».

С этим пропуском Гиббс смог войти в Александровский дворец и забрать оставленные им вещи. Гиббс был полон решимости последовать за Царской Семьей, как только ему это будет позволено. В ответ на его просьбу чиновник, теперь настроенный крайне доброжелательно, заявил, что нет причины, которая бы помешала ему отправиться в Тобольск. Гиббс закончил дела в Петрограде, распорядился своими капиталовложениями и приготовился к отъезду, но из-за забастовки рабочих железнодорожное сообщение оказалось парализовано. Впрочем, никого это не беспокоило, и никто не хотел ничего предпринимать. Недели тянулись за неделями.

Гиббс продолжал вести свой дневник, занося туда все события, которые оставляли след в его душе:

27 сентября 1917 г.

Я только что получил очень интересное письмо от знакомой (друга)[124], которая собирается за границу. Она пишет: «Если бы Вы знали, с каким тяжелым сердцем я уезжаю. Пытаюсь поверить, что это Божья воля и что, возможно, Он спасает меня от бóльших неприятностей. Но уезжать так далеко от тех, для кого я жила и живу, и кого я люблю больше своей жизни и всего мира. Сердце разрывается — я страдаю пять месяцев без перерыва, и я так устала; иногда я удивляюсь, что еще жива. Мне причиняет такую боль чувство, что я изгнана своим народом, но я все равно счастлива, знать, что я страдаю ради Них, любимых; возможно, Они будут страдать меньше, если я пострадаю больше. Сегодня я наконец получила документ из Комиссии о моей полной невиновности. Как я говорила вам, они так добры ко мне, все члены этой Комиссии (многие из них социалисты), теперь они понимают, насколько ложной была клевета в мой адрес все эти годы. Все эти допросы были такой пыткой; у меня их было 15, и каждый продолжался не меньше 4 часов. Я так счастлива, что смогла опровергнуть все эти грязные истории, и, в целом, я навсегда доказала величие и полную невиновность того, кто для меня дороже всего мира: H. M. (Her Majesty) — Ее Величество.

Сегодня они приходили с документом и сказали, как они страдают из-за меня, но все-таки думают, что для меня, возможно, действительно лучше уехать. Мои бедные старики-родители продолжают оставаться в Финляндии, на даче Михайлова, в Териоках. Доктор Манухин спас мне жизнь, он святой человек, хотя и социалист — зная правду обо мне, страдал вместе со мной. Бог послал мне его в тюрьму, когда я практически умирала, они давали мне 3 дня жизни (первый доктор бил меня по щекам, заставил раздеться перед солдатами и мучил меня, когда я умирала). Манухин поговорил с солдатами, которые подняли мятеж и хотели убить нас всех и его тоже. Я склоняю голову и преклоняюсь перед ним… (он уехал, Бог знает, увидимся ли мы вновь). Какую боль приносят все эти расставания, они подобны смерти. Скажите Им, что я живу только ради Них, что каждую минуту я молюсь, думаю, бесконечно страдаю и пытаюсь верить, что когда-нибудь мы все равно будем вместе. У меня болит сердце, я очень устала и должна попробовать поспать несколько часов; мы уезжаем в 7 часов утра прямым поездом в Торнео и Швецию. Я всем моим сердцем с Ними, каждая моя молитва — о Них. Я получила две открытки через мой госпиталь. Да благословит Вас Бог, и большое спасибо за вашу доброту!

Не смейтесь над фотографиями!

Я видела С [ергея][125]. 4 раза, мы хорошо поговорили, он шлет работы; многие были очень добры, а некоторые друзья заставили меня страдать. В тюрьме мне снились прекрасные сны, они поддерживали меня, потому что мне часто казалось, что Бог меня оставил. Читала совсем немного: почти не было света, работать и писать было запрещено. Я твердо верю в то, что придут хорошие времена для Них! Я знаю, что Она молилась за меня, иначе я давно умерла бы! Часто, часто я вижу Их во сне».

Прошел месяц, прежде чем Гиббс наконец смог сесть в поезд и услышать перестук колес. Позади осталась неопределенность, политическая софистика, дворцы, широкая и быстрая Нева, и игловидный шпиль Трезини[126] на соборе Святых Петра и Павла. Впереди было долгое изнурительное путешествие по земле и воде в сердце Сибири, в другую, забытую Россию.

Глава X

Дом губернатора

В тот август почти никто из людей, живших неподалеку от бесконечно тянущейся ленты Сибирской железной дороги, не знал об этих двух удивительных царских поездах. Они шли вне расписания. Только зеваки на захудалых провинциальных станциях, возможно, дивились тому, что шторы вагонов задернуты, а сами высокие вагоны окружены многочисленной охраной. Или же какие-нибудь крестьяне из глухой сельской местности, видевшие поезд между шестью и семью часами, могли задаваться вопросом: кто этот красивый бородатый мужчина, высокий мальчик и группа девушек, сошедшие с поезда за много верст от станции, чтобы дать своим собакам побегать. За время путешествия возникло лишь одно легкое недоразумение: рабочие на Званке, первой крупной станции на пути следования, не хотели пропускать поезд[127]. Когда поезд прибыл в Пермь, председатель железнодорожных рабочих попросил Кобылинского объяснить, что происходит, но, увидев подпись Керенского[128], он и его товарищи сразу отступили. К концу дня, 3/16 августа, территория Урала осталась позади. В Тюмень Царская Семья и придворные прибыли в полночь. Выйдя из поезда, они оказались на пустынном степном лугу[129], затем их доставили на пароходы «Русь» и «Кормилец». Оставшиеся двести миль по рекам Тура и Тобол были пройдены примерно за двое суток. Пейзаж по обоим берегам был довольно унылым. Путешественникам, впрочем, случилось проплывать мимо села Покровское, где жил Распутин. С палубы можно было хорошо разглядеть его дом. 6/19 августа солнце уже садилось, когда пароходы причалили к пристани Тобольска, и пассажиры увидели зубчатые очертания здания на вершине холма, который возвышался над простиравшимся внизу городом.

Но на этом путешествие Царской Семьи не закончилось. Им пришлось еще неделю жить на борту парохода, пока Кобылинский и помогавшие ему члены свиты и прислуга наблюдали за меблировкой, украшением и общим улучшением Губернаторского дома[130] — самого большого в городе. Двухэтажный белый особняк с балконами, выстроенный в совершенно не вычурном стиле, выделялся на фоне запыленной улицы (которая была переименована в улицу Свободы) со скрипучими деревянными тротуарами и множеством маленьких деревянных зданий. В доме насчитывалось тринадцать или четырнадцать комнат, и он не мог вместить всех. Великие Княжны вынуждены были делить угловую комнату рядом со спальней родителей. За ней находилась гостиная, а в комнате напротив жил Алексей Николаевич. Пьер Жильяр поселился в кабинете губернатора на первом этаже, но большей части свиты пришлось пойти в дом богатого купца Корнилова, расположенного через улицу[131]. В первое же утро после приезда двери дома были открыты для членов свиты. И, разумеется, всегда открыты для солдат. Особенно злоупотребляли этим враждебно настроенные солдаты второго полка, как отмечал Кобылинский, «с очень низким моральным уровнем». Увидев, как узники переходят улицу и входят в дом Корнилова, охрана начала так шумно протестовать, что Кобылинский вынужден был успокоить их, пообещав возвести деревянный забор. Этот высокий забор шел вокруг дома губернатора и образовывал с боковой улицей, широкой и мало используемой, нечто вроде грязного внутреннего двора для прогулок: бараки для охраны выходили туда же. Члены свиты, жившие в доме Корнилова, могли проходить свободно, но движение было строго односторонним.

Около двух недель заключенные по большей части никуда не выходили. Жители Тобольска, многие из которых были потомками бывших ссыльных в Сибирь, были настроены доброжелательно и по-прежнему лояльно. Для них Царь оставался Царем. Ожидая появления у окна кого-нибудь из членов Царской Семьи, люди снимали шляпы и крестились. А когда Николай Александрович и Александра Федоровна шли через городской сад вдоль шеренг солдат на раннюю обедню, некоторые становились на колени. Из города и пригородов постоянно присылали еду. Монахини из местного монастыря несли яйца и сахар. Несмотря на непокорную охрану — это была только часть солдат Кобылинского — жизнь проходила довольно безоблачно и могла оставаться таковой, если бы не высокомерный заместитель комиссара. Александр Никольский[132] прибыл в конце сентября со своим начальником — Василием Семеновичем Панкратовым[133], чтобы принять руководство. Кобылинский, командовавший Отрядом особого назначения, был определен в подчинение к вновь прибывшим. Панкратов был человеком невыразительной внешности, серьезным, спокойным и услужливым; как писал Жильяр, «типичный просвещенный фанатик». Его друг Никольский являл собой полную его противоположность: он был жестоким, упрямым и неопрятным. В отличие от Панкратова, он желал отомстить за ссылку в Сибирь, в которую его отправили как революционера-социалиста. Так, он настаивал на относительно незначительной вещи — чтобы заключенные были сфотографированы для идентификации в анфас и профиль, как и он много лет назад. «Нас заставляли это делать. Теперь — их очередь». Впредь каждый должен был носить идентификационную карточку с фотографией и номером. В дальнейшем поведение Никольского и его экстремистские взгляды повлияли на доброжелательно настроенных солдат. И здесь Панкратов был небезупречен: его интерпретация знаковых событий, происходивших под эгидой социал-революционной доктрины, стала опасно смешиваться с большевизмом.

Когда Гиббс — Сидней Иванович — прибыл в Тобольск в начале октября[134], за исключением этой проблемы, жизнь вошла в довольно спокойный ритм. Во многом она походила на жизнь в Царском Селе и, в целом, оказалась даже более благоприятной. У трех младших Великих Княжон и Алексея Николаевича были уроки. Александра Федоровна читала, вышивала или рисовала. Николай Александрович гулял по огороженному двору, служившему жалкой заменой императорскому парку, или усердно пилил бревна с кем-нибудь, кто присоединялся к нему. После чая в четыре часа они, бывало, поднимались наверх и, стоя на балконе или у окна, наблюдали за повседневной жизнью Тобольска. Иногда, после обеда, некоторые играли в карты. Алексей Николаевич ложился спать в девять. Все остальные — в одиннадцать. Кобылинский открыто восхищался бывшим Царем: его добротой и доброжелательностью, скромностью и образованностью, отсутствием позерства, и его простыми вкусами в еде и напитках. Ему нравились такие блюда, как борщ или каша, также он любил выпить бокал портвейна или мадеры после обеда. Он никогда не задумывался об одежде. Николай Александрович нуждался в физическом труде и наслаждался им. В своих свидетельских показаниях под Екатеринбургом весной 1919 года полковник Кобылинский отмечал:

«Государь был человек умный, образованный, весьма интересный собеседник, с громадной памятью, особенно на имена. Хорошо он знал историю. Он любил физический труд и жить без этого не мог: он так был воспитан. В своих потребностях он был очень скромен. Вытертые штаны, износившиеся сапоги на нем я видел еще в Царском. Вина он почти не пил. За обедом ему подавался портвейн или мадера, и он выпивал за обедом не больше рюмки. Он любил простые русские блюда: борщ, щи, каша. Припоминаю, между прочим, такой случай. Он зашел однажды в погреб с винами и, увидев коньяк, сказал Рожкову, чтобы он отдал его мне: „Ты знаешь, я его не пью“. Это мне именно так и передавал Рожков. И я сам никогда не видел, чтобы он пил что-либо, кроме портвейна или мадеры.

Был он весьма религиозен. Не любил он евреев и называл их „жидами“. Не любил он, не переваривал немцев. Отличительной чертой в его натуре, наиболее его характеризовавшей, это было свойство доброты, душевной мягкости. Это был человек замечательно добрый. Если бы это зависело лично от него, как человека, он бы не способен был совершенно никому причинить какого-либо страдания. Вот это его свойство и производило сильное впечатление на окружающих. Добрый он был и весьма простой человек, прямой и бесхитростный. Держал он себя очень просто. С солдатами в Тобольске он играл в шашки. Кто именно играл с ним из солдат в шашки, я не могу припомнить. Но я помню, что он любил прапорщика Тура и фельдфебеля Грищенко. Многие ведь и солдаты, я уверен, в душе питали к Семье хорошие чувства. Например, когда солдаты (хорошие, настоящие солдаты) уходили из Тобольска, они тихонько ходили к нему наверх и прощались, целовались с ним. У него у самого в душе сидело: русский человек — это мягкий, хороший, душевный человек; он многого не понимает, но на него можно воздействовать добром. Так это и было у него. Иногда из-за этого мне было тяжело. Солдатишки, наиболее развращенные, позволяли себе хулиганские выходки, конечно, больше всего за глаза Августейшей семьи: трусили все-таки. В глазах же держались более или менее прилично. Это и вело к тому, что Августейшая семья не понимала своей опасности.

Россию он любил, и не один раз мне приходилось слышать выражение боязни быть увезенным куда-нибудь за границу. Искусств Государь не знал. Но он любил сильно природу и охоту. Без этого он томился и по охоте скучал. Его слабость заключалась в его бесхарактерности. Он не имел твердого характера и подчинялся супруге. Это я наблюдал даже в мелочах. Всегда когда, бывало, обращаешься к нему по какому-либо вопросу, обыкновенно получаешь ответ: „Как жена, я ее спрошу“.

Государыня — умная, с большим характером, весьма выдержанная женщина. Отличительной чертой ее натуры была властность. Она была величественна. Когда, бывало, беседуешь с Государем, не видишь Царя. Когда находишься перед ней, всегда, бывало, чувствуешь Царицу. Благодаря своему характеру она властвовала в семье и покоряла Государя. Конечно, она сильней и страдала. У всех на глазах она сильно старела. Она хорошо, правильно говорила и писала по-русски. Россию она, безусловно, любила. Так же, как и Государь, она боялась увоза за границу. Она хорошо вышивала и рисовала. В ней не только не была видна немка, но можно было подумать, что она родилась в какой-то другой стране, враждебной Германии. Это объяснялось ее воспитанием. Рано, маленькой девочкой лишившись матери, она все время воспитывалась в Англии у бабушки, королевы Виктории. Никогда я не слыхал от нее немецкого слова. Она говорила по-русски, по-английски, по-французски.

Была она, безусловно, больная. Мне Боткин говорил, в чем было у них дело. Дочь Гессенского, она унаследовала их болезнь: хрупкость кровеносных сосудов. Это влекло за собой параличи при ушибах, чем и страдал Алексей Николаевич. Эта болезнь в мужском поколении до полового созревания, и затем болезненные явления исчезают. У женщин же, страдающих ей, не наблюдается никаких болезненных явлений до климактерического периода. С этого времени у них начинает развиваться истерия. Она и страдала истерией. Это было совершенно ясно. На этой почве, как мне говорил и Боткин[135], у нее и развился религиозный экстаз. Это была уже ее сущность. Все ее рукоделие, вообще занятия, имели именно такой характер. Она вышивала, вообще что-либо работала только из одной области: духовной. Если она что-либо дарила и писала, обязательно что-нибудь духовное: „Спаси и сохрани“ или что-нибудь другое, но в том же духе. Мужа она, безусловно, любила, но не любовью молодой женщины, а как отца своих детей: женщины в ней не чувствовалось. Как женщина, она уже не существовала. И в этом отношении Государь сохранился куда больше ее. Любила она всех детей, но больше всего Алексея Николаевича.

Ольга Николаевна — недурная блондинка, кажется, 23 лет. Барышня — в русском духе. Она любила читать. Была способная, развитая девушка. Хорошо говорила по-французски, по-английски и плохо по-немецки. Она имела способности к искусствам: играла на рояле, пела и в Петрограде училась пению (у нее было сопрано), хорошо рисовала. Была она очень скромная и не любила роскоши. Одевалась она очень скромно и вечно одергивала в этом отношении других сестер. Сущность ее натуры, я бы сказал, вот в чем: это русская, хорошая девушка, с большой душой. Она производила впечатление девушки, как будто испытавшей какое-то горе. Такой на ней лежал отпечаток. Мне казалось, что она больше любила отца, чем мать, а затем она больше всего любила Алексея Николаевича и звала его „маленький“, „бэби“.

Татьяна Николаевна, кажется, 20 лет. Она была совсем другая. В ней чувствовалась мать. Та же натура, тот же характер. В ней именно чувствовалось, что она дочь Императора. К искусствам она склонности не питала. Ей, может быть, лучше бы было родиться мужчиной, и, как мне кажется, будь иная судьба, она стала бы „Царевной Софьей“. Это чувствовалось всеми. Когда Государь с Государыней уехали из Тобольска, никто как-то не замечал старшинства Ольги Николаевны. Что нужно, всегда шли к Татьяне: „Как Татьяна Николаевна“. Она была ближе всех дочерей с матерью и, видимо, любила ее больше отца.

Мария Николаевна — 18 лет, высокая, сильная, самая красивая из всех. Она хорошо рисовала. Из всех сестер это была самая простая и самая приветливая. Вечно она, бывало, разговаривает с солдатами, расспрашивает их и прекрасно знает, у кого как звать жену, сколько ребятишек, сколько земли и т. п. Вся подноготная вот подобных явлений ей всегда была известна. Она, как и Ольга Николаевна, больше любила отца. За ее свойство простоты, приветливости она и получила название в семье „Машки“. Так ее звали сестры и Алексей Николаевич.

Анастасия Николаевна имела, кажется, 17 лет. Физически она была развитее своего возраста. Она была низенькая, очень полная — „кубышка“. Такой вид имела потому, что ее очень маленький рост не соответствовал ее полноте. Ее отличительной чертой была способность подмечать слабые стороны людей и передразнивать их. Это был природный комик. Вечно, бывало, она всех смешит. Она также больше любила отца и больше других сестер Марию Николаевну. Звалась она сестрами и братом почему-то „швибз“.

Все они были очень милые, симпатичные, простые в общем, даже и Татьяна Николаевна, девушки — чистые, невинные. Куда они были чище в своих помыслах очень многих их современных девиц-гимназисток, даже младших классов.

Кумиром всей семьи был Алексей Николаевич. Он был еще ребенок. Характерные отличия в нем еще не выработались. Он был умный, способный Мальчик, весьма шаловливый и живой. Он говорил по-русски, по-английски и по-французски. По-немецки не знал ни слова.

Про всю Августейшую семью в целом я могу сказать, что все они очень любили друг друга, а жизнь в своей семье всех их духовно так удовлетворяла, что они иного общения не требовали и не искали. Такой удивительно дружной, любящей семьи я никогда в жизни не встречал и думаю, в своей жизни уже больше никогда не увижу» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 308–310).

Гиббс совершил утомительное путешествие в Сибирь. В Тюмени он едва успел сесть на последний пароход, прежде чем наступили долгие сибирские морозы, и Тобольск оказался в семимесячной изоляции. Из-за того, что сибирская железная дорога проходила далеко к югу от Тобольска, маленький городок был, так или иначе, обречен на бездеятельность. Пароход шел по широким, медлительным рекам, пока из-за излучины, наконец, не показался Тобольск. Гиббс увидел купола церквей и простые домики, стоявшие у подножия холма. Над ними возвышался старый Кремль (теперь суд и тюрьма), собор и дом архиерея. Направившись прямо в дом Корнилова, Гиббс встретился с вежливым и дружелюбным Панкратовым. По всей видимости, Гиббс не мог быть немедленно допущен к бывшему Царю. Этот вопрос должны были решить солдаты. Прошло два дня, прежде чем все демократические формальности были завершены, и охрана позволила Гиббсу пройти к дому. Это являлось более важной привилегией, чем ему в то время казалось, поскольку он стал последним человеком, допущенным к Царской Cемье в Тобольске. Панкратов выделил ему комнату в доме Корнилова. Затем Гиббса перевели к семье, и, после семи месяцев разлуки, его ожидал радушный прием. Александра Федоровна, сильно постаревшая, с множеством седых волос, сидела с Алексеем в своей верхней гостиной, как она часто делала, когда плохо себя чувствовала, или не была склонна идти на обед. Гиббс узнал, что к этому времени — увы, слишком поздно — Александра Федоровна стала понимать, что люди, как она полагала, преданные ей, — генерал-лейтенант Ресин[136] и генерал-майор Граббе[137] — оказались всего лишь приспособленцами. Государь, обедавший в тот день со своей свитой, скоро поднялся наверх. Он был рад увидеться с человеком, прибывшим из внешнего мира, связь с которым становилась все более хрупкой.

Николай Александрович никогда не высказывался так откровенно, как в тот день. Бледное солнце за окном, горожане, проходившие по деревянным тротуарам, и человек, который был Самодержцем всея Руси, и теперь пересматривал свою жизнь в изгнании.

Глава XI

Обучение в Тобольске

Гиббс сразу же приступил к своим прежним обязанностям. Будучи опытным учителем, он никогда не заботился, сколько уроков он давал, а в заключении, где каждый час надо было как-нибудь заполнить, они значили больше, чем когда-либо. Никогда прежде ему не доводилось жить в таком тесном соседстве со всей Царской Семьей. Гиббс записывал свои впечатления, которые пронес через всю жизнь. Здесь они приводятся в качестве свидетельских показаний, которые Гиббс дал следователю[138] в Екатеринбурге более полутора лет спустя[139]:

«Я приехал в Тобольск сам. Я хотел быть при Семье, так как я Им предан. Я добился этого через инженера Макарова, который Их отвозил в Тобольск. В Тобольск я приехал в первых числах октября. От Тюмени мы туда ехали вместе с Клавдией Михайловной Битнер[140]. Два дня я прожил в Корниловском доме, а на третий день я был принят Государем. Это было в час дня. Я был принят Государем в Его кабинете, где была Императрица и Алексей Николаевич. Я очень рад был Их видеть. Они рады были меня видеть.

Императрица в это время уже понимала, что не все, которых Она считала преданными Им, были Им преданы. Им не оказался преданным полковник Ресин и начальник конвоя граф Граббе. Граббе убежал от Них на Кавказ во время революции.

Мы жили в Тобольске неплохо. Я не вижу ничего плохого в нашей жизни. Не было прошлого, и были разные мелочи, но это мелочи, с которыми можно было мириться. Мы усиленно занимались. Императрица преподавала Детям богословие. (Из Детей учились все, кроме Ольги Николаевны, которая кончила курс наук в 1914 году). Немножко Она занималась немецким языком с Татьяной Николаевной. Сам Государь преподавал историю Алексею Николаевичу. Клавдия Михайловна Битнер преподавала Им математику и занималась по русскому языку с Марией Николаевной, Анастасией Николаевной и Алексеем Николаевичем. Гендрикова занималась по истории с Татьяной Николаевной. Я преподавал им английский язык, Жильяр — французский.

Наши уроки начинались в 9 утра и продолжались до 11. От 11 до 12 был свободный час, и Дети гуляли. С 12 до часу опять были занятия. В час был завтрак. После завтрака был кофе. Алексей Николаевич по совету врача должен был немножко лежать на диване. Или я, или Жильяр что-нибудь читали Ему. Потом приходил Нагорный, одевал Его, и мы были во дворе до 4 или до 5. После гулянья Государь преподавал ему историю. После этого Алексей Николаевич очень, очень любил играть в „тише едешь, дальше будешь“. Мы делились на две стороны: с одной стороны, Алексей Николаевич и кто-нибудь из нас двоих: или я, или Жильяр, а с другой стороны, Долгорукий и Шнейдер. Так всегда бывало, и Алексей Николаевич очень, очень любил эту игру. Шнейдер всегда играла „сердцем“ в эту игру и ссорилась немножко с Долгоруким. Это было очень весело. Почти каждый день мы играли, и почти каждый день Шнейдер говорила, что она больше играть не будет. От 6 до 7 с Алексеем Николаевичем занимались или я, или Жильяр, или кто другой. От 7 до 8 готовились уроки. В 8 часов был обед. После обеда семья собиралась наверху. Иногда играли в карты: я с Шнейдер в двойной пасьянс, Татищев, Ольга Николаевна, Боткин, Шнейдер, Жильяр, Долгорукий — в бридж. Дети, Императрица иногда играли в безик. Иногда Государь читал вслух.

Иногда после обеда Ольга Николаевна, Мария Николаевна и Анастасия Николаевна шли в комнату Демидовой, где обедали Тутельберг[141], Эрсберг и Теглева. Иногда туда приходили: я, Жильяр, Долгорукий, Алексей Николаевич. Сидели немножко, очень смеялись, шутили.

Государь вставал рано. В 9 Он всегда пил чай у себя в кабинете и читал до 11. Затем он шел гулять во двор, где всегда почти занимался физическим трудом. В Тобольске Он часто пилил дрова. Он при помощи других устроил на оранжерее площадку, куда вела сделанная общими усилиями лестница. На этой площадке Они любили посидеть на солнце. Я вижу фотографическую карточку, которую Вы мне показываете (предъявлена фотографическая карточка, имеющаяся в распоряжении судебного следователя). На этой площадке Они и любили сидеть. До 12 Государь гулял. Потом Он шел всегда в комнаты Дочерей, где в это время подавались бутерброды, и Он любил немножко покушать бутерброды. Потом Он шел к себе и занимался до завтрака. После завтрака Государь шел во двор и гулял или трудился физически до сумерек. После этого Семья в 5 часов пила чай. После чая Государь читал в кабинете до ужина.

Императрица вставала позже других, в разное время. Иногда Она вставала, как и Все, но долго не была готова для выхода к посторонним. Она иногда выходила только к завтраку. В это время у себя Она иногда занималась с Детьми, что-нибудь работала. В хорошую погоду Она выходила гулять во двор. Она занималась чаще всего ручной работой: вышивала или же рисовала. Когда никого не было в доме, и Она оставалась одна, Она играла на пианино.

Завтрак и обед был хороший. За завтраком было в первые дни суп, рыба, мясо и сладкое. После завтрака наверху был кофе. Обед был такой же, как и завтрак, но подавались еще фрукты.

За обедом, если обедала Императрица, сидели так. Посредине стола Государь, а против Государя Императрица. Справа от Государя Гендрикова, а рядом с ней — Мария Николаевна. Слева от Государя сидела Шнейдер, дальше Долгоруков. Справа от Императрицы — Алексей Николаевич, а рядом с ним — Ольга Николаевна. Слева от Императрицы — Татищев, а рядом с ним — Татьяна Николаевна. На углу стола сидел Жильяр, а против него — я и Анастасия Николаевна. Если Императрица обедала у Себя, то Ее место занимала Ольга Николаевна.

Обедал с Семьей всегда Боткин. Он завтракал у себя в семье, а обедал с Августейшей Семьей. Так он делил себя между своей семьей и Ими. Он сидел между Ольгой Николаевной и Алексеем Николаевичем. По праздникам иногда приглашался доктор Деревенко и его сын Коля.

Обед готовил повар Харитонов[142]. Стол был хороший, и всего было довольно.

Кроме обеда и завтрака, два раза был чай. Утренний чай Государь пил у себя в кабинете с Ольгой Николаевной. Вечерний чай всегда был в кабинете Государя, где пила чай только Семья.

Когда я приехал в Тобольск, там были комиссары: Панкратов и Никольский. Панкратов был не плохой, но он был слабый, и на него влиял Никольский.

Панкратов не делал нам никаких стеснений. Государь разговаривал с ним, и Панкратов рассказывал Ему много интересного про Сибирь, куда он был сослан. Государь относился к нему немножко с иронией и называл его „маленький“ человек: он имел маленький рост. А Никольский был грубый, и Они его не любили. Я не помню, причинял ли Никольский Им стеснения, и не помню, плакал ли однажды и по какому поводу от него Алексей Николаевич. Никаких комиссаров к нам не пускалось при большевиках. Кажется, какие-то комиссары приезжали, но солдаты их не признавали. […] Лично про каждого в отдельности из Особ Августейшей Семьи я могу сказать следующее.

Ольга Николаевна имела, кажется, 23 года. Блондинка, самая светлая из всех.

После болезни Она сильно похудела. У Нее были чудные глаза: голубые, и Она вся была видна в Ее глазах. Она была справедливая, прямая, честная, простая, добрая, откровенная. Она была вспыльчива и имела несколько жесткие манеры. В Ней чувствовался честный человек. Она была отличный музыкант. В этом она имела способности. Она импровизировала. Я не думаю, чтобы Она писала стихи. Стихи, как мне кажется, писала Гендрикова, имевшая к этому способности. Ольга Николаевна была очень скромная. Она любила скромность и в костюмах и не занималась собой или мало занималась. Душой Она больше походила на Отца. Она была очень религиозна. Она, как мне кажется, больше любила Отца.

Татьяна была очень худенькая, как редко видишь, 21 года, высокая, темнее всех, элегантная. Глаза ее были темно-серые. Своими глазами Она отличалась от всех своих сестер. У тех вся душа была видна в глазах. У Нее — нет. Она была замкнутая, гордая, не откровенная. Но Она была самая обстоятельная. Она была также религиозна. Но у Ольги Николаевны религия была в душе, а у Татьяны Николаевны: так надо, от чувства долга. Она была всегда озабоченная и задумчивая. Но нельзя было понять, о чем Она думала. Она играла на пианино. И Она играла лучше всех, но лучше технически, а не душой. В ее игре был слышен техник, но не Ее душа. Она хорошо рисовала и вышивала. Она была самой доверенной дочерью у Матери, и Мать, вероятно, любила Ее больше других, как и Она больше всех любила Мать. Если нужно добиваться чего-либо, то тогда нужно было делать это через Татьяну Николаевну.

Марья Николаевна была сложена из широкой кости. Она была очень сильная и меня, например, Она поднимала с земли. Она была светлее Татьяны и темнее Ольги (у Ольги Николаевны волосы были коричневые с золотистым оттенком, а у Марии Николаевны — с светлым). У Нее были очень красивые светло-серые глаза. Она была очень красивая, но сильно похудела после болезни. Она имела большой талант к рисованию и всегда рисовала. Играла Она на пианино, но плохо. Она была менее способная, чем Ольга и Татьяна. Она была нетребовательная, простая. Это была бы хорошая жена и мать. Она очень любила детей. Она была несколько с ленцой. В Тобольске Ей нравилось, и Она мне говорила, что в Тобольске она с удовольствием бы осталась. Я затрудняюсь сказать, кого Она больше любила: Отца или Мать.

Анастасия Николаевна имела 16–17 лет, была низенькая, полная и, одна из всех, не грациозная. Она была немного светлее Марии Николаевны, но волосы Ее не были волнистыми и мягкими, а прямыми и спереди несколько как бы стояли. Ее глаза были серые, красивые, нос не имел никакой горбинки. Если бы Она выросла и похудела, Она была бы самая красивая. Она была очень тонкая, удивительно остроумная, весьма сдержанная. Она была настоящий комик. Всех Она смешила. Сама никогда не смеется. Только глаза блестят. Болезнь на Ней нехорошо отразилась. Она как бы остановилась в развитии, и Ее способности несколько потускнели. Она играла на пианино и рисовала. Но Она находилась в периоде обучения. Немножко Она была с ленцой.

Алексей Николаевич для своего возраста был высокий, очень худенький, болезненный, много страдавший Мальчик. Болезнь Его — известная болезнь Гессенская. В Тобольске Ему было хуже, потому что не было тех способов лечения, как в Царском. Он был веселого нрава, резвый Мальчик. Он очень любил животных и имел доброе сердце. На Него можно было действовать, действуя, главным образом, на Его сердце. Требования мало на Него действовали. Он подчинялся только Императору. Он был умный Мальчик, но не особенно любил книги. Мать любила Его безумно. Она старалась быть с Ним строгой, но не могла, и Он большую часть своих желаний проводил через Мать. Неприятные вещи Он переносил молча, без ропота. Он был добрый и в последнее время один из всех любил дарить что-либо. Имел некоторые фантазии: собирал в Тобольске старые гвозди: пригодится на что-нибудь.

Княжны знали хорошо английский язык и французский, плохо немецкий. Алексей Николаевич по-немецки совсем ничего не знал. Его не учили немецкому языку. Отец говорил с Ними по-русски. Мать — по-английски, по-французски.

Государыня была раньше очень красивая, грациозная. Но Она имела больные ноги. Я очень удивился, когда увидел Ее в Тобольске: Она сильно постарела, и у Нее было очень много внизу головы седых волос. У Нее были замечательно мягкие, серые глаза. Она была умная. Но Она издали казалась умнее, чем вблизи. Она была самоуверенная. Она не была гордая, в грубом значении этого слова, но Она постоянно сознавала и никогда не забывала своего положения. Поэтому Она всегда казалась Императрицей. С Ней я никогда не мог чувствовать себя просто, без стеснения. Но я очень любил быть с Ней и говорить. Она была добрая и любила добрые дела. Без цели Она никогда не работала. Она любила „домашние тайны“: что-нибудь приготовить в виде подарка, чтобы раньше этого не знали. Немку в Ней я чувствовал: Она была более бережлива, чем англичанка. Она любила Россию и считала себя русской. Больше всего Она боялась потерять Россию. Сколько раз за царствование Императора Она была в Германии? Про Императора Вильгельма я от Нее не слышал отзывов. Она была искренне религиозна по-православному и искренне веровала. Для Нее самое дорогое было — семья, а потом Православная Церковь. Религиозность Ее была вообще нормальна, а не питалась истеричностью Ее. Характер у Нее был более властный и твердый, чем у Императора, и Она Его подчиняла. Но Она так сильно и глубоко Его любила, что, если только Она заранее знала, что Его желание иное, Она всегда подчинялась. Я никогда не видел борьбы между Ними. Очевидно было, что Она была против отречения Его от Престола. Она никогда Его за это не упрекала. Она любила Его как мужа и отца и любила только одного Его. Это совершенно ясно было каждому, кто был близок к Ним. И в голову никому не могло прийти, чтобы Она способна была стать Ему неверной женой. Это была идеальная пара супругов. Они никогда не расставались, и редко встретишь, особенно в России, такую пару супругов, которые бы так скучали друг по другу, когда Им приходилось расставаться. Государь поэтому и брал с собой Алексея Николаевича в Ставку: это было заменой Жены и вообще Семьи.

Государь был очень хорошо воспитан. Он говорил правильно по-английски (и писал), по-французски и, не могу судить, как — хорошо или плохо — по-немецки. Он был очень аккуратен и терпеть не мог, чтобы у Него переставляли Его вещи.

У Него была великолепная память. Он не особенно любил легкие книги и много читал по общественным наукам, в особенности по истории. Он производил по своей сущности впечатление человека глубоко честного. Он был очень добрый, и сердце Его было жалостливо. Он любил животных, и они Его. Он был очень простой, но сдержанный. Фамильярности Он не любил. Характером Он был веселый и любил разные игры. Любил Он побеседовать и заходил для беседы с солдатами в дежурную комнату, где просто сидел с солдатами и разговаривал. Он глубоко любил Родину и страдал за нее в период революции. После большевистского переворота ясно чувствовалось, что Он страдает не за Себя лично, а за Россию. Он был охотник и любил охоту, но я не знаю, какие ее виды. Это была идеальная в отношении друг к другу семья, совершенно редкая» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С. 104–108, 114–118)[143].

Четверо детей снова стали ученикам Гиббса: три младшие Великие Княжны и Алексей Николаевич. В течение долгих лет он хранил две дешевые тетради из Тобольска, каждая подписана: «English». «М. Romanof» [Мария Николаевна] аккуратно написала свое имя на одной обложке. Другая тетрадь принадлежала Анастасии Николаевне. На обложке значилось: «А. Romanova (Shut-Up!) Tobolsk 1917–1918». (А. Романова (Молчать!) Тобольск 1917–1918 — англ.). Однажды, когда Гиббс вышел из себя, Великая Княжна Анастасия Николаевна, самая разговорчивая из сестер, воспользовалась ситуацией. Когда англичанин велел ей замолчать, она спросила, как это пишется, и взяла фразу себе за прозвище. Великие Княжны, в распоряжении которых были только брызгающие, царапающие бумагу перья, писали удивительно похоже. Это был крупный, тяжелый почерк с сильным наклоном вправо. Анастасия Николаевна начала вести тетради в октябре, вскоре после приезда Гиббса. В них она писала диктанты и «сочинения». Мария Николаевна, главным образом, занималась переложением стихов в прозу. Так, она писала, что атаман острова Ульва обещал лодочнику «кучу денег» за то, чтобы он перевез их через воду. Мод Мюллер в стихотворении Уиттера[144] вышла замуж не за судью, а за «крестьянина» и «имела много детей, которыми сама занималась». Прекрасная невеста позаботилась, чтобы колокола не звонили в тот вечер. Мария Николаевна также пересказала стихотворение Роберта Браунинга[145] об Эрве Риле, французском рыбаке, жившем в XVII веке. «Все французы забыли своих героев и больше не говорят о них», — говорилось в изложении Великой Княжны. В тетради Марии Николаевны можно было найти даже историю «тростникового стула» и «старого кресла» поэтессы Элизы Кук[146].

Почерк Анастасии Николаевны разобрать несколько сложнее, чем почерк старших Великих Княжон. На страницах ее тетрадей встречаются имена следующих персонажей: «the young knight Lochinvar who was very brave» (молодой рыцарь Лончинвар, который был очень храбрым — англ.); король Сицилии Роберт: «He turned back and asked the priest who was sitting behind him what did those words mean. The clerk answered: „He has put down the mighty from their seat and has exalted them of low degree“» («Он повернулся и спросил священника, сидящего позади него, что означали эти слова. Клирик ответил: „Он низложил могущественных мира сего и возвеличил их низким положеньем“'» — англ.). Далее по тексту следуют тропы и фигуры речи или непереводимая игра слов. И еще: «Three fishers were lost in the roaring „waives“» («Три рыбака потерялись в ревущих „волнах“» — англ.); мужчины должны работать, а женщины должны рыдать. Мэри звала скот домой. Эвелин Хоуп «lying in the cofen, very pretty» («лежала в гробу, очень хорошенькая» — англ.).

Неожиданно, после нескольких страниц диктантов и изложений, написанных с очаровательной наивностью, орфографическими ошибками и испещренных исправлениями Гиббса, появляется фрагмент собственного творчества Великой Княжны. Анастасия написала небольшое — примерно на страницу — сочинение в форме письма другу об их путешествии на поезде из Царского Села в Тюмень. Гиббс проверил работу и исправил ошибки. Ниже приведен текст сочинения, написанного Анастасией Николаевной морозным зимним утром в Сибири:

«My dear Friend. I will describe to you who [how][147] we travelled. We started in the morning and when we got into the train I went to sleap [sleep], so did all of us. We were very tierd [tired] because we did not sleap [had not slept] the whole night. The first day was hot and very dusty. At the stations we had to shut our window curtanse [curtains] that nobody should see us. Once in the evening I was loking [looking] out of the window we stoped [stopped] near a little house, but there was no staition [station] so we could look out. A little boy came to my window and asked: „Uncle, please give me, if you have got, a newspaper.“ I said: „I am not an uncle but an anty [aunty] and have no newspaper.“ At the first moment I could not understand why did he call me „Uncle“ but then I rememberd [remembered] that my hear [hair] is cut and I and the soldiers (which where standing next to me) laught [laughed] very much. On the way many funy [funny] things had hapend [happened], and if I shall have time I shall write to you our travell father on [further on]. Good by [bye]. Dont forget me. Many kisses from us all to you my darling. Your A».

«Мой дорогой друг, я расскажу тебе о нашем путешествии. Мы отправились с утра, и когда сели в поезд, я, как и все, пошла спать. Мы очень устали, потому что не спали всю ночь. В первый день было жарко и очень пыльно. На станциях мы вынуждены были закрывать занавески на окнах, чтобы нас никто не увидел. Однажды вечером я выглядывала из окна, мы остановились возле маленького домика, но там не было станции, так что мы могли выглядывать. Маленький мальчик подошел к моему окну и спросил: „Дядя, дайте мне, пожалуйста, если у вас есть, газету“. Я сказала: „Я не дядя, а тетя, и у меня нет газеты“. В первый момент я не могла понять, почему он назвал меня „дядя“, но потом я вспомнила, что мои волосы отрезаны, и я, и солдаты (которые стояли рядом со мной) очень смеялись. По дороге происходило много смешных вещей, и если у меня будет время, напишу тебе о нашем путешествии позже. До свидания. Не забывай меня. Все тебя целуем, моя дорогая. Ваша А.».

Глава XII

Сибирская зима

В то время как Великие Княжны писали диктанты и постигали премудрости английского синтаксиса на уроках с Гиббсом, в Петрограде, где короткие серые ноябрьские дни сменялись холодными ночами, Временное правительство России исчезло навсегда. Однако период безвластия продлился лишь семь месяцев. Большевики преуспели во всем, и в конце августа генерал Корнилов, Верховный главнокомандующий, решился на отчаянный ход — отправку в Петроград кавалерийских корпусов, чтобы сокрушить Петроградский Совет. Он намеревался ввести военную диктатуру, во главе которой стоял бы он сам (хотя Керенский оставлял за собой кресло в правительстве). Социалист Керенский, боясь давления со стороны правых сил, попросил Совет посодействовать ему. Соглашение, которое они заключили, предполагало освобождение Льва Троцкого и других видных большевиков. Дальнейшие события развивались с поразительной быстротой. Конница генерала Корнилова сразу поладила с недавно сформированными частями красногвардейцев. Они просто посмеялись, как и солдаты из письма Анастасии[148], когда Керенский потребовал возвратить предоставленное им оружие. Большевики обеспечили себе большинство в Петроградском Совете. Ленин, все еще находясь в Финляндии, отправил очередную телеграмму: «История не простит нам, если мы не возьмем власть теперь». В октябре этот плотный коренастый человек с круглой головой и маленькими татарскими глазами вновь прибыл в Петроград. Как раз тогда, когда переодетый Ленин вернулся в город, Центральный комитет большевиков проголосовал большинством голосов (лишь двое высказались против) за немедленное восстание. В назначенный день, 24 октября / 6 ноября, ключевые пункты в Петрограде сдались практически без сопротивления, в то время как жизнь в столице, в целом, шла своим чередом. В то утро крейсер «Аврора» поднялся вверх по Неве и стал на якорь у Зимнего Дворца. Над ним развевался красный флаг. На следующий день из Петрограда выехал открытый автомобиль. Он вез маленького человека с квадратным лицом, коротко подстриженными волосами и огненным взором. Это был Керенский, который направлялся к армии на юг. В ранний час 26 октября / 8 ноября остальные члены Временного правительства сдались. Керенский, не получив поддержки, скрывался шесть месяцев и, в конце концов, бежал из страны через Мурманск. В течение остальных пятидесятидесяти лет своей жизни ему никогда больше не довелось побывать в России.

Почта и газеты приходили в Тобольск нерегулярно, и это постоянно беспокоило Николая Александровича. День за днем в ожидании известий он просиживал у себя в кабинете, где на стенах висели портреты Императора Александра II и Царевича, но до него доходили только слухи и немного правды. Вот как это время вспоминал Жильяр:

«Одним из высших лишений во время нашего пребывания в Тобольске было почти абсолютное отсутствие известий. Письма доходили до нас очень нерегулярно и с большим опозданием. Что же касается газет, то мы были ограничены жалким местным листком, печатавшимся на оберточной бумаге, в котором публиковались только старые, запоздавшие на несколько дней телеграммы и чаще всего сокращенные и искаженные известия. Император, однако, с тревогой следил за событиями, происходившими в России. Он понимал, что страна неслась к гибели. Лишь однажды надежда возвратилась к нему, когда генерал Корнилов предложил Керенскому выступить на Петроград, чтобы положить конец агитации большевиков, которая становилась все более и более угрожающей. Его печаль была неизмерима, когда стало ясно, что Временное правительство отвергло это единственное средство спасения. Это была, как он понимал, последняя возможность избежать, быть может, угрожающей катастрофы. Я услышал тогда в первый раз, что Император пожалел о своем отречении от престола. Он принял это решение в надежде, что лица, которые желали его удаления, были способны успешно окончить войну и спасти Россию. Он опасался, чтобы его сопротивление не было причиной гражданской войны в присутствии неприятеля, и не пожелал, чтобы кровь даже одного русского была пролита из-за него» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи/Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 140).

Когда Николай Александрович, наконец, получил большой пакет газет с полным, даже чрезмерно подробным описанием восстания, он, по словам Гиббса, был потрясен больше, чем когда-либо. Это был истинный террор: разве для этого он отрекся?

«Я никогда не видел Императора таким потрясенным», — вспоминал Гиббс. «На мгновение он был совершенно не в силах сказать или сделать что-нибудь, и никто не осмелился произнести ни слова. Затем постепенно вновь началась наша обычная жизнь, но с одним отличием. Все те, кто жил вне дома, должны были переехать туда, или их больше не впускали в дом. Надвигающаяся опасность была очевидна для всех, и это сильно нас сблизило».

Какое-то время в доме губернатора все оставалось так, как было изначально с момента заключения в нем Августейшей Семьи и некоторых членов свиты. Тогда у большевистского правительства были другие задачи, которые предстояло решить с помощью лозунгов и обращений. В ноябре 1917 года в одном из таких обращений, подписанном Лениным, говорилось:

«Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы, казахи и сарты Сибири и Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все вы, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши верования и обычаи, национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это, знайте, что Ваши права, как права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов. Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов… Вы сами должны устроить свою жизнь по своему образу и подобию! Вы имеете на это право, ибо ваша судьба в собственных руках» (Декреты Советской власти. М., 1957. Т. I. С. 113–114).

Тобольск, небольшой город в российской глубинке, до поры до времени забытый, замерзал под снежным покровом зимы. В белом здании — доме губернатора на улице Свободы — несмотря на топившиеся печи, часто бывало холодно. В письме к Анне Вырубовой, с которой она была разлучена навсегда, Императрица Александра Федоровна писала:

«…Прошедшее, как сон! только слезы и благодарность. Мирское все проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живешь изо дня в день. В Боге все, и природа никогда не изменяется. Вокруг вижу много церквей (тянет их посетить) и горы. Волков везет меня в кресле в церковь — только через улицу — из сада прохожу пешком. Некоторые люди — кланяются и нас благословляют, другие не смеют. Каждое письмо читается, пакет просматривается… Поблагодари добрую Ек. Вик. от нас, очень тронуты. „Father“ и Алексей грустят, что им нечего тебе послать. Очень много грустного… и тогда мы тебя вспоминаем. Сердце разрывается по временам, к счастью, здесь ничего нет, что напоминает тебя, — это лучше — дома же каждый уголок напоминал тебя. А дитя мое, я горжусь тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим тебя за все, что ты за нас говорила, что защищала нас и что все за нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь один может воздать… Наши души еще ближе теперь, я чувствую твою близость, когда мы читаем Библию, Иисуса Сираха и т. д… Дети тоже всегда находят подходящие места — я так довольна их думами. Надеюсь, Господь благословит мои уроки с Беби — почва богатая — стараюсь, как умею — вся жизнь моя в нем. Ты всегда со мной, никогда не снимаю твое кольцо, ночью надеваю на браслет, так как оно мне велико — и ношу всегда твой браслет…

Тяжело быть отрезанной от дорогих после того, что привыкла знать каждую мысль. Благодарю за всю твою любовь, как хотела бы быть вместе, но Бог лучше знает. Учиться теперь не иметь никаких личных желаний. Господь милосерд и не оставит тех, кто на Него уповает…

Какая я стала старая, но чувствую себя матерью страны и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к Государю, которая разрывает мое сердце, — ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет. Господь, смилуйся и спаси Россию!..» (Рассулин Ю. Ю. Верная Богу, Царю и Отечеству. СПб., 2005. С. 211–212).

Вдали от городов, где жизнь проходила под лозунгом «Устраивайте вашу жизнь в полной свободе», бывший Император и его дочери, находясь под арестом, гуляли по пустому двору. Алексей Николаевич, милосердно избавленный от боли, ходил на лыжах или играл, собирая старые гвозди и куски веревок. Солдаты охраны из 2-го полка — редко из 1-го или 4-го[149] — иногда грубо вмешивались, а Никольский, непоколебимый, как скала, осматривал все вокруг, выискивая, к чему бы придраться. Однажды, когда для бывшего Императора прибыл из Петрограда ящик вина, посланный с разрешения Керенского, Никольский выбросил его нераспечатанным в реку[150]. Другой ящик был пронесен незаметно. Подозрительный Никольский осмотрел весь дом, комнату за комнатой, но он не знал, что бутылки спрятали в корзину, а человек, несший ее, следовал за солдатами, немного от них отставая. Таким образом, Николай Александрович мог по-прежнему выпивать по бокалу вина за ланчем и обедом, однако запасы были довольно скудны, поэтому вино держали только для него.

В конце года, когда город был зажат в плотных тисках зимы, семье пришлось придумать какое-нибудь развлечение, чтобы коротать холодные вечера. Днем было проще. Тогда все могли убедить себя в том, что им следует придерживаться заведенного распорядка. У Великих Княжон и Алексея Николаевича уроки шли по три или четыре часа в день. Великая Княжна Ольга, слишком взрослая для школы, страдала от скуки больше остальных, поэтому она начала учить свою сестру Татьяну немецкому языку. Члены семьи могли совершать длительные прогулки, которые состояли в неизменном топтании на одном и том же участке снега. Николай Александрович, полный решимости использовать любую возможность для занятия физическим трудом, построил платформу на крыше теплицы. Другие мужчины помогли ему сделать к ней ступеньки. Императору, который больше всего страдал от жизни взаперти, понравилось сидеть там. Часто в середине дня Алексей Николаевич просил сыграть с ним в одну из своих любимых карточных игр «Тише едешь, дальше будешь», в которую играл, как правило, вместе с Жильяром или с Гиббсом против князя Долгорукова и мадмуазель Шнейдер. В конце почти каждой игры мадмуазель Шнейдер, относившаяся к этому слишком серьезно, клялась, что это — в последний раз. Алексей Николаевич не любил проигрывать. Он становился очень молчаливым и, когда началась следующая партия, начинал играть со сосредоточенным рвением.

В таких заботах проходил день. Но вечером всегда хотелось заняться чем-то еще. После обеда семья собиралась в большой комнате внизу, единственной по-настоящему уютной комнате в доме. Часто Николай Александрович читал вслух. Александра Федоровна играла несколько партий в безик с генералом Татищевым или занималась шитьем. Великие Княжны склонялись над своим рукоделием. Было довольно скучно, но Гиббс предложил другой способ заполнить вечерние часы. Почему бы не играть пьесы по воскресеньям вечером и не репетировать их в течение недели? Здесь он снова мог быть актером — стремление, которое он так и не утратил, — и к тому же еще и постановщиком. Среди его книг оказался сборник коротких английских сценок. Жильяр добавил несколько таких же сценок на французском. В качестве премьеры[151] была исполнена одноактная пьеса Антона Чехова «Медведь», фарс (российская версия французского «водевиля»). Около тридцати лет назад этот спектакль с успехом шел в Москве и Санкт-Петербурге. В пьесе три действующих лица — «вдовушка с ямочками на щеках, помещица», «нестарый помещик» и «лакей Поповой, старик». Попова, вдова, в течение семи месяцев в глубоком трауре, скорбит по умершему мужу, как Оливия, героиня пьесы Шекспира, после смерти брата. Ее муж был должен деньги Смирнову, который сердито требует выплаты долга. Находясь, как она говорит, «не в настроении», она отказывается выплатить долг до приезда «приказчика». Смирнов выходит из себя. Сначала он исполняет несколько гневных монологов, а затем, когда спор переходит от денег к природе женщин, произносит неистовую речь в присутствии Поповой. За этим следует шумная ссора, в которую вовлечен даже лакей. Смирнов вызывает ее стреляться. «Стреляться, вот это и есть равноправность, эмансипация! Тут оба пола равны! Подстрелю ее из принципа!» Совершенно естественно, эта последняя сцена, полная фарса, заканчивается длительным поцелуем. Спектакль прошел с аншлагом в переполненной комнате в доме губернатора, с Николаем Александровичем, сумевшим достоверно передать гнев Смирнова (единственная роль, которую он сыграл), Ольгой Николаевной в роли Поповой и Марией Николаевной на замену.

Другие пьесы, для которых Николай Александрович и Александра Федоровна делали настоящие программки, были не такими блестящими. В репертуаре Гиббса нашлось несколько фарсовых сценок, одной из которых была «The Crystal Gazer» («Гадальщица на магическом кристалле» — англ.) Леопольда Монтегю[152] (конец 1890-х годов). По вине нерадивых работников мнимая гадалка перепутала своих клиентов. Отсюда — комедия с множеством недоразумений о потерянной возлюбленной, которая на самом деле оказалась потерявшейся собакой. «Дело в том, — надменно говорит гадалка, — что я приняла Вас за другого человека. Если Вы настаиваете на визите без предварительной записи, я не в ответе за то, что Вам досталось чужое видение». И так далее. В спектакле приняли участие Великая Княжна Мария Николаевна, Гиббс, игравший гадальщика (в оригинале это была женщина), и пес Шот[153], изображавший потерявшегося пуделя. Гиббс вспоминал:

«После спектакля Императрица пришла за кулисы, чтобы поближе рассмотреть наш (в особенности мой) грим. Мне приклеили длинную белую бороду. И Императрица сказала, что в этом виде я напомнил ей епископа Уэйкфилдского, доктора Уолшингэма Хау[154]».

Татьяна Николаевна играла вместе с Гиббсом в доброй пьеске Х. В. Эсмонда[155] «In and Out of a Punt» («В плоскодонке» —англ.) (1896 год).

По всей видимости, вечер, когда давали пьесу-фарс Гарри Грэттона[156] «Packing Up» («Упаковка вещей» — англ.), принес актерам наибольший успех:

«Довольно заурядный, но в тоже время очень забавный фарс. В этой комедии главную роль — роль мужа — исполняла Великая Княжна Анастасия, Великая Княжна Мария играла жену, а небольшая роль швейцара досталась Алексею Николаевичу. Спектакль имел такой оглушительный успех, что все просили повторить его снова. Мы согласились, и во второй раз зрители принимали пьесу с не меньшим восторгом. Во время первого представления на Алексее Николаевиче был мой старый домашний халат, а мои твидовые брюки с голубыми подтяжками мы положили на кровать. Когда мы играли пьесу „на бис“, этот халат надела Великая Княжна Анастасия. Мой старый чемодан мы использовали как реквизит. Алексей Николаевич, игравший швейцара, уносил его со сцены. Игра детей с самого начала рассмешила зрителей, но особенно сильно они смеялись в конце представления, когда муж, упаковав свои брюки, распахивал халат, будто собираясь его снять, и восклицал: „Однако мы не можем ехать — я упаковал свои штаны“. Аплодисменты очень воодушевили Анастасию Николаевну. По тексту она должна была повернуться спиной к залу, распахнуть халат, вскрикнуть от удивления и, быстро повернувшись к публике, произнести эту реплику. Великая Княжна быстро отвернулась, чтобы зрители не видели, как она распахивает халат. Обнаружив, что она не надела брюки, Анастасия Николаевна поспешно запахнула халат. Действие разворачивалось так стремительно, что никто не заметил, как полы халата каким-то образом раздуло, и когда Великая Княжна повернулась к зрителям спиной, все увидели, что халат сзади поднялся выше талии. Когда же она запахнула халат, он стал торчком, открыв плотные ножки нашей дорогой Великой Княжны, облаченные в шерстяные кальсоны Императора. Зрители замерли, а секунду спустя, раздался громкий хохот. Император, Императрица, приближенные, слуги — все, кто был в комнате, — лежали на стульях, едва не задыхаясь от смеха. Бедная маленькая Великая Княжна сначала не могла понять, в чем дело, но, увидев, что произошло, она немедленно одернула злополучный халат. Благодаря этой сцене, спектакль удался на славу, и все принялись просить сыграть его еще раз. Однако после этого Великая Княжна, по понятным причинам, была более осторожна. Я всегда вспоминаю этот день, так как это был, вне всякого сомнения, последний раз, когда Императрица так радостно и беззаботно смеялась».

Пьер Жильяр внес свой вклад, пополнив репертуар короткой французской сценкой «Accident de bicyclette» («Случай с велосипедом» — фр.) о столкновении между французом и англичанином где-то в Булонском лесу и конфузе, произошедшем с англичанином. В начале весны 1918 года, когда условия содержания узников значительно ухудшились, Гиббс решил поставить отрывок из произведения У. А. Мэккерси: «Крысы»[157].

«Эту пьесу мы так и не поставили, но Алексей Николаевич успел выучить довольно большой кусок роли. К сожалению, когда наступил Великий пост, пьеса еще не была готова к постановке, а в пост мы не ставили спектаклей. Алексею Николаевичу очень нравилась его роль в этой пьесе, и мне было очень жаль, что Он не смог получить удовольствия от исполнения ее на сцене».

Гиббс рассказывал, что:

«В понедельник, во вторник, в среду и четверг мы слушали прекрасный канон св. Андрея Критского. Императрица снабдила каждого из нас копией канона на русском языке, чтобы мы могли следить за чтением».

Каждая книга в доме перечитывалась по нескольку раз. Гиббс привез в Тобольск некоторое количество книг.

«„Краткая история английского народа“ Джона Ричарда Грина[158] из моей личной библиотеки, — писал он. — Я взял ее с собой в Тобольск, поскольку ожидал ареста и думал, что если это действительно произойдет, это будет хорошее чтение. Когда мы были в Тобольске, Император сказал мне, что больше всего ему нравится история, и спросил, нет ли у меня какой-нибудь серьезной книги, которую он мог бы взять почитать. До этого я снабжал Николая Александровича и членов семьи лишь многочисленными легкими романами».

«Я немедленно предложил Императору эту книгу [„Краткую историю английского народа“]. Его Величество прочитал ее от начала до конца за два часа сразу же после завтрака. Закончил он к 11 часам, как раз к тому времени, когда семья отдыхала, и все дети собирались вместе. Стоит отметить, что Императору довелось читать эту книгу на рубеже 1917 и 1918 годов. Его Величество возвратил книгу, поблагодарив меня, и сказал, что прочел ее с большим удовольствием. Император добавил, что в молодости он читал много подобных книг, однако с тех пор у него не оставалось на это времени. Я очень хотел попросить Николая Александровича надписать ее для меня, но мне было неловко обратиться к нему с подобной просьбой, и поэтому книга осталась не надписанной».

Гиббс обернул книгу в номер французской газеты «Журналь де Деба», которая должна была приходить каждый день, но это редко случалось. Номер датирован четвергом 27 сентября, 1917 года. Семье также доставляли английские газеты «Таймс» — Император говорил, что эту газету семья получала всегда — и «Дейли телеграф». По словам Гиббса, семья просматривала только последнюю газету. Разумеется, для Гиббса также приходили номера «Таймс».

Среди легких книг, которые Гиббс дал почитать Императорской Семье, были романы «Девушка-гвардеец» («The Maid of Arms») Роберта У. Чэмберса, «Подопечные мистера Уичерли» («Mr. Wycherley’s Wards») Л. Аллена Харкера, «Белый пророк» («The White Prophet») Холла Кейна, «Под красной мантией» («Under the Red Robe») Стэнли Дж. Веймана, «Белая голубка» («The White Dove») У. Дж. Локка, «Кумиры» («Idols») того же автора, «Дух одного народа» («The Soul of a People») Г. Филдинга Холла, «Рождественский гимн птиц» («The Birds Christmas Carol») К. Д. Уиггена. Романы «Ярмарка тщеславия» («Vanity Fair») У. М. Теккерея, «Старый собор святого Павла» («Old St. Paul’s») Ульяма Харриса Энсворта и исторический роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» («Quentin-Durward»).

В библиотеке Гиббса можно было также найти рассказы о животных Эрнеста Сетона-Томпсона: «Пути диких животных» («Wild Animal Ways»), «История чернобурой лисицы» («The Biography of a Silver-Fox»), «Большой Медведь, Король Таллакский» («Monarch: The Big Bear of Tallac»). И книгу детского писателя Тальбота Бейнса Рида «Пятый класс в школе св. Доминика» («The Fifth Form at St. Dominic’s»), которая, как ни странно, тоже оказалась среди вышеперечисленных произведений.

У Гиббса в основном были лишь сокращенные тексты пьес Шекспира: «Шекспир. Избранные пьесы в сокращении» («Shakespeare. Selected Plays Abriged»), однако среди них нашелся полный текст пьесы «Как вам это понравится» («As You Like It»).

Кроме того, у англичанина имелись также: «Моя книга правдивых историй» («My Book of True Stories») — иллюстрированная книга для детей (Blackie & Son Ltd), «Моя книга о храбрых людях» («My Book of Brave Men») — картинки и рассказы для детей (Blackie & Son Ltd). А также «Молитвослов» (на русском языке) (С.-Петербург, Синодальная типография, 1908).

Алексею Николаевичу нравились следующие книги:

«Копи царя Соломона» («King Solomon’s Mines») Генри Райдера Хаггарда — книга из моей личной библиотеки в Петрограде. Мы читали ее в Тобольске, начали вскоре после моего приезда. Его Высочество был в совершенном восторге и настоятельно просил, чтобы мы прочли его еще раз — так мы и поступили;

«Записки о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Дойля — действие этого тома заканчивается последней схваткой Холмса и Мориарти у Рейхенбахского водопада: «недорогое издание за 6 пенсов. Алексею Николаевичу очень нравилась эта книга, несмотря на то, что она была слишком сложна для него и не подходила для самостоятельного чтения. Иногда я читал ему это произведение вслух. Разумеется, мы читали и другие рассказы о Шерлоке Холмсе, но в Тобольске у меня этой книги не оказалось»;

«Выброшенные на берег» сэра Сэмюэля Бейкера («Cast Up by the Sea») — «я читал эту книгу Цесаревичу, и она очень ему понравилась. Его Высочеству было чрезвычайно интересно, что произойдет с Недом, а когда мы дочитали книгу до конца, он немедленно выразил желание начать сначала. Я читал это произведение во время, до и после Февральской революции. Алексей Николаевич тогда был болен и лежал в постели, и Императрица иногда сидела с нами».

У Гиббса были также книги из серии «Английская литература для детей»: а) «Айвенго», б) «Домби и сын»; в) «Дэвид Копперфилд», г) «Лондонский Тауэр».

Роман «Айвенго» читали Великие Княжны Татьяна и Анастасия, я же читал его по очереди с Алексеем Николаевичем: одну часть — он, другую — я. Остальные произведения я в основном читал Цесаревичу вслух, когда он болел; книги нравились Ему в той последовательности, в которой они указаны выше.

Один из нескольких учебников — «Junior Course of English Composition» («Начальный курс грамматики английского языка» —англ.) Джона Несфилда. На форзаце надпись: «Ольга. 5.11.1909 г. Царское Село. Четверг». «Имя Ольга (Olga) написано по-английски, после даты стоит буква „г“ (сокращенно — года), как принято писать по-русски, „Царское Село“ написано по-русски, „четверг (Thursday)“ — по-английски. В правом верхнем углу форзаца карандашом написана цена 1/6. Эта книга была доставлена мною в начале второго года учебы, 5 ноября 1909 года, чтобы мы могли заниматься по ней на моих уроках. По этой книге мы обычно учились именно по четвергам. Многие тексты в самом начале книги, по которым я давал диктанты, Великая Княжна помечала крестиком.

„First English reader“ („Английский букварь“ —англ.) Зоненшайна, издан Geo. Routledge & Sons Ltd. Одна из первых книг на английском языке, которую читал Алексей Николаевич. Цесаревич раскрасил картинку на странице 76.

„Reading in Twelve month“ („Хрестоматия. Чтение на каждый день“ — англ.) А. Зоненшайна, часть 1. Издана Geo. Routledge & Sons Ltd. Это мой экземпляр первой хрестоматии, которую читал Алексей Николаевич. Слово „shot“ („выстрел, стрелок, вспышка“) подчеркнуто на страницах 13 (здесь Цесаревич написал перевод этого слова), 14 и 16, так как его любимую собаку тоже звали Шот. Позже Шота[159] обнаружили в Екатеринбурге и отослали Императрице Марии Федоровне в Европу. 1, 2, 3, 5, 6, 8 и 9 тома этой же хрестоматии исчезли; по всей видимости, они находились в багаже Императорской Семьи.

„Хрестоматия по истории Кембриджа для юных читателей“. Одна из тех книг, которые Великая Княжны читали в Царском Селе, а затем взяли с собой в Тобольск для Алексея Николаевича»[160].

В то время никто за пределами замкнутого мира узников не произносил слова «революция». Впрочем, об этом стали говорить все чаще. Гиббс был поражен, узнав, что люди, которые в случае революции лишились бы всего, пускаются в пустые рассуждения на этот счет. И вот она пришла, быстро и сокрушительно, как внезапная смерть к человеку, который лежал больным так много лет, что в его кончину уже и не верилось. Пока заключенные пребывали в непривычной, унылой изоляции в Тобольске, наступление революции стало уже вполне правдоподобным.

Существует молитва в стихах, сочиненная, предположительно, графиней Гендриковой, переписанная Великой Княжной Ольгой Николаевной, и сохраненная Гиббсом в английском варианте:

«Grant us thy patience, Lord,

In these our woeful days,

The mob’s wrath to endure,

The torturers’ ire;

Thy unction to forgive

Our neighbours’ persecution,

And mild, like Thee, to bear

A bloodstained Cross.

And when the mob prevails,

And foes come to despoil us,

To suffer humbly shame,

O Saviour aid us!

And when the hour comes

To pass the last dread gate,

Breathe strength in us to pray,

Father, forgive them!

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и оскорбленья,

Христос Спаситель, помоги.

Владыка мира, Бог вселенной,

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый страшный час.

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов»[161].

Глава XIII

Письмо к мисс Джексон

К концу года большевики ужесточили условия содержания узников. В то же время разрабатывались различные планы спасения Царской Семьи, но все они были весьма неопределенными и трудноосуществимы. То, что в теории казалось удачным, было сложно претворить в жизнь. И хотя многие монархические группировки работали над этим, у них не было никаких четких планов, а ненужное соперничество еще больше мешало им[162]. Многое, казалось, зависит от некоего Бориса Соловьева[163], действовавшего из Тюмени. Этот авантюрист рекомендовал себя Александре Федоровне, так как был зятем Распутина. Его сложные шпионские игры оказались совершенно бесполезны. Кроме того, он вполне мог быть двойным агентом, работающим на большевиков (предавая лояльных монархии офицеров) и немцев. Соловьев был частью преступного мира, и его интриги никак не могли помочь Царской Семье, которая к тому времени уже привыкла жить иллюзорной надеждой на спасение.

В декабре, находясь в Доме губернатора, Гиббс написал письмо мисс Маргарет Джексон[164], которая жила в Лондоне в доме призрения для гувернанток, расположенном в районе Риджентс-парк. Это письмо англичанин отослал в Петроград, надеясь, что оно будет передано по дипломатической почте. Более тридцати лет назад в Гессен-Дармштадте мисс Маргарет Джексон учила принцессу Аликс Гессенскую, будущую Императрицу Александру Федоровну, для которой она всегда оставалась «Мэджи». Они постоянно переписывались: мисс Джексон интересовалась политикой, и Александра Федоровна охотно беседовала с ней на эту тему. Но в тот раз, как ни удивительно, мисс Джексон написал именно Сидней Гиббс. К этому вопросу он подошел осторожностью. Среди своих бумаг Гиббс хранил два или три текста — исправленные черновики и заключительный текст письма:

«Уважаемая мисс Джексон,

Вы прочтете в газетах о множестве разных изменений, которые у нас произошли. В августе Временное правительство решило перевести нас из Царского в Тобольск, небольшой город, расположенный далеко в Сибири, в 300 верстах от ближайшей железнодорожной станции. Переезд уже осуществлен, и мы обживаемся на новом месте, в резиденции бывшего губернатора. Город сам по себе, пожалуй, лучше, чем можно было ожидать, но, тем не менее, ничем не примечательный. Он примостился у подножия крутого холма, на вершине которого высится главный собор с местной святыней, палаты архиерея и большое здание — нынешняя судебная палата. Хотя в городе проживает всего лишь 25 000 жителей, в нем более двадцати церквей, и их шпили и колокольни, зачастую причудливой и любопытной формы, придают городу особую прелесть. Фасады церквей, как и положено, окрашены в белый цвет, крыши — в бледно-зеленый. Некоторые церкви увенчаны небольшим куполом с позолоченным крестом. Кресты, сверкающие в ослепительном свете северного солнца на фоне бледно-голубого неба, являют собой восхитительное зрелище.

Наш дом, или, скорее, дома, так как их два, — они стоят по разным сторонам улицы — лучшие в городе. Тот, в котором живет Семья, полностью изолирован. Рядом разбит небольшой садик. Двор расширили за счет участка дороги и обнесли забором как место для прогулок. Другой дом, стоящий почти напротив, занят правительственными должностными лицами и содержит помещения для свиты. Дом губернатора не очень большой, но комнаты светлые и приятные. Как почти во всех русских домах, поднявшись по главной лестнице, вы входите в приемную, по одну сторону от нее — кабинет, по другую — гостиная. Затем идет спальня и комната, в которой спят все четыре дочери. Последняя — светлая и уютная комната с четырьмя походными кроватями, рядом разложены личные вещи каждой из дочерей. У младшего своя комната, которая служит ему спальней и классной. От комнат сестер она отделена коридором. Столовая внизу, рядом с кухней, что очень удобно. Дни проходят однообразно, не считая воскресных дней, праздников, а также дней, им предшествующих, когда добрый старый священник, в чьем приходе мы живем, читает молитвы. По воскресеньям нам обычно разрешают ходить в приходскую церковь, присутствовать на богослужении и причащаться. В остальные дни молитвы читаются дома. Службы служатся очень хорошо и прочувствованно. Теперь есть даже небольшой хор, который поет, в самом деле, хорошо. По утрам мы обычно даем уроки младшим детям, затем идем на ланч, после чего все вместе гуляем и работаем на небольшом огороженном участке. Поскольку места очень мало, наши занятия не отличаются разнообразием; прогулки, пилка бревен и все такое прочее помогают занять время и дают необходимую для здоровья физическую нагрузку. К счастью, все держатся хорошо и пребывают в хорошем настроении, несмотря на текущие события. О том, что происходит в мире, мы узнаем только из газет, которые в эти отдаленные места идут долго и с нерегулярными интервалами.

От Вас не было писем целую вечность! Вероятно, они просто не дошли. Попробуйте написать снова. Может быть, следующее достигнет места назначения. Расскажите обо всех, как они живут и чем занимаются. Я слышал, Дэвид вернулся из Франции, как здоровье его отца и матери? Что кузены, они тоже на Фронте?

Теперь стало очень холодно и выпал снег, хотя для этих краев холодная погода установилась удивительно поздно. Осень оказалась по-настоящему величественной и прекрасной. Еще неделю назад по утрам было очень темно, особенно когда мы шли к церкви через пустынный городской сад. Но теперь, когда часы перевели на час назад, уже становится довольно светло, прежде чем мы выходим из дома. Когда на улице сыро и темно, дует резкий холодный ветер, а через каждые несколько ярдов стоят солдаты, это производит несколько пугающее и гнетущее впечатление. Но радует то, что есть возможность ходить в церковь, потому что службы очень утешают. Совершает богослужение тот же самый священник, но ему еще помогает дьякон, а также хор. Все очень красиво и благоговейно. Служба длится чуть более часа, затем все собираются и, при свете только что взошедшего солнца, отправляются в обратный путь, как правило, в том же порядке, в котором пришли».

На первый взгляд, это обычное письмо с нейтральными описаниями. Но почему же в таком случае Гиббс решил написать такое длинное письмо совершенно незнакомому человеку, с которым его не связывало ничего, кроме рода деятельности? В предпоследнем абзаце можно найти подсказку: «Я слышал, Дэвид вернулся из Франции, как здоровье его отца и матери?..» Дэвидом звали в своей семье принца Уэльского[165]. Тогда становится ясно, что письмо, которое также содержало приблизительный план Дома губернатора, было, главным образом, от Александры Федоровны — об этом говорят некоторые фразы — и предназначалось королю Георгу[166] и королеве Марии[167]. Таким образом, письмо, адресованное мисс Джексон, являлось, по сути, криком о помощи.

Ответа не пришло. Гиббс был обеспокоен этим. Семнадцать месяцев спустя, находясь во Владивостоке, он написал письмо не названному официальному лицу в Лондон. О содержании письма можно судить только по сохранившемуся отрывку его черновика:

«Британская верховная комиссия

Владивосток.

1 мая 1919 года

Сэр,

Находясь в Тобольске, куда я прибыл вместе с семьей последнего Императора, я написал по просьбе Ее Величества письмо. Оно было адресовано некой мисс Джексон, однако в действительности предназначалось королю и королеве Англии. В то время для членов Императорской Семьи, как, разумеется, и для меня, связаться с внешним миром было весьма затруднительно, так как за содержанием писем, отправляемых нами, строго следили. Таким образом, по понятным причинам, Императрица не могла писать сама, и Ее Величество оказала мне честь, воспользовавшись моими услугами. Не будучи лично представленным мисс Джексон, я все же написал ей письмо, в котором постарался ознакомить ее с этими и некоторыми другими подробностями нашей жизни. Затем ее Величество попросила меня отослать его. Мы были уверены, что мое письмо, написанное соотечественнице в Англию, покинет дом, не вызвав подозрений. И в самом деле, позже я узнал, что оно благополучно достигло Петрограда. Письмо отправили из Тобольска 15 декабря 1917 года, а затем переслали с прочей корреспонденцией из Петрограда в Лондон на адрес дома призрения для гувернанток, расположенного в районе Риджентс-Парк. Императрица была убеждена, что мисс Джексон доставит письмо королеве, однако у меня не было возможности удостовериться, действительно ли оно было получено. Теперь я пишу к Вам с просьбой, навести справки на случай, если письмо все же не дошло до адресата».

На этом нить обрывается. В королевских архивах Виндзора нет сведений об этом письме. Однако в архивах есть и другие документы, имеющие отношение к Гиббсу, по которым можно судить о том, что королевская семья все же была заинтересована в нем и любой информации об августейших узниках.

Глава XIV

Место назначения неизвестно

Несмотря на все старания полковника Кобылинского, недовольные солдаты охраны в Тобольске стали проявлять все большую агрессию. Возмущенные скверной пищей и невыполненными обещаниями о прибавке к жалованью, они направили свой гнев против заключенных, живших в относительной роскоши. Е. С. Кобылинский вспоминал:

«Подошло Рождество. 25 декабря вся Августейшая Семья была у ранней обедни. После обедни начался молебен» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 297). В конце молебна дьякон по приказу «доброго старого священника[168]», как его называл Гиббс в своем письме, прочел молитву по чину с многолетием Царствующему Дому, не возглашавшуюся после отречения Императора. «В этот же день, придя в церковь, — продолжал Кобылинский, — я обратил внимание, что солдат было больше, чем всегда. Чем это объяснить, я не знаю. Может быть, это потому произошло, что все-таки был большой праздник. Когда молебен стал подходить к концу, я вышел из церкви, чтобы приказать солдату созвать караул. Больше я в церковь сам не входил и конца молебна не слышал. Когда молебен кончился, и Семья вышла из храма, бывший там [комиссар] Панкратов сказал мне: „Вы знаете, что сделал священник? Ведь диакон отхватил многолетие Государю, Государыне и вообще всем, именуя их так. Солдаты, как услыхали это, подняли ропот“. Вот из-за этого пустячного, но совершенно никому не нужного поступка о. Васильева и поднялась целая история. Солдаты стали бунтовать и вынесли решение: убить священника или, по крайней мере, арестовать его. Кое-как, с превеликим трудом, удалось уговорить их самим не предпринимать никаких репрессивных мер, а подождать решения этого дела в Следственной комиссии. Епископ Гермоген[169] тогда же услал о. Васильева в Абалакский монастырь[170], пока не пройдет острота вопроса. Я поехал к нему и попросил дать другого священника. Был назначен соборный священник о. Хлынов[171].

Этот случай, во-первых, совершенно разладил мои отношения с солдатами: они перестали доверять мне и, как им ни доказывал обратное, они стояли на своем: „А! Значит, когда на дому служба бывает, всегда их поминают“. И постановили: в церковь совсем Семью не пускать. Пусть молятся дома, но каждый раз за богослужением должен присутствовать солдат. Едва мне удалось вырвать решение, чтобы Семья посещала церковь хотя бы в двунадесятые праздники. С решением же их, чтобы за домашними богослужениями присутствовал солдат, я бороться был бессилен. Таким образом бестактность о. Васильева привела к тому, что солдаты все-таки пробрались в дом, с чем до того времени мне удавалось благополучно бороться. […]

Пошла демобилизация армии. Стали увольняться солдаты. Стали уходить и мои стрелки. Вместо уезжавших, солдат более старых годов, стали мне присылать из Царского пополнения, солдат более молодых годов и более развращенных там в самом котле политической борьбы. Партия Писаревского стала расти все больше. Все больше и больше стало прибывать к нам большевиков. В конце концов, Панкратов — „маленький человек“ как называл его Николай Александрович, — был объявлен под влиянием, конечно, агитации Писаревского „контрреволюционером“ и изгнан солдатами. Он уехал. Уехал и Никольский. Солдаты же отправили в центр телеграмму, прося прислать к ним уже „большевистского“ комиссара. Пока комиссар не ехал.

Не знали, к чему придраться. Решили: запретить свите гулять, пусть сидят все и не гуляют. Стал я доказывать всю нелепость этого. Тогда решили: пусть гуляют, но чтобы провожал солдат. Надоело им это, и постановили: каждый может гулять в неделю два раза, не более двух часов, без солдат.

Как-то однажды, желая проводить уезжающих старых, хороших солдат, Государь и Государыня поднялись на ледяную гору, устроенную для детей. Руководствуясь, конечно, одним чувством бессильной злобы, солдаты тотчас же срыли эту гору, мотивируя, однако, свой поступок тем, что кто-нибудь из посторонних может подстрелить их, а они будут отвечать.

Как-то однажды Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Увидели это солдаты и подняли целую историю: их надо обыскать, у них есть оружие. Кое-как удалось уговорить эту потерявшую всякий стыд ватагу, что не надо производить обыска. Пошел я сам и просил Государя отдать мне кинжал, рассказав ему о происшедшем. Государь передал кинжал (его потом увез Родионов), Долгорукий и Жильяр передали мне свои шашки. Повесили мы их у меня в канцелярии на видном месте.

Я привел Вам слова Керенского, когда мы уезжали из Царского. Семья действительно ни в чем не нуждалась в Тобольске. Но деньги уходили, а пополнений мы не получали. Пришлось жить в кредит. Я писал по этому поводу генерал-лейтенанту Аничкову[172], заведовавшему хозяйством гофмаршальской части, но результатов никаких не было» (Там же. С. 297–298). В своей агонии Временное правительство забыло об обязательствах по содержанию тобольских узников. «Наконец, повар Харитонов стал мне говорить, что больше „не верят“, что скоро и отпускать в кредит не будут. Пришлось мне обратиться к управляющему Тобольским отделением Государственного банка Черняховскому. Он посоветовал мне обратиться к купцу Янушкевичу, монархисту, имевшему в банке свободные деньги. Под вексель, за моей, Татищева и Долгорукого подписями, Янушкевич дал мне 20 000 рублей. Я просил, конечно, Татищева и Долгорукого молчать об этом займе и не говорить об этом ни Государю, ни кому-либо другим из Августейшей Семьи. Но все эти истории были мне тяжелы. Это была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до последней крайности. Тяжело ведь было искать и „выпрашивать“ деньги для содержания Августейшей Семьи. И вот, когда солдаты вынесли постановление о снятии нами, офицерами, погон, я не выдержал. Я понял, что больше нет у меня власти, и почувствовал полное свое бессилие. Пошел я в дом и попросил Теглеву доложить Государю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: „Ваше Величество, власть выскальзывает из моих рук. С нас сняли погоны. Я не могу больше Вам быть полезным. Если Вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу“. Государь обнял меня за спину одной рукой. На глазах у него навернулись слезы. Он сказал мне: „Евгений Степанович, от себя, от жены и от детей я Вас очень прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и Вам потерпеть“. Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть.

Пришел как-то ко мне солдат 4-го полка Дорофеев (к этому времени физиономия отряда уже совершенно изменилась) и сказал мне, что у них было собрание отрядного комитета, и решили они комитетом, чтобы и Государь снял погоны, что для этого его и послали, чтобы вместе со мной пойти и снять их с Государя. Я стал отговаривать Дорофеева от этого. Вел он себя в высшей степени вызывающе, по-хулигански грубо, называя Государя „Николашкой“. Я говорил ему, что нехорошо выйдет, если Государь не подчинится их решению. Дорофеев ответил мне: „Не подчинится — тогда я сам с него сорву их“. — „А если он тебе по физиономии за это даст?“ — „Тогда и я ему дам“. Что было делать? Стал я говорить ему, что все это не так просто, что Государь наш — двоюродный брат английскому королю, что из-за этого могут выйти большие недоразумения, и посоветовал им, солдатам, запросить по этому поводу Москву. На этом я Дорофеева кое-как поймал, и с этим он от меня ушел. Телеграмму они дали. Я же отправился к Татищеву и через него просил Государя не показываться солдатам в погонах. Тогда Государь стал сверху надевать романовский черный полушубок, на котором у него не было погон.

Для детей были устроены качели, которыми пользовались, конечно, главным образом княжны. Во время караула 2-го полка, когда караульным был унтер-офицер большевик Шикунов, солдаты вырезали штыками на качелях совершенно непозволительную похабщину. Государь видел это, и ее убрали» (Там же. С. 298–299).

Затем большевики в центре, вдруг вспомнив о Тобольске, телеграфировали из Петрограда, что в дальнейшем Царская Семья должна получать только солдатский паек, квартиру и отопление; никто не должен тратить больше 150 рублей в неделю. Чтобы выполнить это, Семье пришлось вести строгую экономию.

«Не помню, какого числа получил я телеграмму от комиссара над бывшим Министерством двора Карелина. В телеграмме говорилось, что у народа нет средств содержать Царскую Семью. Пусть она содержится на свои средства. Советская власть дает солдатский паек, квартиру, отопление и помещение. Это было, конечно, едва ли не самым главным ухудшением положения Семьи при большевиках. В телеграмме еще говорилось, что Семья не может тратить больше 600 рублей в месяц на человека. Распоряжение это ухудшило, конечно, стол Семьи. Оно отразилось и на положении лиц свиты. На свои средства Августейшая Семья содержать ее уже не могла. А если у кого-либо из нее не было личных средств, то эти лица должны были уходить» (Там же. С. 299). Около дюжины слуг пришлось уволить. За каждой трапезой подавали только два блюда: суп и мясо — никакого масла, сливок или кофе.

«По поводу суточных денег солдаты еще раз послали в Москву солдата Лупина, большевика. Вернувшись оттуда, он, конечно, в соответствующих красках рисовал положение в Москве и привез радостное известие для солдат: суточными будут удовлетворять не по 50 копеек, как было при Временном правительстве, а по 3 рубля. Ну, тут уже все солдаты стали большевиками: вот, что значит комиссары! Временное правительство по 50 копеек обещало, да и то едва получили, а комиссары по 3 рубля дают» (Там же. С. 299).

В начале апреля [н. с.] — новый приказ. Все должны покинуть дом Корнилова и перейти под охрану вместе с семьей. Единственным исключением были Гиббс, которому позволили оставить соседнюю маленькую комнату, и доктора: Деревенко и Боткин. В доме стало очень тесно, однако Кобылинский все же изыскивал возможности оградить семью от неудобств. Баронессе Буксгевден, желавшей присоединиться к Александре Федоровне, было отказано в посещении семьи, и ей пришлось поселиться в городе. Позже ее квартира подверглась унизительному обыску[173].

«Этот же Лупин привез бумагу[174], в которой говорилось, что Татищев, Долгорукий, Гендрикова и Шнайдер[175] должны считаться арестованными. Он же привез известие, что скоро нас всех сменят, т. е. весь состав охраны: приедет новый комиссар и привезет с собой новый отряд. В солдатах, как я думаю, говорило тогда чувство страха перед этим будущим новым комиссаром, и они постановили: всех лиц свиты перевести в Губернаторский дом и считать всех арестованными, в том числе и прислугу. Тогда и были все переселены, кроме Гиббса (англичанин не любил ни с кем жить и поселился один в отдельном особом помещении), в Губернаторский дом.

Пришлось сделать кое-какие перегородки в доме. Рядом с комнатой Чемодурова, за счет передней, устроили комнату для Демидовой, Теглевой и Эрсберг. Комнату Демидовой перегородили холщовой перегородкой, и здесь поселились Татищев и Долгорукий. В комнате Эрсберг и Теглевой поселилась Шнайдер с двумя своими горничными[176]. В комнате Тутельберг — Гендрикова со своей воспитательницей Николаевой[177]. Тутельберг поселилась под парадной лестницей за перегородкой. Вот путем такого уплотнения удалось нам не нарушить покоя Августейшей Семьи. Гиббс поселился во флигеле, но рядом с кухней. Таким образом, арестовали положительно всех, даже и прислугу. Только некоторым из прислуги разрешалось ходить в город, в случаях неотложной надобности» (Там же. С. 299).

Новости из центра были ужасными. Ленину, перенесшему столицу из Петрограда в Москву, нужен был мир, чтобы построить новую Россию. Армия, которой сказали, что война закончится, была приведена в смятение. Не думая о будущем и желая дать себе передохнуть, Ленин согласился на дикие требования Германии: срок ультиматума практически истек, когда он вместе с коллегами все же приехал на подписание договора. Германская штаб-квартира Восточного фронта находилась в Брест-Литовске, и там 18 февраля / 3 марта большевики передали четыре тысячи квадратных миль, включающие территории Финляндии, Эстонии, Ливонии, Курляндии, Литвы, Русской Польши. Когда об этом стало известно в Тобольске, Государь Николай Александрович был поражен[178]. Большевики знали, что Германия хотелось бы захватить бывшего Царя как символ России для подкрепления договора, поэтому они решили перевести его от отряда охраны, подчиненного старому правительству Керенского, в другое место заключения с более жесткими условиями. События приняли пугающий оборот. Фанатичному областному Совету Екатеринбурга, заслужившему репутацию бунтарского города горняков, не терпелось схватить семью Императора. Совет отправил соответствующее требование в Москву, и вскоре, так и не дождавшись ответа из столицы, выслал в Тобольск отряд. В это же самое время отряд большевиков из Омска, власти которого соперничали с Екатеринбургом, прибыл в Тобольск, чтобы распустить местное правительство и установить новый порядок.

«Как я уже говорил, Лупин привез известие о предстоящем приезде к нам особого комиссара. Комиссар нам был прислан, но не тот, о котором говорил Лупин. К нам, именно к охране Семьи, был прислан из Омска комиссар еврей Дуцман[179]. Он поселился у нас в Корниловском доме, но положительно ничем себя не проявлял. Никогда он в дом не приходил. Его скоро выбрали секретарем губернского совдепа, где он все время и находился. В составе совдепа тогда заправилами были: Дуцман, еврей Пейсель, латыш или еврей Дислер. Кроме того, в заседаниях совдепа, очевидно, принимал участие еврей Заславский[180]. Он был, как я понимаю, представителем Екатеринбурга или, вернее, Уральского областного совета. Цель его прибытия в Тобольск для меня самого не ясна. Должен сказать, что в то время большевики омские вели борьбу с большевиками екатеринбургскими. Первые, т. е. омские, хотели считать Тобольск в своей сфере — Западной Сибири, а большевики екатеринбургские — в своей Уральской. Так вот, Дуцман был представителем омских большевиков, а Заславский — екатеринбургских. Меня берет подозрение, не из-за нас ли тогда приехал Заславский в Тобольск, т. е. не было ли уже тогда у екатеринбургских большевиков мысли взять нас из Тобольска и перевести в Екатеринбург?» (Там же. С. 299–300).

Больше недели большевики из Омска и Екатеринбурга ждали момента, чтобы захватить Семью, но от Всероссийского центрального исполнительного комитета не поступало никаких распоряжений. И именно тогда, 9/22 апреля, в Тобольск прибыл новый комиссар из Москвы.

«После приезда Лупина все мы ожидали приезда нового комиссара. Разнесся слух, что едет сам Троцкий. Приехал комиссар Яковлев[181]. Он прибыл в Тобольск 9-го апреля вечером и остановился в Корниловском доме. Вместе с ним прибыл какой-то Авдеев[182] (его помощник, как я его считал), телеграфист[183], через которого Яковлев сносился по телеграфу с Москвой и Екатеринбургом, и какой-то молоденький мальчишка.

Наружность Яковлева такова. Ему на вид года 32–33, жгучий брюнет, волосы на голове большие, косым рядом, причем он имеет привычку встряхивать головой и рукой поправлять волосы спереди назад. Усы черные, подстриженные по-английски, борода бритая, глаза черные, нос прямой, тонкий, лицо белое, но со смугловатым оттенком, длинное, чистое. Лоб прямой, средний, подбородок острый, уши средние, не торчащие, глаза черные, жгучие, южного типа. Роста выше среднего, худой, но мускулистый и сильный. Хорошо сложен, лицо довольно красивое. Видимо, русский, производит впечатление энергичного мужчины. Одет он был в матроску, а под ней вязаную фуфайку, черные суконные брюки и высокие сапоги. Речь у него отрывистая, но без каких-либо дефектов. Руки его чистые и пальцы тонкие. Он производил впечатление интеллигентного человека и, во всяком случае, если и не вполне интеллигентного, то „бывалого“ и долго жившего где-либо за границей. Выходя от Жильяра, он простился с ним: „Bonjour“. Это тонкость. Так говорят только люди, умеющие хорошо говорить по-французски. […] Сам же Яковлев говорил про себя, что он из Уфы или из Уфимской губернии. С ним прибыл отряд красноармейцев, очень молодых, конных и пеших. Про отряд Яковлев говорил, что его он набрал тоже в Уфе или Уфимской губернии. Вообще, идея была та, что его, Яковлева, в Уфе знают, и он сам там людей знает, почему он и привез набранный там отряд. Отряд его разместился частью в Корниловском доме, частью в помещениях, в которых жили мои солдаты.

10-го [23 апреля по н. с.] утром Яковлев пришел ко мне вместе с Матвеевым[184] и отрекомендовался мне „чрезвычайным комиссаром“. У него на руках было три документа. Все эти документы имели бланк „Российская Федеративная Советская Республика“. Документы имели подписи Свердлова[185] и Аванесова[186]. Первый документ был на мое имя. В нем мне предписывалось исполнять беспрекословно все требования чрезвычайного комиссара товарища Яковлева, на которого возложено поручение особой важности. Неисполнение мною его требований влекло за собой расстрел на месте. Второй документ был на имя нашего отряда. Он аналогичен по содержанию с первым. Санкция была в нем такова: суд революционного трибунала и также расстрел. Третий документ был удостоверение в том, что предъявитель удостоверения есть такой-то, на которого возложено поручение особой важности. О сущности же поручения в документах не говорилось.

Не говоря мне ничего о цели своего приезда, Яковлев заявил, что он желает говорить с отрядом. К 12 часам я собрал отряд. Яковлев, с первых же слов, заявил солдатам, что вот-де их представитель товарищ Лупин был в Москве и хлопотал о суточных деньгах, что деньги он привез, причем каждому будет выдано по 3 рубля суточных. Затем он предъявил свое удостоверение, содержание которого было оглашено Матвеевым. Солдаты стали осматривать удостоверение, стали особо подробно рассматривать печать на нем, видимо, питая некоторое сомнение к личности Яковлева. Он это сразу же понял и снова начал говорить солдатам о суточных, о том, что вот-де теперь они все отпускаются, и т. д. […]

11 апреля Яковлев опять потребовал собрать отряд. На собрание от совета явились: Заславский и студент Дегтярев, бывший тобольский комиссар юстиции. Имя его Николай. Он был из Омска и, следовательно, являлся представителем в Тобольском совете, так сказать, сибирских интересов, а не уральских, как Заславский. Студент стал держать к солдатам речь, все содержание которой сводилось к обвинениям Заславского в том, что он искусственно нервировал отряд, создавая ложные слухи о том, что Семье угрожает опасность, что под дом ведутся подкопы (слухи такие действительно были, и одна ночь была тревожная; пошли они от совета же, и я лично узнал об этом от него же, когда был там по поводу перевода Семьи в тюрьму; этим тогда совет и мотивировал свое решение перевести Семью „на гору“) и т. п. Идея речи заключалась именно в этом. Заславский защищался, но бесполезно. Его ошикали, и он удалился. Он приехал в Тобольск за неделю, приблизительно, до прибытия Яковлева и уехал из Тобольска часов за 6, приблизительно, до отъезда Яковлева. Яковлев во время этого, так сказать, судбища над Заславским принял сторону Дегтярева» (Там же. С. 300–302).

Когда приехал Яковлев, Алексей был тяжело болен. Зимой он чувствовал себя хорошо и с наступлением весны с большим оживлением принялся за новые игры. Цесаревич неудачно упал, пытаясь съехать по внутренней лестнице губернаторского дома на лодке с полозьями, на которой он катался с ледяной горки[187]. Последовало кровоизлияние — кровотечение в паху — которое, как сказал Жильяр, было хуже, чем в Спале[188]. Оно принесло невыносимую муку. Правую ногу парализовало. Было слышно, как мальчик кричал: «Я хочу умереть, мама; я не боюсь смерти, но я боюсь того, что они могут сделать с нами здесь[189]». Гиббс сидел рядом с ним, когда «…пришел в нашу комнату Государь с Яковлевым и еще каким-то человеком, кажется, своим помощником. Он смотрел на Алексея Николаевича. Государь сказал Яковлеву: „Мой Сын и Его воспитатель“» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С.108).

Через три дня Яковлев сказал Кобылинскому, что ему приказано увезти Николая Александровича из Тобольска: куда — он не сказал.

«12 апреля [25 н. с.] утром Яковлев пришел ко мне. Он сказал мне, что по постановлению „Центрального Исполнительного Комитета“ он должен увезти всю Семью. Я спросил его: „Как же? А Алексей Николаевич? Ведь он же не может ехать. Ведь он болен“. Яковлев мне ответил: „Вот в том-то и дело. Я говорил по прямому проводу с Циком [имеется ввиду ВЦИК]. Приказано всю семью оставить, а Государя (он называл Государя обыкновенно `бывший Государь`) перевезти. Когда мы с вами пойдем к ним? Я думаю ехать завтра“. Я предложил ему пойти после завтрака часа в 2. Тут он ушел от меня. Я отправился в дом и, кажется, через Татищева просил Государя ответить, когда он может принять меня с Яковлевым. Государь назначил после завтрака в 2 часа» (Там же. С. 302).

Из-за болезни Алексея семья должна была повременить с отъездом. Гиббс вспоминал:

«Через несколько дней я опять дежурил около Алексея Николаевича. Он был очень болен и страдал. Императрица обещала после завтрака прийти к Нему. Он все ждал, ждал, а Она все не шла. Он все звал: „Мама, Мама“. Я вышел и посмотрел через дверь. У меня сохранилось впечатление, что среди зала стояли Государь, Императрица и Яковлев» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С.108–109).

Император категорически отказался ехать. После чего комиссар Яковлев сказал ему, что он может взять с собой всех, кого пожелает. Они отправятся на следующее утро в четыре утра.

«В 2 часа мы вошли с Яковлевым в зал. Посредине зала рядом стояли Государь и Государыня. Остановившись на некотором отдалении и поклонившись им, Яковлев сказал: „Я должен сказать Вам (он говорил, собственно, по адресу одного Государя), что я чрезвычайный уполномоченный из Москвы от Центрального исполнительного комитета, и мои полномочия заключаются в том, что я должен увезти отсюда всю семью, но так как Алексей Николаевич болен, то я получил вторичный приказ выехать с одним Вами“. Государь ответил Яковлеву: „Я никуда не поеду“. Тогда Яковлев продолжал: „Прошу этого не делать. Я должен исполнить приказание. Если Вы отказываетесь ехать, я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Вы можете быть спокойны. За Вашу жизнь я отвечаю своей головой. Если Вы не хотите ехать один, можете ехать, с кем хотите. Будьте готовы. Завтра в 4 часа мы выезжаем“.

Яковлев при этом снова поклонился Государю и Государыне и вышел. Одновременно и Государь, ничего не сказав Яковлеву на его последние слова, круто повернулся, и они оба с Государыней пошли из зала. Яковлев направлялся вниз. Я шел за ним. Но Государь, когда мы выходили с Яковлевым, сделал мне жест остаться. Я спустился с Яковлевым вниз и, когда он ушел, поднялся наверх. Я вошел в зал, где были Государь, Государыня, Татищев и Долгорукий. Они стояли около круглого стола в углу зала. Государь спросил меня, куда его хотят везти. Я доложил Государю, что это мне самому неизвестно, но из некоторых намеков Яковлева можно понять, что Государя хотят увезти в Москву. Так я думал тогда вот почему. Когда Яковлев пришел ко мне 12 апреля утром и впервые сказал мне, что он увезет Государя, он мне при этом говорил, что он вернется вторично за Семьей. Я его спросил: „Когда же Вы думаете вернуться?“ На это Яковлев сказал: „Ну что же? Дней в 4–5 доеду, ну там несколько дней и назад. Через 1 1/2 — 2 недели вернусь“. Вот почему я и доложил тогда Государю, что Яковлев, видимо, хочет увезти его в Москву. Тогда Государь сказал: „Ну, это они хотят, чтобы я подписался под Брестским договором. Но я лучше дам отсечь себе руку, чем сделаю это“. Сильно волнуясь, Государыня сказала: „Я тоже еду. Без меня опять его заставят что-нибудь сделать, как раз уже заставили“, и что-то при этом упомянула про Родзянко. Безусловно, Государыня намекала на акт отречения Государя от престола.

На этом разговор кончился, и я пошел в Корниловский дом к Яковлеву. Яковлев спросил меня: „Кто же едет?“ И еще раз повторил, что с Государем может ехать, кто хочет, лишь бы не много брали вещей. Я снова пошел в дом и просил Татищева узнать, кто именно едет, обещав зайти через час. Когда я пришел, Татищев сказал мне, что едут: Государь, Государыня, Мария Николаевна, Боткин, Долгорукий, Чемодуров, лакей Седнев[190], девушка Демидова. Яковлев снова сказал: „Мне это все равно“. У Яковлева, я уверен в этом, была в то время мысль: как можно скорее уехать, как можно скорее увезти. Встретившись с противодействием Государя ехать одному, Яковлев думал: „Все равно, пусть берут, кого хотят; только бы уехать, только бы скорей“. Вот почему он так часто и повторял тогда слова: „Мне все равно, пусть едет еще, кто хочет“, не выражая на словах второй части своей мысли: „Только бы поскорей“. Об этом он не говорил, но все его действия обнаруживали это желание, — он страшно торопился. Поэтому он и обусловил: не много вещей, чтобы не задержать время отъезда» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 302–303).

Гиббс вспоминал: «Я не слыхал, что они говорили. (12/25 апреля) Я опять пришел к Алексею Николаевичу. Он стал плакать и все звал: „Где Мама?“ Я опять вышел. Мне кто-то сказал, что Она встревожена, что Она поэтому не пришла, что встревожена; что увозят Государя. Я опять стал сидеть. Между 4 и 5 часами Она пришла. Она была спокойна. Но на лице Ее остались следы слез. Чтобы не беспокоить Алексея Николаевича, Она стала рассказывать „с обыкновенными манерами“, что Государь должен уехать с Ней, что с Ними едет Мария Николаевна, а потом, когда Алексей Николаевич поправится, поедем и все мы. Алексей Николаевич не мог спросить Ее, куда Они едут, а я не хотел, чтобы не беспокоить его. Я скоро ушел. Они собирались в дорогу и хотели быть одни. Они все тогда обедали одни наверху. Вечером мы все были приглашены в будуар Государыни (красная комната), где был чай» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С.108–109).

Позже все собрались к чаю в будуаре Александры Федоровны с прекрасными акварелями на стенах. Помолившись с Алексеем, Александра Федоровна вновь взяла себя в руки и теперь спокойно сидела на софе. Комнатная девушка Императрицы Анна Степановна Демидова была в ужасе: «Ох, господин Гиббс! Я так боюсь большевиков, — говорила она. — Не знаю даже, что они с нами сделают».

«В 11 часов в тот вечер для Императорской Семьи был накрыт вечерний чай, и к нему Они пригласили всю свиту. Это был самый скорбный и гнетущий вечер, который я когда-либо посещал. Говорили мало, не было притворного веселья. Атмосфера была серьезной и трагичной — подходящая прелюдия неизбежной катастрофы. После чая члены свиты спустились вниз и просто сидели и ждали, пока в 3 часа утра не был дан приказ выезжать», — писал Гиббс.

«В этот день я в дом больше не входил. Там было не до меня, и я не решался идти к ним. В доме в это время шли сборы, и Государыня, как мне говорил Жильяр, страшно убивалась. Очень выдержанная женщина, она плакала, мучась между принятым решением быть около Государя и необходимостью оставить самого любимого в семье — сына. Я обращаю Ваше внимание хотя бы вот на это обстоятельство. Почему Государыня так убивалась? Если бы тогда она знала, что ее везут в Екатеринбург, чего бы убиваться? Екатеринбург не так далеко от Тобольска. Безусловно, она, как и все в доме, чувствовала из всех действий, всех поступков Яковлева догадывалась, что вовсе не в Екатеринбург их везут, а далеко, в Москву; что цель их увоза туда не их личное благополучие, а что-то необходимое, что-то связанное с государственными интересами; что там в Москве Государю и ей придется на что-то решиться, что-то серьезное, ответственное предпринять. Так текли и мысли Государя. Он их и высказал в словах о Брестском договоре» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 303).

В рассеивающихся предрассветных сумерках во внутренний двор Дома губернатора завели лошадей, запряженных в «тарантасы», которые приготовили для тяжелой поездки в Тюмень. Тарантасы, походившие на большие плетеные корзины, подвешенные на двух гибких шестах, были ненамного лучше убогих крестьянских телег без рессор и сидений. Только у одного из них был верх. На заднем дворе Губернаторского дома члены Царской свиты в спешке набрали соломы, чтобы постелить на сиденья. В крытом тарантасе они положили матрац для Государыни. Яковлев помог Александре Федоровне надеть меховое пальто доктора Боткина и вынес другое пальто для самого доктора. Стоя на застекленной веранде под светом звезд, Николай Александрович и Александра Федоровна прощались с провожавшей их свитой. «Император каждому пожал руку и что-то сказал, — писал Гиббс. — Мы все также поцеловали руку дорогой Императрицы».

Продолжая свой рассказ, Гиббс говорил, что «в 2 часа ночи были поданы „кареты“ (коробки), а одна с верхом. Я с Ними прощался в передней. Государь сел с Яковлевым, а Государыня с Марией Николаевной (которую сестры звали „Машка“). Потом Они уехали. С Ними уехал Боткин, Чемодуров, Долгорукий, Демидова и Седнев. Мы не знали, куда Они уехали. Мы никто не думали, что Их везут в Екатеринбург. Мы все думали, что их везут или на восток или в Москву. Так думали и Дети» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С. 110).

По воспоминаниям полковника Кобылинского: «В 4 часа утра были поданы сибирские „кошевы“ — плетеные тележки на длинных дрожинах, одна была с верхом. Сиденье было без [из?] соломы, которое держалась при помощи веревок, прикрепленных к бокам кузова тележки. Вышел Государь, Государыня и все остальные. Государь меня обнял, поцеловал, Государыня дала мне руку. Яковлев сел с Государем. Он хотел и требовал, чтобы с Государыней сел Матвеев. Но она это категорически отклонила и села с Марией Николаевной. Яковлев уступил. Долгорукий сел с Боткиным, Чемодуров — с Седневым, Демидова — с Матвеевым. Впереди и сзади было несколько подвод с солдатами нашими и пешими из яковлевского отряда, причем на этих подводах было два пулемета и конная охрана из отряда Яковлева. Еще несколько подвод было с вещами. Какие вещи были взяты в это время из Тобольска, я не знаю. Отъезд состоялся часа в 4 с чем-нибудь [26 апреля]» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 304).

Через несколько минут весь этот небольшой отряд, сопровождаемый по бокам кавалерийским эскортом, со скрипом и звоном направился прочь из Тобольска в холодной серости рассвета. Стоявшие позади три Великих Княжны вернулись в слезах в свою комнату. Алексей Николаевич долго плакал. «Уехали, и создалось чувство какой-то тоски, уныния, грусти. Это чувство замечалось и у солдат. Они сразу стали много сердечнее относиться к детям. Помню, тогда же удалось добиться поставить в зале походную церковь» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 303).

Путешествие в Тюмень было очень трудным. Предстояло переправиться по подтаявшему льду на другой берег Иртыша, притом, что вода в реке была лошадям по грудь. За этим последовал пеший переход через реку Тобол, гораздо более опасный, поскольку лед там был еще тоньше. Лошадей меняли несколько раз. Задолго до прибытия в Тюмень экипажи встретила Красная кавалерия и сопровождала их последние четырнадцать миль. На станции Яковлев пошел телеграфировать в Москву, по предположению Николая, это был пункт назначения, а пленников тем временем пересадили в специальный поезд. Пока ждали сигнала к отправлению, Яковлев принял единоличное решение ехать кружным путем через Омск, посчитав, что, если они поедут прямым путем, их может захватить Уральский областной Совет Екатеринбурга.

Впрочем, уже было слишком поздно. Как только поезд покинул Тюмень, Екатеринбург предупредили. Уральский Совет осудил действия Яковлева и передал сообщение Западносибирскому Совету в Омске, потребовав остановить Царскую Семью. В шестидесяти милях от Омска войска заблокировали железнодорожную линию. Яковлев, приказав отряду ждать, взял паровоз с один вагоном и отправился в город, чтобы снова связаться с Москвой[191]. Яков Свердлов, председатель Всероссийского Центрального исполнительного комитета, бесстрастно ответил, что выхода нет, и Яковлев должен сдать заключенных товарищам из Екатеринбурга. Иными словами, это был смертный приговор.

Несколько часов спустя на вокзале Екатеринбурга, где толпа кричала: «Покажите нам Романовых!», обязанности по содержанию августейшей четы были официально переданы Областному совету. (Князь Долгоруков был сразу отправлен в тюрьму, и больше его не видели).

Вот как вспоминал об этом полковник Кобылинский:

«И дорóгой Яковлев страшно торопился. Гнали вовсю (об этом мне самому потом говорили ямщики на станциях, когда я уезжал в Тюмень). Когда приезжали на станцию, сейчас же перепрягали лошадей и мчались дальше. Перепрягали лошадей и в с. Покровском на станции, как раз против дома Распутина. Мне передавали, что у его дома стояла жена, у окна сидела дочь. Обе они крестили уезжавших. Я просил Лебедева и Набокова (порядочные люди) телеграфировать мне с дороги, как будут ехать. От Лебедева я получил телеграмму из с. Ивлева, от Набокова — из с. Покровского. Они кратко телеграфировали: „Едем благополучно“. С одной из железнодорожных станций была получена телеграмма: „Едем благополучно. Христос с Вами. Как здоровье маленького? Яковлев“. Это, очевидно, телеграмма Государя или Государыни, поданная с разрешения Яковлева и им подписанная.

20 апреля[192] отрядным комитетом была получена от Матвеева телеграмма, извещавшая о приезде в Екатеринбург. Точных выражений телеграммы я не помню. Нас же всех эта телеграмма огорошила: что такое случилось, почему в Екатеринбург? Все были этим поражены, так как все были уверены, что Государя с Государыней повезли в Москву. Стали ждать возвращения солдат нашего отряда. Когда они вернулись, Лупин сделал доклад нашему отряду, ругательски ругая екатеринбургских большевиков. Мне же Лебедев и Набоков рассказали следующее.

Когда прибыли в Тюмень, Государя, Государыню и других поместили в классный вагон (больше ничего о вагоне, об удобствах не могу сказать). Вагон этот охранялся нашими шестью солдатами. Из Тюмени поехали на Екатеринбург, на какой-то станции узнали, что чрез Екатеринбург не проедут, что там их задержат (вот тут-то Яковлев и ошибся: Заславский раньше его на несколько часов выехал из Тобольска и, как я думаю, предупредил о предстоящем отъезде из Тобольска). Узнав об этом, Яковлев кинулся на Омск, чтобы оттуда держать путь: Челябинск — Уфа и т. д. Как я понял тогда Набокова, они были под самым Омском, как их поезд задержали. Яковлев вышел узнать, в чем дело. Оказалось следующее: Екатеринбург известил Омск, что Яковлев объявляется вне закона, что он везет Семью в Японию. Тогда Яковлев отправился в Омск и говорил по прямому проводу с Москвой. Возвратившись назад, он сказал: „Я получил приказание ехать в Екатеринбург“. Поехали в Екатеринбург. Здесь Государя, Государыню, Марию Николаевну, Боткина, Чемодурова, Седнева, Демидову отправили в дом Ипатьева, а Долгорукого — прямо в тюрьму. Всех наших солдат сначала задержали в вагоне. Затем их всех вывели поодиночке, обезоружили и куда-то посадили. Продержали их в заключении несколько дней и выпустили. Можно было понять, что отношение к ним, нашим арестованным солдатам, было различное: к Лебедеву, Набокову относились хуже, к другим лучше, особенно к Матвееву, и освобождение их состоялось в разное время. Матвеев ходил зачем-то к Голощекину[193] и Белобородову[194]. Когда всех их освободили и они были уже в вагоне, чтобы возвращаться в Тобольск, к ним приходил Яковлев и говорил, что он сложил с себя полномочия, что он едет в Москву и что солдаты должны с ним ехать, чтобы там, в Москве, доложить о случившемся. Ясно было, что для Яковлева, как говорили наши солдаты, остановка в Екатеринбурге была фактом проявления неповиновения екатеринбургских большевиков приказанию центра» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 304–305).

Бывший Царь говорил, что поехал бы куда угодно, только не на враждебный Урал. Теперь же он оказался в самом его центре. В ту ночь Николай Александрович ночевал в доме Ипатьева[195] со зловещим названием «Дом особого назначения». У дверей дома бывшего Императора поприветствовали презрительными словами: «Гражданин Романов, Вы можете войти»[196]. Все узники были строго обысканы[197]. Позже Александра Федоровна начертила на стене своей спальни «свастику»[198] — левосторонний гамматический крест на удачу и добавила дату: 17/30 апреля 1918 года. Это было очень трогательно.

Тем временем председателем Уральского Совета была подписана расписка[199]:

«Рабочее и Крестьянское правительство Российской Федерации Республики Советов Уральской Области Совета рабочих крестьянских и солдатских депутатов Президиум № 1 Екатеринбург, 30 апреля 1918 г.

РАСПИСКА

1918 г. апреля 30 дня, я нижеподписавшийся Председатель Уральского Областного Совета Раб. Кр. и Солд. депутатов, Александр Георгиевич Белобородов получил от комиссара Всероссийского Центрального комитета, Василия Васильевича Яковлева доставленных им из Тобольска: (1) бывшего царя Николая Александровича Романова, (2) бывшую царицу Александру Федоровну Романову, (3) бывшую великую княжну Марию Николаевну Романову для содержания под стражей в г. Екатеринбурге.

А. Белобородов

член Обл. Исполн. Комитета

Б. Дидковский[200]»

Глава XV

Последнее путешествие

Для остальных членов семьи и свиты эти дни стали наиболее тягостными за все пребывание в Тобольске. Из Тюмени получили телеграмму, но толком все равно ничего не было известно. Жильяр вспоминал:

«Спустя некоторое время один из кучеров, отвозивших Государя и других лиц, привез коротенькую записочку от Марии Николаевны. Она писала, что едут в очень тяжелых условиях: плохая дорога, плохие экипажи. Потом пришла на имя Кобылинского телеграмма от Набокова, извещавшего о прибытии в Тюмень.

Совершенно неожиданно для нас 20 апреля была получена Кобылинским телеграмма от Матвеева, что Государь и все другие оставлены в Екатеринбурге. Это для нас было полной неожиданностью. Все мы думали, что Государя везут в Москву.

24 апреля от Государыни пришло письмо. Она извещала в нем, что их поселили в двух комнатах Ипатьевского дома, что им тесно, что они гуляют лишь в маленьком садике, что город пыльный, что у них осматривали все вещи и даже лекарства. В этом письме в очень осторожных выражениях она давала понять, что надо взять нам с собой при отъезде из Тобольска все драгоценности, но с большими предосторожностями.

Она сама драгоценности называла условно „лекарствами“. Позднее, на имя Теглевой, пришло письмо от Демидовой, писанное, несомненно, по поручению Ее Величества. В письме нас извещали, как нужно поступить с драгоценностями, причем они были названы „вещами Седнева“. […]

Мы стали готовиться в дорогу. С драгоценностями мы поступили так. Часть их положили в чемодан. Часть княжны надели на себя. Часть использовали вместо пуговиц. Это было сделано таким образом. Отпороли на некоторых костюмах княжон пуговицы и драгоценные предметы, обернутые ватой и обшитые затем шелком, пришили к костюмам вместо пуговиц» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 233).

В начале апреля 1918 г. в Тобольск неожиданно для «чрезвычайного» комиссара Демьянова[201] — начальника омского отряда Красной гвардии — прибыл екатеринбургский отряд красногвардейцев численностью 150 человек[202]. Вместе с этим отрядом прибыли Хохряков[203] и Заславский. Хохряков был назначен комиссаром вместо Яковлева после того, как в отрядный комитет пришла телеграмма из Москвы. Между Демьяновым и Заславским произошли крупные трения по вопросу о судьбе Царской Семьи. Вскоре Демьянов был отозван в Омск, а омский отряд возглавил его помощник Перминов[204]. На своих местах остались комиссар Дуцман, латыши и екатеринбургский отряд.

Большевики отстранили Кобылинского от командования. Полковник Кобылинский вспоминал:

«…Хохряков выписал из Екатеринбурга какого-то Родионова[205]. Родионов и стал у латышей начальником отряда. Спустя некоторое время после назначения Хохрякова нашим комиссаром вместо Яковлева он получил от кого-то из Москвы телеграмму, в которой говорилось, что ему поручается перевезти всю остальную семью в Екатеринбург[206]. […] Он уже распоряжался не как председатель совдепа, а как чрезвычайный комиссар по охране Семьи. Некоторое время после назначения его комиссаром, но еще до замены нашего отряда латышами, когда караул несли еще наши солдаты, я однажды хотел пройти в дом. Солдаты меня не пропустили, сославшись на приказ Хохрякова. Я обратился к Хохрякову. Он мне сказал: „Они меня не поняли“. Я продолжал после этого в течение нескольких дней ходить в дом. Но скоро прибыл Родионов, и состоялась замена нашего караула латышским отрядом. Латыши как-то сразу заняли все посты и не пропустили меня в дом. Это было за несколько дней до отъезда Семьи. […] Родионов еще при мне, как только появился у нас, пришел в дом и устроил всем форменную перекличку. Это поразило меня и всех других. Хам, грубый зверь, сразу же показал себя. После этого как-то сразу латыши заняли посты неожиданно для меня, и я уже не мог попасть в дом. Николаева же и Карпов говорили мне, что латыши держали себя таким образом. Была в доме в это время одна, всего-навсего, кажется, служба. Латыши обыскали священника, обыскали, грубо „ощупывая“, монашенок, перерыли все на престоле. Во время самого богослужения Родионов поставил латыша около престола следить за священником. Это так всех угнетало, на всех так подействовало, что Ольга Николаевна плакала и говорила, что если бы она знала, что так будет, то она и не стала бы просить о богослужении. Когда меня не впустили больше в дом, я и сам не выдержал и заболел: слег в постель» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/ М., 1987. С. 305–306).

Перевезти в Екатеринбург других членов семьи — Алексея Николаевича и Великих княжон Ольгу Николаевну, Татьяну Николаевну и Анастасию Николаевну — было поручено комиссарам Хохрякову и Родионову. Причем последний был назначен начальником всего конвоя.

Родионову «…было лет 28–30, роста ниже среднего, светлый шатен, не представляю хорошо его прически. Усы подстригал, бороду брил. Глаза, кажется, голубые. Носа, рта, лба не представляю. Человек он неинтеллигентный и производил отталкивающее впечатление. Морда у него какая-то „бабская“, с ехидной улыбочкой. В нем чувствовался жестокий зверь, но зверь хитрый. Буксгевден уверяла, что во время одной своей заграничной поездки она видела его на одной из пограничных станций в форме русского жандарма. Я бы сказал, что в нем действительно чувствовался „жандарм“, но не хороший, дисциплинированный солдат-жандарм, а кровожадный, жестокий человек с некоторыми приемами и манерами жандармского сыщика» (Там же. С. 306).

Алексей Николаевич, которого нельзя было переносить, лежал в кровати в кабинете своего отца, а Гиббс и Жильяр по очереди читали ему вслух. Гиббс начал читать «Следопыта». Он вспоминал:

«Следопыт» Джона Фенимора Купера: на титульном листе дарственная надпись на русском языке «Ольге от бабушки на Рождество, Гатчина, 1907 год», сделанная Вдовствующей Императрицей Марией Федоровной. Это последнее произведение, которое я читал с Алексеем Николаевичем. Книга взята из библиотеки детей в Царском Селе. Она издана в 1903 г. издательством «Блэки энд сан, Лимитед», заложена тесемчатой закладкой на страницах 54–55, второй конец которой на страницах 98–99. Иллюстрации Альфреда Пирса. На внутренней стороне обложки карандашом проставлена цена: 3/-. Сохранилось несколько моих набросков на листе грубого картона, или скорее плотной бумаги для рисования, которые я сделал, чтобы пояснить подробности истории. Лучше всего вышло индейское каноэ. Я читал эту книгу Цесаревичу в Тобольске, когда он болел. Это было после отъезда Императора и Императрицы в Екатеринбург. Я рисовал, а он лежал в постели в рабочем кабинете Императора. Если не ошибаюсь, этот лист бумаги я взял в коробке из-под конфет, где хранились карты и некогда любимая настольная игра Его Высочества «Тише едешь — дальше будешь».

Гиббс сохранил эти рисунки. Он сохранил также несколько меню, которые составлялись официально и изо дня в день записывались искусным почерком на бумаге, увенчанной Императорским двуглавым орлом. После того как Николай Александрович, Александра Федоровна и Мария Николаевна покинули Тобольск, узникам подавали следующие блюда (следует помнить, что блюдо в действительности могло отличаться от описанного в меню):

«22 апреля 1918 года:

Завтрак:

Суп бульон с кореньями

Холодное мясное блюдо

Обед:

Ветчина холодная

Жаркое индейка

Салат

23 апреля 1918 года:

Завтрак:

Щи свежие

Эскалоп телячий с гарниром

Обед:

Галантин из индейки холодный

Жаркое утки дикия

28 апреля 1918 года:

Завтрак:

Суп русский с перлов. [ой] круп. [ой]

Рябчики с рисом

Обед:

Жаркое дикия утки

Салат

Каша рисовая на молоке

29 апреля 1918 года:

Завтрак: Борщ

Котлеты телячьи рубленые с гарн. [иром]

Обед: Ростбиф с гарниром

Макароны запеченные»

Наконец, к 6/19 мая самочувствие Алексея улучшилось. После перенесенной болезни мальчик больше не мог ходить, но он достаточно окреп для путешествия, поэтому ехать решили на следующий же день.

«Только один раз после отъезда Императора и Императрицы произошел вечер, — писал Гиббс [это был последний вечер перед отъездом], — когда нас пригласили и подали последнюю оставшуюся бутылку хорошего старого вина, которое уничтожили люди партии. Когда это происходило, мы услышали коменданта,[207] шпионившего в коридоре. Времени хватило только на то, чтобы спрятать бутылку и наши стаканы под стол, покрытый длинной скатертью, когда он вошел. Комендант загадочно осмотрел комнату. При этом он выглядел очень комично. И мы немедленно почувствовали себя мальчишками, которых застали за шалостью в гимназии. Ситуация была настолько смехотворная, что, когда мы встретились глазами друг с другом, не могли более сдерживаться и разразились диким приступом неконтролируемого смеха. Комендант стал еще более таинственным, чем обычно, и не знал, что ему делать. Но поскольку смех редко сопутствует заговору, он покинул комнату и ушел».

На следующий день в полдень все стояли на пристани, чтобы подняться на борт парохода «Русь», запомнившийся всем с прошлого лета. Матрос Нагорный — дядька Цесаревича, ранее служивший на яхте «Штандарт» вместе с вероломным боцманом Деревенько, нес на руках Алексея Николаевича. Теглева вспоминала:

«До Тюмени мы ехали на пароходе, том же самом, на котором мы ехали до Тобольска. Родионов запретил Княжнам запирать на ночь Их каюты, а Алексея Николаевича с Нагорным он запер снаружи замком. Нагорный устроил ему скандал и ругался: „Какое нахальство! Больной Мальчик! Нельзя в уборную выйти!“ Он вообще держал смело себя с Родионовым, и свою будущую судьбу Нагорный предсказал сам себе» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1920 гг. М., 1998. С. 128–129).

Гиббс плыл на пароходе вместе с Августейшими детьми. Баронессе Буксгевден также было позволено присоединиться к ним. По прибытии в Тюмень «Русь» была пришвартована к берегу, куда уже был подан поезд. Пассажиры в пальто и шляпах ждали распоряжений в главном салоне парохода. Вошел товарищ Родионов со списком пассажиров. Сначала он назвал имена членов императорской свиты и некоторых слуг, они встали и вышли. Августейшие дети, вызванные следом, также стали неспеша выходить на берег. Нагорный нес Алексея Николаевича. Затем Родионов вернулся. «Остальные!» — сказал он коротко. Когда Гиббс, Жильяр и другие сопровождающие подошли к поезду, некоторых из них попросили пройти в вагон четвертого класса[208]. Это был простой отапливаемый грузовой вагон (теплушка). Великие Княжны и Цесаревич разместились в обыкновенном пассажирском вагоне. Позже Гиббс вспоминал, что они так и не попрощались.

После полуночи 10/23 мая поезд достиг окрестностей Екатеринбурга. На главном вокзале сделали небольшую остановку, чтобы комиссар Родионов мог обо всем доложил начальству.

«Затем, — рассказывал Гиббс, — мы продолжали ехать всю ночь вперед и назад, останавливаясь ненадолго в каких-то недоступных местах, чтобы поменять направление. Наконец, в 7 часов утра мне показалось, что наша стоянка продолжалась дольше, чем обычно, и я выглянул в окно. Я увидел, что мы стояли на обособленном участке дороги, рядом с путями, где ожидали местные дрожки[209]. Вскоре я увидел, как три Великих Княжны спускаются с поезда и забираются в них. Наконец, из поезда вынесли больного Цесаревича и отнесли к ним. Как только все Они оказались на дрожках, был отдан приказ, и лошади со своим эскортом пошли рысью».

Жильяр вспоминал:

«Приблизительно часов в 9 утра поезд остановился между вокзалами. Шел мелкий дождь. Было грязно. Подано было 5 извозчиков[210]. К вагону, в котором находились дети, подошел с каким-то комиссаром[211] Родионов. Вышли княжны. Татьяна Николаевна имела на одной своей руке любимую собаку[212]. Другой рукой она тащила чемодан, с трудом волоча его. К ней подошел Нагорный и хотел ей помочь. Его грубо оттолкнули. Я видел, что с Алексеем Николаевичем сел Нагорный. Как разместились остальные, не помню. Помню только, что в каждом экипаже был комиссар, вообще, кто-то из большевистских деятелей.

Я хотел выйти из вагона и проститься с ними в последний раз, и даже не думал, что буду отстранен от них» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 234).

Некоторое время спустя в сплошной серой пелене дождя состав перевели обратно на запасной путь главного вокзала Екатеринбурга. Прибывшая охрана увезла Татищева, графиню Гендрикову и мадмуазель Шнейдер в городскую тюрьму. А четверых слуг, среди которых были повар и лакей, забрали в дом Ипатьева[213].

Гиббс вспоминал, что «потом приходил Нагорный и брал и увозил с собой вещи и кровати для Детей. Когда уезжал Государь, тоже были взяты несколько кроватей. Все кровати были одинаковые: походные, никелированные, образца кровати Александра II во время турецкой кампании, удобные, но тяжелые» (Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1920 гг. М., 1998. С. 111).

Наконец, в пять часов к остальным сопровождающим — учителям и домашним слугам — пришел комиссар Родионов и, к их огромному удивлению, сказал: «Господа, вы свободны. Можете ехать, куда угодно» (Там же. С. 111). Баронессу Буксгевден пересадили в их вагон. В городе же тем временем лил проливной дождь.

Глава XVI

Дом особого назначения

Дом особого назначения стоял на невысоком холме. Сам Екатеринбург — город горняков и рабочих-металлургов, раскинулся на восточном склоне «Красных» Уральских гор. Построенный на угловом участке на довольно крутом склоне Вознесенской горки, этот красный двухэтажный каменный особняк с маленьким усадебным садом принадлежал богатому купцу Н. Н. Ипатьеву[214]. В апреле 1918 года он получил распоряжение съехать в течение двадцати четырех часов. Перед прибытием Николая Александровича и Александры Федоровны практически вплотную к стене особняка был возведен деревянный забор, скрывавший дом и сад и поднимавшийся до окон второго этажа. Позже поставили другой забор, который скрыл здание до самого карниза, а также главный вход и ворота. Комнаты первого этажа превратили в караульные и служебные помещения, второй этаж стал тюрьмой с двойными окнами, которые закрасили белой краской, чтобы никто не мог выглянуть на улицу. В доме и на улице большевики установили сложную систему часовых и постов с пулеметами[215].

Когда из Тобольска прибыли остальные члены семьи и свита, двенадцати заключенным предстояло разместиться в пяти комнатах. Николай Александрович, Александра Федоровна и Алексей Николаевич заняли ту, которая выходила на большую площадь с церковью Вознесения. Другую комнату отдали Великим Княжнам, а доктор Боткин, преданный врач семьи, и четверо слуг (служанка, лакей, повар и поваренок) поселились в остальных. Революционные солдаты первого гарнизона были бывшими фабричными рабочими Екатеринбурга. Трое из них, вооруженные револьверами, постоянно дежурили у дверей царских комнат. Начальник внутренней охраны, Авдеев, был горластым задирой, он постоянно срывал раздражение на бывшем Царе, прозванного солдатами «Николаем-кровопийцей». Как само собой разумеющееся, все просьбы семьи отвергались. Солдаты входили в комнаты, когда им вздумается, и даже сопровождали Великих Княжон в уборную, которую они разрисовали неприличными рисунками с изображениями Императрицы Александры Федоровны и Распутина[216].

Августейшие узники сохраняли твердость духа. В то время как в комнате на первом этаже солдаты пели революционные песни «Вам не нужен золотой идол» или «Смело, товарищи, в ногу»[217], Александра Федоровна с дочерьми пели Херувимскую песнь и другие песнопения, чтобы заглушить шум, исходивший от пьяных солдат[218].

Заключенные не могли ничего поделать. Оставалось только терпеть. Разрешены были лишь короткая дневная прогулка, чтение, рукоделие. Прикованный к постели Цесаревич играл с игрушечным кораблем. Чтобы развлечься, он делал к нему маленькие цепочки из проволоки. Многим позже Гиббс нашел и сфотографировал недатированное письмо, которое, как он полагал, являлось последним из написанных Алексеем Николаевичем. Оно было адресовано его старому приятелю, сыну доктора Деревенко Коле:

«Дорогой Коля,

Все сестры Тебе, Маме и бабушке кланяются. Я чувствую себя хорошо. Как здоровье бабушки? Что делает Фефер? Днем болела голова, а теперь совсем прошла. Крепко обнимаю Тебя и давлю ногами. Кланяйся Боткиным от нас всех.

Всегда Твой Алексей

Конец»[219]

Все чувствовали себя довольно бодро, хотя дисциплина была настолько жесткой, насколько это было возможно. Анастасия Николаевна, которую угнетало замкнутое пространство и вид побеленных окон, открыла одно из них и выглянула наружу. Вот как описывает этот эпизод один из охранников Ипатьевского дома Ф. П. Проскуряков:

«А раз я иду по улице мимо дома и вижу, в окно выглянула младшая дочь Государя Анастасия, а Подкорытов, стоявший тогда на карауле, как увидал это, и выстрелил в нее из винтовки. Только пуля в нее не попала, а угодила повыше в косяк.

О разных этих безобразиях Юровскому было известно. О поступке Подкорытова ему, я знаю, докладывал Медведев, но Юровский сказал: „Пусть не выглядывают“» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 275).

Острее всего заключенные ощущали свое положение во время трапезы. Еда была скудной: вчерашний черный хлеб и чай на завтрак, в два часа — разогретый суп и котлеты, присланные из общественной столовой местного Совета и сложенные в одно блюдо на столе, накрытом засаленной клеенкой — никакого льна или серебра. Порой врывался комиссар Авдеев и хватал кусок мяса из горшка[220]. Александра Федоровна всегда ела очень мало, и только макароны. Гиббс удивлялся в Тобольске, как с таким скромным питанием она оставалась в живых. Позже, когда семья смогла готовить на своей кухне, они стали питаться лучше[221]. Однажды утром, вскоре после приезда, забрали Нагорного — полюбившегося семье матроса-слугу. Вопреки решению солдатского комитета, он настаивал на том, что Алексею Николаевичу необходимо иметь две пары ботинок: одну пару запасную, если другие намокнут. Обозленный этим, солдат охраны схватил свисавшую с кровати Цесаревича золотую цепочку со святыми образками. Разгневанный Нагорный остановил вора и был сразу же арестован. Гиббсу, все еще остававшемуся в Екатеринбурге, случилось гулять в тот день по Вознесенскому проспекту, недалеко от дома Ипатьева, с Жильяром и доктором Деревенько. Вот как вспоминал этот эпизод Жильяр:

«Однажды я проходил вместе с доктором Деревенько и моим коллегой Гиббсом мимо дома Ипатьева, и мы заметили у дома двух извозчиков, которых окружало большое число красноармейцев. Каково же было наше волнение, когда мы увидели в первом экипаже Седнева (лакея Великих Княжон) между двумя конвоирами. Нагорный подходил ко второму экипажу. Держась за края пролетки, он поднялся на подножку и, подняв голову, заметил всех нас троих, неподвижно стоящих в нескольких шагах от него. Посмотрев на нас пристально несколько секунд, он затем сел в экипаж, не сделав ни одного жеста, который мог бы выдать нас. Пролетки тронулись, как мы видели, по направлению к тюрьме» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М.,1992. С. 157).

Арестованных отправили в Екатеринбургскую тюрьму. Их поместили в одну камеру с первым премьер-министром Временного правительства, князем Львовым, и вскоре расстреляли.

«Все их преступление заключалось в том, что они не были в состоянии скрыть своего негодования, когда увидели, что комиссары-большевики завладели золотой цепочкой, на которой висели образки у кровати больного Алексея Николаевича» (Там же. С. 157).

В дальнейшем Николаю Александровичу самому пришлось выносить Алексея — теперь болеющего все время — для короткой прогулки на кресле-каталке в пыльном саду. Борода бывшего Царя стала седеть. Он носил гимнастерку цвета хаки с офицерским ремнем на поясе, брюки и старые, поношенные сапоги. На его груди был георгиевский крест. Александра Федоровна (говорил один из охранников) «имеет внешность и манеры важной, надменной женщины»[222]. Но некоторые из фанатичных солдат против своей воли были впечатлены простотой бывшего Царя[223], его добрыми глазами и чувством, выраженным позднее в сонете Мориса Бэринга[224] «Эпитафия»: Николай II

Был лишен короны и трона, и сердца, и имени,

Горе придало ему величие, и страдание,

Дало больше, чем власть монарха.

К середине июня того жаркого, монотонного лета появились призрачные надежды на спасение. Они так и остались призрачными — монархисты, сочувствовавшие Царской Семье, так и не нашли осуществимый план. Теперь конец действительно был близок. По слухам, отношение Авдеева и его солдат к заключенным стало очень снисходительным, и на их место поставили людей из отдела ЧК, пятеро из которых были венгры[225]. Новый комендант Яков Юровский[226] — главный палач Царской Семьи — был бессердечным, злым человеком. Юровскому отдали приказ расстрелять семью, поскольку в то время влияние большевиков во многих регионах было очень слабым и непрочным. Даже Чешский легион (численность которого за минувший год или около того возросла примерно до 60 000 человек) с боем прокладывал себе дорогу через Сибирь[227]. Через несколько дней Екатеринбург мог перейти в руки «белых», поэтому Царскую Семью необходимо было срочно уничтожить. Решено было расстрелять заключенных в полуподвальной комнате Дома особого назначения, а затем избавиться от тел, сбросив их в заброшенную шахту. Шахта находилась в двенадцати милях от Екатеринбурга в урочище «Четыре брата», получившее это название от когда-то росших здесь из одного корня четырех сосен.

Священник о. Иоанн Сторожев[228] был в доме Ипатьева дважды. Давая свидетельские показания следователю И. С. Сергееву[229], он рассказал, что совершал службу 20 мая / 2 июня, и Алексей Николаевич:

«…лежал в походной (складной) постели, и поразил меня своим видом: он был бледен до такой степени, что казался прозрачным, худ и удивил меня своим большим ростом. В общем, вид он имел до крайности болезненный и только глаза у него были живые и ясные, с заметным интересом смотревшие на меня, — нового человека. Одет он был в белую (нижнюю) рубашку и покрыт до пояса одеялом. Кровать его стояла у правой от входа стены, тотчас за аркой. Около кровати стояло кресло, в котором сидела Александра Федоровна, одетая в свободное платье, помнится, темно-сиреневого цвета. Никаких драгоценных украшений на Александре Федоровне, а равно и дочерях, я не заметил. Обращал внимание высокий рост Александры Федоровны, манера держаться, манера, которую нельзя иначе назвать, как „величественной“. Она сидела в кресле, но вставала (бодро и твердо) каждый раз, когда мы входили, уходили, а равно и когда по ходу богослужения я преподавал „Мир всем“, читал Евангелие или мы пели наиболее важные молитвословия. Рядом с креслом Александры Федоровны, дальше по правой стене, стали обе их младшие дочери, а затем сам Николай Александрович. Старшие дочери стояли в арке, а отступая от них, уже за аркою, в зале стояли: высокий пожилой господин и какая-то дама (мне потом объяснили, что это были доктор Боткин и состоящая при Александре Федоровне девушка). Еще позади стояли двое служителей: тот, который принес нам кадило, и другой, внешнего вида которого я не рассмотрел и не запомнил. Комендант стоял все время в углу залы около крайнего дальнего окна на весьма, таким образом, порядочном расстоянии от молящихся. Более решительно никого ни в зале, ни в комнате за аркой не было.

Николай Александрович был одет в гимнастерку защитного цвета, таких же брюках, при высоких сапогах. На груди был у него офицерский Георгиевский крест. Погон не было. Все четыре дочери были, помнится, в темных юбках и простеньких беленьких кофточках. Волосы у всех у них были острижены сзади довольно коротко. Вид они имели бодрый, я бы даже сказал, почти веселый.

Николай Александрович произвел на меня впечатление своей твердой походкой, своим спокойствием и особенно своей манерой пристально и твердо смотреть в глаза. Никакой утомленности или следов душевного угнетения в нем я не приметил. […] Что касается Александры Федоровны, то у нее — из всех — вид был какой-то утомленный, скорее, даже болезненный» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 97).

1 июня / 14 июля, примерно шесть недель спустя, о. Иоанна Сторожева снова позвали совершить службу:

«Часов в 8 утра 1/14 июля кто-то постучал в дверь моей квартиры, я только что встал и пошел отворить. Оказалось, явился опять тот же солдат, который и первый раз приезжал звать меня служить в доме Ипатьева. На мой вопрос „Что угодно?“ солдат ответил, что комендант меня „требует“ в дом Ипатьева, чтобы служить обедницу. Я заметил, что ведь приглашен о. Меледин, на что явившийся солдат сказал: „Меледин отменен, за Вами прислано“. Я не стал расспрашивать и сказал, что возьму с собой о. диакона Буймирова (солдат не возражал) и явлюсь к десяти часам. Солдат распростился и ушел, я же, одевшись, направился в собор, захватил здесь все потребное для богослужения и, в сопровождении о. диакона Буймирова, в 10 часов утра был уже около дома Ипатьева. Наружный часовой, видимо, был предупрежден, так как при нашем приближении сказал через окошко внутрь ограды: „Священник пришел“. Я обратил внимание на совершенно необычное для уст красных наименование „священник“ и, всмотревшись в говорившего, заметил, что как он, так и вообще постовые на этот раз как-то выглядят интеллигентнее того состава, который я видел 20 мая. Мне даже показалось, что среди них были ученики Горного училища, но кто именно — не знаю. По-прежнему внутри за забором, на площадках лестницы и в доме было много вооруженных молодых людей, несших караул.

Едва мы переступили через калитку, как я заметил, что из окна комендантской на нас выглянул Юровский. (Юровского я не знал, видел его лишь как-то раньше ораторствовавшим на площади). Я успел заметить две особенности, которых не было 20 мая — это: 1) очень много проволочных проводов, идущих через окно комендантской комнаты в дом Ипатьева, и 2) автомобиль — легковой — стоящий наготове у самого подъезда дома Ипатьева. Шофера на автомобиле не было. На этот раз нас провели в дом прямо через парадную дверь, а не через двор.

Когда мы вышли в комендантскую комнату, то нашли здесь такой же беспорядок, пыль и запустение, как и раньше. Юровский сидел за столом, пил чай и ел хлеб с маслом. Какой-то другой человек спал, одетый, на кровати. Войдя в комнату, я сказал Юровскому: „Сюда приглашали духовенство, мы явились. Что мы должны делать?“ Юровский, не здороваясь и в упор рассматривая меня, сказал: „Обождите здесь, а потом будете служить обедницу“. Я переспросил: „Обедню или обедницу?“ — „Он написал: обедницу“, — сказал Юровский.

Мы с о. диаконом стали готовить книги, ризы и проч., а Юровский, распивая чай, молча рассматривал нас и наконец спросил: „Ведь Ваша фамилия С-с-с“ и протянул начальную букву моей фамилии. Тогда я сказал: „Моя фамилия: Сторожев“. „Ну да, — подхватил Юровский, — ведь Вы уже служили здесь“. „Да, — отвечаю, — раз служил“. — „Ну, так вот и еще раз послужите“.

В это время диакон, обращаясь ко мне, начал почему-то настаивать, что надо служить обедню, а не обедницу. Я заметил, что Юровского это раздражает, и он начинает „метать“ на диакона свои взоры. Я поспешил прекратить это, сказав диакону, что и везде надо исполнять ту требу, о которой просят, а здесь, в этом доме, надо делать то, о чем говорят. Юровский, видимо, удовлетворился. Заметив, что я зябко потираю руки (я пришел без верхней рясы, а день был холодный), Юровский спросил с оттенком насмешки, что такое со мной. Я ответил, что недавно болел плевритом и боюсь, как бы не возобновилась болезнь. Юровский начал высказывать свои соображения по поводу лечения плеврита и сообщил, что у него самого был процесс в легком. Обменялись мы и еще какими-то фразами, причем Юровский держал себя безо всякого вызова и вообще был корректен с нами. Одет он был в темной рубахе и пиджаке. Оружия на нем я не заметил. Когда мы облачились и было принесено кадило с горящими углями (принес какой-то солдат), Юровский пригласил нас в зал для служения. Вперед в зал прошел я, затем диакон и Юровский. Одновременно из двери, ведущей во внутренние комнаты, вышел Николай Александрович с двумя дочерьми, но которыми именно, я не успел рассмотреть. Мне показалось, что Юровский спросил Николая Александровича: „Что, у вас все собрались?“ (поручиться, что именно так он выразился — я не могу). Николай Александрович ответил твердо: „Да — все“.

Впереди, за аркой, уже находилась Александра Федоровна с двумя дочерьми и Алексеем Николаевичем, который сидел в кресле-каталке, одетый в куртку, как мне показалось, с матросским воротником. Он был бледен, но уже не так, как при первом моем служении, вообще выглядел бодрее. Более бодрый вид имела и Александра Федоровна, одетая в то же платье, как и 20 мая ст. ст. Что касается Николая Александровича, то на нем был такой же костюм, что и в первый раз. Только я не могу ясно себе представить, был ли на этот раз на груди его Георгиевский крест. Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна, Анастасия Николаевна и Мария Николаевна были одеты в черные юбки и белые кофточки. Волосы у них на голове (помнится, у всех одинаково) подросли, и теперь доходили сзади до уровня плеч.

Мне показалось, что, как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были — я не скажу, в угнетении духа, — но все же производили впечатление как бы утомленных. Члены семьи Романовых и на этот раз разместились во время богослужения так же, как и 20 мая ст. ст. Только теперь кресло Александры Федоровны стояло рядом с креслом Алексея Николаевича — дальше от арки, несколько позади его. Позади Алексея Николаевича стали Татьяна Николаевна (она потом подкатила его кресло, когда после службы они прикладывались ко кресту), Ольга Николаевна и, кажется (я не запомнил, которая именно), Мария Николаевна. Анастасия Николаевна стояла около Николая Александровича, занявшего обычное место у правой от арки стены.

За аркой, в зале, стояли доктор Боткин, девушка и трое слуг: /один/ высокого роста, другой низенький полный (мне показалось, что он крестился, складывая руку, как принято в католической церкви), и третий, молодой мальчик. В зале, у того же дальнего угольного окна, стоял Юровский. Больше за богослужением в этих комнатах никого не было.

Стол с иконами, обычно расположенными, стоял на своем месте: в комнате за аркой. Впереди стола, ближе к переднему углу, поставлен был большой цветок, и мне казалось, что среди ветвей его помещена икона, именуемая „Нерукотворный Спас“, обычного письма, без ризы. Я не могу утверждать, но я почти убежден, что это была одна из тех двух одинакового размера икон „Нерукотворного Спаса“, которые Вы мне предъявляете.

По-прежнему на столе находились те же образки-складни, иконы „Знамения Пресвятой Богородицы“, „Достойно есть“ и справа, больших в сравнении с другими размеров, писанная масляными красками, без ризы, икона святителя Иоанна Тобольского. Вы мне показываете две такие иконы святителя Иоанна, причем на одной я вижу небольшую выемку, в виде углубления. Я должен пояснить, что такие выемки обычно делают в иконах для помещения в них металлического (золотого или серебряного) ковчежца с какой-либо святыней (частицей святых мощей или одежды святого), сверху этот ковчежец обычно защищен стеклом, вставленным в узенький металлический ободок, который и выступает над уровнем самой иконы. Иногда вокруг этого ковчежца делается сияние в виде звезды или расходящихся лучей. Сияние это устрояется из драгоценного металла, иногда осыпанного камнями. Я подробно осмотрел предъявленную Вами мне икону святителя Иоанна, на коей имеется описанная выемка, и полагаю, что выемка эта сделана именно для вложения ковчежца со святыней, каковая, очевидно, и была здесь. Не усматривая никаких следов в виде нажимов, царапин или углублений от шипов и гвоздиков на иконе вокруг этой выемки, я полагаю, что сияния около ковчежца (если таковой был в иконе) не было, и, следовательно, ковчежец имел снаружи обычную узенькую металлическую каемочку и в смысле денежной стоимости едва ли мог представляться ценным. Мне трудно определить, которая из двух предъявляемых мне икон св. Иоанна Тобольского находилась на столе во время богослужения 1/14 июля, но та икона, которая была там, имела такой же вид и размер, как и эти, предъявляемые. Тогда (1/14 июля) я не заметил в иконе ковчежца со святыней, но это могло произойти и потому, что ковчежец был заслонен впереди стоящими иконами.

Став на свое место, мы с диаконом начали последование обедницы. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитвословие „Со святыми упокой“. Почему-то на этот раз диакон, вместо прочтения, запел эту молитву, стал петь и я, несколько смущенный таким отступлением от устава. Но, едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади нас члены семьи Романовых опустились на колени, и здесь вдруг ясно ощутил я то высокое духовное утешение, которое дает разделенная молитва.

Еще в большей степени дано было пережить это, когда в конце богослужения я прочел молитву к Богоматери, где в высоко поэтических, трогательных словах выражается мольба страждущего человека поддержать его среди скорбей, дать ему силы достойно нести ниспосланный от Бога крест.

После богослужения все приложились к св. Кресту, причем Николаю Александровичу и Александре Федоровне о. диакон вручил по просфоре. (Согласие Юровского было заблаговременно дано). Когда я выходил и шел очень близко от бывших Великих Княжон, мне послышались едва уловимые слова: „Благодарю“. Не думаю, чтобы это мне только показалось. […]

Молча дошли мы с о. диаконом до здания Художественной школы, и здесь вдруг о. диакон сказал мне: „Знаете, о. протоиерей, — у них там чего-то случилось“. Так как в этих словах о. диакона было некоторое подтверждение вынесенного и мною впечатления, то я даже остановился и спросил, почему он так думает. „Да так. Они все какие-то другие точно. Да и не поет никто“[230]. А надо сказать, что действительно за богослужением 1/14 июля впервые (о. диакон присутствовал при всех пяти служениях, совершенных в доме Ипатьева), никто из семьи Романовых не пел вместе с нами» (Там же. С. 98–101).

Последняя запись в опубликованном дневнике Николая II — 30 июня/13 июля. Она приведена здесь вместе с другими, сделанными на той же неделе, (хотя подлинность дневника так и не была установлена, и некоторые критики считают его советской подделкой):

«25 июня. Понедельник.

Наша жизнь нисколько не изменилась при Ю [ровском]. Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно. Сегодня все утро и до 4 час. проверяли и исправляли электр [ическое] освещение. Внутри дома на часах стоят нов [ые] латыши, а снаружи остались те же — частью солдаты, частью рабочие! По слухам, некоторые из авдеевцев сидят уже под арестом!

Дверь в сарай с нашим багажом запечатана. Если бы это было сделано месяц назад!

28 июня. Четверг.

Утром около 10 ½ час. к открытому окну подошло трое рабочих, подняли тяжелую решетку и прикрепили ее снаружи рамы — без предупреждения со стороны Ю [ровского]. Этот тип нам нравится все менее!

Начал читать VIII том Салтыкова [-Щедрина].

30 июня. Суббота.

Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено его поправляется, но совершено разогнуть его он не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем».

Утром 3/16 июля Юровский сделал последние приготовления. Под его командованием Дом особого назначения фактически стал отделением ЧК. Мальчик-поваренок[231] был отправлен из дома. Днем Николай Александрович и Великие Княжны, как обычно, гуляли в саду. Вечером Юровский собрал своих избранных охранников. Он сказал, что вся Царская Семья должна быть расстреляна. Сразу после полуночи он поднялся, чтобы разбудить заключенных, сказав, что ему следует незамедлительно перевезти их в другое место. Привыкшие к тому, что их часто поднимают по тревоге, узники умылись, оделись и надели верхнюю одежду, готовясь к еще одной поездке неизвестно куда. Александра Федоровна надела пальто. Алексей дремал на руках у отца. Семья взяла с собой подушки, в которые были зашиты драгоценности, а Анастасия Николаевна — свою маленькую собачку.

Юровский вывел их вниз во двор, далее через отдельный вход на первый этаж, и наконец в пустую полуподвальную комнату шестнадцать футов на восемнадцать, со сводчатым потолком и двойным окном с тяжелой решеткой. Заключенные ждали здесь. Через некоторое время по просьбе Императора Юровский послал за стульями. Александра Федоровна села на один из них у окна. Николай Александрович взял другие два: на один сел сам, на другом расположил Алексея, прислонив мальчика к своему плечу и придерживая рукой. Позади них, будто для групповой фотографии, стояли Великие Княжны, доктор Боткин и повар, камердинер и служанка, очень высокая Анна Степановна Демидова. Одну из принесенных ею подушек она подложила под спину Александры Федоровны, другую крепко держала в руках.

Недолгая пауза. Затем вошли чекисты, все с тяжелыми револьверами. Юровский вышел вперед. Точно неизвестно, что он сказал. Последняя фраза представляется такой: «Мы должны вас расстрелять». Николай Александрович приподнялся, все еще держа Алексея. Он начал что-то говорить, но Юровский выстрелил ему в голову, и он сразу же умер. Александра Федоровна быстро перекрестилась, и также была убита. Все упали, кроме Демидовой. Тогда убийцы схватили в соседней комнате винтовки и стали колоть ее штыками. Демидова кричала и бегала вдоль стены, закрываясь подушкой. Алексей застонал и пошевельнул рукой. Увидев это, Юровский выстрелил в него снова, два или три раза. Анастасия Николаевна была жива. Когда начался расстрел, девушка потеряла сознание. Внезапно придя в себя, она закричала, и тотчас была заколота штыком и забита до смерти. Охранник размозжил голову ее собачке прикладом винтовки.

Тела, завернутые в простыни и покрытые сукном, сложили в грузовик, который к рассвету добрался до рудника в урочище «Четыре брата». Там, в лесу, оцепленном красногвардейцами, трупы были распилены, изрублены, облиты бензином — крупные кости облили серной кислотой — и сожжены. Эта страшная процедура продолжалась три дня[232]. Обезображенные останки были сброшены в шахту. Чуть более недели спустя Белая армия заняла Екатеринбург. Офицеры вошли в дом Ипатьева и нашли его пустым. В полуподвальной комнате, к тому времени уже отмытой и вычищенной песком и опилками, по-прежнему виднелись пятна крови и следы от множества пуль и штыков, а от стен отваливалась штукатурка. Во внутреннем дворе бегал полуголодный спаниель Царевича, украденный одним из охранников. Пес по кличке Джой[233] был единственным, кто выжил после расстрела Царской Семьи.

Глава XVII

Выжившие

Наступило утро 11/24 мая [1918], когда Гиббс, баронесса Буксгевден, другие члены свиты и слуги видели Великих Княжон и Царевича в последний раз. Все прибывшие вместе с Царской Семьей лица оставались в Екатеринбурге около десяти дней и жили в том самом вагоне четвертого класса. Комиссар Родионов, в день приезда сказавший им, что они свободны, вскоре изменил свое решение: вместо этого они должны были вернуться туда, откуда прибыли — в Тобольск. Но они не могли выполнить приказ, так как наступающие части Белой армии отрезали путь, а на железной дороге творились беспорядки. До середины июня свите пришлось оставаться в Екатеринбурге. Они лихорадочно пытались разузнать что-нибудь о Царской Семье, но никто не мог им ничего сказать. После мимолетной встречи с Нагорным многое прояснилось. Гиббс ходил взад и вперед у строго охраняемого Ипатьевского дома, скрытого за двойным забором. Он увидел только, как женская рука открывает окно второго этажа, и решил, что это, должно быть, комнатная девушка Императрицы Александры Федоровны Анна Степановна Демидова. Наконец, их вагон — с восемнадцатью пассажирами — был прицеплен к поезду, который, при благоприятном стечении обстоятельств, должен был прибыть в Тюмень на следующий день. Но в то время о благоприятных обстоятельствах приходилось только мечтать, и далеко они не уехали. В Камышлове — маленьком грязном, охваченном болезнью городке поезд был остановлен на десять дней. Протесты ничего не дали. В своем письме тете Кейт, которое Гиббс писал на протяжении нескольких месяцев, не имея возможности отправить его в Англию, он описал события, произошедшие с ним после того, как они покинули Тобольск с Августейшими детьми в мае 1918 года:

«Переписано[234]

18 января 1919 г.

Копия письма С. Гиббса, учителя Царских детей

Екатеринбург, Солдатская улица, дом 10

30-е октября, 1918 г. (н. с.)

Моя дорогая тетя Кейт,

6 декабря минувшего года [1917] я телеграфировал Вам из Тобольска, а когда месяц назад здесь [в Екатеринбурге] был Верховный комиссар [сэр Чарльз Элиот], он любезно обещал отослать мою телеграмму. И я, находясь в его купе перед отходом поезда, надписал на телеграмме адрес и вручил ему. Надеюсь, к этому времени Вы ее уже получили. Она была адресована Перси[235], поскольку это представлялось наиболее безопасным. В телеграмме я сообщал Вам, что я в добром здравии, и мне ничто не угрожает. В конце концов, это сейчас самое главное. Я нахожусь здесь уже около двух месяцев. До того я пробыл примерно восемь месяцев (с октября 1917 г. по май 1918 г.) в Тобольске и еще месяц провел в дороге по пути в Тюмень, где задержался на все лето, с июня по август. Сюда же я приехал в начале сентября. Радостных новостей мы так и не получали. Мы до сих пор не знаем наверняка, что произошло с Царской Семьей. И хотя есть небольшая вероятность, что они живы, я начинаю опасаться самого худшего. Недавно я начал давать здесь уроки, чтобы как-то заработать на жизнь, и теперь очень занят. Я работаю четыре дня в неделю, а три отдыхаю, так как все еще чувствую некоторую усталость.

31 октября. Вчера я не успел закончить это письмо, поэтому собираюсь сделать это сегодня, так как уже завтра его необходимо отослать в консульство. Утром мне вернули мою печатную машинку. В эти неспокойные времена я оставил ее в консульстве, поскольку держать ее в доме было небезопасно: последние власти имели обыкновение изымать такие полезные вещи. Мне нужна новая лента, так как на этой едва ли остались чернила. Но поскольку достать ее не представляется возможным, мне придется и дальше писать пером. Однако я, пожалуй, буду начинать и расскажу Вам о том, что произошло с того момента, как я последний раз писал Вам. Я получил Ваше последнее письмо, датированное 24 ноября [1917]; с момента его отправки скоро исполнится год. Вслед за телеграммой от 6 декабря [1917] я отослал несколько писем в Петроград, которые затем должны были переслать через Британское посольство. Однако я не знаю, довелось Вам получить их или нет. Зима, в целом, выдалась очень приятной: было довольно холодно, но погода стояла такая безоблачная, и солнце светило так ярко, что эти дни не были такими уж неприятными. Лишь в январе — феврале [1918] холод для меня стал нестерпимым, поэтому в то время я выходил на улицу, как можно реже. Наступившая весна была чудесной, и, несмотря на то, что на земле все еще лежал снег, было достаточно тепло, чтобы сидеть на солнышке. В апреле родителей увезли, а мы все остались с детьми в Тобольске и уехали только тогда, когда снег почти полностью растаял. Нас всех отправили в Екатеринбург. На вокзале детей куда-то увели, и я с тех пор их не видел. Нас оставили в вагоне 4-го класса, в котором мы и приехали. Детей заперли в том же доме, что и родителей, и в настоящее время никто ничего о них не знает. Мы жили в этом вагоне около десяти дней. Компания была довольно многочисленной — всего восемнадцать человек придворных. В конце концов, наш вагон прицепили к составу, который шел в обратном направлении[236]. Мы отправились в дорогу, надеясь на следующий день добраться до места. Однако мы не смогли далеко уехать. Чехословацкая армия наступала, и поезд задержали на маленькой станции на полпути к Тюмени. Здесь мы провели около двух недель. На самом деле, я уже свыкся с нашим положением. Стояло лето, и переносить все неудобства было легче. После этой продолжительной задержки мы благодаря протекции смогли добиться того, чтобы наш вагон был отцеплен от этого поезда и прицеплен к другому, следовавшему в том же направлении. Через несколько часов мы прибыли на станцию, где должны были пересесть на пароход, отплывающий в Тобольск. Однако прошло слишком много времени, и, когда мы прибыли на эту станцию, мы узнали, что Тобольск, до которого осталось полтора дня пути, перешел в руки нового правительства [белых]. Большевистское правительство не разрешило нам ехать дальше, и нам пришлось остановиться в Тюмени. В течение нескольких недель все мы жили в вагоне на вокзале, позже нам выделили жилье в городе. В итоге, я получил довольно уютную комнату в мансарде с видом на город. В комнате было пять окон, что позволяло видеть все вокруг. Мебели было совсем немного, только самое необходимое. На самом деле, Вы бы сочли, что это никак нельзя назвать „самым необходимым“, так как там не было умывальника. В моем распоряжении имелось три стула, кровать и два стола. Обычно я спускался на кухню, брал таз и отправлялся вниз в прачечную. Поначалу я умывался там, пока пренеприятнейшая хозяйка не положила этому конец. Тогда мне пришлось мыться у себя в комнате, но это было не очень удобно, так как там почти нельзя было проливать воду.

Я приехал сюда [в Екатеринбург] шесть недель назад и уже месяц даю уроки. Здесь очень спокойно, хоть это и довольно большой город. С момента моего приезда ничего не произошло, однако за это время я встретил нескольких англичан. В городе сейчас находятся несколько резидентов. Здесь также побывал и Верховный комиссар, сэр Чарльз Элиот, который отправил мою телеграмму. Он оставался в городе недолго и жил в своем вагоне на вокзале. В последнее время здесь стали появляться военные. Во вторник на обеде в консульстве, куда я был приглашен, присутствовало огромное количество офицеров, многих из которых я встречал в Петрограде, а также в Ставке в 1916 году.

Я очень часто думал о Вас, желая узнать, все ли у Вас благополучно. Но тогда я не мог найти способ дать о себе знать. В настоящее время мы отрезаны от Петрограда, и мне придется переслать это письмо через Владивосток, прямо вокруг света. Полагаю, Вы получите его примерно через два месяца. Но пусть Вас это не огорчает, так как, я, надо полагать, не смогу посылать письма через другие города, а Вы, несмотря ни на что, все же получите от меня весточку. Передавайте всем сердечный привет. У меня не было времени написать каждому в отдельности, поскольку это письмо должно быть в консульстве уже завтра. Кроме того, дело обстоит так, что сейчас середина недели, и я очень занят. Я заканчиваю работать в пятницу, и потом у меня будет три дня отдыха.

С наилучшими пожеланиями, любящий Вас Сидней.

P. S.

Сегодня я встал пораньше, чтобы добавить постскриптум. Утро выдалось ясное и солнечное, вернее, оно будет таким, когда солнце встанет. Сейчас оно только поднимается из-за горизонта. Беру на себя смелость сказать, что утром начнется оттепель, сейчас же на улице очень холодно. Не могу сказать, что нахожусь в предвкушении поездки в Тюмень, которая мне предстоит в конце следующей недели. Когда две недели назад я приехал сюда, я не привез с собой багаж, поскольку не знал наверняка, что я должен буду здесь делать. Тогда мне казалось бесполезным брать с собой лишний груз. Со временем путешествовать становилось все сложнее, но сейчас я обязательно должен ехать, иначе замерзну, так как здесь у меня нет зимней одежды. Летом, когда мы только приехали, ситуация не была такой серьезной, но теперь, при нынешних обстоятельствах, поездки стали делом весьма затруднительным. А с наступлением морозов условия станут еще хуже, притом что сейчас по-настоящему холодно бывает только ночью. Вагоны, которые различаются по классам, больше не ходят. Теперь используют крытые, но не сцепленные между собой, товарные вагоны. Однако путешествие обещает быть недолгим, и это будет не столь важно. В течение некоторого времени было сложно приспособиться к новым условиям жизни, но теперь человек, кажется, привычен ко всему. Здесь почти нет сахара. Достать его возможно, но цена за 450 гр. (3 фунта) составляет 30 рублей, или 3 фунта. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что я пью пустой чай. Не так давно мне подарили немного сахарина. Я принял его с огромной радостью, но когда положил в чай, обнаружил, что мне не нравится его запах. Поэтому я просто смотрю на сахарин и предлагаю его гостям.

А сейчас мне придется сделать небольшой перерыв, прежде чем проститься с Вами. Итак, я только что дал три урока, и последний ученик только что ушел. И теперь я собираюсь отнести это письмо в консульство.

Любящий Вас.

С.»

При первой возможности Гиббс и Жильяр выехали в Екатеринбург и прибыли туда 3/16 сентября 1918 года, чтобы разыскать Царскую Семью. Через несколько дней Жильяр вернулся обратно, в скором времени достигнув Тюмени, о чем известил Гиббса в своем письме:

«Тюмень, вторник 24 сент. 1918 [н. с.]

Дорогой Гиббс,

Я благополучно добрался сюда в воскресенье в 5 часов пополудни. Путешествие было очень хорошим благодаря моему билету. Очень маловероятно, что я останусь в Екатеринбурге, у меня уже 8 уроков здесь, и, я думаю, их будет еще больше.

Я очень жалею о моей комнате у Симонова, я никогда не найду такие благоприятные условия и такую красивую комнату. Комнаты здесь еще дороже, чем раньше, это безумие. Однако я решил сменить квартиру: невозможно давать уроки в моей нынешней комнате.

Нам предлагают очень красивую квартиру, но очень дорогую, 300 рублей в месяц. Надо будет решать завтра. Я тут же написал Симонову о принятом мною решении, но я Вам повторяю, что здесь та, ради которой я останусь в Тюмени.

Поступайте, как хотите, с деньгами А. А. [Александра Александровна Теглева]

Е. Н. [Елизавета Николаевна Эрсберг] также думает, что лучше оставить вещи Демидовой у консула. […] Предупредите о дне Вашего возвращения, с тем чтобы мы могли встретить Вас на вокзале. Не забудьте, пожалуйста, мои пленки.

Лучшие пожелания […] и его семье […] Пьер Жильяр

P. S.

Я буду еще несколько дней ожидать ответа из екатеринбургской школы и отправлю окончательный ответ Симонову. Если Вы все же решите остаться в Тюмени этой зимой, вышлите мне телеграмму по поводу квартиры, чтобы у Вас была комната. П. Ж.».

Гиббс поддерживал связь с теми, кто был с ним в Тобольске и сопровождал Августейших детей в Екатеринбург. Еще находясь в Тюмени, он написал письмо Марии Густавовне Тутельберг — самой старшей служанке Императрицы Александры Федоровны, и получил от нее незамедлительный ответ:

«Его Высокоблагородию Господину Гиббсу,

Вознесенский пр.

квр. Великобританского Консула,

в Екатеринбург.

Многоуважаемый господин Гиббс,

Благодарю Вас за письмо, которое Вы были столь добры написать мне, я получила сегодня. Я бы весьма сожалела, если бы [с] Вами не повидаться.

Сообщите мне телеграммой Ваш выезд из Екатеринбурга. Я живу теперь [на] другой квартире.

Адрес мой: Торговая улица, дом Юрина, № 45, квартира Юрина, Камышлов, Тюменской губ.

Прошу Вас принять уверение [в] искренней моей преданности.

М. Г. Тутельберг.

Камышлов, 28 [июля] / 10-го Августа 1918 г.».

Через некоторое время Гиббс снова послал письмо М. Г. Тутельберг:

«Г. Екатеринбург,

Солдатская ул. 10,

Вт. 17 Сентября 1918 г. [н.с.]

Многоуважаемая Мария Густавовна,

получил Ваше письмо и очень рад узнать, что у Вас все благополучно. Известий здесь очень мало, ничего точно и определенного нет. (Они уехали, и о их судьбе никто ничего не знает, а из лиц, их окружавших, многие погибли).

Они уехали отсюда 17–18 июля, и, надеюсь, что они спасены. Не знаю, как Вас увидеть. Поезд отсюда в Тюмень останавливается в Камышлове около 4-х ночи. День моего отъезда еще не решен […] и буду [готов] Вам сообщить.

25 Сент.

Надеюсь, что Вы видели м-ра Жильяра. Он Вам все рассказывал. Вчера в газетах были жалкие известия, что Алексей Андреевич Волков, Екатерина Адольфовна Шнайдер и Анастасия Васильевна Гендрикова, все расстреляны в г. Перми! Куда они были увезены отсюда [предложение зачеркнуто]. Я вижусь с фрау Блумберг (там обедаю), и она велела Вам сказать, что, когда Вы сюда приедете, Ваши вещи все хранимы».

В приведенном выше письме Гиббса от 30-го октября (по новому стилю), адресованном тете Кейт, серьезность произошедшего значительно преуменьшена: «Радостных новостей мы так и не получали. Мы до сих пор не знаем наверняка, что произошло с Царской Семьей. И хотя есть небольшая вероятность, что они живы, я начинаю опасаться самого худшего».

Англичанин уже получил разрешение посетить дом Ипатьева. Он был шокирован, увидев пулевые отверстия в полу и следы крови. Вот запись, оставленная Гиббсом в своем дневнике[237]:

«2 ноября 1918 г. [н. с.]

Этим утром побывал в третий раз в маленькой подвальной комнате под Ипатьевским домом. В противоположной от двери стене на высоте, самое большее, 14 вершков от пола обнаружено 10 пулевых отверстий. Кроме того, там есть пять отверстий от штыка, а в двери с правой стороны еще два пулевых отверстия. Но только рядом с девятью пулевыми отверстиями на высоте 14 вершков имеются кровяные подтеки. Десятое отверстие значительно выше, и следов крови там нет. То же самое можно сказать и о двух отверстиях в двери, пробитой выпущенной пулей справа. Пуля прошла рикошетом от противоположной стены и вернулась обратно. Жертвы, очевидно, стояли на коленях: на полу имелось несколько отверстий, которые были выпилены следственной комиссией. Точное число я не узнал, но предположительно, 7 или 8. Они находились больше с левой стороны комнаты. Было также установлено, на непонятном мне основании, что крайним слева стоял мужчина с темными волосами, возможно, повар. Расстояние между стеной и дверью в той части комнаты, где найдены отверстия от пуль, невелико, и там едва ли можно было бы поставить более пяти человек в ряд. Вполне вероятно, заключенных расстреляли одного за другим. Дверь в комнату была распахнута настежь. И пуля, выпущенная со стороны, прошла сквозь стену и дверь, но на этих выбоинах нет следов крови. Пол был вымыт, видимо, сразу же после расстрела. На нем нашли следы мыла и песка, такого же, как и в саду. Особенно хорошо они видны с левой стороны неподалеку от двери. Очевидно, это нужно было для того, чтобы удалить многочисленные пятна крови, которую обнаружили и на цементе внизу [под полом]. Стены во многих местах покрыты надписями политического, похабного и оскорбительного по отношению к Царской Семье содержания. Комната находится в той стороне дома, которая ближе к Вознесенскому переулку. Если вы входите в дом через тот вход, что с правой стороны, эта комната будет первой. Когда был совершен расстрел, дом все еще окружал высокий деревянный забор, и дверь на улицу вела в маленький огороженный двор. Таким образом, солдаты не могли вынести тела через эту дверь — только через окно, либо через дом. Окно рядом со входом было единственным. Вторую раму вынесли, и на подоконник поставили пулемет Максим — здесь находился первый пулеметный пост.

На внешней стороне окна, которое выходит в сад, есть несколько коричневых пятен. Были взяты образцы для анализа, однако он до сих пор не был проведен, и, как я понял, теперь его нет возможности провести [имеется в виду, что это не было сделано следователем Сергеевым]. Окно в той комнате, где было совершено преступление, находится довольно высоко над землей, а другие окна, выходящие в сад, — значительно ниже».

Увиденное не так сильно впечатлило Жильяра, и, уезжая, он все еще верил, что Царская Семья могла остаться в живых. Надежда была призрачной, хотя со временем романтики создали свой собственный миф. Независимое расследование пока не было проведено, но в столичной газете «Известия» от 19 июля 1918 [н. с.] уже появилось официальное заявление Советского правительства, содержавшее грубую, неприкрытую ложь (которая и питала слабую надежду многих монархистов, в том числе, Жильяра и Гиббса): «В последние дни столице красного Урала Екатеринбургу угрожала серьезная опасность со стороны приближающихся чехословацких банд. В это же самое время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение 16 июля. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытии заговора посланы в Москву со специальным курьером»[238].

И хотя в местной газете еще не появилось сообщение о казни Николая II — оно будет напечатано с трехдневным опозданием, рабочие Екатеринбурга вечером собрались в городском театре. Большая часть собравшихся восприняла новость восторженно (один-два человека, впрочем, не решились кричать вместе со всеми: «Покажите нам тело!»). Собрание рабочих постановило, что «казнь Николая Кровавого служит ответом и грозным предостережением буржуазно-монархической к [онтр] революции, пытающейся затопить в крови рабоче-крестьянскую революцию»[239].

Рабоче-крестьянская власть делала свое дело. В ночь после смерти Царской Семьи еще шестеро Романовых — Великий Князь Сергей Михайлович, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, Великие Князья Иоанн Константинович, Константин Константинович, Игорь Константинович и князь Владимир Павлович Палей — были убиты на Северном Урале близ г. Алапаевска[240]. Великий Князь Михаил Александрович к тому моменту уже был расстрелян в лесу близ Перми[241]. В первых числах сентября, также неподалеку от Перми, как раз в то время, когда Гиббс находился в Екатеринбурге, были казнены графиня Гендрикова и мадмуазель Шнейдер[242]. Князь Долгоруков и граф Татищев просто исчезли[243].

Глава XVIII

Дипломатический секретарь

Зиму 1918 года Гиббс провел в Екатеринбурге, проживая по старому адресу — в доме № 10 на Солдатской улице. В январе англичанин отправил письмо Клавдии Михайловне Битнер, учительнице Царских детей, с которой осенью 1917 года он плыл на пароходе из Тюмени в Тобольск. Теперь Клавдия Михайловна находилась в Тобольске, и в своем письме ей от 23 декабря/ 5 января 1919 года Гиббс писал:

«СОЛДАТСКАЯ УЛИЦА, № 10

ЕКАТЕНРИНБУРГ

23 декабря 1918 / 5 января 1919

Уважаемая Клавдия Михайловна,

пожалуйста, примите мои сердечные поздравления с Рождеством и Новым годом. Надеюсь, Вы получите мое письмо до Нового года, однако маловероятно, что оно будет у Вас к Рождеству (все по старому стилю). Из письма Вы узнаете, что я постоянно думаю о тех, кто сейчас находится в Тобольске, и о том, как сильно все мы изменились за этот год. На самом деле, это очень грустное Рождество, и я буду очень рад, когда праздник закончится.

Месяц назад, когда я был в Тюмени, я получил Ваше письмо по прошествии неизвестно скольких недель после отправки. Письмо было продезинфицировано, и к тому времени, как я его получил, оно уже дожидалось меня в городе несколько недель. Я даже не знал, что оно уже дошло, иначе написал бы скорее. А так, Вы, должно быть, сочли меня очень нерадивым, оттого что я не ответил на него раньше. Я был очень рад получить его, поскольку думал, что Вы забыли о моем скромном существовании.

Пермь взята! [на Северном Урале; взята белыми]. Согласно моему обещанию, когда я был в Тобольске, я сразу же пошел на телеграф проверить, работает ли он, и послать телеграмму Вашей матери. Однако мне сказали, что они еще долго не смогут высылать сообщения, так как все линии оборваны. Поэтому я искал среди моих знакомых кого-нибудь, кто едет в Пермь и смог бы взять письмо с собой, чтобы отправить уже оттуда. Я написал несколько строк, сообщая, что Вы в добром здравии (надеюсь, это в самом деле так) и живете в Тобольске по старому адресу. Я просил Вашу матушку написать, а лучше телеграфировать Вам при первой возможности. Письмо было отправлено 24-го декабря (по Н. С.). Дама, которой я его отдал, сказала мне, что ее муж был так любезен, дал указание, чтобы это письмо было доставлено курьером, поскольку он опасался, что из-за плохой работы почты письмо может идти очень долго.

Хороших новостей нет, и насколько я знаю, взятие Перми пока не пролило света на те события, которые произошли здесь в июле. Мне сказали, что нет почти никаких сомнений в том, какая судьба постигла дорогих нам людей, но в то же время нет прямых доказательств, подтверждающих это. Я слышал, что в Перми арестовали нескольких комиссаров, но никто все же не знает, что тогда случилось на самом деле. Судебные власти уехали более недели назад, но они так задержались в пути (и работают так плохо), что узнать какие-либо подробности было очень сложно. Но больше я боюсь того, что отсутствие новостей — это плохие новости.

Я получил письмо от Жильяра, в котором он говорит мне, что полковник [Кобылинский] только что прибыл в Тюмень и назначен командующим гарнизоном. Пожалуйста, передавайте ему мои самые сердечные пожелания в связи с его назначением.

Вы помните то красивое распятие, которое Денисов вырезал для меня по Вашей просьбе? Могу ли я просить Вас заказать для меня еще одно? Мне бы также хотелось иметь гребень, похожий на тот, который он сделал для Анны Степановны [Демидовой]. Он делает очень красивые гребни, у других были очень плохие. Я был бы очень благодарен Вам, если бы Вы устроили это для меня.

Я преподаю английский самым невежественным жителям Екатеринбурга, и это приносит достаточный доход. В Екатеринбурге лучше, чем в Тюмени, но, тем не менее, довольно скучно и очень холодно, в этом отношении хуже, чем в Тобольске из-за здешнего постоянного ветра (главным образом — северного).

Пожалуйста, передайте мой самый сердечный привет всем, кто не забыл меня, и тем, кто верит, что я еще есть на этом свете.

Искренно преданный Вам, Сидней Гиббс».

Вскоре он будет далеко от невежественных жителей Екатеринбурга. В письме тете Кейт от 30 октября 1918 года он сообщил, что находившийся в городе сэр Чарльз Элиот, Британский верховный комиссар в Сибири[244], обещал отправить домой телеграмму по его просьбе. К этому времени военные события стали развиваться стремительно. Вскоре после заключения советско-германского договора в Брест-Литовске (который Советская Россия денонсирует восемь месяцев спустя) силы Антанты начали диспозицию на севере через Мурманск и Архангельск. В начале августа произошла масштабная высадка отряда Антанты в Архангельске. До этого другие войска, включая японские, вошли во Владивосток. К ним присоединились и войска из Европы, включая Чешский легион, около 60 000 человек, состоявший из отряда, сформированного в России в 1914 году и пополненного многими чешскими и словацкими военнопленными и дезертирами. В течение весны чехи продвигались к Владивостоку группами, чтобы впоследствии отправиться на Западный фронт во Фландрию. Большевики, подстрекаемые немцами, решили разоружить их, после чего чехи сумели за короткое время взять под свой контроль большой участок Транссибирской железной дороги и объединиться в отряд, названный, в надежде на успех, «авангардом союзнических войск». В Омске образовалось Временное Всероссийское правительство, и в середине ноября 1918 года сорокапятилетний адмирал Александр Васильевич Колчак в результате coup d’etat (государственного переворота — фр.) стал Верховным правителем России. Колчак был сложным и жестким человеком, и вскоре он безнадежно испортил отношения с чехами. Однако на тот момент белые продолжали наступать.

Как раз тогда, когда сэр Чарльз Элиот писал Гиббсу, он был аккредитован при Колчаке в Омске, как Британский Верховный комиссар Сибири. В народной сибирской песне была такая строка: «Форма — британская, сапог — французский, штык — японский, правитель — Омский».

Умение Гиббса вести отчетные материалы и его знание русского языка, несомненно, должны были понравиться сэру Чарльзу. 23 января 1919 года в дом на Солдатской улице пришло письмо от Томаса Престона — постоянного Британского консула в Екатеринбурге[245], в котором он сообщал Гиббсу о предложении Верховного комиссара:

«Великобританское Консульство

Г. Екатеринбург.

British Consulate

Ekaterinburg, Russia.

№ 21/19

Многоуважаемый сэр,

Исходя из нашего разговора, состоявшегося два дня назад, я с полным почтением уведомляю Вас, что получил еще одну телеграмму от Верховного комиссара Его Величества сэра Чарльза Элиота. Сэр Элиот предлагает Вам должность секретаря в его штабе в Омске на условиях, упомянутых в телеграмме от 20 января. Условия такие: 25 фунтов стерлингов ежемесячно с полным пансионом. Сэр Чарльз в телеграмме от 22 января упоминает, что купе в его поезде будет предоставлено в Ваше распоряжение.

Если Вы согласны принять его условия, Его превосходительство хотел бы, чтобы Вы выехали незамедлительно.

Искренне преданный Вам,

Томас Престон

Консул Его Величества».

Гиббс с благодарностью принял предложение Верховного комиссара. В письме [от 26 марта 1919 г.] своему родственнику[246] Гиббс писал, что посылает ему несколько негативов, сделанных прошлой весной, для возможной продажи прав на их публикацию:

«Дорогой дядя Уилл,

Я посылаю это Вам с капитаном Уэльской гвардии Бергом, который возвращается домой. Капитан состоял на службе в Миссии и сейчас получил отпуск. Он любезно предложил отвезти в Англию мои фотографии. Капитан также поддерживает связь с Уолтером, который, как я полагаю, наилучшим образом сможет позаботиться о том, чтобы они были проявлены. К сожалению, фотографии сделаны на очень старых пленках, и велика опасность того, что ничего не будет видно. Многие из этих фотографий рассказывают о жизни семьи последнего Императора и могут представлять огромный интерес. Я хочу продать права на их публикацию какому-нибудь достойному иллюстрированному еженедельному изданию[247]. […] Я верю, что ты сделаешь все возможное, чтобы помочь мне восстановить мое утраченное состояние. Как ты можешь предполагать, я сильно поиздержался во всех этих передрягах».

Омск, где сэр Чарльз рассчитывал задержаться, был временным антибольшевистским центром, столицей Белой России, которую очевидцы называли «значительно разросшейся степной деревней». Гиббс не сразу отправился туда. Сначала он выехал во Владивосток. Перед этим в Екатеринбурге 13/26 [1919] января в воскресенье он кратко записал в своем дневнике: «Все закончилось. Оставил документы военному коменданту и его супруге… Я был очень удивлен теплотой человеческих чувств. Я не знал, что меня так ценят». Месяц спустя, уже во Владивостоке, дни для англичанина потянулись более однообразно, чем он того ожидал: за переводами и дешифровкой. 25 февраля Гиббс написал в своем дневнике: «Я чувствую себя ужасно подавленным; не очень нравится такая жизнь; на самом деле, я ужасно устал». Разные записи начинаются так: «Перевод весь день» или «Работал над переводом весь день». Но есть и более длинная запись, датированная 28 февраля:

«Зашел к генералу Дитерихсу[248] в его поезд на вокзале, так как сегодня он просил меня об этом через Верховного комиссара. Пока я был там, командир британского крейсера „Кент“[249] пришел справиться о вещах, которые он должен получить от генерала Дитерихса[250]. Генерал сказал, что не все вещи уложены в ящики, и он заказал дополнительные (20 ящиков, 1 метр в длину и ¾ в высоту и ширину), но они пока не готовы. Командир сказал, что вещи должны быть переданы в Английский банк на хранение. Генерал Дитерихс сообщил, что у него более 1000 предметов, принадлежавших Царской Семье, в числе и стулья (стул с высокой спинкой, на котором любила сидеть Императрица, и кресло на колесах из дома Ипатьева). Он взял к себе и бедного Джоя [собаку] … Он показал мне много фотографий вещей, включая бриллиантовые (две) и жемчужные серьги и маленький мальтийский крест с изумрудами. Самой ужасной была фотография отрезанного пальца. Он сказал, что, по единогласному мнению экспертов, палец принадлежал женщине старше 35 лет, регулярно ухаживавшей за ногтями. Они не были уверены, какой это палец. Полагали, что большой, хотя… это мог быть и средний. Он также показал мне книгу, с вложенной в нее молитвой, начинавшейся словами: „Молю…“, написанной почерком Императрицы и адресованной [Великой княжне Ольге] — по всей видимости, на Рождество 1917 года[251]. Я тогда получил от Императрицы такую же открытку. Он расспрашивал меня об Алексее и сказал, что, судя по дневниковым записям[252], он был совсем ребенком. Я ответил, что это правда — так повлияла на него болезнь, хотя в некотором отношении он был старше своих лет. Когда при Дворе Цесаревичу предстояло выполнять какие-либо дипломатические обязанности, он всегда проявлял большой такт и рассудительность. Мы говорили о графине Гендриковой и ее дневнике[253], который полностью попал в руки правительства [Колчака]…»

В поезде сэра Чарльза Элиота 5 июня [н. с.] Гиббс, направляющийся на запад в Омск, писал тете Кейт, копируя письмо на бланк, увенчанный надписью «Университет Гонконга», ректором которого был Элиот.

«5 июня 1919 г.

Моя дорогая тетя Кейт!

Мы выехали из Владивостока 29 мая и были в дороге всего неделю. Но сначала позволю себе сказать, что мой адрес остается прежним: Британская верховная комиссия, Владивосток, Виа Америка. Все письма оттуда будут переправлены, где бы мы ни находились. И поскольку они пойдут через Владивосток, я получу их быстрее, если Вы будете отсылать их по этому адресу. Пишу это в поезде, что объясняет мой почерк, так как трясет немилосердно, и я не знаю, с какой именно буквы соскользнут мои пальцы. Сначала я должен рассказать Вам об эшелоне: это прекрасная коллекция железнодорожных вагонов. У Верховного комиссара есть персональный вагон, а в нем кабинет, спальня и ванная комната, а также отдельное купе для его личного секретаря. С одной стороны находится вагон-ресторан, разделенный на две части. В одной стоит длинный обеденный стол на восемь или десять человек, за которым могут разместиться еще четверо, а в другой поставлены стулья, столы и кресла, и эта часть всеми используется как гостиная. С другой стороны находится вагон первого класса с отдельными купе. Одно двойное купе стало канцелярией, в которой вместо вынесенных сидений стоит сейф, пара столов и пишущая машинка. Я также получил такое купе с письменным столом, которое в отдельных случаях может служить кабинетом. Далее располагаются обычные купе, о которых нет нужды говорить. Все они переполнены, так как пассажиров больше, чем предполагалось. Всего нас семь офицеров и четверо солдат».

Теперь Гиббс смог составить первое впечатление о городе, который позже узнает и полюбит — о Харбине[254]. Центр монархической деятельности в Маньчжурии в период после октябрьского восстания — город Харбин — раскинулся на южном берегу реки Сунгари:

«Из Владивостока мы выехали вечером в четверг, 29 мая, и поехали прямо в Харбин, в который прибыли утром в субботу. Был прекрасный день, и я пошел за покупками в тот район, которая называется новым городом. Потом мы обедали в поезде, а затем я поехал вместе с нашим железнодорожником на склад за керосином, который нам нужен для нашей электростанции. Когда мы приехали туда, я вышел из машины и пошел в русско-китайский город, где бродил среди китайцев почти всю вторую половину дня, что мне очень понравилось. Китайцы повсюду, они больше похожи на муравьев, чем на людей. Но они так веселы и остроумны, так улыбчивы и приветливы, настолько понятливы и любознательны, что если ты остановился, то они сразу же тебя окружают и как бы тебя обволакивают, от чего по спине даже бегают мурашки. Они совершенно лишены каких бы то ни было условностей и делают на людях то, что большинство из нас делают в одиночестве. Но мне было нужно купить еще кое-что, и я зашел в лавку, где меня тут же окружили многочисленные молодые продавцы, которым, со всей очевидностью, было вообще нечего делать. Они задали мне множество вопросов, прежде всего о японцах и их намерениях относительно Шантунга. Они очень подозрительно к ним относились, и, казалось, питали глубокое предубеждение к своим более удачливым собратьям. Я сделал несколько фотографий, но, к сожалению, первую пленку я испортил, а вторую еще не проявил. Но, в общем, мне понравилось мое первое знакомство с Дальним Востоком и его удивительной жизнью. А когда солнце опустилось и люди закончили работу, они стали есть прямо на улице, причем их ужин составляли самые разные каши, нечто вроде макарон из рисовой муки, кто-то ел жидкую овсянку, и все пили чай из чашек без ручек.

Утолив голод, они часто играют с профессиональными игроками, которых полно вокруг. Во что они играют, точно сказать не могу, но игровой набор состоит из фишек домино красного и черного цвета. Я пытался их сфотографировать, но они очень стесняются и, когда видят фотоаппарат, тут же пускаются наутек. Они считают, что камера поражает их изнутри. Я беседовал с одним китайцем, который держал на руках ребенка, и хотя малыш не обращал на фотоаппарат никакого внимания, мужчина все уговаривал его не пугаться. Это было очаровательное зрелище. Когда стемнело, то там, то сям стали загораться огоньки, и до меня доносились звуки разговоров и смех людей на улице. Улочки здесь узкие, народу много, повсюду кипит жизнь, что очень напоминает пчелиный улей или муравейник, а люди идут нескончаемым потоком. Затем мне надо было возвращаться на станцию, так как боялся не успеть на поезд, который отправлялся в 10 часов. Вернулся я вовремя, но все же замешкался и пропустил ужин. Правда, я послал слугу в буфет, и он принес мне холодной еды и чай с бисквитами, и мы с начальником транспортной службы и майором Уайтом накрыли себе ужин.

Это очень красивый холмистый край. Поезд зачастую так петляет, что иногда, взобравшись на вершину холма, видишь прямо под собой то место, откуда ты только что приехал. Одно такое место хорошо известно именно благодаря этой своей особенности, и даже называется „Петля“. Лето еще не вступило в свои права, и хотя было уже начало июня, деревья еще не покрылись листвой, и на свету стволы и ветки казались очень тонкими. Выехав из Харбина, мы нигде не останавливались, делали остановки лишь для того, чтобы набрать воды или топлива, пока не доехали до Читы. Туда мы приехали ночью и оставались там до полудня следующего дня. Позавтракав довольно рано, я вышел из вагона, прошел за ограждение и оказался на вершине холма, с которого открывался чудесный вид. Окрестные леса украшали распустившиеся красные рододендроны, которые чудесно смотрелись на зеленом фоне. Я побродил по городу и сделал там несколько покупок. Я очень удачно приобрел цинковый тазик, чтобы пользоваться им в поезде, а также изящный медный подсвечник для моего купе, который мне нужен, когда отключают электричество, и глиняный кувшин, куда мы поставили собранные нами цветы. Я воспользовался возможностью сфотографировать на рынке нескольких бурят, они было начали протестовать, но затем смирились, а китайцы, как обычно, с криком и смехом разбежались. Они к этому относятся так, словно их будут щекотать. Вечером, накануне нашего приезда сюда, у меня был интересный разговор с одним молодым офицером, которого мы подвезли. Он пылкий монархист. У него на груди с левой стороны была приколота романовская лента с маленькой гофрированной Императорской короной. Он отказался сообщить мне значение этой ленты и, что было особенно трогательно, хранил неиссякаемую веру в Царскую Семью.

После Читы поезд проезжал по прекрасной местности, и это объясняет то, почему я решил закончить письмо позже (сейчас я пишу из Омска) — было бы непростительно не любоваться из окна местными красотами. Затем мы достигли озера Байкал и весь следующий день ехали вдоль его берегов. Часто дорога шла прямо над его водами. Восточная часть озера была наиболее живописной, поскольку на воде все еще оставались большие льдины, которые при солнечном свете казались светло-зелеными. Позади виднелись довольно высокие холмы — некоторые порядка 700 метров, а что касается самого озера, то оно расположено на высоте 500 метров над уровнем моря, то есть мы в это время находились довольно высоко. Ветер был также довольно холодным, поэтому деревья словно ежились, а не стояли горделиво, как это было полтора дня назад. А в целом, на всем побережье не так много красивых видов, потому что береговая линия очень прямая, и лишь временами появляются какие-то изгибы. Только тогда можно охватить взглядом всю панораму серо-голубой воды с большими сверкающими светло-зелеными льдинами, песчаный берег с вкраплениями минеральных пород разных цветов и оттенков, от нежно-розового до светло-коричневого. А когда береговая линия изгибается, возвышающиеся горы являют чудесную панораму. Подножия гор поросли зеленой травой и кустарником, но дальше почва становится каменистой, а вершины покрывает снег нежно-жемчужного цвета. Издали очень трудно в точности описать цвета, все эти оттенки желтого и голубого, такие красивые под северным солнцем. К сожалению, я не смог ничего сфотографировать, потому что невозможно сделать хороший снимок с движущегося поезда. А то, что можно увидеть на станциях, ничего примечательного собой не представляет.

Ближе к вечеру железнодорожный путь резко сворачивает налево, оставляя озеро позади, и движется к Иркутску вдоль береговой линии. Последняя часть пути проходит через множество тоннелей, пусть и коротких, но весьма многочисленных. Всего их порядка шестидесяти, если я правильно запомнил. К счастью, они не были разрушены большевиками, и мы прошли их довольно быстро. Потом поезд прибывает на последнюю станцию у озера, где стоит без дела паром, на котором раньше перевозили через озеро поезда, пока не построили объездную дорогу. Нам сказали, что в Иркутск мы прибудем около девяти часов. Вскоре после того, как нам это сообщили, наш машинист удивил нас. Поезд набрал, если можно так выразиться, сумасшедшую скорость. На пол полетели вещи, моя пишущая машинка упала со стола, к счастью, обошлось без серьезных последствий, а наш сейф оказался у противоположной стены сам по себе, а ведь чтобы его поднять, требуется несколько человек.

Почта едет во Владивосток.

Поезд тронулся, и нам открылся чудесный вид на реку. Мы договорились отобедать раньше обычного, чтобы у нас было достаточно времени после приезда в Иркутск. Во время обеда мы получили приятное известие: железнодорожники заверили нас, что мы приедем около одиннадцати. Выяснилось, что мы уже подъезжаем к городу на берегу реки Ангары, вытекающей из озера Байкал, от которого мы недавно отъехали. Очень приятно любоваться городом, освещенным солнцем, подъезжая к нему так, как подъехали мы — с другой стороны реки. Издали город очень похож на все русские города, построенные, в основном, в середине прошлого века. В нем также множество церквей с колокольнями и куполами, здания с простыми, но гармоничными пропорциями, деревья и сады, а также деревянные дома.

Однако мы не рассчитывали приехать так быстро. Британскому консулу, который как раз пришел узнать у начальника станции время нашего прибытия, сказали, что мы приедем в одиннадцать. И в этот самый момент подошел наш поезд. К сожалению, консул принес с собой несколько телеграмм и ответных сообщений. Первые надлежало расшифровать, вторые, напротив, зашифровать. Эта утомительная работа отняла два часа, и мы так и не успели выйти из поезда. Кончилось это тем, что начальник станции (которому не терпелось побыстрее от нас избавиться), сказал, что самым лучшим и безопасным для нас будет уехать отсюда как можно скорее, и мы уехали где-то около одиннадцати часов, даже не выйдя на станцию. Это был второй раз, когда я проезжал через Иркутск, так и не увидев самый красивый город Сибири. На следующее утро мы уже подъезжали к „опасной“ зоне, но в действительности мы так и не…» [пропуск].

Письмо кончается здесь. Но Гиббсу не пришлось ехать в «опасную зону»: он находился в Омске, наслаждаясь свободой, которую давала служба в дипломатической миссии. У него было много друзей. Еще в начале января Гиббс получил письмо от одного из своих друзей в Екатеринбурге. Оно предназначалось штабс-капитану П. Н. Зубову, служившему в Политическом отделе в Ставке Верховного главнокомандующего:

«Штабс-капитану

Павлу Николаевичу Зубову

Омск. Ставка Верховного Главнокомандующего,

Политический отдел

Дорогой Павел Николаевич

Беру на себя смелость адресовать к Вам с этим письмом м-ра Гиббса, который попавши в новый для себя город, может быть, будет нуждаться в Вашей помощи. Пожалуйста, помогите ему.

В его лице Вы найдете не только интересного, но и может быть очень полезного собеседника, если Вы вспомните все то, что я говорил Вам по этому вопросу.

Нина Владимировна и я поздравляем Вас с Новым Годом и шлем Вам свои сердечные лучшие пожелания. Надеемся скоро видеть Вас в Екатеринбурге.

Сердечно Ваш,

Л. Кржановский

25.01.19».

Глава XIX

Урочище «Четыре брата»

По прошествии года с небольшим с того дня, как Гиббс в последний раз видел матроса Нагорного, выходившего под дождь с Цесаревичем на руках, англичанин снова уехал в Екатеринбург. Ему надо было помочь Николаю Алексеевичу Соколову, юристу и судебному следователю по особо важным делам при Омском окружном суде. Гиббс и Жильяр[255] (который проведет в Сибири три года, прежде чем вернуться в Швейцарию) выполняли функции советников[256]. Так же поступили и некоторые из их бывших коллег, служивших при дворе.

Уже проводилось предварительное расследование событий, произошедших той ночью в доме Ипатьева, и в последующие дни у рудника Ганина Яма в урочище «Четыре Брата». Но для этого требовался человек, наделенный острым умом и огромным упорством, — такой, как следователь Николай Алексеевич Соколов. Весной 1919 года генерал Дитерихс, курирующий следствие по поручению Верховного правителя адмирала Колчака, показал ему все предметы, найденные в доме Ипатьева и в самом Екатеринбурге, а также в пепле и мусоре на месте костров. В прошлом августе, когда Гиббс и Жильяр приехали из Тюмени[257] и пришли в Дом особого назначения, они увидели, что печи заполнены обгоревшими предметами. Среди них были металлические обломки портретных рамок, щетки разных видов, футляр для драгоценностей, обтянутый снаружи сиреневым муаром, а внутри белым атласом, и маленькую корзинку, в которой Цесаревич хранил свои щетки для волос.

Многие другие предметы были обнаружены в печах и мусорных ямах возле дома, а также в имуществе, принадлежавшем Царской Семье, но незаконно присвоенном бывшими охранниками. В числе находок и большое собрание икон и несколько книг, принадлежавшие, главным образом, Татьяне Николаевне. Одна из них — «Les Bienfaits de la Vierge» («Благодеяния Богоматери» — фр.), книга в красном переплете. На белом форзаце — изображение креста и надпись на английском и русском языках, сделанная Государыней: «For my Darling Tatiana fr. her loving old Mama (Моей дорогой Татьяне от любящей старой Мамы — англ.). Тобольск. Янв. 12.1918».

У Цесаревича была книга в голубом переплете с вензелем «А» и короной на лицевой стороне: «Правила игры на балалайке» и дневник на 1916 год с заметками Гиббса и Жильяра о его занятиях и состоянии его здоровья[258]. Личный дневник Цесаревича был украден одним из охранников и обнаружен среди других похищенных вещей в квартире охранника Михаила Ивановича Летемина[259] в Екатеринбурге 6 августа 1918 года.

«Он в переплете, покрытом стального цвета шелком. Все записи в нем сделаны собственноручно Наследником Цесаревичем. Они начинаются с 11/24 марта 1917 года и кончаются записью под датой 9 ноября 1917 года: „Весь день прошел как вчера и так же скучно“».

На первой незанумерованной странице дневника рукою Государыни Императрицы написано: «Всея твари Создателю времена и лета по Своей Власти положивый благослови венец лета благости Твоей, Господи, сохраняя в мире Императора и спаси ны». Сверху этой надписи — изображение креста.

На другой внутренней странице также рукою Государыни Императрицы написано: «Дорогому Алексею от Мамы. Царское Село» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 256–257).

Но самым драматичным был вид предметов, собранных в нескольких милях от Исетского озера, у шахты в урочище «Четыре Брата» на площадке с глинистой почвой — она образовалась, когда шахту разрабатывали и выкидывали из нее глину. Покрытый бороздами грунт, открытая шахта и вода, наполняющая заброшенные выработки — вот что предстало взорам очевидцев. Летним днем вместе с Н. А. Соколовым, Робертом Уилтоном[260] и остальными Гиббс стоял здесь в подпоясанном пальто и матерчатой кепке, думая о том, что тогда происходило на этом месте во мраке, освещенном пламенем погребальных костров.

Шахта долгое время была заброшена. После расстрела Царской Семьи и отступления большевиков из Екатеринбурга были сделаны первые находки. Крестьяне из маленькой деревушки Коптяки, желая узнать, что красноармейцы делали в березовом лесу и почему никому не разрешалось туда входить, обнаружили рядом с шахтой остатки кострища. Вокруг были разбросаны мелкие предметы: части корсетов, застежки для подвязок, обрывков обуви, крючки, петли, кнопки от костюмов и крест с зелеными камнями (нагрудный крест из платины с изумрудами, принадлежавший Императрице). Позже офицеры, приехавшие на это место, нашли в земле дорогой бриллиант[261]. Жильяр, дававший показания при первом расследовании, полагал, что он был замаскирован под пуговицу и пришит к платью одной из Великих Княжон, Ольги или Татьяны.

Со дня расстрела прошло несколько месяцев, и следователь Соколов должен был использовать все свои научные знания и дедуктивные способности, чтобы восстановить картину событий после расстрела Царской Семьи. Тела были перенесены в темноте. Там, на глиняной площадке у шахты, они были раздеты, безжалостно расчленены и сожжены на двух кострах — один был разведен рядом с шахтой, другой — у березы, а затем растворены серной кислотой[262]. Несгоревшие предметы, пепел и все, что осталось от тел, были сброшены в шахту. Лед на дне шахты раскололи, и когда все погрузилось под воду, был опущен и закреплен настил. Прямо под настилом помощники Соколова нашли труп маленькой собачки, сохранившийся за счет низкой температуры. У нее была сломана правая передняя лапа и пробит череп. Гиббс опознал ее, и 27 июня 1919 года Соколов поместил это заявление в деле:

«Сидней Иванович Гиббс, 40 лет [ему было 43], подданный Великобритании, в настоящее время состою секретарем Английской дипломатической миссии.

У Анастасии Николаевны была маленькая собачка какой-то японской породы. Это была очень маленькая собачка с длинной шерстью. Окрас ее был черно-рыжий. Черная шерсть была у нее на верхних частях ее тела, рыжеватая шерсть — на нижних частях. Хвостик ее был длинный и имел длинную шерсть. Ушки были у нее длинные. Ее отличительные приметы были вот какие: у нее были большие круглые глаза, зубы ее были обнажены и постоянно виднелись, язык у нее был длинный и висел изо рта, не помню, на какую сторону. Пола ее я не помню. Кличка ее была „Джемми“. Такие собачки очень маленькие, и их часто носят на руках. Принадлежала она Анастасии Николаевне, любили эту собачку все Они, а в особенности Императрица.

Я сегодня видел собачку у шахты. Я утверждаю, что эта собачка, которую я видел у шахты, и есть Джемми. Я обратил внимание и на ее шерсть, и на форму глазных впадин, и на зубы ее. Это, безусловно, она. Показание мое мне прочитано.

С. И. Гиббс.

Судебный следователь Н. Соколов» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф./М., 1987. С. 378–379).

Когда были собраны все предметы, найденные в ходе двух расследований, в особенности после неустанного просеивания земли вокруг шахты, осуществленного Соколовым[263], следствие получило неоспоримые доказательства. Так (помимо многого другого), пряжка на ремень, брошенная в сильное пламя, очевидно, принадлежала бывшему Царю[264], а другая, медная, хорошей работы, с изображением Императорского герба, — Цесаревичу[265]. В списке находок также значились: парные пряжки с камнями от туфель одной из Великих Княжон;[266] серьга Александры Федоровны из платины и золота, инкрустированная жемчугом[267], юбилейный значок Уланского Ее Величества полка с сапфирами и бриллиантами, который Императрица носила на запястье[268], и кусочки материи, обожженные, разорванные или отрезанные, — все от одежды Государыни и Великих Княжон[269]. Кроме того, были найдены куски обгорелого сукна от шинели Цесаревича и кусочек материи от вещевого мешка Наследника. В карманном футляре, принадлежавшем Николаю Александровичу, хранился портрет Императрицы[270]. Среди заключенных в Ипатьевском доме было шесть женщин, и из шахты извлекли именно шесть пар корсетных пластинок, а также боковые кости, застежки, кнопки и крючки для шнуровки.

«Императрица и Княжны, и Демидова всегда носили корсеты. Только Государыня иногда снимала с себя корсет, когда надевала капоты. Вообще же, Она этого требовала от Княжон и говорила, что не носить корсета — это распущенность» (Российский архив. VIII. Соколов Н. А. Предварительное следствие 1919–1920 гг. М., 1998. С. 131).

Рядом с шахтой помощники Соколова расстелили брезент, на который были выложены найденные в ходе расследования драгоценности — изумруды, рубины, сапфиры, бриллианты, топазы и альмандины, превратившиеся в россыпь осколков[271]. Когда Александра Федоровна послала из Екатеринбурга в Тобольск зашифрованное сообщение, женщины из прислуги принялись прятать драгоценности Романовых. Александра Теглева, служившая в должности няни при детях, рассказала Соколову, как это было сделано:

«Демидова мне писала: „Уложи, пожалуйста, хорошенько аптеку и посоветуйся об этом с Татищевым и Жильяром, потому что у нас некоторые вещи пострадали“. Мы поняли тогда, что пострадали у Них некоторые ценные вещи, и решили, что это Императрица дает нам приказание позаботиться о драгоценностях. Впоследствии мы и поступили с ними таким образом. Мы взяли несколько лифчиков из толстого полотна. Мы положили драгоценности в вату, и эту вату мы покрыли двумя лифчиками, а затем эти лифчики сшили. Таким образом, драгоценности, значит, были зашиты между двумя лифчиками, а сами они были с обеих сторон закрыты ватой. В двух парах лифчиков были зашиты драгоценности Императрицы. В одном из таких парных лифчиков было весом 4 ½ фунта драгоценностей вместе с лифчиками и ватой. В другом было столько же весу. Один надела на себя Татьяна Николаевна, другой — Анастасия Николаевна. Здесь были зашиты бриллианты, изумруды, аметисты. Драгоценности Княжон были таким же образом зашиты в двойной лифчик и его (не знаю, сколько в нем было весу) надела на себя Ольга Николаевна. Кроме того, Они под блузки на тело надели много жемчугов. Зашили мы драгоценности еще в шляпы всех Княжон между подкладкой и бархатом (шляпы были черные бархатные). Из драгоценностей этого рода я помню большую жемчужную нитку и брошь с большим сапфиром (не помню, кабошон или нет) и бриллиантами. У Княжон были верхние синие костюмы из шевиота. На этих костюмах (летних, в которых Они и поехали) пуговиц не было, а были кушаки. На каждом кушаке — по две пуговицы. Вот эти пуговицы мы отпороли и вместо пуговиц вшили драгоценности, кажется, бриллианты, обернув их сначала ватой, а потом черным шелком. Кроме того, у Княжон были еще серые костюмы из английского трико с черными полосками. Это были осенние костюмы, которые Они носили и летом в плохую погоду. Мы отпороли на них пуговицы и также пришили драгоценности, так же обернув их ватой и черным шелком» (Там же. С.127).

Также на руднике в урочище «Четыре Брата» следователи нашли пули и палец женщины средних лет[272] (длинный, тонкий, стройный — такие пальцы были у Александры Федоровны), два куска человеческой кожи[273] и осколки костей[274]. Искусственная челюсть, обнаруженная около шахты, по показаниям свидетелей, принадлежала доктору Боткину[275]. В списке находок также значились кусочки свинцовой бумаги, четыре гвоздя, использованный патрон от револьвера и две маленькие медные монеты двухкопеечного достоинства. Пока Соколов размышлял над тем, кому могла принадлежать эта разнородная коллекция, Гиббс вспомнил, что в Тобольске Алексей Николаевич ходил по двору кругами и собирал всякую всячину[276], думая, что однажды они могут пригодиться. В определенном смысле так и оказалось.

Таким образом, было собрано достаточно доказательств и улик. Соколов продолжал подробно допрашивать шестерых свидетелей. Так, полковник Кобылинский, Жильяр и Гиббс описали жизнь в изгнании. Трое бывших охранников рассказали о событиях в Доме особого назначения: о том, как Августейшие узники, не говоря ни слова, спускались в комнату, где произошел расстрел; о криках Демидовой; крови, заливающей пол; мытье и оттирании стен и пола, и о том, как тихо было в доме на следующий день.

«При мне, — показал на допросе один из охранников, Павел Медведев, — никто из членов Царской Семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 161).

«Дверь из прихожей в комнаты, где жила Царская Семья, по-прежнему была закрыта, но в комнатах никого не было. Это было ясно: оттуда не раздавалось ни одного звука. Раньше, когда там жила Царская Семья, всегда слышалась в их комнатах жизнь: голоса, шаги. В это же время там никакой жизни не было. Стояла только в прихожей у самой двери в комнаты, где жила Царская Семья, их собачка [спаниель Джой] и ждала, когда ее впустят в эти комнаты. Хорошо помню, я еще подумал тогда: „Напрасно ты ждешь“» (Там же. С. 344).

Глава XX

Самозванцы

Многие, в том числе и Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, напрасно ждали возвращения Царя. Вопреки заявлениям большевиков, для миллионов подданных он был монархом и помазанником Божьим и не мог так просто погибнуть. Некоторые просто отказывались верить в этот варварский акт[277], как говорил генерал Дитерихс, «кошмарные события, о которых молчаливо свидетельствовали комнаты Ипатьевского дома». Нашлись и такие, кто считал, что это было частью большого обмана, называемого историей. Тайный сюжет, который в нужный момент раскрывается в поучение будущим поколениям, чья история, в свою очередь, также будет обнародована. Из Екатеринбурга поползли слухи: семья каким-то образом сбежала, и место их пребывание неизвестно — все очень надеялись на такой исход[278]. С годами версии становились все более запутанными, а главные события представлялись масштабным заговором. Поговаривали, что в действительности это было фарсом, разыгранным большевиками, в то время как Царская Семья отбыла из Екатеринбурга в неизвестном направлении за три недели до предполагаемого расстрела. Кроме того, согласно этой версии, большевики и немцы пытались выиграть друг у друга партию в затянувшейся политической игре[279], в дневник Николая II[280] были внесены изменения, улики (останки, извлеченные из шахты) подброшены, а многочисленные связанные между собой версии сфабрикованы. Все представляется продуманным до мелочей, как в рассказе Шеридана[281], где пуля «ударилась о маленький бронзовый бюст Шекспира, стоявший на каминной полке, вылетела в окно под прямым углом и ранила почтальона, как раз подошедшего к двери с письмом из Нортхэмптоншира». Одна ложь влечет за собой другую, поэтому необходимо выстраивать новые теории, чтобы объяснить другие события. Впрочем, год спустя большевики все же признали, что Царская Семья мертва. Они инсценировали процесс в Перми, предъявив обвинение нескольким «революционерам-социалистам левого крыла»[282]. Но слухи о спасении узников продолжали множиться. Куда уехала Императорская семья? Никто не знал ответа[283]. Однако вскоре появились многочисленные самозванцы. В Сибири объявился мнимый Цесаревич, а спустя несколько лет появилось несколько самозванок, каждая из которых заявляла, что она Великая Княжна Анастасия, та самая, которая была убита последней. В начале апреля 1928 года один знакомый журналист сообщил Гиббсу о «женщине, которую в Америке совершенно серьезно принимают за дочь Царя, и это мнение также разделяют некоторые члены Императорской Семьи». В декабре 1928 года Гиббс, находившийся в колледже св. Стефана в Оксфорде[284], где он в то время слушал курс лекций, лично написал в Париж Великому Князю Александру Михайловичу:

«От Гиббса, эсквайра, в Колледж св. Иоанна, Кембридж.

Колледж св. Стефана, Оксфорд.

1 декабря 1928.

Сэр,

Имею честь подтвердить получение Вашего письма, где Вы просите меня высказать свое мнение о заявлении мадемуазель Чайковской[285], в котором она называет себя Великой Княжной Анастасией.

По моему мнению, к сожалению, нет никаких сомнений в том, что Великая Княжна Анастасия погибла в Екатеринбурге вместе с Императором и Императрицей, Цесаревичем и тремя сестрами: Великими Княжнами Ольгой, Татьяной и Марией, госпожой Демидовой и остальными. Данный факт сам по себе опровергает любые притязания мадемуазель Чайковской. Дополнительных фактов для опровержения не требуется, но главный аргумент заключается в прискорбном факте смерти Великой Княжны. Причины, заставившие меня прийти к такому выводу, более чем обоснованны, как в этом можно будет убедиться.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я оказался при Императорском дворе в качестве учителя английского языка, заменив моего предшественника мистера Эппса. Императорские дети были в ту пору весьма молоды. Старшей, Великой Княжне Ольге, было 13 лет, а самой младшей из сестер, Великой Княжне Анастасии, семь лет. Цесаревичу тогда было всего лишь четыре года. Мои обязанности в то время сводились к преподаванию английского языка трем старшим детям. Великая Княжна Анастасия была еще слишком мала для серьезных занятий. Впрочем, основная причина была в том, что меня только назначили на это место, и дети меня не знали, поэтому Великая Княжна Анастасия в тот год не начала заниматься. Таким образом, впервые она пришла ко мне в класс лишь осенью 1909 года. Еще она занималась Законом Божьим, и, я полагаю, музыкой. Тогда она была маленькой девочкой весьма хрупкой на вид. Она быстро и уверенно двигалась, у нее были живые и умные глаза необычного цвета. И хотя она казалась хрупкой и изящной, она обладала столь характерной для этой Семьи физической силой, которая словно противоречила ее деликатной наружности. Кроме того, она была весьма уверенной в себе леди, всегда яркой и жизнерадостной. Даже когда ей приходилось учить новые слова и осваивать произношение, она прекрасно владела своей мимикой. Таких детей я никогда больше не встречал.

С точки зрения преподавателя, который должен давать уроки в „традиционной“ манере, маленькая княжна была совсем не простым ребенком. На последнем году обучения в Кембридже я прослушал курс этики, с отличием сдал экзамен, а позднее прослушал специальный курс детской психологии, поэтому старался применять как можно больше новаторских методов, в которых был уверен. Как правило, уроки у нас проходили чудесно, но иногда случались бури. В один такой день, после более сложного, чем обычно, урока, я отказался поставить ей „пять“, высшую оценку. Сразу же последовавшая за этим атака заставила меня всерьез встревожиться за мою белую сорочку, поскольку этикет обязывал появляться при дворе во фраке. Тут же потерпев поражение, она вышла из комнаты и вернулась с прекрасным букетиком цветов. Угрозами ей не удалось призвать меня к порядку, и теперь букет поражал меня своим великолепием.

„Мистер Гиббс, вы измените оценку?“

Я посмотрел на нее. Она была так грустна, что у меня сжалось сердце. Затем я посмотрел на цветы — нет, меня не купишь. Я покачал головой. Выпрямившись во весь свой весьма невеликий рост, она вышла из класса. Оставив дверь открытой настежь, она подошла к милейшему русскому профессору, Петру Васильевичу Петрову, и сказала: „Петр Васильевич, позвольте мне подарить вам эти цветы“. По всем правилам педагогики, в данных обстоятельствах профессору следовало бы от них отказаться, но он этого делать не стал. В конце концов, профессора ведь тоже люди. Позднее у нас снова возникло нечто подобное, и я принимал от нее букетики, потому что она почти всегда дарила мне цветы в эти первые годы своего обучения, и теперь я был более аккуратен, выставляя ей отметку. Мы оба извлекли из этого урок. Я привожу Вам эти данные и описываю, в общем-то, несущественные детали для того, чтобы показать, насколько тесно мы общались с детьми Императора. Они росли у нас на глазах и поглощали все наше внимание. Иногда у меня было с ними по восемнадцать учебных часов в неделю, не считая моих прогулок с маленьким Великим Князем. Затем, когда я был назначен гувернером к Его Императорскому Высочеству, Цесаревичу Алексею, мне приходилось не только преподавать по шестнадцать часов в неделю, но и вдобавок выполнять обязанности учебного наставника „истинного Наследника“, как его обычно называли. Эту обязанность я разделял с моим коллегой месье Пьером Жильяром. Но время шло, и Наследник стал больше интересоваться играми, он просил нас обоих играть с ним каждый день. Мы договаривались следующим образом. Мой коллега, в чьи обязанности это также входило, играл вместе с „истинным Наследником“, а их противник возглавлял противоположный лагерь.

Юный князь действительно был великолепным ребенком, со своим представлением о том, что такое хорошо, а что плохо. Он действовал интуитивно, при этом необыкновенно четко представляя себе, какие возможности дает та или иная ситуация. В этом отношении он напоминал свою дорогую Мать, святейшую Императрицу Александру Федоровну.

Итак, с каждым годом наши жизни и интересы все более и более сплетались с жизнями и интересами наших учеников. Вначале у меня было много дополнительной работы, но мало-помалу мне пришлось с ней расстаться. Обязанностей становилось все больше, и они отнимали все мое время. А потом, как гром среди ясного неба, грянула Революция.

Но есть один факт, к тому времени совершенно очевидный, но ранее не привлекавший к себе большого внимания. Внешне дети были необычайно похожи друг на друга. Особенно хорошо это стало заметно, когда их коротко постригли после перенесенной кори. Именно тогда и были сделаны те замечательные фотографии, на которых их сложно отличить друг от друга. До болезни это было возможно только благодаря разным прическам. Особенно это касалось Великой Княжны Анастасии.

После того, как прошло первое потрясение, вызванное революцией, жизнь во дворце потекла как раньше. Дети постепенно оправлялись после болезни, и все, казалось, шло своим обычным чередом. По возвращении Императора в Царское Село дворец был неожиданно закрыт для посторонних и взят под охрану по приказу Временного правительства. Фактически он стал тюрьмой. В этот злополучный день я освободился от своих обязанностей и поехал в Петроград. Как только я узнал о случившемся, я тут же возвратился, но нашел все двери запертыми. Я поехал к нашему послу, покойному сэру Джорджу Бьюкенену, который сразу же согласился написать председателю Совета министров. В письме он спрашивал, что нужно сделать, чтобы мне был предоставлен пропуск во дворец. Странно, но ответ на эту простую просьбу почему-то задерживался. В конце концов, к удивлению посольства, письмо посла было возвращено с резолюцией об отказе, подписанной пятью министрами. Посол советовал мне подождать и обещал сделать все, что в его силах, для решения этого вопроса. Я обращался ко многим революционным деятелям, до которых я мог добраться, но лишь после того, как Императорскую Семью перевезли в Тобольск, мне разрешили воссоединиться с ними. Я был последним, кто прибыл к ним из внешнего мира и пересек порог их дома.

По прибытии в Тобольск осенью 1917 года я представился коменданту и, прождав четырнадцать часов, получил доступ в дом губернатора, который стал их темницей.

В Тобольске, разумеется, жизнь была более простой и домашней. Я постоянно общался с Императорскими детьми. В такой обстановке было трудно побыть в уединении. В лучшем случае, мы могли бы притвориться, что не видим друг друга.

Наша безрадостная, но по-своему неплохая, жизнь в Тобольске длилась до мая 1918 года, когда нас перевезли в Екатеринбург. Тогда мы предполагали, что наша жизнь будет протекать по-прежнему. Мы думали, что условия могут ухудшиться, но, тем не менее, мы будем вместе. Однако потом, без всякого предупреждения, детей Императора неожиданно увезли. Их перевезли в дом, где, как в тюрьме, находились их родители и где через два месяца всех их убили. За исключением доктора и личного слуги Цесаревича, никому из членов свиты, сопровождавших их в Екатеринбург, больше не довелось их увидеть. А слуга Цесаревича за свою преданность заплатил жизнью.

Большевики отступили, и как только наладили железнодорожное сообщение, я поспешил в Екатеринбург. Но я не смог узнать ничего, кроме смутных слухов. И лишь летом следующего, 1919, года, когда было проведено полное расследование следователем Соколовым, стало известно о масштабе и ужасе этой трагедии. Я побывал на поляне в лесу, за Екатеринбургом, и увидел обнаруженные следы преступления. Месяцы труда потребовались на то, чтобы извлечь из глубокой шахты и отмыть остатки того, что пытались сжечь. В частности, было найдено шесть пар корсетных планшеток. Четыре пары большего размера явно принадлежали Императрице, двум старшим Великим Княжнам и верной им Демидовой. Две пары меньшего размера могли принадлежать только Великим Княжнам Марии и Анастасии. Все, кто участвовал в расследовании и осматривал останки, были вынуждены оставить надежду на то, что кто-либо из них спасся. Очевидно, что, имея в своем распоряжении все полученные факты, лишь немногие могли составить другое мнение. Впрочем, оставалось множество неравнодушных людей, чья надежда основывалась на слухах и предположениях. И среди них ходили самые невероятные слухи. Пока я еще находился в Сибири, действительно появилось несколько самозванцев. Не слишком-то веря самим себе, у этих людей быстро иссякало мужество, они сами себе противоречили, и их было легко разоблачить. Первые легенды об Императорских детях появились уже в 1917 году, когда мы еще все жили в Тобольске. В конце того года в газете „Дейли График“ была напечатана заметка, в которой говорилось, что Великая Княжна Татьяна, одна из царских дочерей, уехала в Америку и так далее и тому подобное, а она в это самое время сидела со мной в гостиной в Тобольске и читала эти новости о себе. Если в 1917 году, когда дети были еще живы, о подобных вещах писали уважаемые издания, то после их смерти люди могли поверить всему, чему угодно. Я не имел удовольствия лично видеть мадемуазель Чайковскую, но я посмотрел ее фотографии, и это не помогло мне хоть немного поверить в ее историю, хотя мне бы очень хотелось, чтобы она оказалась правдивой. Свидетельство, предоставленное господином Бишоффом, является одним из самых неопровержимых фактов для любого, кто близко общался с Великой Княжной Анастасией. Однако есть одна деталь, о которой я могу говорить с полным знанием и вполне авторитетно. Мадемуазель Чайковская заявила, что я хромаю. Если бы я умер, то было бы затруднительно это опровергнуть, но поскольку я еще жив, и, к счастью, обе ноги одинаково хорошо мне служат, то я могу продемонстрировать, что моя хромота — лишь плод воображения мадемуазель Чайковской.

Имею честь оставаться смиренным слугой Вашего Императорского Высочества.

Его Императорскому Высочеству

Великому Князю Александру Михайловичу

Париж».

Однако легенды о Великой Княжне Анастасии продолжали множиться. В начале 1950-х годов драматург Марсель Моретт[286] написал пьесу на эту тему (адаптированную Гаем Болтоном и поставленную в Лондоне в 1953 году). История изобилует подобными легендами. Более четверти века назад один французский исследователь осведомлялся у автора передовиц газеты «Таймс» о наличии возможных свидетельств того, что Жанна Д’Арк бежала в Англию. Журналист (как раз тогда, когда появилась четвертая лже-Анастасия) с сожалением писал в своей статье: «Достоверные сведения (к примеру) о том, что приблизительно в 1431 году в Лондоне, в районе Бермондси (или Баркинг), поселилась молодая женщина с сильным французским акцентом, военной походкой, поразительно хорошо знавшая все, о чем говорили при французском дворе, — это совсем не то, что может удовлетворить исследователей спустя такое долгое время». От эпохи Анастасии нас отделяет не так много времени, но больше здесь добавить нечего.

Вскоре после убийства Царской Семьи Лев Троцкий, которого тогда не было в Москве, встретился со Свердловым, председателем ВЦИК (которому Яковлев в свое время телеграфировал из Омска):

«Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

— Да, а где царь?

— Конечно, — ответил он, — расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Все? — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

— Все! — ответил Свердлов. — А что?

Он ожидал моей реакции. Я ничего не ответил.

— А кто решал? — спросил я.

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо»[287].

Глава XXI

Дорожный сундучок[288]

Летом 1919 года, когда Гиббс находился вместе с Соколовым у рудника в урочище «Четыре Брата», началось отступление белых. Наступление Колчака было остановлено в конце апреля. В июле должно было последовать взятие Перми красными. И с этих пор отступление войск Колчака становится все более беспорядочным. 14 июля снова был захвачен Екатеринбург, и к началу августа Колчак потерял весь промышленный уральский регион.

В письме к тете Гиббс описывает все произошедшие с ним события и, пользуясь случаем, передает письмо домой через своего друга из Британской военной миссии майора Уайта:

«Британская верховная комиссия

Омск, 21 июля 1919 года

Дорогая тетушка,

Вчера я получил Ваше письмо от 12-го мая, что стало для меня большой радостью. Читая его, я ощутил тесную связь с внешним миром, от которого я был оторван в течение столь продолжительного времени. Ваше письмо шло два месяца с небольшим. Сейчас я нахожу, что это совсем недолго. Пользуясь тем, что майор Роберт Уайт уезжает, передаю с ним письмо для Вас. Когда я был принят в Миссию, майор уже состоял там на службе. Мы были очень хорошими друзьями, и я глубоко сожалею, что он возвращается в Англию. Однако он передаст Вам мое письмо, и если у Вас появится возможность встретиться с ним, Вы сможете получить из первых рук увлекательный отчет о нынешнем положении дел. Также он, вероятно, сообщит Вам подробности тех событий моей жизни, о которых я упомянул лишь мельком. В январе я поступил на службу здесь, в Омске, и после нашего прибытия во Владивосток в конце января стал обсуждаться вопрос о личном составе Миссии. В феврале я имел разговор с Верховным комиссаром, в ходе которого согласился остаться здесь еще на два месяца и выразил желание при первой возможности снова пересечь линию фронта, так как оставил часть багажа в Екатеринбурге. Верховный комиссар сказал тогда, что не может обещать мне еще одну поездку, поскольку его планы очень неопределенны, но в то же время он высказал предположение, что вернется в Омск в начале мая. Получив отпуск в начале мая, Верховный комиссар прибыл из Гонконга, после чего незамедлительно стали обсуждаться детали данной поездки. Но поскольку личный состав представительства Миссии во Владивостоке был довольно немногочисленным, мне сказали, что я должен оставаться там. Однако мне это не подходило, и я напомнил Верховному комиссару о нашем прошлом разговоре. Он с готовностью дал разрешение на поездку, и 29 мая мы уехали. После короткого пребывания в Омске мы отправились в Екатеринбург, где я смог посетить Комиссию, расследующую обстоятельства смерти семьи последнего Императора. Я дважды приезжал на место, где они, предположительно, были похоронены, и наблюдал за проводимыми работами. Накануне моего приезда из глубокой шахты извлекли останки маленькой собачки, и мне выпала печальная обязанность опознать в ней собачку младших Великих Княжон. Я также дал официальные показания следственному судье, который был назначен после моего отъезда из города. Он показался мне очень квалифицированным, полной противоположностью своего предшественника. Во время нашего пребывания в Екатеринбурге, военная обстановка резко ухудшилась, и безопасность жителей города стала вызывать у наших офицеров серьезное беспокойство, которое, однако, не разделял Главный штаб. Последующие события вскоре показали, что тревога не была безосновательной, так как почти сразу же после нашего возвращения в Омск был отдан приказ об эвакуации жителей города. Отступление уже тогда было в разгаре, сейчас оно продолжается, хотя и не такими быстрыми темпами. Теперь вся работа, которую вел Следственный комитет, заброшена, и неизвестно, сохранится ли что-нибудь после очередного прихода к власти большевиков. Когда я был там, на разных шахтах работало, по меньшей мере, двести рабочих, но они сталкиваются с огромными трудностями. В лесу огромное количество шахт разной глубины, и самая глубокая уходит в землю на 24 аршина (60 футов). Все шахты наполнены ледяной водой, однако благодаря этому тело собачки, даже спустя год, сохранилось довольно хорошо. Несколько позже были найдены другие останки, по всей видимости, человеческие, хотя они еще не были исследованы специалистами. С помощью улик и найденных останков были установлены обстоятельства убийства, совершенного 17 июля два года назад. В годовщину их смерти в местном храме прошло заупокойное богослужение. Все было чрезвычайно печально.

Во время пребывания в Екатеринбурге мне представился случай поговорить с Верховным комиссаром касательно моей дальнейшей службы в Миссии. У меня была возможность уехать отсюда морем, и я считал, что лучше все прояснить. Итак, я сказал Верховному комиссару, что мог бы уплыть на пароходе по Оби и далее через Карское море, как собирался сделать профессор Пэрс, и поскольку мне придется самому оплатить обратную дорогу, я был бы рад, если он сможет отпустить меня, — тогда я сяду на пароход, который отправляется в конце июля. Разумеется, я выбрал именно этот маршрут, который, судя по всему, обещал быть менее дорогостоящим, по сравнению с другими: через Владивосток, через Канаду или Америку или же через Суэцкий канал. Верховный комиссар ответил, что вряд ли сможет меня отпустить, поскольку он надеялся, что я останусь с ним до начала октября (в то время как сам рассчитывает уехать в отпуск). Я обратил его внимание на то, что сейчас я могу уехать, истратив на поездку лишь небольшую сумму, однако, если буду медлить до начала октября, на путешествие уйдет гораздо больше средств. Комиссар признал убедительность моих доводов и сказал, что хоть он и не может обещать бесплатного билета на пароход, все же попытается это для меня устроить. Он добавил также, что если в эти дни будет уходить какой-нибудь войсковой транспорт, для него не составит труда определить меня на борт. Таким образом, я вынужден был согласиться, но, признаться, мне не очень хотелось отвергать первую возможность спастись от наступающих морозов и снега Сибири. Впрочем, я знаю, что этот пароход отплывает приблизительно 29 сентября с Мидлсекским полком на борту, и я надеюсь, что смогу на него попасть. Но поскольку меня не призывали обратно в Англию, я боюсь, что какое-нибудь обстоятельство может помешать моему отъезду как раз тогда, когда корабль будет готов к отплытию.

Майор Уайт, который передаст Вам мое письмо, уезжает сегодня, и я должен заканчивать. Убежден, что если Вам доведется встретиться с майором, он покажется Вам весьма интересным человеком.

Пожалуйста, передайте всем мои наилучшие пожелания.

С любовью,

Сидней Гиббс».

Падение Омска было лишь вопросом времени. Произошло это 14 ноября. Штаб-квартира Британской верховной комиссии была перенесена в Иркутск, на 1500 миль восточнее, где Гиббс, как говорилось в его письме тете Кейт, остановился всего на пару часов в июне прошлого года. Тогда он второй раз находился в «прекраснейшем городе Сибири» проездом и уехал, так ничего и не повидав.

Теперь же ему предстояло пробыть в Иркутске немногим меньше двух месяцев, прежде чем Британскую верховную комиссию во главе с новым Верховным комиссаром сэром Майлсом Лэмпсоном[289] вместо сэра Чарльза Элиота, назначенного послом в Токио, снова эвакуировали. Миссия отправилась в Верхнеудинск, а затем, почти сразу же, на Дальний Восток.

Той морозной зимой белые войска уступили натиску красных. Колчак, захваченный большевиками, был расстрелян в начале февраля 1920 года. Его тело сбросили под лед реки Ушаковки, правого притока Ангары[290]. А месяц спустя деятельность Британской верховной комиссии в Сибири постепенно подошла к концу.

Прежде чем Гиббс покинул Россию, ему снова пришлось принять участие в расследовании дела об убийстве Царской Семьи. Судебный следователь по особо важным делам Н. А. Соколов добросовестно продолжал работу над делом. В последний день поисков он оставался на руднике в урочище «Четыре Брата» до полуночи — до того самого момента, когда красные патрули фактически подошли к шахте. Затем Соколов отправился в Восточную Сибирь, забрав с собой коробки с найденными вещественными доказательствами и материалами, включая следственное дело[291]. Он был совершенно убежден в том, что ответственность за убийство Царской Семьи лежит на московском большевистском правительстве, находившемся под прямым немецким давлением[292]. В стране, изнуренной гражданской войной, постоянно велась шпионская деятельность, и продолжать расследование стало небезопасным[293]. Несмотря на это, главной обязанностью Соколова было сохранить собранные им улики и материал по делу. Во время остановки британской Верховной миссии в Верхнеудинске ветеран Белой армии генерал-лейтенант Михаил Константинович Дитерихс, курировавший следствие по делу об убийстве Царской Семьи и участвовавший в расследовании вместе с Соколовым (позже он оставил этот пост из-за разногласий с Колчаком)[294], писал Майлсу Лэмпсону:

«7 января 1920

Его Превосходительству британскому Верховному комиссару.

До последнего момента я желал сохранить у себя и не вывозить из России, в возрождение которой я все еще продолжаю верить, материалы по делу об убийстве Императорской Семьи, т. е. основные улики и останки Их Императорских Величеств, которые представилось возможным найти на том месте, где их тела были сожжены.

Однако поворот, который принимают события, показывает, что для сохранения священных останков в неприкосновенности необходимо передать их другому человеку.

Я не могу покинуть Россию; прогерманская политика властей в Чите [далее к востоку][295] может заставить меня временно искать убежища в лесу. При таких обстоятельствах я, конечно же, не могу оставить при себе великие национальные святыни.

Я решил передать эти священные останки Вам, как представителю Великобритании. Думаю, Вы поймете без лишних объяснений, почему я желаю, чтобы это был гражданин Великобритании: исторически мы выступали против общего врага, и мученическое убийство членов Императорской Семьи, злодеяние, ужаснейшее в истории, есть дело рук этого врага, совершенное при содействии большевиков.

Я хотел бы добавить, что если обстоятельства заставят Вас вывезти Императорские останки и документы из России и если Англия не сможет вернуть их мне, считаю, что они могут быть переданы только Великому Князю Николаю Николаевичу или генералу Деникину.

Позвольте мне пожелать Вам и Вашей стране полного процветания, а также твердо противостоять шторму, бушующему сейчас во всем мире.

Осмелюсь также почтительно пожелать здоровья и всяческого благополучия Его Величеству королю Англии[296],

Остаюсь искренне преданный Вам, М. Дитерихс».

Надпись карандашом удостоверяет содержимое дорожного сундучка:

«В этом сундучке, принадлежавшем Государыне Императрице, ныне содержатся все останки, найденные у шахты № 6: Государя Императора Николая II, Государыни Императрицы [здесь оставлено место для титулов] и сожженных вместе с ними: доктора Евгения Сергеевича Боткина, слуги Алексея Егоровича Труппа[297], повара Ивана Михайловича Харитонова и девушки Анны Степановны Демидовой.

5 января 1920

Генерал-лейтенант Дитерихс».

8 января Лэмпсон получил сундучок, вверенный ему, как он написал позже в своей депеше в Лондон, «при драматических обстоятельствах в ночь отъезда из Верхнеудинска в восточном направлении». Лэмпсон взял сундучок с собой в Харбин. Ниже приведен текст секретного письма, в котором он сообщает об этих обстоятельствах:

«Совершенно секретно.

8 января 1920

Вчера поздно ночью я получил от генерала Дитерихса дорожный сундучок, в котором содержатся останки последней Императорской Семьи, погибшей в Екатеринбурге. Из сведений, полученных от генерала, я узнал, что у него были причины опасаться прогерманской партии в Чите, которая могла начать поиски останков, и он передал их мне на хранение. Наряду с этим генерал Дитерихс просил разрешения послать с г-ном Харрисом — американским Генеральным консулом[298] — ящик с предметами, сходными с теми, которые были отосланы в Англию на корабле Его Величества „Кент“, но гораздо более ценными с юридической точки зрения, а также копию этого дела.

Я получил эти вещи и предлагаю поступить с ними так же, как поступил сэр Чарльз Элиот с теми, которые получил раньше».

После некоторой задержки американский Генеральный консул также прибыл в город вместе со следователем Соколовым, в багаже которого имелся большой ящик, содержавший, по слухам, доказательства причастности немцев к расстрелу Царской Семьи. Сундучок и ящик были переданы на хранение британскому консулу. Гиббс, который поехал с Лэмпсоном в Пекин, уже из Китая отправил министру иностранных дел (лорду Керзону)[299] служебную записку, в которой описывал события у рудника под Екатеринбургом и личные неприятности Соколова[300]. Гиббс уже успел отослать записку в Лондон, когда пришло срочное письмо от Соколова, находившегося в Харбине. В своем письме «многоуважаемому Сиднею Ивановичу» Соколов, находившийся в сильном нервном напряжении, настоятельно просил британские власти взять на хранение дорожный сундучок Императрицы и ящики с материалами:

«Февраля 19, 1920 г.

Харбин.

Многоуважаемый Сидней Иванович,

считая Вас одним из тех немногих людей, которые не на словах, а на деле были преданы Августейшей Семье, я обращаюсь к Вам с cамой настоятельной просьбой.

Я нахожу, что долее оставаться нам в Харбине абсолютно невозможно: погибнет все. Политическая обстановка складывается крайне неблагоприятно. В Чите беспорядки, и из города бежали все те, кто занимал ответственные посты. Нужно ждать со дня на день полного изменения настроений и здесь. Тогда никто мне не только не будет помогать, но и станет всячески противодействовать. Кроме того, в городе очень много опасных для меня людей. Здесь только что был, а может быть, все еще здесь Соловьев в компании одного крупного немецкого шпиона.

Также я должен Вам прямо и открыто рассказать о нынешнем положении дел. Г. Слай[301] не может нам помогать. Он столь непозволительно обошелся с капитаном Булыгиным[302], что Булыгин счел невозможным более у него бывать. Я иногда бываю, но мне тоже невыносимо тяжело, и я вынужден прекратить всякую работу по делу.

Кроме того, я просто боюсь за судьбу дела. Я совершенно определенно заявляю Вам следующее. Г. Слай находится в большой дружбе с Харбинским миллионером евреем Скидельским[303]. Скидельский — родственник и близкий родственник Лейбы Бронштейна: Бронштейн женат на сестре Скидельского. М-ль Скидельская[304] не так давно была в Москве у Троцкого и привезла оттуда подарок… кольцо с голубым брильянтом, принадлежавшее Татьяне Николаевне. Она даже не скрывает всего этого. Г. Слай настолько близок со Скидельскими, что эта самая м-ль Скидельская выполняет в его доме обязанности хозяйки. Таким образом, получилась чудовищная вещь: дело находится в руках человека, от которого я не могу ждать ничего хорошего и который ничего хорошего и не делает.

В силу вышеизложенного, я покорнейше прошу Вас доложить Г. Лэмпсону мою покорнейшую просьбу, заключающуюся в следующем.

Я нахожу настоятельно необходимым выехать в Пекин со всеми материалами, где я и буду ожидать ответа от английского правительства. (Я просил г. Слая связаться с г. Лэмпсоном, изложив в телеграмме мою просьбу о помощи и предоставлении мне разрешения на въезд в Англию. Г. Слай сказал мне, что отправил телеграмму, и г. Лэмпсон уведомил его о том, что он запросил Лондон, и просит меня оставаться в Харбине до получения разрешения на отъезд.) Поэтому я прошу, чтобы г. Лэмпсон телеграфировал г. Слаю и последний выдал мне сундучок Императрицы и коробку, а затем оказал бы содействие нашему отъезду в Пекин. Всего у меня должно быть не менее пяти больших ящиков с документами и вещественными доказательствами по делу (исключительно по делу). Чтобы все ящики благополучно доехали до Пекина, я бы очень просил опечатать их английскими печатями и дать мне на руки документ, освобождающий от пограничного досмотра. Это первая моя просьба.

Вторая моя просьба заключается в следующем. Сейчас приехал в Харбин капитан Уокер[305]. Он находится в курсе и дела об убийстве Царской Семьи, и самой обстановки. Для того чтобы выполнить мою трудную задачу, мне необходима помощь английского офицера. Я очень прошу Вас доложить Г. Лэмпсону мою покорнейшую просьбу о том, чтобы капитан Уокер находился бы при мне. В этом случае я вместе с ним мог бы перевезти материалы следствия сначала в Пекин, а затем и дальше, если будет получено разрешение. Для меня это чрезвычайно важно.

Многоуважаемый Сидней Иванович, поймите: у меня вполне достаточно данных, чтобы я мог предоставить Вам доказательства того, что настоящими виновниками убийства Царской Семьи являются наши общие враги — немцы. Я обращаюсь к Вам в критический момент и умоляю Вас незамедлительно сделать все, о чем я Вас прошу. У меня собран обширный материал по делу, и я могу всем это доказать. Теперь я окружен врагами: свободно не могу ступить и шагу. Я не могу больше медлить ни единой минуты и умоляю Вас разъяснить все г. Лэмпсону и помочь мне в указанных просьбах. Мне нужно, чтобы г. Лэмпсон отдал г. Слаю распоряжения касательно нашего отъезда, о необходимости опечатать багаж и о Уокере. Каждая минута промедления крайне для меня опасна.

Буду ждать c большим нетерпением ответа,

уважающий Вас Н. Соколов»

Соколову удалось бежать от своих врагов во Францию. Там он продолжил расследование, о котором сказал: «Правда о смерти Царя — это правда о страданиях России»[306]. Живя в Фонтенбло, за три года (с 1921 по 1924 год) Соколов написал книгу «Судебное следствие по делу об убийстве русской Императорской семьи»[307], в которой обнародовал результаты расследования. Книга была издана незадолго до его смерти 23 ноября 1924 года. В конце есть сноска:

«7 февраля 1920 года, когда погиб Адмирал Колчак, я был в Харбине. Положение было тяжелое, не было денежных средств. В феврале я обратился с письмом к послу Великобритании в Пекине г. Лэмпсону и просил его дать мне возможность вывезти в Европу акты следствия и вещественные доказательства. Я указывал, что в числе вещественных доказательств имеются останки Царской Семьи. 23 февраля ко мне прибыл секретарь посла г. Кейф и сообщил мне, что посол отправил запрос своему правительству в Лондоне. Лэмпсон, видимо, не сомневался в утвердительном ответе. Мой вагон был прицеплен к поезду Кейфа и охранялся. 19 марта английский консул в Харбине г. Слай передал мне ответ английского правительства. Он был лаконичен: „Не можем“. Вместе с генералом Дитерихсом мы обратились к французскому генералу Жанену[308]. Он ответил нам, что он не станет никому отправлять запрос, так как помощь в таком деле считает долгом чести[309]. Благодаря генералу Жанену удалось спасти акты следствия и вещественные доказательства. Не могу обойти молчанием имен двух русских людей. Купец в Харбине И. Т. Щелоков[310] добыл у кр-на Ф. М. Власова слиток золота, давший при реализации 3000 иен. На эти деньги мне удалось выехать в Европу и спасти следствие».

Что случилось с драгоценными останками Царской Семьи? По словам капитана Павла Булыгина, помощника Соколова, который вместе с ним снимал квартиру в Фонтенбло, среди вещей Императрицы был дорожный сундучок, в который были собраны «…признанные костные останки, найденные среди пепла на месте, где были сожжены кости Царской Семьи», тринадцать тщательно сохраненных капель крови, а также «заспиртованный палец Царицы»[311]. Сундучок, сохранившийся до 1935 года, говорят, находится в фамильном склепе Жанена[312].

Глава XXII

Таможенник

Около двадцати лет назад, когда Джон Фостер Фрейзер[313] посетил Харбин, это уже был важный, растущий железнодорожный узел, «как магнит, притягивающий русских искателей приключений».

В то время, когда Гиббс находился в Харбине[314], город был центром российского монархического движения в Маньчжурии. Он оставался таковым в течение следующего десятилетия после Октябрьской революции 1917 года. Гиббсу необычайно понравился город и его жители.

После того как Британская верховная миссия завершила свою работу в Сибири, Гиббс некоторое время служил секретарем в британском посольстве в сверкающем всеми красками Пекине. Затем сэр Чарльз Элиот, посол в Токио, который в 1919 году привлек его к работе в Екатеринбурге, позаботился о его будущем. На тот момент Гиббс не хотел возвращаться в Британию, но чем он мог заняться? Сэр Чарльз Элиот разрешил его сомнения, предложив ему должность в Китайской морской таможне (ее глава был англичанином) — ведомстве, являвшемся одним из основных источников дохода правительства Китая. Должность таможенника подразумевала углубленное изучение китайского языка, что не входило в круг интересов Гиббса. Тем не менее благодаря знанию русского языка, которое Гиббс приобрел в России, его кандидатура получила специальное рассмотрение, за чем сэр Элиот проследил лично. В итоге, он был назначен в Маньчжурию «рядовым таможенным служащим» содействовать непростому процессу товарообмена между китайцами и враждующими красными и белыми.

Так Гиббс обосновался в Харбине. Вначале ему поручили составление отчета о торговле в Маньчжурии за последние десять лет и общей обстановке. Позже он посетил несколько сторожевых застав, в частности, отдаленный город Манчжоули, расположенный на пересечении границ России, Монголии и Китая — место пересадки с Транссибирской линии на Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД). В тактическом отношении это была ключевая станция. Там происходили постоянные трения между советским консульством и белыми русскими, нанятыми таможней, совершались нелегальные валютные операции, кроме того, через этот пункт провозилось огромное количество контрабанды. Здесь Гиббс был беспристрастным посредником. Хотя он служил при императорском дворе, он умудрялся сохранять хорошие отношения с советским консулом в Манчжоули[315], бывшим каторжником, который ходил так, будто все еще носил цепи на ногах, и ожесточенно сопротивлялся, когда таможенники досматривали его багаж.

Дважды Гиббс побывал в Манчжоули и сумел многое сделать для русских беженцев со стороны белых. В его жизни также был период, когда он в течение шести месяцев сидел на интенсивной голодной диете. Тогда Гиббс находился в порту[316] на реке Сунгари[317], действующем только летом: с наступлением зимы река замерзала, и навигация прекращалась. В то время китайцы считали, что с русскими очень затруднительно иметь дело, и Гиббсу приходилось проявлять исключительную дипломатичность. Для него это время оказалось счастливым. Харбин был густо населен русскими, также встречались англичане, прибывшие в город по делам службы, и благодаря этому Гиббс смог вести общественную жизнь, в которой он так нуждался.

Именно в Харбине в 1922 году Гиббс повстречал пятнадцатилетнего русского мальчика, который впоследствии станет его приемным сыном и возьмет его фамилию. Георгий Павельев родился в Москве. Его отец был инженером-строителем, работавшим по договору на Дальнем Востоке, и в 1914 году мальчик вместе с семьей отправился в Никольск-Уссурийск близ Владивостока. Там он проучился девять месяцев. Затем у его родителей появились дела в Шанхае, и они взяли Георгия с собой. По прибытии мальчика отдали в католическую школу-пансион св. Франциска Ксавье. После революции Георгий и его родители потеряли связь друг с другом, однако в 1925 году он получил от них известие, как оказалось, в последний раз. Окончить школу ему удалось только благодаря необычайному случаю. По выходным он ходил около судов в порту и разговаривал с офицерами и матросами. Так он вышел к российскому судну, нагруженному сельдью, которое получило распоряжение оставаться в порту, поскольку не была уплачена необходимая пошлина. Моряки, ведавшие на судне хозяйственной частью, спросили смышленого тринадцатилетнего мальчика, говорившего по-русски и по-китайски, не мог бы он помочь им продать сельдь на китайском рыбном рынке. Он помог, получил две тысячи долларов комиссии и смог внести плату за обучение, благодаря чему остался в школе св. Ксавье до 1922 года, а затем отправился в Харбин. Работая в одном из так называемых магазинов подержанных вещей, куда беженцы несли свои ценности, он встретил Гиббса, который помог ему найти работу в американской компании, торгующей мехом.

В то время Гиббсу нездоровилось. Но он был строен и выглядел безупречно в костюмах, белых или цвета хаки, шитых по английской моде, которые, казалось, в этой части света никто до него не носил. Жители Харбина знали и уважали его как бывшего учителя Царевича. Несмотря на то что Гиббс как официальное лицо не имел права действовать в чьих-либо интересах, он был готов помогать русским белоэмигрантам. Из-за своего благородства он впоследствии оказался в неприятной ситуации. Гиббс одолжил денег арендатору Харбинского театра, приходившемуся родственником погибшему повару Императорской Семьи. По истечении срока давности и в связи с полной неразберихой в долговых обязательствах никто не знал, кому действительно принадлежит театр. Было маловероятно, что Гиббсу вернут долг. От адвоката Георгий Павельев узнал, что положение может спасти только захват здания. После того как Гиббс проконсультировался у своего старшего брата Уильяма Артура, бывшего управляющего индийским банком, удалившегося от дел в Корнуолл, по методам захвата и снаряжению, Георгий поднял отряд морских бойскаутов. Отряд из двенадцати человек с помощью китайского плотника построил шхуну из китайской джонки. В духе приключенческого романа Георгий с двумя афганскими друзьями штурмом взяли театр, захватив здание и кассу, с триумфом подняли над зданием английский флаг, таким образом избавив Гиббса от проблем. В дальнейшем Георгий совмещал работу в компании, торгующей мехом, с работой в театре на должности управляющего. В итоге, Гиббс вернул свои деньги.

Когда англичанам, служившим в Харбине, пришло время уезжать, Гиббс решил, что Георгий может ехать с ним. Почему бы не попробовать подготовиться к поступлению в Кембридж? Но Георгий, не слишком интересовавшийся учебой, предпочел быть фермером, и Гиббс устроил так, чтобы он поехал в Австралию, где у Гиббса были родственники. По пути домой, уже добравшись до столицы Филиппин Манилы, Гиббс серьезно заболел. Узнав об этом, Георгий немедленно поспешил к нему. Они остановились в городе Багио[318] в горах Лусона, и Георгий ухаживал за Гиббсом в течение трех месяцев, затем сопроводил его в Англию, а сам вернулся в Мельбурн.

Еще живя в Харбине, Гиббс поддерживал связь с друзьями — Пьером Жильяром и Александрой Теглевой (г-жа Жильяр), обосновавшимися в Швейцарии. Ниже приведено несколько писем того периода:

«12 марта 1928

Дорогой Жильяр,

По дороге из Китая я заболел, это произошло не вдруг, а постепенно — так, как расшатывается старая мебель. Доктор из Филиппин отправил меня [неразборчиво], где я пребывал в течение двух месяцев без видимых улучшений. Наконец, я вновь отправился в дорогу с целью доехать до Египта, но чувствовал себя так скверно, что вынужден был отказаться от этой идеи, и приехал прямо в Гейдельберг, чтобы встретить профессора Креля (Krehl). Я проезжал так близко от Вас, не имея возможности Вас увидеть. Профессор положил меня на несколько дней в госпиталь для обследования, он дал мне [неразборчиво] чтобы приехать в Бад-Мергентхайм, и я надеюсь, что теперь я в надежных руках и на пути к выздоровлению.

Как идут дела у Вас? Надеюсь, что мадам в добром здравии, в Вашем последнем письме Вы сообщили мне тревожные сведения. Я очень сожалею, что обстоятельства не позволили нам встретиться. [неразборчиво] Отсюда мне неудобно возвращаться в Гейдельберг для еще одного обследования. [неразборчиво] Надеюсь, что у меня будет несколько дней, когда я буду более-менее свободен… я чувствую себя как в клетке. Следующие два-три месяца будут непростыми, и я думаю провести их в Англии, нанести несколько визитов, а затем вернуться в Европу, чтобы иметь удовольствие увидеть Вас. Тем не менее мне было бы приятно получить от Вас новости и узнать о лучшем времени для Вашего посещения.

Тысяча добрых пожеланий. Пишу карандашом, но я еще в постели.

Ваш Ч. С. Гиббс»

«Лозанна, 20 марта 1928.

Мой дорогой Гиббс,

Ваше письмо было для нас очень приятным сюрпризом после долгого молчания.

Конечно, нас очень взволновало известие о том, что Вы больны, но в то же время для нас было утешением узнать, что Вы в Европе, а не в этой дыре Маньчжурии! Я ответил бы Вам раньше, если бы не был так ужасно занят экзаменами. У меня нет ни одной свободной минуты для себя с 15 января, и я чрезвычайно устал. К счастью, через неделю у меня начнутся каникулы.

Я очень надеюсь, что Ваше здоровье быстро восстановится. Как Вы думаете, Вы еще долго пробудете в госпитале? Мы будем очень рады Вас принять, к сожалению, это возможно только в период каникул, когда оба наших квартиранта будут отсутствовать. Каникулы кончатся 15 апреля. Как Вам кажется, позволит ли Вам здоровье приехать в Лозанну до этой даты? Вам обязательно нужно приехать к нам до Вашей поездки в Англию, иначе мы больше не увидимся. Воспользуйтесь этой возможностью, Вы ведь сейчас совсем недалеко от нас. Было бы так радостно встретиться втроем!

Объявление о Вашем возвращении произвело большую сенсацию в здешней русской общине, несколько человек хотели Вас видеть. К тому же, нужно, чтобы Вы помогли нам бороться с авантюристкой Чайковской, которая выдает себя за Анастасию Николаевну. Вам известно, что Чайковская уехала в Америку после того, как Великий Князь Андрей Владимирович, порядочная, надо сказать, свинья, признал в ней Анастасию, хотя ему едва ли вообще доводилось встречаться с настоящей Великой Княжной. До приезда в Шербург она провела 48 часов в Париже, где находились Великий Князь Александр [Михайлович], Ирина Александровна и Мария Павловна [младшая] и толпа родственников. Им ничего не сказали, чтобы они не смогли ее увидеть и высказать свое мнение. Это самая нелепая история, которую я когда-либо слышал, и я не знаю, какую грязную роль играет в ней Великий Князь Андрей. Бедная Великая Княгиня Ольга совершенно больна из-за всего этого, так же как и Императрица-мать, поскольку их смешали с грязью, обвиняя в том, что они оставили родственницу в нищете.

Разрешите мне рассказать об этом Великому герцогу Гессенскому, так как Вы в Хейдельберге и, быть может, сможете поехать к нему в Дармштадт.

Выздоравливайте, посылайте нам новости о себе.

П. Жильяр»

Дорогой месье. Как жаль, что Вы больны, выздоравливайте поскорее и приезжайте к нам. Я так хотела бы увидеть Вас. От всего сердца надеюсь, что Вам скоро станет лучше, и жду Вас.

Пишите нам.

Примите мои наилучшие пожелания.

А. Жильяр [Александра Теглева — «Шура»].

«Бад-Мергентхайм, Германия

27 марта 1928

Мой дорогой Жильяр,

Я не ответил сразу на Ваше письмо от 20 марта 1928, потому что не хотел отказываться от возможности увидеть Вас раньше, а когда Ваши письма пришли, я был для этого слишком слаб. Таким образом, я подождал еще несколько дней и, к счастью, начиная с субботы, чувствую себя значительно лучше и надеюсь, что через четыре-пять дней смогу уехать отсюда, потому что это, должен Вам сказать, чуть ли не самое отвратительное место. Хотя здесь даже не столь отвратительно, сколь тоскливо. Из Вашего письма я понял, что Ваши постояльцы уедут через несколько дней, но Вы не сообщили точной даты. Если я уеду из Бад-Мергентхайма в следующую субботу или воскресенье (31-го или 1-го), не будет ли это слишком рано?

Только я прошу Вас сохранять мой визит в секрете так долго, как только это возможно, потому что общение с большим количеством людей меня чрезвычайно утомляет. Я трачу на это очень много душевных сил, и это не проходит бесследно. Я выгляжу очень здоровым, и никто не верит, что я болен, но когда я уезжал из Китая, силы у меня были на исходе. Я знаю, что если не займусь лечением, болезнь снова сломит меня.

Именно по этой причине я отложил поездку к Великому герцогу Гессенскому на потом. Мы сможем все обсудить у Вас.

Вышлите мне, пожалуйста, Ваш телеграфный адрес — то есть самый короткий, чтобы я смог отправить Вам телеграмму, как только приеду на станцию. Возможно, по дороге я остановлюсь где-нибудь на день. От Вас я поеду в Париж, а затем в Англию.

Всего хорошего, мои комплименты Мадам — Ваш Ч. С. Гиббс».

«Лозанна, среда 28 марта 1928.

Мой дорогой Гиббс,

Только что получил Ваше письмо и спешу ответить. Мой телеграфный адрес прост: Pierre Gilliard, Signal, Lаusanne [Пьер Жильяр, Синьяль, Лозанна]. Мы живем за городом в квартале Синьяль, в окружении прекрасной природы, и я уверен, что Вам будет очень полезно провести здесь несколько дней. Буквально в нескольких шагах от нашего дома раскинулся большой лес, где Вы сможете прогуляться, наслаждаясь красивейшими видами. Я должен отсутствовать 1 и 2 апреля, но мы сможем очень хорошо Вас принять, начиная с 4 апреля. Я забыл Вам сказать, что мы больше не живем на вилле дю Монт. Вот наш новый адрес: Villa de Mont-Tendre Chemin de Pavement, Signal. Проще всего будет, если Вы сообщите мне точное время Вашего приезда. А если Ваш поезд будет проезжать через Берн или Ньюшатель, я приеду встречать Вас на вокзал и помогу Вам с багажом. Выходите из последнего вагона, тогда я легко смогу Вас найти.

Я никому не стану рассказывать о Вашем прибытии, а так как мы ведем очень уединенную жизнь, ничто не нарушит Ваш покой. [неразборчиво]

Моя жена и я также очень устали и нуждаемся в хорошем отдыхе. Вы увидите, что мы оба очень постарели. Вы не можете себе представить, как мы будем рады вновь видеть Вас… с тех пор как мы расстались, мы жили очень трудно, но Ваша жизнь была еще тяжелее!..

Когда вернетесь в Англию, напишите Великой Княгине Ольге [Александровне] и приезжайте дать свидетельские показания, чтобы помочь нам бороться с этой авантюристкой и интриганами, которые снова смешали Императорскую Семью с грязью.

Если 4 апреля для Вас слишком поздно, телеграфируйте мне и приезжайте 31 марта или 1 апреля, в этом случае я перенесу поездку.

Еще пару слов: три дня назад я получил коробку сигар, которую Вы прислали мне из Манилы. Я очень Вам благодарен. Принимаю подарок с удовольствием, от такой английской роскоши я давно отвык. Мы с нетерпением ждем от Вас новостей. Надеюсь, до скорой встречи. Ваш П. Жильяр.

P. S. Если случайно мы не встретимся на вокзале, возьмите такси и поезжайте прямо домой по адресу Villa de Mont-Tendre, Chemin de Pavement, Signal».

«Лозанна, воскресенье 10 июня 1928

Мой дорогой Гиббс,

Я очень долго не сообщал Вам никаких новостей, но я был настолько занят в последнее время, что у меня не хватало сил писать кому бы то ни было: моя работа в университете отнимает у меня всю энергию. Моя бедная жена также очень устала, к счастью, через месяц у нас будет отпуск, а до этого времени надо держаться.

А как поживаете Вы? В своей последней открытке Вы написали, что в Париже Вам нездоровилось. Надеюсь, теперь Вы чувствуете себя лучше. Конечно, Вам следует быть осторожным, малейшая усталость или перенапряжение могут повредить Вам. Мне показалось, однако, что Вы хорошо выглядите и, в общем, не изменились, за исключением появившейся седины. Было бы очень любезно с Вашей стороны, если бы Вы поделились с нами новостями: где Вы находитесь, каковы Ваши планы, поедете Вы в Виши или в Виттель? Получили ли Вы мое последнее письмо (с которым я отправил Вашу телеграмму)? Оно должно было прибыть в Париж на следующий день после Вашего отъезда в Англию. Искали ли Вы фотографии моей жены? Я Вас очень прошу сделать это при первой возможности, так как нам кажется, что некоторые могут быть очень полезны в деле Чайковской, которое сейчас приобретает плохой оборот. И надо действовать незамедлительно, будьте так добры найти их как можно скорее.

Моя жена и я шлем Вам наилучшие пожелания и надеемся, что Вы чувствуете себя хорошо.

Ваш Пьер Жильяр.

Напишите мне в любом случае, чтобы подтвердить получение письма и сообщить новости о Вашем здоровье».

Во время этого отпуска Гиббс, помнивший о желании своего отца, словно вернулся на тридцать лет назад. Он по-прежнему думал, что мог бы стать англиканским священником, но, частично прослушав необходимый для принятия сана курс в колледже св. Стефана в Оксфорде в течение зимнего семестра 1928 года и зимнего триместра 1929 года, понял, что у него нет большого желания продолжать занятия. После окончания триместра он планировал возвратиться в Китай через Австралию, совершив длительное путешествие. К этому периоду относится его письмо сербскому посланнику в Лондон[319]. Он писал его, находясь в доме своей сестры[320] в Ле Марстон[321], около Бирмингема:

«Ле Марстон, дом викария,

близ Бирмингема,

1 июля, 1929.

Ваше превосходительство,

Как я уже сообщал Вам на прошлой неделе, ранее я состоял на службе при русском Императорском дворе в качестве наставника и гувернера Цесаревича. После убийства моего ученика я находился на службе в Британской дипломатической миссии (временно), а затем получил место в Китайской морской таможне, при которой состою и теперь.

Прежде чем отправиться на родину в отпуск, я имел возможность посетить Пекин и увидеть место, где были погребены тела членов русской Императорской Семьи, найденные в Сибири и перевезенные в Пекин в 1919 г[322].

Его превосходительству

Сербскому посланнику,

195, Гринс роуд

Лондон, Ю. З. 7».

Минувшей зимой, находясь в Китае, Гиббс посетил Пекин, чтобы увидеть могилы членов Императорской фамилии, чьи тела были перевезены из Сибири. Романовы были сосланы в маленький город Алапаевск на северном Урале, жители которого в основном занимались горными разработками. В июле 1918 года, в ночь после расстрела семьи Николая II в Екатеринбурге, большевики вывезли своих пленников в лес в восьми милях от Алапаевска. Одного из них застрелили, остальных избили прикладами, а затем сбросили всех в заброшенную шахту. Белые войска нашли тела, которые генерал Дитерихс перевез в Пекин[323], после того как район был эвакуирован.

Продолжая свое письмо сербскому посланнику, Гиббс описывает все, что он увидел в склепе, где покоились останки Алапаевских мучеников:

«Девять гробов[324] поставили в склепе кладбищенской церкви, стоявшей в некотором отдалении от стен Северного города [Пекина], приблизительно в пятнадцати минутах езды на рикше от здания Русской миссии, которое находится за городскими стенами в самом удаленном районе северо-восточной части Пекина. Как я понял, сначала тела поместили в простые прямоугольные гробы, а затем переложили в обычные шестиугольные. Такие гробы часто можно видеть на русских похоронах, и их легко отличить от других, благодаря надежно прикрепленным к ним маленьким латунным пластинам. Ниже привожу имена членов Императорской фамилии, останки которых покоятся в этом склепе:

Его Императорское Высочество Великий Князь Сергей Михайлович,

Его Высочество князь Иоанн Константинович,

Его Высочество князь Игорь Константинович,

Его Высочество князь Палей[325].

В склепе также стояли и гробы с телами людей, состоявших при них[326]. К сожалению, у меня затерялись записи, сделанные в то время, и я вынужден полагаться на свою память, в которой остались имена только главных лиц. Во время визита у меня был разговор с русским архиепископом Иннокентием[327], образованным человеком средних лет, который является главой Русской миссии в Пекине [неразборчиво]. Он попросил меня, чтобы я по прибытии в Европу упомянул об этих обстоятельствах в разговоре с теми, кто знает обо всех событиях. Плохое самочувствие помешало мне предпринять немедленные шаги. Но мне удалось осуществить задуманное, хоть и с большой задержкой. Благодаря доброте отца Финса Клинтона я смог связаться с Вашим превосходительством. Мой медицинский консультант рекомендовал мне продолжить морское путешествие, в которое я и отправляюсь через несколько дней — в Австралию, а затем обратно в Китай. В данных обстоятельствах могу ли я предложить Вам, чтобы архиепископ лично занялся уточнением деталей по данному вопросу, и, когда будет получено больше надежных сведений, он сможет немедленно принять необходимые меры.

Однако перед тем как запечатать это письмо, мне бы хотелось выразить Вам глубокую благодарность за Ваше участие и внимание, с которым Ваше превосходительство выслушал мою историю, и обещание помочь в моем деле.

Честь имею быть

верным слугой Вашего превосходительства».

Уже находясь в плавании, Гиббс написал письмо архиепископу Иннокентию, где сообщил о своей встрече с посланником Сербии:

«В море, 18 июля 1929.

Ваше Высокопреосвященство, господин архиепископ,

Лишь к концу моего визита в Англию мне представилась возможность выполнить просьбу Вашей светлости и обратиться к Русской миссии в Пекине. Я добился переговоров с Его превосходительством посланником Сербии и по его просьбе написал краткий отчет на основе всех имеющихся у меня сведений. Я сделал копию своего письма, в котором описывал нынешнее положение дел. Посланник отнесся к моему делу с большим вниманием и участием, пообещав помощь от себя и других неравнодушных людей, которые, однако, также находятся в весьма стесненных обстоятельствах.

Поскольку мой отъезд был неизбежен, я заверил Его превосходительство, что такое же письмо ранее получил и архиепископ.

С высочайшей признательностью и наилучшими пожеланиями. Прошу принять выражение моей благодарности. Ч. С. Гиббс».

Как объяснял Гиббс, пожилой архиепископ Иннокентий, глава Русской духовной миссии в Пекине, был более других озабочен этим вопросом, но ему не хватало денежных средств, чтобы сделать все необходимое. Здание церкви и крыша нуждались в ремонте, также следовало назначить постоянного священника, который бы проводил заупокойные службы. Вот что послужило причиной обращения Гиббса к сербскому посланнику в Лондоне, обещавшему сделать все, что сможет, притом что «неравнодушные люди находились в весьма стесненных обстоятельствах».

Позже тела некоторых членов Царской Семьи были перевезены из Пекина в Иерусалим и захоронены там с почестями[328].

Глава XXIII

Отец Николай

Архимандрит Николай (Гиббс). Англия, Оксфорд, 1940-е гг.

(фото из архива Ч. Гиббса)

Тем временем Георгий, живший в Австралии, сначала увлеченно работал на овцеводческих фермах и пастбищах, а затем стал страховым агентом в Квинсленде. В 1931 году он решил поехать в Англию. Гиббс в это время также был в Англии, где проводил отпуск. Он навестил Георгия, обосновавшегося на плодоводческой ферме в графстве Кент у хорошо известной ему деревни Стормаут, расположенной между городами Дилом и Кентербери. Служба Гиббса в морской таможне подходила к концу, однако меньше года спустя в Маньчжурию[329] вторглись японцы, и ему пришлось выйти в отставку раньше срока. Именно тогда Гиббс начал интересоваться религией и всерьез подумывать о том, чтобы стать священником Русской Православной Церкви. Так, в Манчжоули он переводил богослужебные книги на английский язык. Чтобы понять, насколько твердо его решение, Гиббс провел год в синтоистских монастырях в Японии[330]. Этот опыт не заставил его передумать, и 25 апреля 1934 года в возрасте пятидесяти восьми лет он принял Православие. При крещении Гиббс взял имя Алексей в честь Царевича. Позже архиепископ Камчатский и Петропавловский Нестор, впоследствии митрополит Харбинский и Маньчжурский[331], постриг его в монахи, затем он был рукоположен в диаконы, а затем — в священники. Он взял новое имя и стал отцом Николаем в честь царя Николая II. Так началась вторая половина его жизни. В письме, написанном в двух частях (23 и 31 марта 1935 года, н. с.), Гиббс рассказал своей сестре обо всех последних событиях:

«Моя дорогая Уинифред,

Только что получил твое письмо от 3 марта. Я был под таким впечатлением, что поспешил ответить тебе на письмо от 28 декабря. […] Ты все еще называешь меня Алексеем, хотя я уже перестал им быть, но я начну рассказ сначала, и тогда ты узнаешь, что произошло.

Я принял монашество 15 декабря 1934 года [все даты даны по новому стилю] После всенощной церковь была переполнена. Мне не доводилось видеть такого со дня похорон епископа Иннокентия[332]. Но перед началом церемонии меня отвели в западную часть церкви и оставили в нише, спрятанной за занавеской, откуда никто меня не видел. У меня была свеча. Потом мне дали текст, чтобы я смог следить за всенощной. Меня охранял наш монастырский алтарник в облачении, который вполне успешно избавлялся от всех, кто заглядывал в мою импровизированную келью. Я был одет в саван, длинную белую рубашку, закрывающую все тело от шеи до пяток. Под ней на мне было только белье, а на ногах (вообще-то я должен был стоять босиком) пара носок и какие-то старые тапочки. И пока я ждал, когда ко мне подойдет процессия из алтаря, я даже надел свою большую шубу. В противном случае, стоя в такой легкой одежде, я бы дрожал от холода и страха. Сквозь занавески до меня доносились звуки службы, и, таким образом, я мог следить за основными ее частями. Что-то уже было пропето, и потом читалось Евангелие. Затем довольно долго я слушал благодарственные молитвы Богу за Его дары. И тогда я понял, что время почти пришло. Я, скорее, почувствовал, нежели услышал, что процессия движется по церкви в мою сторону: это шли монахи, чтобы меня забрать. Процессию возглавляли три харбинских архимандрита[333]. Впереди всех шел архимандрит Ювеналий[334] (который был посвящен в епископы Туркестана, но не мог туда уехать, поэтому находился здесь, в Харбине). В руках архимандрит держал большой деревянный крест и свечу. Другие архимандриты и монахи также несли по одной свече. Однако я не видел ничего, так как вступающему в монашеский чин следует смотреть в пол, не отрывая глаз. Кроме того, я был накрыт мантиями других монахов. Когда процессия подошла ко мне, я положил земной поклон, и меня немедленно накрыли мантиями два других архимандрита, шедшие за архимандритом Ювеналием, настоятелем монастыря в Харбине. Это монастырь Казанской Божией Матери[335]. Затем процессия повернула вспять, уводя меня назад к алтарю. Все монахи были в черных рясах и мантиях, с четками, и каждый из них держал в левой руке по тонкой свече. Вступающий в монашеский чин ползет под мантиями, согнувшись в три погибели, хор продолжает петь, и под эти заунывные песнопения мою голову наклонили так, что она оказалась на уровне пояса. В самой западной части храма мы остановились. Я встал на колени и склонился в земном поклоне. Потом я снова встал на ноги, и процессия продолжила свой путь. Давление толпы было настолько велико, что процессия едва могла двигаться через нее. Я даже чувствовал, как она колышется из стороны в сторону, но на самом деле я едва мог видеть выложенный плиткой пол, к которому была склонена моя голова. В самой середине церкви была сделана остановка, и я снова положил земной поклон. Затем мы пошли дальше и достигли наконец амвона, где я положил еще один земной поклон. Здесь мне дали тонкую свечу, при свете которой мне было достаточно хорошо видно, и я мог читать то, что мне полагалось по чинопоследованию пострижения. Стоя на самой верхней ступеньке амвона, наш архиепископ[336], поддерживаемый епископом Дмитрием (епископ Хайлара)[337], уже ожидал меня и готов был начать службу. Звучали псалмы и песнопения, потом читались длинные молитвы, а затем последовала первая серия ответов. Они касались только прошлого и настоящего: это мотивы и причины кандидата, побудившие его стать монахом. Эти мотивы разъясняются и произносятся. Затем продолжились песнопения и молитвы. После чего последовала вторая часть ответов: это уже были обеты, касающиеся будущего. Оба раза — и после первой, и после второй серии ответов — кандидат был „предупрежден“. Далее снова шли молитвы, песнопения и чтение нараспев Святого Евангелия. В этот раз исключением было то, что во время Евхаристического канона молитвы читались архиепископом, а не дьяконом или протодьяконом, как обычно. Согласие постригаемого проверяется трижды. Ему приказывают взять ножницы, которые лежат на открытом Евангелии и отдать их в руки епископа или архиепископа, как в этом случае. Постригаемый отдает ножницы и целует руку архиепископа, затем это повторяется еще два раза. На третий раз архиепископ оставляет ножницы в правой руке, а левой рукой берет прядь волос постригаемого и отрезает ее. Потом делает это в обратном направлении, выстригая на голове вступающего в монашеский чин крест. Молятся о „рабе Божием…“, произнося старое имя постригаемого, но неожиданно вместо раба Божьего „Х“ его называют рабом Божьим „Z“, и он впервые слышит свое новое святое имя. Менять имя совершенно не обязательно, но обычно это делается, чтобы подчеркнуть важность происходящих перемен и то, что он „умер для мира“. Монашеское облачение и знаки отличия по очереди благословляются архиепископом, и постриженный в монахи берет и целует каждую вещь, а затем руку архиепископа. Далее его облачают в монашеское одеяние с помощью архимандритов: сначала нагрудный крест и параманный (знак страданий Спасителя, вышитый на ткани и носимый на спине, прикрепленный к нагрудному кресту шнурами), потом обувь, ряса, четки, крест (в руке) и зажженная тонкая свеча. На этом церемония завершается. После того, как монах облачился в одежды, он может выпрямиться, а в самом конце обряда монаха благословляет архиепископ, и к нему следует обращение — по сути, это проповедь, в которой его поздравляют и наставляют.

В моем случае это было даже две проповеди: одна от архиепископа Нестора, а вторая от епископа Димитрия. После этого все отцы благословляют, обнимают нового монаха и спрашивают его имя.

Смена имени обозначает новое рождение (переход в ангельскую жизнь). Ты слышишь, как молятся за раба Божьего „Алексия“, а потом вдруг неожиданно „Николая“, и таким образом узнаешь, что отныне ты Николай (или тот, как тебя назовут). Я не думал, что мне будут менять имя, и я испытал потрясение, когда услышал, как меня назвали Николаем. Пожалуй, это больше, чем что-либо другое, заставляет тебя осознать, что началась другая жизнь. Так был пострижен в мантию, стал монахом и „отцом“. Братия — это те монахи, которые не получили мантию. Мантийными монахами становятся лишь те, у кого есть образование. После окончания обряда я каждому отвечал, что я грешник Николай. Друзья и братия меня благословляли или обнимали, а иногда и то, и другое, а потом я проскользнул в боковую дверь в алтарь (в святая святых). Я не плакал, но все в церкви были в слезах. Это на самом деле было ужасно. Некоторые люди, которых я знал, пришли попрощаться со мной, по их лицам струились слезы, и я был поражен. Как только я скрылся в алтаре, все быстро разошлись — священники, диаконы, алтарники, и остались только те, в чьи обязанности входило привести все в порядок к первой утренней службе. Один монах остался со мной, и мы читали акафист Богородице в боковом приделе. Архиепископ принимал гостей — епископ и другое высокопоставленное духовенство было приглашено на „чашку чая“ в его покои. Когда все разошлись, он пришел ко мне. То один, то другой заходили узнать, все ли в порядке и было уже темно, когда я остался один в церкви и два или три раза за ночь обошел все иконы. Я также возглашал ектению[338], особенно первую ектению, которую диаконы должны читать немедленно после посвящения в духовный сан. Вновь постриженному монаху не разрешается снимать ни одного предмета облачения до тех пор, пока архиепископ не прочтет над ним определенную молитву. Таким образом, все это время мне пришлось носить мантию и рясу. Это не очень удобная одежда, как ты можешь видеть по фотографии. Однако ночь прошла быстро, и рано утром отцы начали приходить, чтобы повидаться со мной. Около шести часов утра начались приготовления к первой службе, а сама служба началась в 6.15. Основная литургия начиналась в 9.00. Ранняя служба длилась около двух часов, а следующая намного дольше. Архиепископ не разрешил мне проводить вторую ночь в церкви. Там очень холодно, если ее не отапливать, а отопление стоит очень дорого. Итак, я стал отцом Николаем!

В следующую среду был великий русский праздник (6/19 декабря) — день Святителя Николая. Архиепископ заранее сделал необходимые приготовления, чтобы в этот день рукоположить меня в диаконы. Перед началом литургии я был посвящен в чтецы. Для этого используются очень любопытные облачения. Фактически это риза в миниатюре. Она надевается лишь однажды во время посвящения в чтецы и больше никогда. Чтец во время посвящения должен прочитать из второй половины Евангелия хотя бы один стих, чтобы начать свое служение. Когда с этим было покончено, меня немедленно посвятили в диаконы. Я был облачен в орарь, который носится крестообразно на груди и на спине. Моя первая обязанность была нести чашу для символического омовения рук епископа. На выносе Евангелия я также держал его поистине огромный орарь и выносил Чашу во время Евхаристического канона. Затем после преложения частиц во время первых молитв я был посвящен в диаконы. После Причастия возглашается ектения, что является первой обязанностью диакона после посвящения. Не представляю, как я смог ее прочитать. И хотя я сделал несколько ошибок (в основном ошибки в произношении), нельзя сказать, что я полностью провалился. Таким образом, я стал иеродиаконом, как называют монаха-диакона. Потом я начал возглашать ектении на литургии ежедневно, и так началось мое знакомство с православным богослужением на церковнославянском языке. Это было очень трудно, и архиепископ сказал, что он не видит смысла в том, чтобы я учил это в деталях, потому что еще много раз услышу это от диаконов. Таким образом, он дал мне понять, что я не долго буду диаконом. В следующее воскресенье 10/23 декабря он намеревается посвятить меня в священники. Церемония очень похожа на ту, что имела место при посвящении в диаконы. Она звучит немного раньше по ходу службы (литургии), и священники встают на оба колена, диакон на одно. Таким образом, я стал иеромонахом, или священником-монахом.

31 марта, 1935

Эффект от моего принятия сана может быть описан как „небольшая сенсация“, и архиепископ, который в состоянии дать реальную оценку происходящему, немало способствовал тому, чтобы улучшить впечатление. Через некоторое время после совершения обряда Георгий прислал мне вырезку из лондонской „Ивнинг ньюс“ [газета „Evening news“], где в красках описывали это событие. В статье говорилось: „Учитывая его прежнюю должность, это событие, по всей видимости, могло считаться знаменательным“ [„Because of his former position, the occasion seems to have been regarded as a remarkable one“ —англ.]. Дело, впрочем, в том, что англичане не представляют, насколько широко я известен среди русских эмигрантов. С одобрения архиепископа я написал Его Преосвященству митрополиту Антонию о том, что стал священником, и немедленно получил ответ, написанный в очень добрых выражениях и поистине в апостольской манере, которая характерна для высшего православного духовенства (если сравнивать с ответом архиепископа Кентерберийского по тому же поводу). В то же время митрополит возвел меня в сан игумена, что является следующей ступенькой служения после иеромонаха. Мне пришлось искать себе новый нагрудный крест, что совсем нелегко, так как я хотел старый, определенной формы, выпущенный Русским Синодом. Такой сейчас можно найти только подержанный.

Наконец, я нашел такой, но его нужно заново покрыть позолотой. Архиепископ сказал, что я могу одолжить крест для церемонии, но я не хотел. Мне пришлось одалживать посох, так как я еще не заказал его. Я не знаю точно, какой нужен. Они обычно сделаны из дерева, но, будучи достаточно длинными (около пяти футов), они иногда складываются, и, судя по рассказам братии, место сгиба часто изнашивается и посох становится бесполезным. Поэтому я подумываю о том, чтобы приобрести металлический, который можно скручивать и раскручивать, что очень удобно в путешествиях. В приготовлениях прошли две недели, и я наконец был утвержден 3 марта (нов. стиля), около месяца назад. Эта церемония практически включена в Евхаристический канон, сразу после малого выхода с Евангелием. Священник, которого ведут диаконы, должен вернуться в алтарь, чтобы поклониться, и потом возвращается в центр церкви трижды поклониться архиепископу и потом подходит к нему и целует ему руку. Затем священника благословляют, и архиепископ возлагает на него руки, произнося тайные молитвы о даровании Св. Духа. Это делается при каждом посвящении — в диаконы, в священники и т. д. После этого епитрахиль снимается, и вручается „палица“ (облачение, представляющее собой плат, носимый на правом бедре, то есть „набедренник“). Это означает, что вначале архиепископ благословляет палицу, затем священник должен приложиться к ней (поцеловать крест наверху) и поцеловать руку, которая ее дает (это неизменное правило в Православной Церкви). Потом снова надевается епитрахиль, а после — нагрудный крест и палица, что является частью церемонии. Затем новый игумен занимает свое место среди других игуменов. У нас их трое в нашем благочинии (епархии). После окончания литургии архиепископ, одетый в мантию, а это великолепная мантия из розового шелка с тремя широкими белыми лентами и красной линией по центру, с бархатными полосами, вышитыми золотом на шее… с длинным шлейфом сзади, идет к людям; и новый игумен, тоже одетый в мантию и рясу (епископ тоже в рясе), которые сходны по форме, но абсолютно черные, без всяких украшений, идет по церкви и становится лицом к епископу. Епископ потом произносит „слово“ — т. е. он дает наставление, которое было уже пятым для меня в церкви. Но этот случай отличался от предыдущих тем, что на наставления можно и должно дать ответ. Это было большим испытанием, хотя все было приготовлено заранее, и я читал отпечатанный текст. Я всегда волнуюсь, когда приходится выступать на публике, даже если все складывается хорошо, ну а в этом случае можешь себе представить, каково мне было говорить по-русски (хотя я привык читать свои части службы на церковнославянском). Когда обмен речами закончился, архиепископ благословил народ и освободил место для меня, и я должен был благословить народ в свою очередь. Практически каждый в церкви подходит под благословение, что никогда не практикуется в Англиканской Церкви. Я стоял с посохом в левой руке и осенял крестным знамением каждого подходящего, говоря одну и ту же фразу: „Во имя Отца и Сына и Святого Духа“, после чего подходящий целовал мне руку. Это заняло более получаса, так как в церкви было несколько сотен людей. Как и большинство других церемоний, эта закончилась „чашкой чая“ в покоях архиепископа.

На сегодняшний день мы преодолели первую половину Великого поста, который является „тяжелым“ временем, как говорят русские, и службы более длинные, сложные и разнообразные. Теперь по средам и пятницам мы служим литургию Преждеосвященных Даров, а по воскресеньям литургию св. Василия Великого. По утрам в другие дни молятся коленопреклоненно, и вечерами проходят длинные службы, так называемые всенощные. В старых монастырях они начинаются вечером и заканчиваются утром вместе с литургией. А то, что мы делаем сейчас, просто странно: мы благодарим Бога („Слава Тебе, показавшему нам свет!“) за то, что солнце взошло, хотя оно еще и не садилось.

3 Апреля, 1935. Страница 5.

Я должен заканчивать это длинное письмо. Я нахожу, что качество постной еды начинает сказываться положительно, она не такая калорийная (но дает сил). Конечно, пост очень строгий, — нельзя есть мясо, рыбу, яйца, масло, молоко, сыр. А теперь подумай, что ты любишь, кроме перечисленного.

Мне следовало бы сказать вначале: мне ужасно жаль, что у тебя проблема с глазами из-за занесенной инфекции. Испробовала ли ты святые средства: причастие, помазание. У меня сместились спинные позвонки, и это стало доставлять мне большие неудобства перед отъездом из Шанхая и приездом сюда. Вся область позвоночника была опухшей, воспаленной и красной. Я ходил к костоправу в Шанхае, он обнял меня, пытаясь поставить на место позвонки, находящиеся под теми, что причиняли боль. Он объяснил, что считает опасным прикасаться непосредственно к больным местам, у меня, очевидно, туберкулез. Постепенно я почувствовал облегчение, но прибыв сюда, я решил лечиться сам. Во-первых, я регулярно делал гимнастику (по имеющейся у меня книге) и вскоре достиг того, что смог выполнять почти все упражнения; и почти каждый день я причащался. А сейчас я могу лишь сказать, что мне намного легче. Опухоль на позвонках прошла, и краснота исчезла, и сейчас у меня редко бывают боли в этой области. Попытайся использовать то же средство!

С любовью ко всем,

Искренне твой».

Вторая же половина его долгого жизненного пути была ознаменована следующими событиями. Отец Николай навсегда уехал из Маньчжурии и провел год в Иерусалиме в Русской Духовной Миссии. По возвращении в Англию митрополит Серафим (Лукьянов)[339], состоявший в экзархате Западной Европы со штаб-квартирой в Париже, закрепил за ним пару лондонских храмов[340]. Это был храм Всех Святых на улице св. Дунстана в районе Бэронс Корт (существующий и в наши дни) и храм св. Филиппа[341] в районе Пимлико, в центре Лондона. Англиканская Церковь передала храм св. Филиппа Русской Православной Церкви, и он стал центром русского православного прихода св. Филиппа. Позже этот приход прославился пением двенадцати югославских девочек, которые были известны как «Белградские соловьи»[342].

В православном мире отец Николай стал влиятельной фигурой. В 1938 году архиепископ Нестор от имени Синода — высшего органа церковно-административной власти, находившегося в изгнании в Югославии, — возвел его в сан архимандрита. Отец Николай превратился в настоятеля, увенчанного митрой, он стал первым англичанином, которому было даровано право носить митру и посох. Знаменательное событие произошло в храме св. Филиппа, но вскоре это здание на Бэкингем-палас-роуд пришлось продать. Позже, в 1938 году, на Бейсуотер-роуд отец Николай открыл храм для англоговорящей православной общины[343].

Там он оставался до начала бомбардировок Лондона[344]. В это время многие русские наряду с другими православными беженцами из Европы жили в Оксфорде, а темперамент отца Николая соответствовал жизни университетского города[345]. Он быстро откликнулся на призыв создать приход при часовне бывшей средневековой лечебницы для прокаженных имени св. Варфоломея, расположенной на Коули-роуд, неподалеку от спортивных площадок колледжа Ориэл. Там появился процветающий приход, который привлекал людей из университета и из города и даже иноязычных сотрудников компании Би-би-си из таких отдаленных городов, как Рединг и Ившем.

Пять лет спустя война закончилась, и студентам колледжа Ориэл снова потребовалось помещение. Отец Николай нашел новое пристанище на Марстон-стрит, напротив Коули-роуд в Восточном Оксфорде. Он купил три коттеджа[346], в одном из которых когда-то находилась аптека, где раздавали бесплатные лекарства бедным пациентам. И по сей день под определенным углом на двери, ведущей в библиотеку, можно разглядеть закрашенное слово «Доктор». До 1945 года в этом здании находилась центральная (A. R. P.) телефонная станция, обслуживающая весь Оксфордшир. Этим объясняется и прочность поставленных в помещении колонн. Все последующие годы отец Николай служил здесь литургии и хранил свои реликвии — вещи, некогда принадлежавшие Царской Семье: прекрасные иконы, одну из которых Императрица вручила ему в Тобольске, сопроводив дарственной надписью, а также пару высоких валенок Императора, носовой платок, колокольчик и пенал, принадлежавших Царевичу.

К тому времени в Оксфорде уже хорошо знали отца Николая, везде появлявшегося со своим неизменным длинным посохом и золотым нагрудным крестом. Подтянутый, безукоризненно одетый учитель превратился в почтенного священника в черных одеждах, архимандрита с седой окладистой бородой. У него была удивительно чистая и свежая кожа, а в глазах горела живая искорка. И хотя он оставался чрезвычайно общительным, его нечасто можно было склонить к разговору о Царской Семье, за исключением тех случаев, когда он наведывался в Уэдхэм[347] к сэру Морису Боура, чей отец был главным инспектором в таможенном департаменте, или в Хэдингтон[348], к русскому ученому, профессору Георгию Каткову. Он сидел в гостях до поздней ночи, попивая крепкий чай без молока и сахара. Иногда, не желая идти домой в темноте, отец Николай ждал до двух-трех часов ночи, чтобы взошла луна, и только тогда отправлялся домой, быстро шагая по серебристо-черным улицам с посохом в руке. В преклонном возрасте (ему было шестьдесят четыре года, когда он приехал в Оксфорд) отнюдь не просто было сохранять церковь действующей. Авторитет и мудрость отца Николая вызывали уважение — в свое время он отказался от двух важных епархий[349], но даже несмотря на то что он добросовестно совершал богослужения на Марстон-стрит, со временем ему пришлось передать дела новоприбывшим сербским священникам и практически все время проводить в своей лондонской квартире рядом с Риджентс-парком[350]. Это была крошечная квартирка, большую часть которой занимала тщательно оборудованная баня, где отец Николай при случае мог провести целую ночь. Георгий, его приемный сын, жил неподалеку. Когда началась война, Георгий, так и не получивший британского гражданства, был вынужден покинуть свою сельскохозяйственную ферму, поскольку она находилась в прибрежном районе[351]. Он поступил на службу в королевские ВВС, а после войны занимался продажей книг в нескольких издательствах.

В последние годы своей жизни отец Николай сослужил последнюю службу Царской Семье. В Европе появилась новая «Анастасия», и на этот раз он согласился встретиться с самозванкой. Его письменное показание под присягой гласило:

«В 1908 году я был назначен учителем английского языка, а затем и наставником детей Его Императорского Величества Николая II и состоял на службе у Царской Семьи в течение десяти лет. Таким образом, имея возможность ежедневно видеть детей Его Императорского Величества, я очень близко с ними познакомился.

В частности, ежедневно контактируя с Великой Княжной Анастасией, я очень хорошо запомнил Ее волосы и черты лица.

30 ноября 1954 г. я поехал в Париж с моим другом мистером Майклом Скоттом, который взял на себя все хлопоты по организации этой поездки и устроил все так, чтобы я мог остановиться у мистера Комстадиуса. Он встретил нас на станции и на автомобиле отвез в свой дом в пригороде Парижа.

Примерно в то же самое время особа, называющая себя „Великой Княжной Анастасией“, прибыла из Шварцвальда со своей немецкой компаньонкой и также остановилась в доме мистера Комстадиуса.

После ужина меня пригласили для беседы в комнату так называемой Великой Княжны Анастасии и ее немецкой подруги. В комнате стояли две односпальные кровати, в которых лежали женщины. В течение пяти последующих дней они ни разу не вышли из своей комнаты. Каждый раз, когда я навещал их, они лежали в постелях и так и не поднялись, чтобы одеться.

Так называемая Великая Княжна Анастасия недоверчиво смотрела на меня поверх газеты, которую она всегда держала перед лицом так, чтобы были видны только глаза и волосы. Эту уловку она использовала при каждой нашей встрече, никогда не давая мне полностью увидеть ее лицо.

Прячась за газетой, она подала мне для пожатия кончики пальцев. Черты лица, которые мне удалось рассмотреть, совершенно не походили на черты Великой Княжны Анастасии, которую я знал когда-то. И даже принимая во внимание то, что с 1918 года прошло долгих тридцать шесть лет, Великая Княжна Анастасия, с которой я был знаком, не могла бы, я полагаю, превратиться в женщину, подобную той, что называла себя Великой Княжной.

Эта дама действительно красила волосы, но у нее они были жесткими и вьющимися, в то время как у настоящей Анастасии волосы были очень тонкие и мягкие.

Так называемая Великая Княжна не выразила ни малейшей радости при моем появлении, она не узнала меня, не разговаривала со мной и ни о чем меня не расспрашивала. Она лишь отвечала, когда я обращался к ней. Было ясно, что она не знает ни русского, ни английского языка, хотя на них постоянно говорили в Царской Семье. Она, напротив, говорила только на немецком, который истинная Великая Княжна знать не могла.

Я показал ей шесть фотографий, которые принес с собой. Она посмотрела на них и покачала головой, показывая, что они ни о чем ей не говорят. В действительности это были фотографии учителей, обучавших Великую Княжну Анастасию, комнатной собачки, с которой она играла, и покоев, где она жила…

Я не показывал ей фотографии членов Императорской Семьи, поскольку она скорее всего узнала бы их: до меня дошли слухи, что у нее имеется коллекция, насчитывающая 2000 открыток и фотографий.

В последний свой визит, когда я пришел проститься с мнимой Великой Княжной, мне удалось подойти поближе и взглянуть на нее поверх газеты. Я увидел все ее лицо. Лучше всего удалось рассмотреть правое ухо, которое никоим образом не походило на ухо настоящей Великой Княжны Анастасии. У меня есть фотографии княжны, на которых очень четко видно правое ухо и его особенную форму.

Она совершенно не похожа на настоящую Великую Княжну, и я весьма доволен тем, что она оказалась самозванкой».

Здесь Гиббс не упомянул о двух обстоятельствах. Приехав в дом, он узнал, что самозванка под предлогом болезни попросила всех носить маски, но для него лишней маски не нашлось. Второе обстоятельство стало убедительным доказательством обмана. Вспоминая о костюме трубочиста, в котором Анастасия предстала перед ним одним далеким утром, отец Николай задал один-единственный вопрос: помнит ли самозванка, что на ней было надето, когда она пришла в классную комнату в Царском Селе утром после костюмированного бала?

«Да, — сказала она без колебаний. — Я была коломбиной… Я была шалуньей, правда?»

Для отца Николая это стало концом истории лже-Анастасии.

Глава XXIV

Эпилог

24 марта 1963 года, спустя два месяца после того, как ему исполнилось восемьдесят семь лет, Чарльз Сидней Гиббс, до последних дней жизни сохранивший свой неукротимый нрав, скончался в сане архимандрита в лондонской больнице св. Панкратия. Почти пятьдесят пять лет прошло со дня встречи в солнечном Ревеле, когда в разговоре с Императрицей король Эдуард VII сказал те самые слова, с которых началась карьера Гиббса в качестве наставника Цесаревича. Учитель Цесаревича был похоронен на Хэдингтонском кладбище в Оксфорде.

На сегодняшний день «Дом святителя Николая» на Марстон-стрит является собственностью его приемного сына Георгия (Джорджа) Гиббса. С 1967 года Георгий старается сохранить здание таким, каким оно было при отце Николае, и продолжать совершать православные богослужения в память о нем[352]. На стенах храма рядами развешены красивые иконы, рассказывающие о религии Святой Руси. Также в храме висит люстра тонкой работы, состоящая из трех красно-белых стеклянных тюльпанов, букета бронзовых цветов, расположенного чуть ниже их и окруженного зелеными и золотыми листьями. Полвека назад она висела в особняке Ипатьева — Доме особого назначения, в спальне, которую делили Великие Княжны. Теперь это связывает маленькую улочку в Оксфорде с мрачным огороженным и охраняемым домом в Екатеринбурге, где русская Императорская Семья провела последние дни жизни, изнывая от летнего зноя. к

Могила архимандрита Николая (Гиббса). Кладбище Хэдингтон, Оксфорд

(фото 2013 г.)

Френсис Уэлч

Романовы и мистер Гиббс:

История англичанина, учившего детей последнего русского Царя

В конце мая 1918 года на улицах сибирского[353] города Екатеринбурга еще лежал снег. Как писала Царица в своем дневнике, «снег смешивался с грязью». На самом деле из окон дома, где содержалась Царская Семья, едва ли можно было различить снег: все окна замазали побелкой, чтобы заключенные не могли подавать сигналы. Императрица в смятении наблюдала за тем, как пожилой слуга закрашивал окна с внешней стороны. Позднее она с неудовольствием писала в дневнике: «…только в самом верху виден кусочек неба, такое впечатление, будто дом окутал густой-прегустой туман (именно так), неприятно ужасно». В довершении всего, гардины приходилось держать постоянно задернутыми, чтобы спастись от чересчур яркого солнечного света.

Дом особого назначения, в котором Император, Императрица и пятеро их детей провели последние два месяца жизни, был конфискован у богатого екатеринбургского купца Ипатьева[354]. Это был двухэтажный особняк с небольшим садом, позже обнесенный дощатым забором 14 футов высотой[355]. Дважды в день семье разрешалось выходить на полчаса во двор. Окна было приказано все время держать закрытыми. Как-то Великая Княжна (В. К.) Анастасия хотела открыть окно, но один из солдат увидел это и выстрелил в нее. Пуля попала в деревянную оконную раму, едва не задев Великую Княжну.

Из-за отсутствия свежего воздуха Императрица чувствовала постоянную слабость: она страдала от головокружений и головных болей. Беспокойство за сына, Цесаревича Алексея, больного гемофилией, усугубляло ее состояние. В день приезда в Екатеринбург Алексей упал и впоследствии испытывал ужасные мучения. 23 мая Александра Федоровна написала: «Бэби (так она называла Цесаревича) просыпался каждый час из-за боли в коленке. Поскользнулся и ударился, когда ложился в кровать. Пока не может ходить, его носят на руках». На следующий день она написала: «Бэби… ужасно страдает».

Преданный Романовым доктор Боткин в отчаянии написал председателю Советского Исполнительного Комитета Уральской области взволнованное письмо, умоляя позволить Алексею увидеться с его английским наставником Чарльзом Сиднеем Гиббсом. «Неописуемая боль не оставляет мальчика ни днем, ни ночью. Он так мучается, что никому из его близких… не хватает душевных сил находиться подле него в течение продолжительного времени, — писал он. — Отсутствие обоих наставников (Сиднея Гиббса и его швейцарского коллеги Пьера Жильяра) невосполнимо для Алексея Николаевича. Как врач я должен констатировать, что временами их общество приносит больному большее облегчение, нежели лекарственные средства… Я настоятельнейшим образом прошу Вас позволить г-ну Гиббсу и г-ну Жильяру и впредь самоотверженно служить Алексею Николаевичу Романову… Позвольте им навестить больного».

В ответ на просьбу доктора четверо большевиков пришли осмотреть Алексея. Отказ коменданта звучал бесстрастно:

«Заключение: рассмотрев настоящую просьбу доктора Боткина, я полагаю, что даже один слуга был бы лишним, поскольку дети (старшие сестры Алексея — Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия) сами могут ухаживать за больным… Предлагаю председателю Советского Исполнительного Комитета Уральской области довести до сведения этих дам и господ, что своими действиями они перешли границы допустимого».

Сидней Гиббс также предпринимал активные действия, стремясь как можно быстрее воссоединиться с Царской Семьей. На тот момент он уже десять лет являлся учителем царских детей. После революции он последовал за Царской Семьей в ссылку и провел вместе с ними семь месяцев в Тобольске. Последний раз он видел детей из окна поезда, на котором они приехали в Екатеринбург:

«Императорские дети, понукаемые солдатами, вышли из поезда, сами взяли и понесли багаж. Нагорный (матрос, состоявший при Алексее) хотел помочь им, но его грубо оттолкнули. Нам оставалось молча молиться, провожая их взглядом».

После расставания с Царской Семьей Гиббсу и некоторым другим членам свиты пришлось прожить несколько дней в этом вагоне на вокзале Екатеринбурга. В этих чрезвычайных обстоятельствах Гиббс неоднократно обращался к властям, подчеркивая, что он иностранец и не может быть задержан. Он ежедневно наносил визиты британскому и шведскому консулам в Екатеринбурге, не полагаясь на их заверения в том, что Романовым не угрожает никакая опасность.

Когда однажды Гиббс увидел, как солдаты Красной армии выводили из Дома особого назначения арестованных матроса Нагорного и лакея Седнева, его охватила тревога: «Мы с Деревенко (Владимир Николаевич Деревенко, также доктор) и Жильяром шли по улице… когда вдруг увидели, что Нагорного и Седнева под конвоем выводят из Дома. Мы пошли за ними и выяснили, что их отвели в тюрьму», — писал он. Впоследствии стало известно, что Нагорный и Седнев пытались вмешаться, когда стражники отобрали у Алексея золотую цепочку с образками. Вскоре после этого их расстреляли.

Когда выдавалось свободное время, английский наставник Цесаревича ходил взад и вперед у Дома особого назначения, с беспокойством глядя на закрашенные окна. Гиббс писал:

«Бесчисленное количество раз я проходил мимо дома Ипатьева в надежде увидеть узников хотя бы мельком, но все было напрасно. Лишь однажды я увидел, как женская рука отворила одно из верхних окон, и предположил, что это, должно быть, верная горничная Императрицы[Анна Степановна Демидова]».

По прошествии двух месяцев с того дня, как доктор Боткин обратился к большевикам с прошением, Императора, Императрицу, детей и слуг, в том числе и самого доктора, расстреляли. Им было сказано, что их отвезут в более безопасное место. Ранним утром 17 июля 1918 года узники спустились в подвал дома. Солдаты сказали, что будут их фотографировать[356], и велели встать вдоль стены. Расстрел длился двадцать минут: пули не могли пробить корсеты Великих Княжон из-за зашитых в них драгоценностей и отскакивали рикошетом[357].

Сидней Гиббс стал учителем царских детей в 1908 году. Это был высокий мужчина тридцати двух лет, всегда тщательно причесанный, с гладкой смуглой кожей. Уголки его полных губ были слегка опущены, что становилось особенно заметно, когда лицо Гиббса принимало печальное или суровое выражение. Позируя фотографу, он, вероятно из-за свойственного ему тщеславия[358], поворачивал голову вправо. Серые глаза его смотрели пристально, а взгляд был не лишен романтичности.

Присущее Гиббсу высокомерие[359] проявлялось в несколько чопорной манере держать себя. На одной из фотографий, сделанной приблизительно в 1911 году, Цесаревич Алексей, Гиббс и два других учителя наслаждаются ланчем на открытом воздухе. Оба учителя так же, как и Гиббс, безукоризненно одеты, однако их позы совершенно естественны и расслабленны, чего нельзя сказать о Гиббсе. Он сидит, выпрямившись, положив руки на колени, и напряженно смотрит в объектив.

Сидней Гиббс являл собой воплощение сдержанности, подобно Сомсу Форсайту, герою «Саги о Форсайтах» Джона Голсуорси. На жизнерадостных людей Сомс смотрел с мрачным скептицизмом[360]: он считал, что их поведение идет вразрез с общепринятыми нормами. Обаяние, которым он обладал благодаря приятной внешности и манерам, терялось из-за его несуразных попыток во что бы то ни стало следовать правилам приличия. Впрочем, внешне сдержанный Гиббс совершенно не был бесчувственным человеком. Кроме того, у Гиббса была еще одна характерная черта, которая роднила его с Сомсом Форсайтом: все, что было связано с чувственно-эмоциональной и духовной стороной жизни, имело для него свой тайный смысл. Он опрометчиво доверял обманщицам-гадалкам и предсказателям, верил в сны и то, что называл «знаками свыше». Когда Гиббс прибыл в Россию в 1901 году, он состоял в переписке с госпожой Селестой, известной спиритисткой того времени.

По прошествии нескольких лет Гиббс вспоминал о приглашении во дворец как о чем-то мистическом. Гиббс говорил, что у него было видение, в котором он получал письмо из дворца. Сорок лет спустя он дал интервью, в котором привел несколько удивительных подробностей:

«Мне представилось, будто я получил его [приглашение на место учителя царских детей]. Это было в своем роде видение, но затем я обнаружил себя на полу, в поисках письма, которое выпало у меня из рук».

К разочарованию Гиббса, причина, по которой его наняли гувернером к царским детям, оказалась весьма прозаичной. Учитель старших Великих Княжон, некий Джон Б. М. Эппс, говорил на уроках с сильным шотландским акцентом, и Гиббсу предстояло исправить произношение девочек.

Внимание Александры Федоровны на плохо поставленное произношение ее дочерей обратил король Эдуард VII во время своего визита на императорскую яхту «Штандарт». После этого Эппс потерял место. О своем невезучем предшественнике Гиббс писал с оттенком сухой иронии и некоторым снисхождением: «Произнесение звука „h“ в начале слов давалось ему с огромным трудом, что было отличительной особенностью его речи».

Гиббс, будучи уроженцем графства Йоркшир, также мог говорить с небольшим акцентом, который, разумеется, был не таким сильным, как у мистера Эппса. Однако никто из современников Гиббса, позднее общавшихся с ним, не замечал, чтобы он говорил с акцентом. Все отмечали его прекрасное произношение и правильность речи. Как бы то ни было, первые письма домой он писал в непринужденно-разговорной манере: «Этот Санкт-Петербург — весьма забавный город».

Уволив Эппса, Императрица распорядилась, чтобы секретарь послал кого-нибудь из слуг в посольство Великобритании навести справки об учителях английского языка. Если бы Александра Федоровна не стремилась держаться обособленно от остальных членов царской фамилии, она, быть может, наняла бы учителя, уже зарекомендовавшего себя в семье одного из родственников Его Величества. Но поскольку Императрица не была склонна доверять им, она предпочла воспользоваться рекомендациями посольства. Сидней Гиббс, состоявший в недавно основанной Санкт-Петербургской Гильдии учителей английского языка, был самой подходящей кандидатурой. Он получил место без всякого собеседования, поскольку Александра Федоровна сочла, что в этом нет необходимости. (Действительно, Гиббс проработал в Царском Селе целый год, ни разу не увидев Императрицу.)

Впоследствии Императрица могла лишь поздравить себя с прекрасным выбором. Когда в стране начались волнения, Гиббс проявил свойственные ему недюжинные храбрость, благородство и преданность. Впрочем, принимая его на работу, Императрица, по-видимому, не была осведомлена о некоторых подробностях его биографии: по приезде в Россию за весьма непродолжительное время Гиббс лишился по меньшей мере двух мест. В обоих случаях ему было не вполне понятно, что могло послужить основанием для его увольнения. Сложности, вероятно, возникали из-за его эмоционального склада характера. За внешней сдержанностью скрывался вспыльчивый нрав, который Гиббсу не всегда удавалось обуздывать. Его ориентация также вызывала сомнения[361], несмотря на слухи о том, что он помолвлен с некой весьма достойной англичанкой.

Однако Императрице ничего не было известно об этом. Ей предоставили самые общие сведения: «Чарльз Сидней Гиббс — порядочный человек („un homme comme il faut“) с прекрасным академическим образованием». Тем временем Гиббс все обдумал и принял предложение Царской Семьи. «У Ее Величества было только три требования, — скромно писал он, — это должен был быть англичанин средних лет с высшим образованием».

Чарльз Сидней Гиббс родился 19 января 1876 года в городе Ротерхэм в семье управляющего банком. Семья, в которой, кроме Чарльза, было еще десять детей, жила в доме на Хай-стрит, где располагался сам банк. Родители Чарльза Сиднея также владели домом в Нормантоне-на-Тренте, куда детей отправляли на каникулы. Всем трем братьям Гиббса суждено было стать управляющими банков: старший, Джон, отправился в Аргентину, Уильям, второй по рождению, — в Индию, в то время как более флегматичный Перси обосновался в Глостершире, чем был весьма доволен.

Будучи уже в преклонном возрасте, Гиббс мало рассказывал о своем детстве и юности. По свидетельству одного из друзей, Гиббс был убежден, что «должен тяжким трудом вспахивать ниву жизни, глядя только вперед». Впрочем, не менее твердо он знал, что возможность оглянуться должна быть всегда.

Всю жизнь Гиббс собирал различные бумаги: газетные вырезки, дневниковые записи, меню, билеты и счета, которые он сохранял в память о тех уголках Азии, где ему довелось побывать. Среди этих бумаг можно было найти и письма из школы, содержавшие хвалебные отзывы о юном Сиде: «очень ответственный, хорошо воспитанный мальчик». И действительно, из всех детей в семье Чарльз подавал самые большие надежды. Он учился в Университетском колледже Уэльса в городе Аберистуит[362], затем поступил в колледж Св. Иоанна при Кембриджском университете, который с отличием окончил в 1899 году, получив степень бакалавра гуманитарных наук по этике и психологии. И вновь Гиббс сохраняет лестный отзыв о себе: «Чарльз Сидней Гиббс — человек высоких моральных качеств, здравомыслящий, с приятными манерами».

Во время учебы в Кембридже Сид изменил написание своей фамилии с Gibbs на Gibbes. Он утверждал, что ранее фамилия писалась именно так. Образованность Гиббса выделяла его среди братьев и сестер. Однако он не чувствовал себя неловко. Напротив, Гиббс искренне считал, что теперь ему следует всячески подчеркивать свою исключительность. По словам одного из друзей, Гиббс с явным отвращением вспоминал Ротерхэм своих школьных лет: грязный воздух, «облака черного дыма и пепла».

Последовав совету отца, Гиббс прослушал курсы богословия в Кембридже и Солсбери и собирался принять сан. Впрочем, к тому времени он начал понимать, что у него нет призвания к церковному служению. «Я побывал в двух или трех приходах, и мне это решительно не понравилось. Эта работа показалась мне ужасно скучной… Затем я отправился в комитет по распределению выпускников, желая найти какую-нибудь должность, но мне не повезло. Оказалось, выпускник Кембриджа никому не нужен».

Итак, Гиббс решил ехать в Россию. Это было необычное решение, поскольку в России у него не было никаких связей и он не говорил по-русски. Однако его, должно быть, манила эта далекая страна. Кроме того, ему, вероятно, была приятна мысль о том, что в стране, куда он едет, его никто не знает, и он сможет побыть вдали от всех.

Вполне возможно также, что для Гиббса Россия была окутана романтическим ореолом и потому казалась ему такой привлекательной. Гиббс сам считал себя романтиком и очень любил театр. Это решение, впрочем, не нашло поддержки у его наставника из колледжа Св. Иоанна: «В России, мистер Гиббс, вы будете лишь гувернером…», — заметил он. Сам Гиббс впоследствии говорил по этому поводу следующее: «Разумеется, мне это совершенно не подходило, но я был в безвыходном положении, мне нужна была работа, и я решил ехать».

По приезде Гиббс был принят гувернером в семью Шидловских к мальчикам десяти и четырех лет. Он пробыл в Санкт-Петербурге всего несколько дней, после чего отправился вместе с семьей на дачу, где провел лето 1901 года. Гиббс находился под глубоким впечатлением от жизни в чужой стране, ему все было в новинку, и он очень подробно и увлеченно писал о России своей младшей сестре Уинифред.

«Всякий русский кучер неизменно толст. И поскольку эта традиция неотступно соблюдается, кучер, к которому природа оказалась не столь щедра, вынужден набивать одежду. Ни одна семья не держит кучера, худого настолько, чтобы он мог нормально ходить. Так и Соборовы [друзья Шидловских] полным правом могли похвастаться кучером, которому едва удавалось взбираться на козлы».

В одном из первых писем домой Гиббс рассказывал о том, как сильно он был поражен, узнав в свое время, что в России абсолютная монархия. Его слова звучали несколько осуждающе: «Если вы занимаете высокое положение при дворе и можете снискать благосклонность Императора, все споры будут улажены в вашу пользу».

Путешествуя по российской провинции, Гиббс не мог не заметить огромную пропасть, разделявшую богатых и бедных. В первые годы ХХ века отличие было столь разительным, что отношения между крестьянами и помещиками напоминали отношения между африканскими аборигенами и колонистами. Автор биографии Льва Николаевича Толстого А. Н. Уилсон называл родовые поместья богатых людей островками в неприятельских водах.

Поначалу православная служба в русских храмах не произвела на Гиббса особого впечатления. «Крестьяне подолгу стоят на коленях, кладут поклоны, касаясь лбом пола», — говорил он с неудовольствием. Когда Гиббс в первый раз был на службе, в церковь внесли открытый гроб с телом покойного ребенка. «Как бы на это посмотрели в Англии?» — спрашивал он себя. Русские церковные обряды не встретили у Гиббса одобрения, поскольку он считал их «довольно бессмысленными».

Однако гораздо больше Гиббса заботило совсем другое: пробыв в России всего несколько недель, он понял, что его нынешнее положение совершенно ему не нравится. Он любовался красотами русской природы — ярким солнцем, плодородной землей, но вместе с тем жизнь в деревне казалась ему невыразимо скучной. Гиббса тяготила необходимость проводить большую часть времени в обществе двух маленьких мальчиков. Непривычная жара также действовала угнетающе. Мешали мухи, и ему приходилось спать, закрыв лицо носовым платком.

Желая развеять его меланхолию, госпожа Шидловская приглашала Гиббса принять участие в семейных развлечениях. Он был благодарен ей, но, судя по всему, не мог составить приятную компанию. Однажды на пикнике Гиббс коротал время, занимаясь подсчетами: «Одна телега, четыре кареты, одна верховая лошадь, одиннадцать запряженных лошадей, пять конюхов, трое слуг, прислуживавших за столом, восемнадцать человек, чтобы спускать лодку на воду, и три служанки, которые должны были следить за тем, чтобы она не испачкалась, и вычерпывать из нее воду», — методично перечислял он в письме к Уинифред.

Гиббс тосковал по мужской компании. «Мне не хватает общества джентльмена», — сетовал он в одном из писем. И когда Гиббс познакомился с Деми Бебекером, пятнадцатилетним мальчиком, жившим по соседству, он был в восторге, как, впрочем, и сам Деми. «Совершенно ясно, что мальчику очень приятно мое общество», — признавался он Уинифред.

Вскоре Гиббс решил оставить место в семье Шидловских и поступить на службу к Бебекерам: «Мне пришла в голову мысль, что поскольку он [Деми] хочет поехать в Англию, кто-то должен будет сопровождать его, а я прекрасно подхожу на место „кого-то“. Гиббс написал Уинифред, что ждет „знака свыше“, который бы указывал на то, что надо убедить Деми поговорить с матерью и привести ей все доводы. Далее, в том же письме, Гиббс заявлял, что совершенно сбит с толку отказом госпожи Бебекер: „Я решительно не понимал, все это так нелепо“, — писал он на своем блестящем французском.

Гиббс также рассказывал об одном случае, когда он не поцеловал Деми на ночь. В русском обществе того времени было принято, что мужчины обмениваются поцелуями при встрече и на прощание. Гиббс подробно писал об этом Уинифред: „Вы поворачиваете голову, и вас целуют прямо напротив уха“. Из-за того, что Гиббс как-то не поцеловал Деми на ночь, в их отношениях появилось некоторое напряжение. „Когда прошлым вечером мы желали друг другу спокойной ночи, я заметил, что Деми будто бы чего-то ждет от меня, поэтому на следующий день я исправил ошибку, как и говорил“.

Время, когда на соседней даче жили Бебекеры, было самым счастливым для Гиббса за всю его службу у Шидловских. Гиббс писал, что его воспитанники, Деми и он сам с удовольствием играли вместе.

К сожалению, госпожа Шидловская относилась к этому с неодобрением, что не укрылось от внимания Гиббса. Однако он не задумывался о том, чем она могла руководствоваться. Из писем Гиббса было понятно, что отношения с „мадам“ (Шидловской) были крайне натянуты. Похоже, он вел себя крайне недипломатично, не обращая внимания на чувства других людей. Это было его серьезным недостатком, из-за которого он становился очень уязвимым и временами одиноким.

Гиббс оказался в чужой стране, где говорили на незнакомом языке, за тысячу миль от семьи и друзей. К тому же, он предпринимал поистине героические усилия, чтобы восстановить против себя окружающих. Он всячески старался испортить жизнь госпоже Шидловской, а свою сделать просто невыносимой. Основная причина разногласий между Гиббсом и госпожой Шидловской крылась в его отношении к телесным наказаниям. Гиббс время от времени прибегал к ним, а она считала это варварством. Рассказывая о том, сколько раз он таким образом наказывал мальчиков, Гиббс невольно напоминал мистера Уэкфорда Сквирса, персонажа из произведения Чарльза Диккенса „Жизнь и приключения Николаса Никльби“. Был ли он приверженцем викторианских методов воспитания или просто выходил из себя? Скорее всего, Гиббс не анализировал свое поведение. Его обязанностью было следить за тем, чтобы мальчики вели себя как положено, что он и делал. „Я очень суров с детьми, но я ни при каких обстоятельствах не стану допускать своеволия. Не думаю, что они меня любят, но вести себя прилично они будут непременно“, — писал он Уинифред.

„Ты должен делать то, что тебе велят. Слышишь меня?“ — приговаривал я, награждая его шлепками. И он разревелся… Дело было в том, что я не позволил старшему пойти в дом якобы затем, чтобы принести книгу, а в действительности разбудить мать. Он не переставал кричать, тогда я просто отшлепал его. Мальчишку стошнило, и он отчаянно заревел. Я назвал его свиньей и сказал, что он может пойти отдохнуть в моей комнате, пока ему не станет лучше».

В одном из интервью, опубликованном в 50-е годы XX века, Гиббс невозмутимо рассказывал о другом случае:

«Сорванец взял грабли и пригрозил меня ударить… „Ах ты чертенок!“ — сказал я, взял его за шиворот, положил на колено и отвесил ему здоровенный шлепок. Я бил его, а он ревел. Перед этим он поел клубники со сливками, и его стошнило, но я не останавливался. „Я научу тебя обращаться с граблями“, — приговаривал я. Он, конечно же, поднял страшный шум».

Этот последний инцидент произошел, когда госпожи Шидловской не было дома. Узнав об этом от перепуганной няни, она больше не хотела оставлять мальчиков наедине с Гиббсом. Он же в свою очередь решил, что ему намеренно создают лишние неудобства. «Госпожа Шидловская ужасно боится и переживает, когда не видит детей. Это очень утомительно», — говорил он. На самом деле Гиббс весьма гордился успехами, достигнутыми в воспитании своих подопечных, которые до смерти его боялись и, исходя из письменных заверений Гиббса, были подобны «херувимам». В июле отношения Гиббса с госпожой Шидловской резко испортились. На обеде в присутствии Гиббса сосед по столу спросил его мнение об одном из мальчиков. Присущее Гиббсу хладнокровие на этот раз изменило ему, и он перешел в наступление, что делал крайне редко.

«Возможно, я повел себя крайне неблагоразумно: обругал его и все такое прочее. Его мать вспылила, и мы с ней повздорили прямо при гостях… Я сопоставил свое и ее поведение и сказал, что, на мой взгляд, она портит детей. Думаю, после этого она не будет часто вмешиваться, но теперь я совершенно уверен, что она меня ненавидит».

Гиббс и госпожа Шидловская спорили до позднего вечера. «Боюсь, в споре я совершенно забываю о вежливости», — писал он также Уинифред с явным раскаянием.

«Временами госпожа Шидловская едва сдерживала слезы… Упреки, которые мне предъявляли, сводились к тому, что, сделав мальчику много добра и оказав положительное влияние на формирование его характера… я, тем не менее, не преуспел в мелочах, поскольку не видел, хорошо ли он мыл руки и всегда ли у него были сухие ноги».

Трудно представить, как реагировала Уинифред, получая эти тревожные вести, поскольку в своих письмах Гиббс уделял ей очень мало внимания. Но после того как она прислала брату свой миниатюрный портрет, ему пришлось посвятить ей бóльшую часть письма. «В жизни я выгляжу совсем иначе», — писала она без обиняков. В ответ Гиббс написал Уинифред, что прическа ей не идет, и набросал несколько схематичных рисунков, показывая, что ее плечи выглядят сутулыми. Как отмечал Гиббс, один из мальчиков подумал, что ей сорок один год (Уинифред было 20 лет).

Письма к Уинифред Гиббс обычно подписывал «любящий тебя брат Чарльз», а не «Сид». Время от времени он называл себя Карлом Ивановичем. Выражаясь так высокопарно, Гиббс, впрочем, не рисовался, а просто пытался шутить. Как преданная младшая сестра, Уинифред с готовностью принимала все, что говорил и делал ее брат, и никогда не критиковала его.

В августе госпожа Шидловская приняла решение отослать Гиббса в Санкт-Петербург на целый месяц раньше. Он не усмотрел в этом ничего необычного. «Она сказала, что в дом съедется много гостей, а это, как ей кажется, не очень меня интересует, и я, вероятно, захочу быть свободным», — вспоминал Гиббс, не подозревая, что за этими словами может скрываться какая-то подоплека.

Но несчастья продолжали преследовать его. Вскоре после возвращения в Санкт-Петербург его попросили освободить комнаты. Хозяйка попросила его съехать, предъявив весьма странное обвинение: «Вы ведете себя очень прилично и тихо, однако мешаете моим гостям». Совершенно непонятно, чем всегда спокойный Гиббс мог мешать гостям, но также было очевидно и то, что она готова пожертвовать прибылью, лишь бы от него избавиться. В упомянутом выше интервью 1950-х годов Гиббс рассказывал об этом с юмором, добродушно высмеивая недостатки таких хозяек: «Душа простых людей — потемки».

Согласно данным одного из источников, в то время Гиббс состоял гувернером в семье Сухановых и в 1902 году вывез своего ученика в Англию. В Россию они вернулись нагруженные подарками и в прекрасном расположении духа. Однако вскоре Гиббс узнал, что Сухановы не хотят, чтобы он продолжал у них работать, но причину ему так и не объяснили.

Если человек мужественно встречает удары судьбы, это делает ему честь. Гиббс же, напротив, тяжело переживал неудачи, однако у него была верная подруга, принимавшая в нем участие. Он получал сентиментальные письма от некой П. Оттен, которая поддерживала его во всех несчастьях. С людьми Гиббс вел себя очень официально: в каком-то смысле доверительные отношения установились у него лишь с немногими из тех, с кем он состоял в переписке. Гиббс полагал, что лучше иметь ограниченный круг доверенных лиц, нежели время от времени вести разговор по душам в трактире.

«Помните о том, что если удача оставила Вас, значит, Вас не оставил Господь, — неопределенно писала П. Оттен Гиббсу в одном из апрельских писем. — Уверена, Вы не были бы счастливы у Сухановых. По словам миссис Уэбб, они не очень приятные люди, а мальчик не отличается сообразительностью». В письмах, которые Гиббс получал от Оттен в сентябре, она вновь выражала участие по поводу приезда в Петербург его матери и сестры. «Я так сочувствую Вам, — писала она, — я очень надеялась, что Вы прекрасно проведете время в компании матери и сестры, а Вы написали, что скорее предпочитали оставаться один у себя в комнатах».

Впоследствии у Гиббса возникали конфликты с матерями своих воспитанников, однако достоверно известно лишь о том случае, который произошел во время его поездки в Германию с одной русской семьей. По словам Гиббса, мальчик был испорченным и избалованным. Однажды мать подарила сыну одну за другой три трости. «Мы отправились в зоопарк, подошли к клетке, где прыгали обезьяны, — рассказывал Гиббс. — Трость оказалась в клетке и… пропала безвозвратно». Следующую мальчик потерял, когда они ехали в карете. Он размахивал тростью, воображая, что управляет лошадьми, и уронил ее под колеса. Третью мальчишка обронил, собирая грибы. Расточительство матери и отсутствие всякого здравого смысла сыграли для Гиббса решающую роль: «Когда они сказали: „Мы едем в деревню“, я ответил: „Приношу свои извинения, но я не могу, не могу совершенно“, и они разрешили мне уехать».

В течение следующих шести лет Гиббс жил попеременно то в России, то в Англии. Полгода он проводил в Санкт-Петербурге, давая уроки, а остальное время — в Йоркшире. Однако он считал такую жизнь пустой и бессмысленной и мучился сомнениями: «Я ругал себя: ты не должен так жить, тебе надо чем-то заниматься».

Однако к 1907 году Гиббс уже являлся членом комитета и вице-президентом Санкт-Петербургской Гильдии учителей английского языка. Гильдия была основана для того, чтобы «…разнообразить жизнь гувернанток и домашних учителей, организовывая для них собрания и вечера-встречи». Гиббс, со своей стороны, скрашивал будни коллег, играя в самодеятельных спектаклях. Когда летом 1907 года Уинифред снова приехала в Петербург, они с братом составили своего рода комедийный актерский дуэт. В личных бумагах Гиббса можно найти театральные программки, в которых постоянно встречаются имена мистера Гиббс и мисс Гиббс. Репертуар включал небольшую пьесу «Двое сумасшедших» У. Р. Уокса[363] и чтение вслух пьесы-фарса «Ссора в оркестровой яме, или Шляпа, которая мешала начать концерт» Ф. Энсти (настоящее имя — Томас Энсти Гатри)[364].

В одной из программок 1911 года появилось имя некой мисс Кейд. Заголовок гласил: «Роли второго плана исполняют: „Я и только я“ — мисс Кейд». О жизни Лауры-Анны Кейд практически ничего не было известно за исключением того, что она постоянно жила в Санкт-Петербурге и очень хорошо знала Гиббса. Ходили даже слухи, что они помолвлены. В 1916 году на общие средства они купили Английскую школу новых языков Притчарда. Однако когда Гиббс последовал за Императорской Семьей в Сибирь, он расторгнул с ней деловое соглашение. В его дальнейшей переписке имя мисс Кейд встречается всего один раз. В декабре 1917 года Катя, бывшая служанка Гиббса, кратко написала ему: «Мисс Кейд в добром здравии».

Неизвестно, насколько сильно Гиббс был увлечен мисс Кейд. Вероятно, он чувствовал себя обязанным ухаживать за ней из-за своего стремления всегда поступать правильно. Тем не менее подсознание Гиббса хранило образ мисс Кейд. В дневнике, куда Гиббс записывал свои сны, встречалось несколько упоминаний о «мисс К.», относившихся к периоду ухаживания. Эти дневниковые записи характеризуют ее как человека, который портил все веселье. Однажды Гиббсу приснилось, будто он пришел на какой-то праздник. Играл оркестр, которым дирижировал человек в маске петуха: «Мелодия была очень забавная, все с удовольствием слушали, как вдруг вбежала мисс Кейд и сказала: „Ах, идемте смотреть лучшего кролика папы“. Это было просто нелепо».

Одно время Гиббс преподавал в пансионе благородных девиц. Однако когда Императорская Семья прислала ему приглашение стать учителем Великих Княжон, он состоял в должности младшего преподавателя в Императорском училище правоведения, где учились только сыновья потомственных дворян. Гиббс считал училище весьма заурядным и ненавидел свою работу.

«Николас Никльби был учителем в школе для мальчиков… это ужасно незавидная должность… В училище практиковалась система, которую мне больше нигде не приходилось видеть. Студент шел в гардероб и среди вороха одинаковых пальто находил свое, а иными словами, просто брал первое попавшееся… В результате, никто не заботился о внешнем виде своего пальто, в то время как в нем уже появлялись прорехи… и они [юноши] были похожи на совершеннейших оборванцев».

* * *

Гиббса впервые пригласили во дворец осенью 1908 года. Он был во фраке, что являлось обязательным даже днем. В столь неподходящем костюме Гиббс чувствовал себя неловко: «По правилам дворцового этикета мужчинам, не носившим военную форму, следовало появляться при дворе во фраке… Итак, в шесть часов утра я облачился во фрак, в котором чувствовал себя ужасно неуютно, и отправился во дворец».

Первое время Гиббсу приходилось совмещать службу во дворце с другими занятиями. Дважды в неделю он ездил на поезде за 15 миль[365] из Санкт-Петербурга в Царское Село. По прибытии на станцию он брал дрожки и ехал во дворец.

Когда Гиббс стал учителем царских детей, Великой Княжне Ольге было тринадцать лет, Великой Княжне Татьяне — одиннадцать, Великой Княжне Марии — девять, Великой Княжне Анастасии — семь, а Цесаревичу Алексею — четыре года. По слухам, дети Царя не отличались примерным поведением.

По словам княгини Елизаветы Нарышкиной, «по большей части, они вели себя как маленькие дикарки». Повзрослев, Великие Княжны, по одному из отзывов, говорили как десятилетние девочки, хихикали, бегали, натыкаясь на углы, и толкали друг друга, однако Гиббс не замечал ничего подобного. Впоследствии, как бы в подтверждение этому, он отмечал прекрасное воспитание Великих Княжон, которые вежливо промолчали, когда он, к своему ужасу, забыл надеть галстук.

«Поначалу я давал уроки двум старшим девочкам — они занимались вместе, Ольга и Татьяна… Затем я стал обучать среднюю сестру, которая была самой очаровательной из них. Она отличалась самым приятным нравом и обладала большими актерскими способностями, нежели остальные».

Когда Гиббс занимался со старшими девочками, в классную комнату частенько приходил маленький Цесаревич. Гиббс был очарован им с самой первой встречи:

«Царевич в маленьких бриджах и русской рубашечке, расшитой в украинском стиле белыми и серебряными нитями. Он ходил, пока еще нетвердо держась на ножках. Обыкновенно Цесаревич появлялся у меня в классной в одиннадцать, оглядывался по сторонам, а затем с серьезным видом обменивался со мной рукопожатием».

Год спустя, когда Гиббс начал давать уроки Великой Княжне Анастасии, идиллии, воцарившейся в классной, пришел конец. Кузины Великой Княжны, пережившие революцию 1917 года, вспоминали, что Анастасия была трудным и непослушным ребенком, дергала других девочек за волосы и ставила слугам подножки. Гиббс говорил о недостатках Великой Княжны со свойственной ему невозмутимостью: «Заниматься с юной Великой Княжной было не всегда просто… Как правило, уроки проходили в спокойной и приятной обстановке, но иногда случалось нечто из ряда вон выходящее».

Однажды она попыталась подкупить Гиббса, предложив ему букет цветов в обмен на более высокую оценку. В другой раз, наутро после детского бала-маскарада, она явилась в классную комнату с черным, как у трубочиста, лицом, принеся с собой маленькую лестницу. Гиббс решил не обращать на это внимания и продолжать урок. Однако несколько минут спустя пришла Александра Федоровна. Выходка дочери очень ее рассердила, и она сурово сказала: «Анастасия, иди и приведи себя в порядок». Сорок лет спустя Гиббс использовал этот случай, чтобы разоблачить знаменитую лже-Анастасию, под маской которой скрывалась Анна Андерсон.

При первой встрече Гиббс был очарован маленьким Алексеем, однако, когда в 1913 году он начал давать девятилетнему мальчику уроки, стало очевидно, что с этим учеником также возникнут сложности. Поначалу казалось, что мальчик боготворит своего учителя. «Он с огромным вниманием рассматривал меня и мою одежду и неотрывно следил за моими движениями», — писал Гиббс с присущим ему сдержанным юмором. К сожалению, восторженность Алексея довольно быстро прошла, и он стал искать другие поводы развлечь себя. «Посреди урока он попросил разрешения вызвать Деревенько [матроса, состоявшего при нем] и, когда матрос пришел, сказал, что хочет конфет, — писал Гиббс. — Деревенько принес в стакане шоколадную конфету, которую мальчик с удовольствием съел. Это вошло в привычку, и теперь необходимо положить этому конец. Бессовестно так есть, когда ты в компании».

Невзирая на то, что в Кембридже Гиббс прослушал курс детской психологии, ему с трудом удавалось сладить с Алексеем. Однажды они вместе мастерили бумажные шапочки. Дело быстро пошло на лад, и Алексея невозможно было остановить. В другой раз Цесаревич принес проволоку, и они с Гиббсом играли в телефон. Идея состояла в том, чтобы держать один конец проволоки у уха, а другой зажать между зубами. Это игра также закончилась конфликтом[366], поскольку Цесаревич пытался насильно заставить Гиббса взять проволоку в зубы. Третья ссора произошла из-за того, что Алексей бегал по комнате, размахивая ножницами. И чем строже говорил с ним Гиббс, тем громче он кричал и смеялся. Гиббс с неудовольствием отмечал, что Цесаревич в то время выглядел несколько иначе: «Он[Цесаревич] уже не казался красивым: у него было чрезвычайно странное выражение лица». Тогда Гиббс даже не подозревал, что Алексей болен гемофилией. Если бы он знал об этом, шалости мальчика вселяли бы в него более серьезное беспокойство. Совершенно очевидно, что болезнь Цесаревича скрывали даже от преподавателей.

Взрослые частенько становились жертвами своевольного Цесаревича, и здесь Гиббс был не одинок. Однажды мальчик приказал караульному полку выступить маршем к морю. Император шутил, что он будет наводить ужас на Россию и войдет в историю как Алексей Грозный[367]. Позже Гиббс вспоминал о том, какие доводы он вынужден был приводить, пытаясь убедить мальчика надеть теплое пальто. В результате, Николаю Александровичу пришлось самому надеть пальто, чтобы показать сыну пример. Гиббс говорил: «Николай Александрович всегда и во всем был для сына непререкаемым авторитетом». По мнению многих, Императрица относилась к сыну слишком мягко. Однако Гиббс явно не подвергал ее методы воспитания такой жесткой критике, какой удостаивалось поведение матерей его менее высокопоставленных воспитанников. Он писал: «Судя по всему, Императрица стремилась воздействовать на сына уговорами, и время от времени, впрочем, не слишком часто, могла отступать от общего для всех родителей свода правил, определяющих его юную жизнь».

Когда Гиббс начал служить при дворе, его скрытое высокомерие было удовлетворено. Гиббсу явно пришлась по душе официальная дворцовая жизнь, требующая строгого соблюдения приличий. Он пришел к выводу, что наконец нашел достойное, по его мнению, применение своим талантам. И в период с 1908 по 1917 год Гиббс должен был быть совершенно доволен. Мысли о том, что все неприятные события, связанные с Шидловскими, не говоря уже о школьных годах, проведенных в шумной и беспокойной атмосфере Банк-хауса в Ротерхэме, остались далеко позади, приносили Гиббсу чувство глубокого удовлетворения.

Гиббс преимущественно старался не осуждать окружающих и относился к ним даже с некоторой добротой. О Царе и Царице он был очень высокого мнения и находил их обаятельными и приятными в общении людьми. А Императорская чета в свою очередь не могла не оценить преданность образованного, прекрасно воспитанного англичанина.

Многие считали Николая II довольно бесхарактерным. Его отец, Император Александр III легко выламывал закрытую дверь и скручивал вилки в узлы, чтобы потешить собравшихся[368]. Однако Гиббсу пришелся по душе более спокойный нрав Николая II:

«Его Величество обладал непревзойденной манерой держать себя: в нем чувствовалась спокойная, твердая сдержанность и достоинство. Но это никогда не внушало страха… Думаю, разгадка крылась в его взгляде… Да, вне всякого сомнения, именно во взгляде: таким удивительным он был. Серо-голубые глаза Царя прямо смотрели вам в лицо с необыкновенно мягким, добрым и приветливым выражением».

Императрица Александра Федоровна отличалась жесткостью, в гостиных Петербурга, где собиралась знать, ее называли «полковник». Именно ей принадлежит знаменитое высказывание «Россия любит кнут!»[369]. Фрейлина Императрицы Лили Ден (Юлия Александровна Ден), жена близкого друга царя капитана 1-го ранга Карла Акимовича Дена, командира крейсера «Варяг», вспоминала, что Императрица любила играть в разные игры, но проявляла «очаровательную слабость… Она не любила проигрывать»[370]. Гиббс испытывал стеснение, когда Александра Федоровна приходила в классную комнату: то, как она несла данную ей власть, вызывало в нем трепет. Гиббс с восторгом писал: «Александра Федоровна не была высокомерной в прямом смысле этого слова, но она никогда не забывала о своем высоком положении. Несмотря на ее царственный облик, я всегда чувствовал себя непринужденно в ее обществе… у Александры Федоровны прекрасный цвет лица, очень красивые волосы и глаза. Руку для поцелуя она подавала с достоинством и некоторой застенчивостью, во всем ее облике светились доброта и любезность». Впоследствии Гиббс, сторонник правдивых описаний, добавлял, что Императрица носит обувь большого размера.

Он также обращал внимание на то, что Императрица была крайне непопулярна:

«Думаю, причина непопулярности Императрицы состоит в том, что ей не хватает артистизма. Актерство является неотъемлемой частью натуры русского человека, и иногда кажется, что русские не проживают жизнь, а играют ее. Это было совершенно чуждо Александре Федоровне, поскольку ее представления о жизни основывались, главным образом, на воспитании, данном любимой бабушкой, королевой Викторией, к которой она всегда испытывала глубокое почтение».

У Императрицы были английские вкусы: ей нравился вощеный ситец, и она выписала для себя из Англии мебель фирмы Мейплз. Гиббс писал об этом с некоторым неодобрением: «Ты знаешь, стиль в интерьере для меня не так важен, но все было выполнено в мягких, светлых тонах и не производит неприятного впечатления». В еде Александра Федоровна была непривередлива и, по словам Гиббса, могла месяцами есть дважды в день куриные котлеты. «Императрица отличалась бережливостью, и радости обеспеченной жизни значили для нее очень мало. Еда во дворце зачастую была ужасной, со всеми вытекающими из этого последствиями», — писал Гиббс.

Говоря о духовной жизни Александры Федоровны, можно привести воспоминания современников, в которых описывалась жизнь при русском дворе до революции и, в частности, отношения Императрицы с «Божьим человеком» Распутиным, выходцем из крестьян. То благоговение, с которым она относилась к этому безнравственному человеку, занимавшемуся эксгибиционизмом в одном из петербургских кабаков[371], долгое время считалось одной из причин падения монархии в России. Впрочем, на тот момент лишь немногие из противников Императрицы знали, что ее расположение к Распутину объясняется мучительной верой в то, что он сможет вылечить ее сына.

К несчастью, Александра Федоровна, уверовав в божественный дар Распутина, решила, что необходимо расширить сферу его влияния. Если он обладает даром врачевания и лечит Алексея, почему бы ему не исцелить и язвы на теле России?[372] Она даже советовала Императору причесываться расческой Распутина перед важными политическими совещаниями.

Растущее влияние «Божьего человека» вызывало беспокойство в обществе, особенно в кругах русской аристократии. Именно его винили в том, что Императорская Семья утратила популярность. В декабре 1916 года князь Феликс Юсупов и Великий Князь Дмитрий убили Распутина. Вначале они угостили его отравленными пирожными, но когда увидели, что яд не действует, застрелили его. Затем тело Распутина было сброшено в Неву. Ходили слухи, что Юсупов сохранил одну из пуль, которая по его заказу была вставлена в перстень.

Пьер Жильяр однажды встретил «Божьего человека» в передней и был очень впечатлен. «У меня было четкое ощущение, что я нахожусь рядом с очень плохим человеком или порождением зла», — говорил он. В отличие от Жильяра, Гиббс, несмотря на свою склонность драматизировать события, удержался от преувеличенных эмоций, возможно, из-за преданности Александре Федоровне или из-за того, что просто не был впечатлен. Проведя в России более десяти лет, Гиббс, вероятно, привык к необычному облику и поведению странников (паломников), которых часто можно было встретить в деревнях. Более того, он не верил в то, что Распутин пользовался каким-либо влиянием при дворе. Друг Гиббса Дэвид Битти, в прошлом посол Великобритании, оставил записи о своем разговоре с Гиббсом, состоявшемся в 1961 году. Битти писал: «Он [Гиббс] не считал Распутина влиятельной или опасной фигурой; по его мнению, это был простой хитроватый крестьянин, владеющий искусством врачевания».

Другому другу, Дмитрию Корнхардту, Гиббс говорил, что видел Распутина только один раз. Дмитрий хотел, чтобы Гиббс рассказал о Распутине подробнее, и в особенности, действительно ли он так неопрятен, как рассказывают. Гиббс отвечал уклончиво: «От Распутина не пахло так, будто он давно не мылся».

Историк Георгий Катков вспоминал о разговоре с Гиббсом, в котором англичанин упомянул, что однажды видел, как Царь, не читая, выбрасывал письма от недоброжелателей Распутина прямо в корзину. Произошло это в Могилеве, когда Гиббс привез Цесаревича в Ставку. Гиббс вспоминал, что письмо вызвало раздражение Императора. Николай II заметил: «Еще один донос на Григория. Я получаю их почти каждый день и выбрасываю, не читая».

Когда в 1914 году началась Первая мировая война, Гиббс находился в Англии, проводя время с отцом в Нормантоне. Джон Гиббс смирился с тем, что его сын не стал священником. Когда Гиббса пригласили ко двору, отец с восторгом писал ему: «Если бы только твоя дорогая матушка дожила до этого дня». Мэри Гиббс умерла в 1906 году. И это была последняя встреча отца с сыном — Джон Гиббс умер в апреле 1917 года.

Затем Гиббс получил телеграмму, в которой его просили вернуться в Россию. Приехав во дворец, он обнаружил, что жизнь сильно изменилась.

«С одной стороны, она [наша жизнь] стала более насыщенной, поскольку все были чрезвычайно заняты. Круг обязанностей Императора значительно расширился, казалось, у него нет ни одной свободной минуты. Даже то время, которое он посвящал занятиям спортом в саду, зачастую урезалось — вещь совершенно небывалая. Императрица также все дни напролет занималась делами, работая в Красном Кресте или разбирая корреспонденцию».

Дошло до того, что Александра Федоровна стала принимать веронал, чтобы снять нервное напряжение. «Веронал помогает мне сохранять бодрость духа. Я в буквальном смысле пропитана им», — говорила Императрица Лили Ден.

Цесаревич, вдохновленный известием о начале войны, потребовал, чтобы ему разрешили носить другую одежду. «Алексей Николаевич отказался носить матросский костюмчик, в котором Его Высочество до сего момента можно было видеть постоянно. Теперь он носил солдатскую форму, которую дополняло миниатюрное ружье, точная копия настоящего», — сообщал Гиббс.

Гиббса высоко ценили при дворе и вскоре ему предложили поселиться в Царском Селе. Он продолжал содержать комнаты в Санкт-Петербурге, однако ему пришлось оставить большую часть других своих занятий. На протяжении шести лет помимо того, что он давал уроки царским детям, Гиббс занимался и другой преподавательской деятельностью. К тому времени он заведовал несколькими Высшими языковыми курсами в Английской школе новых языков Притчарда. «Чтобы я не так остро ощущал потерю остальных мест, Императрица любезно обеспечила меня уютными апартаментами в великолепном Екатерининском дворце», — писал Гиббс.

Живя в Царском Селе, Гиббс мог совершать с Цесаревичем прогулки по дворцу. Однажды они увидели, как двое слуг разбивают предметы из императорского фаянсового сервиза. В отношении императорской посуды действовало строгое правило: если на ней обнаруживали какие-либо изъяны, ее уничтожали. Никто другой не имел права ею пользоваться.

Вероятно, именно в то время Гиббс, коротая вечера, начал вести дневник сновидений. За два месяца он исписал двадцать семь страниц, разделив каждую на три колонки под заголовками «Дата», «Сны», «Примечания». Каждый заголовок был дважды подчеркнут красными чернилами. Колонку «Примечания» Гиббс оставлял пустой, а затем, начиная с третьей страницы дневника, она исчезла окончательно.

Можно рассказать о двух наиболее странных снах Гиббса. Один раз ему снилось, что он сидит верхом на лошади, подстегивает ее, чтобы перепрыгнуть через препятствие, а лошадь превращается в исхудавшего медведя. В другом сне Гиббс давал уроки какому-то мальчику. Англичанин написал в своем дневнике: «Я заметил длинную брошь в виде ряда бриллиантов, приколотую к его воротнику, на зубах у него также виднелись бриллианты».

Чувство социальной незащищенности также давало о себе знать. Однажды Гиббсу приснилось, что Жильяр пришел на прием к Николаю II, забыв надеть орден. Орден лежал на столе, стоявшем за спиной Императора, и Жильяр допустил непростительную бестактность, попытавшись самовольно взять его. Николай Александрович был страшно разгневан, а Жильяр сидел, удобно устроившись на стуле, и смеялся. Гиббс, смотревший на это со стороны, размышлял над неловкостью ситуации: «Мне казалось, что смеяться здесь совершенно не над чем, и я сохранял серьезность. Я испытывал неловкость, не зная, что мне делать».

В июле 1916 года Гиббс начал вести тетрадь для заметок, на страницах которой делился своими впечатлениями о красотах Царскосельского парка. Он утверждал, что ему хотелось бы, чтобы Царское Село находилось подальше от Санкт-Петербурга, но вместе с тем признавался: «Я часто туда езжу [в Санкт-Петербург]».

В частности, Гиббс совершил две поездки в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с предсказателем Дядей Мишей, проживавшем на улице Конная. Дядя Миша, возможно, и обладал даром предвидения, однако он забывал о недавних событиях с поразительной быстротой. Когда англичанин снова пришел к Дяде Мише, было очевидно, что предсказатель совершенно его не помнит, несмотря на то, что со дня их первой встречи прошло не более трех недель.

Гиббс не придал этому значения. Он в точности передал слова провидца: «Вы можете быть ученым, священником, врачом, педагогом, художником, музыкантом или юристом. Никогда не занимайтесь коммерцией, здесь вас ждет неудача». Дядя Миша не сказал, насколько велика вероятность того, что в будущем Гиббс создаст семью. Записывая следующие слова прорицателя, Гиббс, вероятно, вспоминал о мисс Кейд: «Вы принадлежите к тому роду людей, которые, как правило, никогда не женятся. Но, если вы все же решитесь на этот шаг, пусть это будет интеллектуальный союз. Не стоит заключать союз ради обретения богатства или знатности…» И в заключение Дядя Миша предсказал, что Гиббс отправится в путешествие: «Это будет во второй половине июля или в самом начале августа». Описывая эту встречу, Гиббс добавил постскриптум: «N. B.: вначале он сказал мне, что это произойдет в июле».

И действительно, 4 августа Гиббсу позвонил Жильяр, чтобы посвятить его в детали предстоящей поездки. Гиббс должен был сопровождать Цесаревича в Могилев, где находился штаб Верховного главнокомандующего. Император очень тревожился из-за того, что Цесаревич находился вместе с ним в Ставке. То обстоятельство, что Алексей продолжал занятия, лишь увеличивало его беспокойство.

Гиббс остановился в гостинице «Франция» и каждое утро поднимался на холм, где стоял дом губернатора, в котором жили Император и Цесаревич. «Учителей было очень мало — всего два или три человека, — писал Гиббс. — Но уроки проходили занимательно, в очень дружественной атмосфере и, как говорит Цесаревич, значительно приятнее, чем в Царском Селе».

Император настаивал на том, чтобы Алексей и Гиббс находились в его кабинете, когда он работал. «Однажды он услыхал, как Цесаревич говорит мне, что хочет снять с электрического канделябра плафон из граненого стекла, — вспоминал Гиббс. — Император прикрикнул на сына: „Алексей, это не наше!“. Когда Цесаревич ложился в постель, Николай Александрович приходил и молился вместе с сыном. „Пока мы ждали Его Величество, мы разговаривали или что-нибудь читали, а иногда играли с кошкой“».

Год спустя у Гиббса появилась любопытная задумка: он решил вести дневник от лица Алексея. Следует отметить, что намерения у Гиббса были отнюдь не благородные: им владело нездоровое желание стать частью Алексея или даже быть Алексеем[373]. На самом деле это также могло означать, что Гиббс всего лишь избрал себе новый образ, как он делал много лет назад, когда, иронизируя, играл в письмах роль Карла Ивановича. Теперь же он подписывался инициалами Ч. С. Г. (Чарльз Сидней Гиббс).

Записи из дневника, который Гиббс вел от имени Алексея:

«Суббота, 8 октября 1916: Уроки, как обычно. Поездка на моторе к поезду в 11 часов, а затем после ланча поездка на моторе в лес по Оршанскому шоссе, где играли в „Разбойников“. По возвращению Царская Семья пошла к Великому Князю Павлу на чай. После обеда был один урок, а затем поехал к поезду. Лег рано.

Четверг, 13 октября 1916: Вернулся домой, чувствуя себя не очень хорошо, по настоянию доктора лег в постель в 6.30 вечера. Из-за расстройства желудка чувствовал себя очень плохо. Ч. С. Г. читал, но мне было трудно сосредоточиться…»

К декабрю состояние Алексея ухудшилось настолько, что было принято решение о его возвращении в Царское Село. Гиббс все еще не знал, что Цесаревич болен гемофилией. Вероятно, ему сказали об этом позже, когда он последовал за Царской Семьей в ссылку. До того Гиббс, по-видимому, не задумывался о причине нездоровья Цесаревича. Кроме того, в то время он, вероятно, никогда не видел Алексея по-настоящему больным. Но что более удивительно, Гиббс, будучи очень опытным и наблюдательным человеком, не придавал большого значения тому, что Алексей пропускал уроки.

В феврале четверо из пяти царских детей заболели корью. Императрица предоставила Гиббсу апартаменты в Александровском дворце, чтобы его можно было вызвать в любой момент. Александра Федоровна заметила, что, если за ним пошлют поздно вечером, Сиг (так называли Гиббса в Царской Семье) сможет прийти в халате.

К концу февраля ситуация в Санкт-Петербурге вышла из-под контроля. Все больше людей высказывались против участия России в войне. Массовое недовольство тем, что вся власть сосредоточена в руках Царя, накапливалось десятилетиями и наконец прорвалось наружу. Простой народ, живущий в трудных условиях, был готов объединиться, избрав лозунгом выражение, возникшее на основе высказываний Карла Маркса «Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей»[374].

Слухи о грядущем дефиците хлеба посеяли на городских улицах панику. В первые сутки забастовку объявили рабочие ткацких фабрик, вскоре их примеру последовали десятки тысяч других рабочих, после чего толпа хлынула на улицы. Полиция, следуя приказам Думы, не предпринимала никаких действий. Отряды солдат, призванные подавить беспорядки, попросту присоединялись к бастующим. Гиббс, поглощенный дворцовой жизнью, требовавшей строгого соблюдения правил этикета, не сразу смог оценить всю серьезность положения. Возможно, в этом и не было ничего странного: Император также не желал замечать очевидное. В январе посол Великобритании в России сэр Джордж Бьюкенен прямо предупредил Николая II: «Сэр, если бы я видел, что мой друг темной ночью идет по лесной тропинке прямо к пропасти, разве я не должен был бы предупредить его об опасности?» Эти слова взволновали Николая Александровича, но он не смог действовать достаточно решительно[375].

К 28 февраля город был фактически парализован. Министры в отчаянии телеграфировали Императору, который к тому времени уже вернулся на фронт. Телеграмма, отправленная членами Государственного Совета, гласила:

«…Правительство, никогда не пользовавшееся доверием российского народа, полностью дискредитировано и не в состоянии справиться с этой чрезвычайной ситуацией… Дальнейшие колебания и промедление грозят стране непредвиденными последствиями».

2 марта 1917 года Николай II подписал отречение от престола. Изначально Император отрекся в пользу сына, Цесаревича Алексея, затем в пользу брата, Великого Князя Михаила. Но не прошло и двадцати четырех часов, как Великий князь Михаил также подписал отречение. Так закончилось трехсотлетнее правление Дома Романовых.

Первоочередной обязанностью Гиббса в то время было развлекать Алексея. Уже от своего имени он продолжал делать записи в дневнике, который начал вести от лица Цесаревича. Теперь перед каждой записью Гиббс проставлял двойную дату. До революции Россия жила по юлианскому календарю, затем перешла на григорианский календарь, в результате чего произошел сдвиг на тринадцать дней вперед:

«Четверг 2/15 марта: Больной чувствует себя лучше и уже может играть. Строили модели домов и читали вслух. День прошел почти как обычно. Все с беспокойством ожидают новостей. Поезда в Петроград не ходят с самого утра. Спал в моих собственных комнатах».

На следующий день вечером дядя Николая II, Великий Князь Павел, приехал в Царское Село сообщить Александре Федоровне об отречении Императора. Александра Федоровна не верила слухам о революции: «Крестьяне любят нас», — с уверенностью говорила она Лили Ден. Императрица приняла решение пока ничего не говорить детям, и их жизнь текла так же спокойно, как и раньше.

«Суббота 4/17 марта: Ему [Цесаревичу] лучше, но он не в очень хорошем настроении. Ничего не знает о том, что происходит, но все равно чувствует неладное. Метали свинцовые шарики и строили модели домов. День прошел в многочисленных визитах Императрицы и семьи».

В воскресенье Императрица приказала отслужить молебен. Во дворец доставили чудотворную икону[376], находившуюся в одной из церквей Царского Села, и принесли ее в комнаты больных детей. Крестный ход, в котором приняла участие Александра Федоровна, прошел и через нежилые комнаты дворца. Гиббс ничего не писал о крестном ходе, он лишь вскользь упомянул о том, что во дворце отключили воду:

«5/18 марта: Пациент чувствует себя не очень хорошо. Находится в классной комнате, так как нет воды, и невозможно обогреть игровую комнату».

В следующую пятницу Александра Федоровна убедила Гиббса взять выходной. Он поехал в Санкт-Петербург, зашел к себе на квартиру, затем отправился в Школу новых языков. В его отсутствие Императрице объявили о том, что с этого момента она находится под домашним арестом. Тем немногочисленным слугам, которые пожелали остаться во дворце, сказали, что они также арестованы.

По возвращении в Царское Село Гиббс очень встревожился, когда ему не разрешили войти во дворец. Он немедленно обратился за помощью к сэру Джорджу Бьюкенену и стал ждать ответа. Гиббс оказался единственным человеком, кто мог обеспечить Царской Семье связь с внешним миром. Он по-прежнему жил в своих комнатах в Екатерининском дворце. Однако все ухудшавшаяся обстановка в царском дворце затронула и Гиббса, когда кто-то из слуг стал забирать себе предназначавшуюся для него еду с императорской кухни. Гиббс был глубоко потрясен, узнав, что слуга Алексея, матрос Деревенько, поменялся с Цесаревичем ролями: теперь Алексею приходилось выполнять приказы матроса. Другая фрейлина Императрицы — Анна Вырубова, также находившаяся под арестом, говорила, что Алексей выполнял грубые приказы матроса с «оцепенелым недоумением»[377].

На тот момент во дворце отключили не только воду, но и электричество. «Обитатели дворца были полностью отрезаны от внешнего мира — жизнь остановилась», — писал Гиббс. Спустя довольно продолжительное время Гиббс получил обратно свое письмо, в котором просил разрешить ему доступ в царский дворец, и извещение о том, что его прошение отклонено. Впоследствии Гиббс с мрачным удовлетворением вспоминал, что на обороте документа стояли подписи по меньшей мере пяти министров Временного правительства.

Несколько месяцев спустя Николай Александрович рассказал Гиббсу, что министр-председатель Временного правительства Александр Федорович Керенский очень нервничал, когда, набравшись храбрости, наконец приехал на встречу с Царской Семьей. Керенский вертел в руках нож для бумаги, сгибая и разгибая лезвие, и Император, из опасения, что оно сломается, отложил нож в сторону.

Когда в России произошла революция, Гиббс обнаружил, что его республиканские убеждения, которыми он, впрочем, отчасти поступался, идут вразрез с небезопасным для него его нынешним положением. Гиббса обуревали противоречивые чувства, находившие выражение в его письмах к дяде Уиллу, в то время редактору газеты «Шэффилд Дейли Кроникл». Гиббс писал: «Мир перевернулся. И хотя произошедшие изменения по большей части можно считать положительными, я все же нахожусь по другую сторону баррикад».

Все еще не осознавая серьезность положения в стране, Гиббс стал обдумывать новое рискованное предприятие. Вопреки совету Дяди Миши он предложил дяде Уиллу продавать в России усовершенствованные кухонные плиты — не коптящие плиты Барнсли. Собирался ли Гиббс совмещать торговлю кухонными плитами с обучением Царских детей? Как бы там ни было, в письме Гиббс просил дядю безотлагательно выполнить следующую просьбу: «Не могли бы Вы как можно скорее выслать мне реквизиты „Барнсли Компани Лимитед“?»

В марте того же года Гиббс получил письмо от тети Хэтти, где она сообщала о смерти отца, которого он не видел три года. Трудно сказать, насколько Гиббса опечалило это известие, поскольку в ответном письме он мало говорил о своем горе. Однако он написал тете Хэтти, что на следующий день вышлет ей список вещей отца, которые хотел бы оставить себе. Гиббс был уверен, что скоро вернется в Англию навсегда: «…очень велика вероятность того, что уеду из России и вернусь в Англию вместе с учеником», — писал он. Оправдывая ту поспешность, с которой он изложил свою просьбу, Гиббс писал: «Расстояние и то продолжительное время, которое требуется на доставку письма, — все это очень затрудняет общение, поэтому я вынужден отослать Вам список немедленно. Если бы не эти обстоятельства, я бы никогда не поступил так без Вашего согласия».

В течение нескольких недель Царская Семья в самом деле могла бы отбыть в Англию. 22 марта они получили телеграмму от короля Георга V, предлагавшего им приехать в Англию. Царской Семье предстояло отправиться на север России, где ее бы ожидал британский крейсер. Никто не отдавал себе отчета, что опасность очень велика и действовать следует незамедлительно: так, Александра Федоровна не хотела перевозить детей до их выздоровления. Когда наступило лето, правительство Великобритании аннулировало приглашение. В России в то время считали, что король отозвал приглашение, последовав совету премьер-министра Ллойда Джорджа. Позже стало известно, что это было единоличное решение короля. По-видимому, он опасался, что присутствие русской Императорской семьи в Англии бросит тень на правящий королевский дом и вызовет недовольство членов парламента от лейбористской партии. Причиной для отказа могли также послужить слухи о том, что члены Царской Семьи симпатизируют Германии.

* * *

В августе 1917 года Гиббс наконец получил разрешение последовать за Царской Семьей в ссылку в Тобольск. Он хотел отправиться незамедлительно, но его задержала забастовка на железной дороге. Гиббс уехал при первой представившейся возможности, взяв с собой огромное количество книг. Позднее он писал, что ожидал заключения и собирался коротать время в тюрьме за чтением «Краткой истории английского народа» Джона Ричарда Грина. Однако впоследствии не он, а Император читал ее в Тобольске. «Я очень хотел попросить Николая Александровича написать на титульном листе несколько слов об этой книге, но мне было неловко обращаться к нему с подобной просьбой», — писал Гиббс.

Путешествие из Санкт-Петербурга в Тобольск было долгим и полным неудобств. В это самое время[378] в Тобольск отправилась и фрейлина Императрицы баронесса Софья Буксгевден. Поезд, в который села баронесса, был так переполнен, что часть пути ей пришлось проделать на крыше вагона.

До наступления долгих сибирских морозов Гиббсу удалось достать билет на последний пароход, отплывающий из Тюмени, и в начале октября он прибыл в Тобольск. По прибытии Гиббс нанес визит комиссару Василию Панкратову, в ведении которого находилось дело Царской Семьи. Панкратов выделил ему комнату в доме напротив губернаторского особняка — места заточения Царской Семьи:

«Разрешение на посещение губернаторского дома удалось получить не сразу. Очевидно, решение по этому вопросу должны были принять солдаты. На следующий день мне сообщили, что моя просьба удовлетворена. Это была гораздо большая привилегия, чем могло показаться, поскольку никого из приближенных, позднее прибывших в Тобольск, не допускали к Царской Семье».

Гиббс был радушно принят Императрицей, которую не видел долгих семь месяцев. «Когда я вошел, — вспоминал Гиббс, — Императрица с Цесаревичем сидели за столом. После моего вынужденного долгого отсутствия, Ее Величество приняла меня с явной радостью. Она была тем более счастлива узнать новости о друзьях». Перед отъездом из Санкт-Петербурга Гиббс навестил Анну Вырубову и по просьбе Александры Федоровны привез в Тобольск ее фотографию. После ареста Царской Семьи Вырубову по приказу Временного правительства под конвоем перевезли из Царского Села в тюрьму, где она подвергалась жестокому обращению. По всей видимости, Александра Федоровна считала, что может в некоторой степени разделить ее страдания, глядя на фотокарточку своего друга.

Встреча Гиббса и Императора прошла не очень спокойно. «Николай Александрович буквально набросился на меня, поскольку именно англичане повели себя по отношению к нему наиболее бесчестно. Его Величество знал, что здесь, в России, он должен принимать и безропотно сносить обращение революционных лидеров, но удар, нанесенный англичанами, к которым он всегда относился лояльно, был самым беспощадным», — вспоминал Гиббс.

Император был уязвлен тем, что британское правительство аннулировало свое приглашение. Как писала Анна Вырубова в своих мемуарах, при дворе бытовало мнение, что англичане сыграли особую роль в подготовке революции в России. Вырубова обвиняла британского посла в России Джорджа Бьюкенена в том, что он вступил в заговор с кузенами Николая II, враждебно настроенными по отношению к Императору и его семье.

В Тобольске Гиббс возобновил занятия с царскими детьми. Уроки начинались в 9.00 и продолжались до 11.00, далее следовал перерыв, когда все шли на прогулку и возвращались в 12.00. Ланч подавали в час дня. После ланча Жильяр или Гиббс читали Цесаревичу. После чая уроки продолжались до 6.30. Ужинали часом позже.

Великая Княжна Анастасия по-прежнему оставалась самой трудной ученицей Гиббса. На одном из занятий она вела себя совершенно неугомонно, и Гиббс прикрикнул на нее. Анастасия записала восклицание рассерженного учителя рядом со своим именем, которое значилось на обложке принадлежавшей ей книги, и стала называть себя «Молчать!».

Присутствовавший на уроках Панкратов отмечал недостаточный профессионализм учителей. «За исключением швейцарца Жильяра, преподавателя французского языка, и англичанина Гиббса, все учителя были просто придворными», — писал он. Панкратов также записал слова учителя, которого он пригласил лично: «Пушкина дети читали очень мало, еще меньше Лермонтова, а о Некрасове не слыхали вовсе… Алексей очень нетвердо знает географию России. Что это значит?»

В ноябре 1917 года большевики захватили власть в стране, сместив Керенского и возглавляемое им Временное правительство. Ленин сделал политическим центром Москву и в первые же месяцы пребывания у власти стал проводить политику Красного террора.

Узникам стало известно о государственном перевороте лишь несколько недель спустя, когда им доставили пачку старых газет. Император был потрясен. «Его Величество отрекся от престола, поскольку полагал, что так будет лучше для России. Однако стало только хуже. Император не ожидал этого и теперь жестоко раскаивался в своем поступке», — писал Гиббс. Большевики же ввели новые ограничения.

«Нам велели сократить расходы до 150 рублей в неделю. С этого момента мы получали простую солдатскую еду, на обед подавали только два блюда: суп и мясо».

Полковник Евгений Степанович Кобылинский, начальник особого отряда по охране Царской Семьи в Тобольске, составил официальный документ, в котором сообщалось, что средства, выданные правительством на содержание Царской Семьи, истрачены. Повар Харитонов жаловался, что ему больше не отпускают продукты в кредит. Оказавшись в затруднительном положении, Кобылинский отправился к управляющему Тобольским отделением Государственного банка. Управляющий посоветовал Кобылинскому обратиться за помощью к одному из монархистов, имевшему на счету крупную сумму. Купец согласился помочь и предоставил Кобылинскому заем в двадцать тысяч рублей.

Впоследствии Гиббс с грустью писал о ссылке в Тобольске как о «печальном, но все же счастливом времени». Он, безусловно, был рад возможности находиться рядом с Царской Семьей, однако месяц спустя его угнетенное состояние стало настолько явным, что это не смогло укрыться от внимания Жильяра. В письме своему русскому коллеге, гувернеру Петрову, швейцарец вскользь упомянул об этом: «Тревога, не оставлявшая человека в течение многих недель, отрицательно сказывается на его нервной системе. Это произошло и с Гиббсом: пережитое оставило глубокий след в его душе, и это невозможно скрыть даже при свойственной ему английской невозмутимости». Сам Гиббс, вспоминая о ссылке в Тобольск, писал главным образом о том, в каком подавленном состоянии находились его наниматели: «Императору становилось все труднее находить себе занятие в свободное время. Во время прогулок он ходил по двору взад и вперед, пересекая его сорок или пятьдесят раз за час. Когда это надоедало ему, он начинал пилить дрова».

В декабре Гиббс написал письмо бывшей гувернантке Императрицы, мисс Маргарет Джексон. Очевидно, это было сделано по просьбе Александры Федоровны, которая в течение многих лет состояла в переписке с «Мэджи». В письме Гиббс описал местоположение дома и дал его подробный план, что, вне всяких сомнений, должно было помочь освобождению Царской Семьи. Ранее Гиббс ни разу не писал мисс Джексон.

«Наш дом или, скорее, дома, поскольку их всего два… самые лучшие в городе. Тот, в котором живет Семья, полностью изолирован. Рядом разбит небольшой садик. Двор расширили за счет участка дороги и обнесли забором как место для прогулок…»

Гиббс также мельком упомянул принца Уэльского, намекнув мисс Джексон, что письмо следует передать королю Георгу V.

В ссылке Гиббс смог увидеть, насколько религиозными людьми были члены Царской Семьи, в особенности Императрица. Сила веры Царской Семьи очень впечатлила англичанина. Гиббс, однако, всячески подчеркивал, что религиозность Александры Федоровны «вовсе не являлась проявлением истерии», как стало считаться позднее. Он вспоминал, что Царской Семье и придворным поначалу разрешили присутствовать на воскресных богослужениях в храме Тобольска. Однажды отец Васильев, проводивший богослужение, прочел молитву по чину с многолетием Царствующему Дому. Большевики пришли в ужас и запретили семье ходить в городскую церковь. «В доме для нас была устроена часовня… и с тех пор службы проходили в домашней церкви».

Рождество выдалось печальным. По всей видимости, из всех членов семьи только Императрица старалась сохранять бодрость духа. Солдатам Александра Федоровна подарила Евангелие и нарисованные ею закладки. Некоторые слуги также получили от Императрицы подарки, а Гиббсу она вручила переписанную молитву. Благодаря ее заботам в домах солдат и семьи доктора Боткина появились рождественские елки. К сожалению, сын доктора Боткина Глеб впоследствии вспоминал, что при взгляде на елку скорее становилось грустно, чем весело, поскольку ее нечем было украсить.

В январе для поднятия настроения Гиббс и Жильяр решили давать по воскресеньям любительские спектакли, состоявшие из одноактных пьес на французском, английском или русском языке. 17 февраля Гиббс поставил английскую пьесу-фарс «Упаковка вещей» Гарри Грэттона. Игравшая в спектакле Великая Княжна Анастасия произвела неожиданный фурор. «Действие разворачивалось так стремительно, и актеры двигались так проворно, что полы халата, в который была одета Великая Княжна, раздуло, и, когда она повернулась к зрителям спиной, все увидели, что халат стал торчком, открыв плотные ножки Великой Княжны, облаченные в шерстяные кальсоны Императора, — вспоминал Гиббс. — Все мы онемели. Император, Императрица, приближенные, слуги едва не задыхались от смеха… Это был последний раз, когда Императрица так радостно и беззаботно смеялась». Последний комментарий явно должен был привнести некоторую театральную драматичность, поскольку Гиббс не видел Александру Федоровну последние три месяца ее жизни.

В марте в Брест-Литовске большевистское правительство подписало мирный договор с Германией, передав ей около трети западной территории России. Императрица, которая, по мнению многих, якобы была на стороне Германии, ужасно страдала. Александра Федоровна говорила, что с болью в сердце думает о Брест-Литовском договоре. «Все чувства людей попраны», — с горечью говорила она.

Большевики ввели более жесткие ограничения. Император получил распоряжение снять погоны. Было принято решение о том, что свита должна быть сокращена вдвое, а оставшиеся слуги, за исключением докторов, будут жить вместе с Императорской Семьей в губернаторском особняке. На съезде Президиума ВЦИК, где повесткой дня было объявлено «содержание Николая II в Тобольске», большевики обсудили возможные варианты, которые могли быть предложены Гиббсу. Большевики решили «предоставить учителю английского языка выбор: жить вместе с арестованными членами семьи или же прекратить все отношения с ними».

Узнав о новых ограничениях, Гиббс категорически отказался жить под одной крышей с Жильяром, чем немало повеселил Великих Княжон. Несмотря на то что Гиббс и Жильяр долгих девять лет вместе служили при русском дворе, они не особенно симпатизировали друг другу. Позднее, в 1921 году, Гиббс неодобрительно высказывался о мемуарах Жильяра. Швейцарец в свою очередь упомянул Гиббса лишь дважды и только мельком, хотя его труд насчитывал триста страниц. Тем не менее в 1920 году Гиббс и Жильяр поддерживали весьма дружеские отношения, обмениваясь письмами, в которых сетовали на слабое здоровье. Однако, невзирая на это, оба прожили более восьмидесяти лет.

Некогда великолепный русский двор теперь состоял лишь из нескольких слуг, находившихся под арестом вместе с Царской Семьей. Чрезвычайные обстоятельства, ставшие тому причиной, не могли не затронуть Гиббса. Неизвестно, впрочем, насколько велико было его огорчение и каковы были интриги в его окружении, однако эта ситуация позволила окружающим больше узнать о его непростом характере. Дети доктора Боткина стали называть его «упрямым англичанином». В результате, Гиббсу и его служанке Анфисе позволили поселиться отдельно в пристройке рядом с кухней. «Он не хочет жить без Фисы», — посмеивались Великие Княжны. Но, по всей видимости, дело было вовсе не в привлекательности Фисы, а в том, что она была прекрасной хозяйкой: Гиббс очень любил чистоту.

9 апреля 1918 года новый комиссар Василий Яковлев, прибывший в Тобольск, сообщил Императору, что семье необходимо ехать в Москву[379]. Однако позже стало известно, что Императору не позволили уехать дальше Екатеринбурга. Цесаревич в то время был болен и не мог ехать. Тогда решили поступить следующим образом: сначала уедет Император, а за ним последуют остальные члены Семьи. Гиббс вспоминал о первой встрече с Яковлевым:

«Я сидел у постели Цесаревича, когда вошел Император в сопровождении Яковлева. Николай Александрович взглянул на сына и сказал: „Мой сын и его воспитатель“. Яковлев не производил впечатление культурного человека, он больше походил на моряка».

Безукоризненно воспитанному английскому джентльмену было чрезвычайно непросто свыкнуться с переменами, произошедшими в обществе после революции. Британский консул в Екатеринбурге Томас Престон с беспокойством писал, что местное большевистское руководство являет собой группу неуправляемых молодых людей в кожаных куртках.

Несколько дней спустя, когда Гиббс снова сидел в комнате Цесаревича, Александра Федоровна вполголоса сказала ему, что собирается ехать вместе с Императором. Цесаревич услышал ее, но не подал виду. «Императрица держалась спокойно, но на ее лице видны были следы слез», — вспоминал Гиббс. Неизменно чуткий ко всему, что касалось Царской Семьи, англичанин поспешил выйти из комнаты: «Я скоро ушел. Они собирались в дорогу и хотели побыть одни».

Тем же вечером всех пригласили в будуар Императрицы, где был сервирован чай. «Это был самый грустный и безрадостный вечер, на котором мне доводилось бывать, — вспоминал Гиббс. — Говорили мало. Никто даже не пытался притвориться веселым. В этой мрачной и трагичной обстановке ощущалось предвестие неотвратимой беды».

Горничную Императрицы Анну Демидову, которую впоследствии расстреляли вместе с Царской Семьей, от страха била дрожь. «Ох, господин Гиббс! — воскликнула она. — Я так боюсь большевиков, не знаю даже, что они с нами сделают». Александра Федоровна записала в своем дневнике: «Страшно оставлять любимых детей».

В действительности, однако, все могло представляться и не столь уж безрадостным. Несмотря на то что британское правительство аннулировало свое приглашение, Царская Семья, по-видимому, все еще надеялась в будущем уехать в Англию. Разговаривая со своими детьми, доктор Боткин был преисполнен уверенности в том, что после непродолжительного судебного разбирательства в Москве семье позволят покинуть страну. По рассказам детей Боткина, доктор в то время находился в самом приподнятом настроении. Таким радостным его не видели с 1917 года. Дети помогали ему собираться и весело укладывали его фланелевые брюки для игры в теннис, надеясь на скорый отъезд в Англию. Император, Императрица и некоторые приближенные уезжали из губернаторского особняка около четырех часов утра. Гиббсу удалось сфотографировать экипажи, прежде чем они отправились в путь.

Занятия в обычном порядке больше не проводились, поскольку все силы оставшихся членов семьи были направлены на то, чтобы поставить Алексея на ноги. Желая развлечь мальчика, Гиббс проявлял недюжинную изобретательность. Он рисовал картинки на кусочках картона, нарезанных из двух старых коробок, принес обрывки проволоки, из которой они мастерили цепи для модели корабля.

Месяц спустя наступил последний день пребывания Гиббса в Тобольске. Вечер этого дня был ознаменован радостным для Гиббса событием: он и царские дети уезжали из Тобольска в Екатеринбург. В доме оставались две бутылки хорошего вина, которые арестованные не могли взять с собой и потому решили распить их за ужином, невзирая на запрет коменданта. Когда же в коридоре послышались его крадущиеся шаги, поднялась суматоха:

«Мы едва успели спрятать бутылки и бокалы под стол, накрытый низко свисающей скатертью. Он вошел и остановился на пороге, с недоумением оглядывая комнату. Мы же почувствовали себя гимназистами, которых поймали на шалости… и, не в силах больше сдерживаться, разразились громким смехом».

Во время трехдневного путешествия из Тобольска в Екатеринбург детям, слугам и приближенным пришлось провести беспокойную ночь на пароходе «Русь». Алексея и Нагорного закрыли на замок, в то время как Великим Княжнам не позволили запирать двери своих кают. Друг одного из солдат охраны впоследствии говорил, что солдаты пытались заигрывать с девушками. Существует предположение, что они надругались над Великими Княжнами[380].

Когда пароход причалил в Тюмени, арестованных разделили на две группы, и Гиббс был разлучен с детьми. Детей и придворных разместили в вагоне 2-го класса, учителя и слуги ехали в грузовом вагоне, считавшемся вагоном 4-го класса. Баронесса Буксгевден с огорчением писала о вынужденном расставании с детьми. Алексея все еще мучили боли, и его надо было развлекать:

«Цесаревич весь день лежал, а мы из всех сил пытались развлечь его. […] Однако никакие мольбы не могли убедить Родионова позволить месье Жильяру или мистеру Гиббсу присоединиться к нам в вагон. Казалось, Родионову [одному из большевиков] доставляло удовольствие отказывать нам и проявлять свою власть, и его издевательские замечания переносились еще тяжелее, чем прямые оскорбления» (из воспоминаний баронессы Буксгевден).

После непродолжительной остановки на екатеринбургском вокзале поезд проследовал на окраину города. Состав отвели на запасной путь и всю ночь перегоняли взад и вперед. В 7 часов утра поезд наконец остановился. Желая узнать, в чем дело, Гиббс выглянул в окно. Сквозь стену моросящего дождя он увидел, как детей усаживают в дрожки, чтобы везти их в Дом особого назначения, который должен был стать последним пристанищем Царской Семьи.

После этого поезд отправился обратно на вокзал. Там Гиббс и остальные придворные стали свидетелями беспорядков, причиной которых послужил выгруженный царский багаж. «Во всех этих сундуках золотые платья распущенных баб!» — вопила одна из женщин. «У Царя шесть пар обуви, а у меня ни одной!» — кричал какой-то человек, показывая свои босые ноги. На это из толпы закричали: «Смерть тирану! Смерть буржуям! […] сбросим их, повесим их, утопим в озере». Позднее на вагоне, в котором находился Гиббс, появилась кривоватая надпись: «Семнадцать прислужников тирана Николая».

Вначале всем приближенным, к немалому их удивлению, объявили, что они не будут задержаны[381]. Им было позволено гулять по городу в течение дня, однако за ними повсюду следовали солдаты. Ночевали они в своем тесном вагоне на вокзале. Большинство жителей Екатеринбурга даже не подозревали, что Царская Семья находится в городе, поэтому Гиббсу, Жильяру и баронессе Буксгевден понадобилось несколько дней, чтобы найти Дом особого назначения. Дом, разумеется, находился под усиленной охраной, и им не разрешили войти.

Спустя десять дней свите было приказано вернуться в Тобольск. Им предстояло ехать в том самом вагоне, который все это время служил им домом. Они провели в дороге три недели, однако смогли добраться только до Тюмени. Первый поезд, к которому прицепили их вагон, задержался на десять дней в деревне, где вспыхнула эпидемия тифа. Пассажирам пришлось просить местные власти распорядиться, чтобы их вагон был прицеплен к другому составу. Незадачливая компания состояла из дворецкого, нескольких лакеев, второй камер-юнгферы Императрицы Марии Густавовны Тутельберг[382] и, что оказалось как нельзя более кстати, остроумного «оформителя императорских блюд»[383]. От голода людей спас мешок картошки, который им еще в Тобольске принес сердобольный разнорабочий.

В поездке Гиббс пользовался огромной популярностью, поскольку был единственным человеком, который взял с собой свой тазик для умывания. В отличие от попутчиков, предпочитавших умываться в вагоне, Гиббс не упускал ни одной возможности искупаться в сибирских реках.

«Когда поезд прибывал на очередную станцию, мистер Гиббс спешил к ближайшей речке…, — вспоминала баронесса /Буксгевден — Прим. ред./ — Реки в Сибири такие холодные, что одному Богу известно, при какой температуре приходилось мыться мистеру Гиббсу, который возвращался освеженный, но совершенно замерзший».

Власть в Тюмени захватили большевики. Всем семнадцати членам свиты следовало иметь при себе бумаги, в которых они были объявлены безработными и вне закона. Жители Тюмени боялись дать им приют, однако они все же смогли найти себе комнаты: Гиббс, как и в Тобольске, стал жить отдельно.

Каждый день на стенах домов развешивались постановления, в которых говорилось, что горожане, нарушившие закон, будут «немедленно расстреляны». Баронесса писала, что к женщинам правительство было не менее жестоко. Так, в Екатеринбурге одно время предпринимались попытки национализировать женщин, т. е. перераспределить красивых жен богатых купцов между большевиками.

19 июля белые войска освободили Тюмень, а через неделю и Екатеринбург. Гиббс вместе с Жильяром первым же поездом уехали в Екатеринбург и по прибытии немедленно отправились в Дом особого назначения. Царская Семья и слуги были расстреляны совсем недавно, однако неизвестно, какими сведениями обладали на тот момент Гиббс и Жильяр.

* * *

Дом особого назначения, стоявший на склоне холма, находился неподалеку от центра Екатеринбурга. Это был кирпичный дом с искусно выполненными карнизами, побеленный снаружи. Александра Федоровна называла его маленьким, между тем в нем насчитывалась 21 комната. Первый забор, служивший оградой, поднимался до окон второго этажа. Впоследствии был построен внешний забор, который скрыл от посторонних глаз весь дом до самой крыши. На первом этаже жили солдаты, в комнатах второго этажа содержались узники. Площадь, куда выходил фасад дома, была переименована и стала называться площадью Народной мести[384].

Нетрудно представить себе тревогу и ужас Гиббса, когда ему наконец удалось попасть в дом. С болью в душе он осматривал комнаты, которые большевики оставили в ужасном беспорядке: солдаты спешили сжечь личные вещи Царской Семьи, и на полу валялись обгоревшие остатки вещей и одежды. Обои в комнатах были испещрены непристойными надписями, а стены туалетной комнаты изрисованы похабными картинками, изображавшими Распутина и Александру. Но невозможно описать потрясение, которое должен был испытать Гиббс, спустившись в забрызганный кровью подвал.

Однако записи в его дневнике, где он рассказывал о своих страшных находках, и его показания во время расследования, проводившегося белогвардейскими офицерами, были на удивление бесстрастны. Вероятно, это можно было объяснить тем, что Гиббс продолжал надеяться на счастливый случай, благодаря которому Царская Семья могла спастись. Эта надежда не покидала его еще несколько месяцев.

«Я не увидел ничего необычного. В комнатах был страшный беспорядок. В печах я нашел кучу обгоревших предметов: рамки для фотографий, разные щетки и расчески, маленькую корзинку, в которой Цесаревич хранил свои щетки для волос. Что-то просто валялось на полу, но личных вещей было не так много».

Гиббс не упомянул об одной любопытной подробности: осматривая покинутые комнаты, он поднимал с пола и складывал в пакет разные обломки, обрывки бумаги и кусочки ткани. Можно предположить, что, находясь в подавленном состоянии, Гиббс собирал вещи, которые в будущем напоминали бы ему о Царской Семье, или же он хотел сохранить их для грядущих поколений. Наиболее вероятным представляется следующее объяснение: Гиббс полагал, что они могут иметь некую культовую значимость.

Совершенно очевидно, что англичанин всю свою жизнь дорожил этими памятными для него вещами, среди которых были и окровавленные бинты Алексея. Ему было бы приятно узнать, что в 1993 году Фонд Вернера Реймерса, которому в то время принадлежала коллекция, отправил эти бинты и некоторые другие предметы в научно-исследовательский центр Олдермастон в графстве Беркшир для проведения анализов ДНК, призванных установить подлинность останков Царской Семьи.

Одной из наиболее ценных находок Гиббса была записка Цесаревича своему другу Коле, сыну доктора Деревенко. По мнению исследователей, это последнее письмо, написанное Алексеем:

«Дорогой Коля,

Все сестры Тебе, Маме и бабушке кланяются. Я чувствую себя хорошо. Как здоровье бабушки? Что делает Фефер? Днем болела голова, а теперь совсем прошла. Крепко обнимаю Тебя и давлю ногами.

Кланяйся Боткиным от нас всех.

Всегда Твой

Алексей».

Спустя несколько лет, в 1947 году, Гиббс получил грустное письмо от Коли. Сын доктора Деревенко, живший в то время в Австрии, просил его помочь найти в Англии работу. Николай также просил Гиббса помолиться за «несчастного человека, чувствовавшего себя потерянным в чужой стране».

Через несколько дней Жильяр решил вернуться в Тюмень, в то время как Гиббс захотел обосноваться в Екатеринбурге. Гиббс, вне всяких сомнений, предпочитал одиночество обществу Жильяра и остальных членов свиты. Возможно, ему казалось, что, если он останется в Екатеринбурге, он будет ближе к Царской Семье.

В течение последующих нескольких месяцев Гиббс снова и снова приходил в Дом особого назначения. Он заставлял себя спускаться в подвал, откуда не выходил часами, ведя собственное тщательное расследование. Гиббс обнаружил в стенах отверстия от пуль и штыков. Он сфотографировал все найденные отверстия и составил подробные описания. В этих записях он также никак не выдавал своих чувств. Впоследствии, когда стали известны обстоятельства расстрела, Гиббс с горечью вспоминал слова одного из очевидцев: «Было так много крови, что им пришлось взять метлу».

Беспокойство англичанина за судьбу Царской Семьи возросло, когда его разыскал Терентий Чемодуров, служивший у Императора лакеем. Чемодуров жил вместе с Царской Семьей в Доме особого назначения, затем заболел, и его перевели в тюремную больницу. Он умер год спустя. Гиббс, вспоминая о разговорах с ним, писал:

«Судя по его рассказам, когда Царская Семья праздновала Пасху, комиссар, не спрашивая разрешения, отрéзал себе от их пасхального кулича несколько больших кусков. Чемодуров также говорил, что члены семьи подвергались грубому обращению, однако мне было трудно понять его, поскольку он немного бредил».

Всего полтора года назад Гиббс служил при русском Императорском дворе, занимая престижнейшую должность домашнего учителя Царских детей. Во время и после революции ему пришлось стать участником стремительно разворачивавшихся событий. Теперь же в его жизни наступило странное затишье. Он находился в Сибири, в полном одиночестве, без работы, не зная, что ему делать дальше. Ему приходилось браться за все уроки, которые удавалось найти. В письме тете Кейт Гиббс с холодной иронией писал, что примирился с необходимостью «обучать самых невежественных» жителей Екатеринбурга.

К наступлению октября Гиббс почти оставил надежду на то, что членам Царской Семьи удалось избежать смерти. «Есть небольшая вероятность того, что они живы, тем не менее, я опасаюсь самого худшего», — писал он. В ноябре Гиббс регулярно посещал британского консула Томаса Престона в надежде получить какие-нибудь точные сведения.

Благодаря содействию Престона британский Верховный комиссар сэр Чарльз Элиот предложил Гиббсу достойную должность, и с января 1919 года он стал работать секретарем при штабе Омска «за 25 фунтов в месяц, включая питание и проживание». Однако поначалу Гиббс жил в купе поезда сэра Элиота. Ввиду того что границы территорий, занятых красными и белыми войсками, постоянно смещались, военачальникам, вынужденным перемещаться на дальние расстояния, было удобнее жить в поездах. Гордостью этого поезда были просторный вагон-ресторан с обеденным столом и купе вагона-салона.

В этот период в жизни Гиббса появилась некоторая стабильность. Изнывавший в Тюмени Жильяр докучал Гиббсу вопросами о Царской Семье: «Все с нетерпением ожидают новостей… Вы не получили мое последнее письмо?» — спрашивал он англичанина. Гиббс написал ему ответ, однако в письме в основном шла речь не о Царской Семье, а о баронессе Буксгевден. Ранее он дал ей взаймы 1300 рублей, однако г-жа Буксгевден утверждала, что ничего об этом не помнит. Поскольку Жильяр в свое время присутствовал при их разговоре, Гиббс обратился к нему за помощью. По мнению Гиббса, ошибка баронессы была очевидна: «Я всегда знал о ее скупости, — с раздражением писал он, — но никогда не думал, что она может зайти так далеко».

Время от времени Гиббса посещали грустные мысли, он также беспокоился о своем здоровье, однако совершенно не опасался за собственную безопасность. Недооценивал ли он серьезность своего положения или демонстрировал свойственное ему упрямое бесстрашие? Он выразил удивление, узнав, что в конце 1918 года Томас Престон получил телеграмму из Министерства иностранных дел Великобритании, в которой консула просили подтвердить, жив Гиббс или нет. «Теперь стало понятно, что все мы были на волосок от смерти», — заметил Гиббс. 21 января 1919 года у министерства наконец появилась возможность сообщить дяде Гиббса утешительные сведения о получении следующей телеграммы: «Мистер Гиббс находится в Екатеринбурге в добром здравии».

В письмах Гиббса, относившихся к началу 1919 года, серьезность сочеталась с неуместным легкомыслием. В январе он написал в Тобольск Клавдии Михайловне Битнер, которая также была учительницей царских детей. О судьбе Царской Семьи Гиббс писал очень деликатно: «Мне сказали, что нет почти никаких сомнений в том, какая судьба постигла дорогих нам людей, но, в то же время, нет прямых доказательств, подтверждающих это».

Далее Гиббс перешел к другим вопросам: «Вы помните то красивое распятие, которое Денисов вырезал для меня по Вашей просьбе? Могу ли я просить Вас заказать для меня еще одно? Мне бы также хотелось иметь гребень, похожий на тот, который он сделал для Анны Степановны [Демидова, служанка, расстрелянная вместе с Царской Семьей]. Он делает очень красивые гребни, у других мастеров были очень плохие».

Гиббс принял решение, которое было несколько поспешным: он отправил дяде Уиллу фотографии членов Царской Семьи, с тем чтобы при случае продать снимки какому-нибудь изданию. Из сопроводительного письма становится ясно, что Гиббса очень заботил вопрос сохранения авторских прав. Он писал: «Эти фотографии можно было бы опубликовать в одном из лучших изданий, которые обычно освещают подобные темы… Я подумал, что мог бы прочитать лекцию или написать небольшую книгу». Подобные предложения шли вразрез с его критикой мемуаров Жильяра. Гиббс, однако, понимал, что с точки зрения морали его поступок небезупречен: «Когда в России произошла революция, я лишился очень многого, поэтому считаю, что не должен отметать ни одну из имеющихся у меня возможностей заработать себе на жизнь, хотя это все равно что продавать фамильные ценности», — писал он в свое оправдание.

Невзирая на то что к весне 1919 года Гиббс, вероятно, примирился с мыслью о гибели Царской Семьи, в глубине души он мог по-прежнему питать надежду на то, что кому-то из них или же им всем удалось спастись. Надежды Гиббса рухнули, когда Николай Соколов, руководивший официальным расследованием, обнаружил улики, указывающие на место захоронения. Соколов прислал за Гиббсом, чтобы англичанин помог в опознании вещей и тел убитых, поднятых со дна шахты в урочище «Четыре Брата»[385]. «Все, кто участвовал в расследовании и опознании останков, должны были отбросить всякую надежду, что кому-то из Царской Семьи удалось выжить», — писал Гиббс впоследствии.

Вначале тела членов Царской Семьи и слуг были сброшены в шахту. Неподалеку от места захоронения, в грязи под опавшими листьями, лежали различные предметы, в том числе вставная челюсть доктора Боткина. Во время первого расследования следователей сбило с толку огромное количество яичной скорлупы, валявшейся рядом с тем местом. Оказалось, что за день до расстрела солдаты попросили монахинь, доставлявших еду, принести пятьдесят яиц. Яйца отдали царскому повару Харитонову, который послушно их сварил. Повара расстреляли вместе с Царской Семьей, а вареными яйцами убийцы завтракали возле двух[386] погребальных костров.

В ходе дальнейших расследований стало известно, что тела девяти человек были подняты со дна шахты рудника «Ганина Яма» и похоронены в неглубокой могиле, где их впоследствии и обнаружили. Останки двух членов Царской Семьи — предположительно Цесаревича Алексея и Великой Княжны Анастасии — до сих пор не найдены[387].

Гиббс наблюдал за тем, как останки[388] и различные мелкие предметы выкладывают на брезент. Горе англичанина было так велико, что обычная сдержанность изменила ему, и он дал выход эмоциям: «Разумеется, я помогал по мере сил, но мне было больно смотреть на эти предметы, которые ничего не значили для присутствующих, но были так дороги мне». Среди всего прочего там были ногти, кусочек жестяной фольги и медные монеты, владельца которых так и не удалось бы установить, если бы Гиббс не напомнил Соколову о том, что Алексей любил собирать всякую всячину.

В письме тете Кейт от 21 июля 1919 года Гиббс рассказывал о том, как он опознал собачку Анастасии Джимми породы кавалер-кинг-чарльз-спаниель, подаренную Великой Княжне Анной Вырубовой. Пес Джой, принадлежавший Алексею, выжил, но, как полагали, ослеп из-за перенесенного им потрясения[389]. Среди человеческих останков был фрагмент пальца, оторванного от второго сустава. В сдержанном описании Гиббса не было и намека на ужас и отвращение, которое он наверняка испытывал:

«Когда я увидел заспиртованный палец, мне показалось, что это палец доктора Боткина. Однако его, должно быть, раздуло, поскольку медицинские эксперты заявили, что это средний палец немолодой женщины. Они полагают, что это палец Императрицы».

Позднее, опровергая в письме заявления одной из лжецаревен, Гиббс писал, что во время расследования видел шесть корсетов: «Четыре корсета больших размеров, очевидно, принадлежали Императрице, двум старшим Великим Княжнам и верной служанке Демидовой. Два корсета поменьше могли принадлежать только Великим Княжнам Марии и Анастасии». Сохранилась фотография Гиббса, стоящего у шахты. На фотографии видно, как корреспондент газеты «Таймс» Роберт Уилтон, нагнувшись, заглядывает в шахту. Гиббс, одетый в пальто, аккуратно перехваченное поясом, стоит, выпрямившись, несколько поодаль.

Во время судебных разбирательств в июле 1919 года Уилтон отмечал, что Гиббс говорил совершенно бесстрастно. Гиббс, вероятно, гордился, что его природная невозмутимость одержала верх над душевной болью. Свидетельские показания охранников он прокомментировал следующим образом:

«В эту страшную трагическую минуту Императрица и Великая Княжна Татьяна Николаевна, должно быть, начали молиться и опустились на колени. Их примеру последовали остальные члены Царской Семьи и слуги. Показания Якимова, в которых говорится, что Демидова [служанка] „бегала по комнате, закрываясь подушкой“, звучат очень правдиво. Описанная им сцена представляется так живо, что ему невозможно не верить. Демидова была высокой, хорошо сложенной женщиной… которая, однако, обладала робким нравом и не переносила ужасов страдания».

В письме тете Кейт Гиббс кратко упомянул о панихиде, которую отслужили в храме Екатеринбурга в день памяти жертв расстрела: «Семнадцатого числа этого месяца мы присутствовали на панихиде в местном храме. Было очень печально».

В июле 1919 года Екатеринбург снова был захвачен войсками Красной армии, и Соколову пришлось прекратить расследование. Он поместил останки Царской Семьи, найденные в урочище «Четыре Брата», в дорожный сундучок Царицы. Этот сундучок некоторое время хранился в британском консульстве в Харбине (Китай). Затем за сохранность сундучка отвечал сам Гиббс. (Из записей Гиббса следует, что дорожный сундучок некоторое время находился у него.) В 1920 году Соколов написал Гиббсу письмо, в котором, называя его «дорогим Сиднеем Ивановичем», просил британское правительство распорядиться, чтобы саквояж охранялся с особой тщательностью. Однако британское правительство отказалось принять данные меры предосторожности, и тогда сундучок был передан главе французской военной миссии.

В течение всего 1919 года Гиббс с нетерпением ожидал возвращения на родину. В феврале, находясь в представительстве Верховного комиссара во Владивостоке, Гиббс отправил сестре тоскливое письмо: «Не знаю, когда наконец окажусь дома… Большинство чиновников в скором времени уезжают. Я измучен Бог знает, до какой степени, что уже не могу об этом говорить». В следующем письме он сообщал о возможности вернуться в Англию, объехав вокруг света: «В обычной ситуации это было бы очень неплохо, но в наше время вряд ли кому-то хочется развлекаться подобным образом».

Затем Гиббс не получал писем из Англии целых полгода. Когда в мае ему наконец доставили письмо от сестры, он боялся распечатывать его. «Слава Богу, у вас все хорошо», — писал он в ответ. В том же письме можно найти свидетельство того, что Гиббс, дожив до сорока трех лет, так и не научился получать удовольствие от традиционных развлечений: «Верховный комиссар завтра дает бал. Я терпеть не могу подобные мероприятия, и завтрашний вечер не принесет мне никакой радости».

Когда служба действующего представительства Верховного комиссара в Сибири закончилась, Гиббс отправился в Пекин, где стал работать секретарем в британском посольстве. Очевидно, в это время он всерьез раздумывал над тем, чтобы поступить на дипломатическую службу. Еще в ноябре 1919 года он написал письмо сэру Чарльзу Элиоту с просьбой дать ему рекомендации на пост консула. Однако Гиббсу пришлось проработать в Пекине совсем недолго, когда в его судьбе снова наметился поворот.

Сэр Чарльз Элиот предложил ему должность в Китайской морской таможне в Харбине. Это было не то престижное место, которое рассчитывал получить Гиббс. По словам одного из родственников, ему придется стать «помощником помощника». Однако Гиббсу понравилось это предложение. В Харбине ему суждено было провести двадцать лет жизни. В письме к тете Кейт Гиббс описывал свои первые яркие впечатления: «Китайцы повсюду, они больше похожи на муравьев, чем на людей. Но они так веселы и остроумны, так улыбчивы и приветливы, настолько понятливы и любознательны, что если ты остановился, то они сразу же тебя окружают и как бы тебя обволакивают, от чего по спине даже бегают мурашки». Гиббс обнаружил, что китайцы боятся фотокамеры. Как только он доставал ее, они со смехом разбегались в разные стороны.

В 1922 году в одном из русских магазинов Харбина Гиббс повстречал шестнадцатилетнего Георгия Павельева, который впоследствии стал его приемным сыном. Юноша работал в этом магазине, продавал вещи разорившихся белых русских. Георгий обратился к Гиббсу с просьбой дать ему работу в таможне. Через американского консула Гиббсу удалось найти Георгию место у американского скупщика необработанной пушнины.

Георгий родился в Москве в семье белого гражданского инженера. Маленьким мальчиком родители привезли его в Шанхай и определили там в школу-пансион. После революции Георгий потерял связь с ними. Он предпринял попытку вернуться в Россию, но, став свидетелем страшных зверств, бежал обратно за границу. Георгий клялся, что видел, как казаки бросали живых людей в работающие двигатели.

Георгий и Гиббс стали очень близки. Гиббс, всю свою жизнь стремившийся жить в одиночестве, пригласил Георгия в свой плавучий дом. Постепенно Гиббс полюбил Георгия. Нет никаких свидетельств того, что это была привязанность сексуального характера. Георгий, испытывавший к своему приемному отцу чувство глубокой благодарности, никогда не демонстрировал гомосексуальных наклонностей. Он дважды был женат, имел двух сыновей и, судя по отзывам последних, проявлял большой интерес к женскому полу.

Вполне возможно, Гиббс никогда не задумывался о природе своей привязанности. Вероятно, его ориентация оставалась загадкой и для него самого. В дневнике сновидений Гиббса можно найти интригующее описание сна. В нем Гиббс видел себя, мисс Кейд, маленького мальчика Николая и большого паука. Эту запись англичанин никак не прокомментировал:

«Я лежал в кровати, мисс Кейд была далеко от меня, а рядом со мной лежал Николай… Вдруг я услышал, как что-то ползет вверх, и увидел большого паука, который поднимался по стене за изголовьем кровати. Потом он пополз между мной и Николаем».

Два года спустя Гиббс официально усыновил Георгия. Причина, по которой Гиббс из всех сирот Маньчжурии выбрал именно его, навсегда останется тайной. Старший сын Георгия Чарльз Гиббс-Павельев полагал, что причиной мог стать жизнерадостный нрав его отца.

Настоящим родителям Георгия все же удалось бежать из России, и в 1934 году они прибыли в Харбин. Однако к тому времени двадцативосьмилетний Георгий уже обосновался в Англии. К несчастью, родители Георгия умерли через три месяца после приезда, так и не повидавшись с сыном.

* * *

Должность таможенного чиновника, к сожалению, не отвечала запросам Гиббса. Он чувствовал, что находится в духовной и эмоциональной изоляции. Ему приходилось часто бывать в зоне боевых действий в Маньчжурии. Во время одной из таких вылазок он заблудился в снежном буране, и ему пришлось есть мороженые манго, которые он отогрел.

В письмах Жильяру, относившихся ко второй половине 1920-х годов, Гиббс говорил, что ощущает огромную потребность в отдыхе. Он очень художественно описывал начало своей болезни: «Во время поездки в Китай я заболел, это произошло не вдруг, а постепенно — так, как продавливается старая мебель».

Забыв давние разногласия, Жильяр и его жена Александра Теглева[390], некогда няня царских детей, настойчиво приглашали Гиббса погостить в их доме в Лозанне. Он согласился приехать при условии, что о его визите никто не узнает. Вероятно, это был скрытый намек на ту насыщенную общественную жизнь, которую вел Жильяр после издания своих мемуаров. Казалось, встреча прошла удачно. Впоследствии швейцарец писал, что, за исключением седины, Гиббс почти не изменился внешне. Далее он добавлял, что это большая удача для Гиббса, если принять во внимание все пережитые им потрясения.

Однако приблизительно в это время Гиббс тяжело заболел и едва не умер. Взяв отпуск, он отправился в Англию, но по прибытии на Филиппины слег из-за жестокой боли, вызванной камнями в желчном пузыре, и последующей инфекции. Гиббс телеграфировал Георгию, который в это время находился в Австралии на овцеводческой ферме (Георгий переехал в Англию только в 1931 году), и тот немедленно приехал. Всю оставшуюся жизнь Гиббс твердо верил, что Георгий его спас.

Тяжелая болезнь и затянувшийся на три месяца период выздоровления стали поворотным пунктом в жизни Гиббса. Вынужденное бездействие оставляло много времени на размышления, и он в итоге принял несколько важных решений касательно своей духовной жизни. Гиббс решил, что вначале ему нужно обрести внутренний покой, а затем сделать жизнь общественную отражением жизни духовной, т. е. принять сан. Изначально Гиббс хотел стать священником Англиканской Церкви. Вернувшись наконец в Англию, он написал Анне Вырубовой письмо, в котором сообщал, что ему больше не нравится жить в Китае. Он говорил, что хотел бы остаться на родине навсегда:

«Я начал готовиться к принятию сана и частично прослушал необходимый курс при колледже Св. Стефана в Оксфордском университете. Тем не менее в моем возрасте учиться с должным усердием уже не так просто, а я в настоящее время не обладаю ни влиянием, ни связями, которые могли бы облегчить мой тернистый путь».

Однако в 1934 году Гиббс принял решение стать священником Русской Православной Церкви. Он принял крещение в Харбине, и вскоре после этого его рукоположили. Причина, по которой он вновь передумал становиться англиканским священником, остается невыясненной. Гиббс, впрочем, был чрезвычайно впечатлен непоколебимой верой Царской Семьи, поэтому для него единственно возможным было принять их религию.

В начале своего служения Гиббс в честь Цесаревича принял имя Алексей. В письме к Уинифред он описывал свои чувства во время крещения. По его словам, «человек словно возвращается домой после долгих странствий». Несколько лет спустя племянница Гиббса вспоминала, что две сестры Гиббса вышли замуж за англиканских священников, и обе были потрясены его решением.

15 декабря 1934 года Гиббс был пострижен в монахи, 19 декабря он стал дьяконом, а 23-го — священником. Он принял имя отец Николай (в память об Императоре). На церемонии рукоположения присутствовало много русских. Это были те, кто после революции лишились всего и покинули Россию. Некоторые открыто вытирали слезы. «В церкви все плакали… Мне стало плохо», — признавался отец Николай Уинифред.

В письме к своей крестной матери Елизавете Николаевне отец Николай говорил о том, с каким сожалением он расстался с именем Алексей: «Я всегда любил и люблю дорогого Святого Алексея. У нас с ним была духовная связь, и он был дорог мне больше остальных, но его с нами больше нет». В преклонном возрасте отец Николай говорил своему другу Дэвиду Битти, что вдали от Цесаревича он всегда грустил.

Отец Николай переехал из гостиницы «Ориентал Отель» в дом милосердия. Его обычный день проходил за следующими занятиями: литургии, уроки в одной из средних школ, курсы богословия. Кроме того, он изучал славянские языки и занимался с преподавателем индивидуально четыре раза в неделю. Неудивительно, что с этих пор он стал значительно чаще затрагивать в письмах вопросы религии. Настал момент, когда отцу Николаю, по всей видимости, следовало безотлагательно вернуться в Англию, поскольку власти грозились выслать Георгия из страны. К тому времени отец Николай уже успел обустроить своего воспитанника на плодоводческой ферме в Стаурмауте (графство Кент). «…Если мое желание угодно Богу, Он защитит Георгия в этих трудных для него обстоятельствах, если же не угодно, пусть все разрешится сейчас, так будет лучше», — писал отец Николай.

В марте 1935 года отец Николай стал игуменом. Священный Синод отмечал, что он единственный в истории [Великобритании — Прим. ред.] православный игумен. Он немедленно сообщил эту новость Елизавете Николаевне. Будучи очень взволнованным, он позабыл о своем намерении смиряться. Отец Николай набросал черновик письма:

«Вы, [„вероятно“ приписано сверху карандашом] уже прочли в газетах, что архиепископ Антоний возвел меня [„недостойного“ приписано карандашом] в сан игумена… Я обошел весь Харбин в поисках подходящего нагрудного креста и с величайшим трудом наконец нашел тот, который мне понравился».

* * *

Некоторое время отец Николай полагал, что его обязанность состоит в том, чтобы учредить в Англии православно-англиканскую организацию. Отец Николай писал об этом графу Михаилу Николаевичу Граббе[391]: «В течение долгого времени я всерьез надеялся, что Англиканская Церковь сможет мирно сосуществовать рядом со Святой Православной Церковью». Отец Николай мечтал претворить в жизнь свой нереальный план, частью которого было превратить ферму Георгия в монастырь.

В 1937 году отец Николай наконец возвратился в Англию. Семья, разумеется, с радостью приняла его, хотя она до сих пор не могла смириться с усыновлением Георгия. «Все считали это странным», — говорила племянница Гиббса. На тот момент Георгий уже вполне успешно выращивал крыжовник, яблоки и персики, а также занимался разведением домашней птицы. Георгий разместил в местной газете объявление о том, что приглашает на работу специалиста по разведению и содержанию домашней птицы. Женщина по имени Дорис, получившая эту работу, впоследствии стала его женой. Пара поженилась в 1939 году. Отец Николай согласился обвенчать их, однако в день свадьбы неожиданно передумал. Сын Георгия Чарльз высказывает предположение, что священник до последнего момента ничего не знал о том, что невеста уже была замужем и находилась в разводе. У супругов родилось двое сыновей, Чарльз и Эндрю.

Самыми яркими воспоминаниями Чарльза об отце Николае, или «о. Н.», которым он был для мальчиков, были семейные воскресные обеды, которые проходили в страшно стесненной обстановке: «Радио выключали, а нам говорили, чтобы мы вели себя прилично». Младший брат Чарльза Эндрю вспоминает новые подробности: «Атмосфера была наэлектризована». Эндрю вспоминает, что, когда ему было восемь лет, отец Николай спросил его, что он читает. «Когда я назвал Энид Мэри Блайтон[392], — говорит Эндрю, — он отвечал: „Ты должен читать Вальтера Скотта“».

Чарльз, однако, помнит, что их приемный дедушка читал в Рождество приключенческие романы о Бигллсе [майор Джеймс Бигглсуорт] У. Э. Джонса[393]. Эндрю в свою очередь вспоминает, что отец Николай всегда собирал сладости для мальчиков. На свои дни рождения каждый из них получал запас конфет, которого хватало на полгода. Братья говорили, что когда они в детстве шли по улице с отцом Николаем, облаченном в рясу, оба испытывали гордость, к которой, однако, примешивалось смущение.

Теперь отец Николай носил длинные седые волосы и бороду. Несмотря на то что отцу Николаю никогда не удавалось полностью справиться со своим характером, с годами он приобрел обаяние. На поздних фотографиях глаза отца Николая излучают спокойную теплоту, его безупречно гладкую кожу испещрили морщинки, и выражение лица стало добрее. Он широко улыбается, обнажив крупные зубы, частично скрытые под пышными усами. Таня Джойс, дочь Георгия Каткова, вспоминает, что в Оксфорде дети в шутку называли отца Николая «Дедом Морозом». Сейчас Эндрю, посмеиваясь, вспоминает, как в то время выглядел отец Николай: «Он был похож на дедушку графа Дракулы».

К несчастью, супруга Георгия почувствовала, что отец Николай слишком часто вмешивается в их семейную жизнь. Отношения в семье стали особенно натянутыми, когда отец Николай вновь попытался претворить в жизнь свой план по основанию монастыря. Таким образом, когда он переехал с сеновала в отшельническую хижину, где он только спал и молился, это не встретило никаких возражений. Впрочем, через некоторое время отец Николай решил превратить гостиную в домашнюю часовню, настаивая на проведении ежедневных богослужений.

В течение нескольких месяцев обстановка в семье была очень напряженной. В результате, отцу Николаю пришлось оставить мечту о монастыре, однако он продолжал живо интересоваться делами на ферме. В 1963 году супруги развелись. Несмотря на то что это произошло через полгода после смерти отца Николая, его имя не раз упоминалось в зале суда. После завершения слушаний судья Лейн вынесла постановление о разводе, вступающее в силу после определенного срока, заметив при этом: «Отец Николай, скорее всего, знал, что его вмешательство явилось причиной многих семейных неурядиц. Такой вывод напрашивается сам собой». Младший сын супругов Эндрю смутно помнит развод родителей: «Думаю, временами мама чувствовала, что папа больше внимания уделяет отцу Николаю, чем ей. Создавалось такое впечатление, что если у отца Николая что-нибудь случится, папа прибежит к нему за пять секунд».

Когда началась Вторая мировая война, отец Николай был определен в приходскую церковь Св. Филиппа на Бэкингем-палас-роуд. Однако как только немцы начали бомбить Лондон, отец Николай отправился в Оксфорд, где он организовал приход в часовне Св. Варфоломея, находившейся в некотором отдалении от Коули-роуд. Ему удалось привлечь постоянных прихожан, и этот период жизни призван был стать для него плодотворным и счастливым.

Храм св. Варфоломея, где служил архимандрит Николай (Гиббс) с февраля 1941 г. по июнь 1949 г. Англия, Оксфорд (фото 2013 г.)

Однако его дневниковые записи того времени нельзя назвать радужными: «15-е ноября 1943 года: Квасили капусту… 20-е августа 1944 года: Весь день провел дома. Погода неважная». Однако эти записи менее мрачные, чем послевоенные, датированные 1949 годом: «11-е февраля: Труба в туалете снова засорилась… 4-е августа: Чувствую недомогание… 5-е августа: Нездоров, но на ногах».

На одном из богослужений в часовне Св. Варфоломея отец Николай увидел среди прихожан красивого пятнадцатилетнего мальчика. Это был Клайв Фиери, впоследствии ставший одним из лучших друзей священника. «Отец Николай подошел ко мне после службы, чтобы познакомиться. Я был польщен его вниманием», — вспоминал Клайв. Мальчик оказался убежденным русофилом, и отцу Николаю вскоре стало ясно, что у них много общего. Они стали регулярно видеться за трапезой у отца Николая, который потчевал гостя овощными супами и капустными пирогами. Год спустя Клайв принял Православие, став в крещении Дмитрием. Одно время он даже снимал комнаты в доме на Марстон-стрит, где жил отец Николай.

Поначалу друзья были неразлучны и производили несколько странное впечатление. Они постоянно курсировали между Оксфордом и Лондоном, где у отца Николая был дом. Дмитрий, взявший фамилию жены и отныне называвшийся Корнхардт, вспоминал, что отец Николай повсюду брал с собой большую черную сумку, в которой лежали домашние туфли и пачка газет, собранных на станциях и автобусных остановках.

Отец Николай, несомненно, по-прежнему любил чистоту. Дмитрий с удовольствием вспоминал, что священник часто умывал лицо. Руки отца Николая всегда были ухоженными и чистыми. Он регулярно посещал турецкие бани, расположенные на Грейт-рассел-стрит. В доме отца Николая имелась недостроенная баня, в которой опасно было находиться, в частности, из-за кипятильника, висевшего на стене кабинки.

Невзирая на связывавшую их дружбу, отец Николай временами обращался с Дмитрием очень сурово. Когда Дмитрий отправился служить в военно-морские силы, он больше не мог регулярно бывать на службе. Но когда он оказался около часовни Св. Варфоломея, увидевший его отец Николай сурово сказал: «Все слоняешься вокруг церкви. Проходишь мимо и даже не хочешь зайти внутрь. Такой скупой, что даже времени тебе жалко».

После революции, когда власть в стране захватили большевики, начались многолетние гонения на Русскую Православную Церковь. В начале 1940-х годов Сталин стал проводить политику религиозной терпимости, в результате чего произошел церковный раскол. Иерархи материнской Церкви готовы были устанавливать и поддерживать связи с Советским Союзом. Позиция же Русской Православной Церкви Заграницей оставалась непримиримо антисоветской. В 1945 году отец Николай поклялся в верности материнской Церкви. Наряду с другими высшими служителями церкви он считал правильным, что Русская Православная Церковь действует под покровительством правительства Москвы[394].

Позиция, занятая отцом Николаем, посеяла раздор в его приходе: монархисты смотрели на него как на предателя. Среди высших иерархов Православной Церкви, тесно связанных с правительством, ходили слухи, что отец Николай присягнул в верности большевикам за начисленное ему за это пособие. По свидетельствам Дмитрия и Чарльза, отец Николай действительно получал посылки из Советского Союза. Однако в них были только календари, печенье и икра в голубых консервных банках.

Спустя три года отцу Николаю пришлось покинуть часовню Св. Варфоломея. Он купил три коттеджа с террасами и большое соседнее здание на Марстон-стрит. В этом просторном здании он устроил часовню, которая стала в некотором роде местом поклонения Царской Семье. На потолке висела та самая люстра, которую он забрал из комнаты Великих Княжон в Доме особого назначения. По стенам отец Николай развесил иконы, которые он извлек из печей и мусорных корзин после расстрела Царской Семьи. Рядом с алтарем он поставил пару валенок последнего русского Императора.

* * *

К концу 1940-х годов растущий приход отца Николая пополнился выдающимся историком Георгием Катковым. Дочь Каткова Таня Джойс бережно хранит фотографию отца Николая, или «Фаффи», как его называли в семье Катковых. Фотографию Таня Джойс повесила в гостиной своего дома в Хеддингтоне. «После войны мой отец вывозил русских из лагерей для интернированных лиц. Все были искалечены, на некоторых было жутко смотреть. Этого зрелище не выдерживали даже взрослые. Отец Николай был одним из немногих, кто не боялся», — вспоминает Таня.

Отец Николай действительно был очень смелым человеком, однако ему так и не удалось научиться оказывать умиротворяющее воздействие. Таня и Чарльз говорили о неловкости, которую они оба ощутили, впервые придя к нему на исповедь. «Отец Николай не знал, как помочь одиннадцатилетнему ребенку справиться со смущением, — с грустью вспоминает Таня и добавляет — Бедный отец Николай! В тот момент нам обоим было ужасно неловко».

Чарльз говорил, что одна из немногих женщин, к которым отец Николай испытывал уважение, была преподаватель Оксфордского университета, профессор Елизавета Кутайсова. Ее имя неожиданно появляется в его дневниковых записях в начале 1940-х годов.

Сейчас Елизавете Кутайсовой девяносто лет, и она доживает свой век в доме престарелых. Но несмотря на это, профессору Кутайсовой удалось сохранить свойственную ей остроту мысли, всегда восхищавшую отца Николая. В беседе со мной она выражала свое мнение по тому или иному вопросу четко и обстоятельно. Елизавета Кутайсова говорила, что была впечатлена преданностью отца Николая семье Романовых и его отважным решением последовать за ними в ссылку. Однако она считала, что у него не было призвания к церковному служению: «Отец Николай последовал за Царской Семьей из-за своей преданности ей. Но если человек желает стать священником, он должен полагаться не на себя, а на волю Божью».

Дело было также в том, что Елизавета Кутайсова сочла характер отца Николая неподходящим для духовного лица. По мнению очевидцев, литургии на Марстон-стрит он служил весьма странным образом. Он также не трудился снимать некоторые бесцеремонные записки, которые прикалывали к его двери: «Убирайся обратно в Кент. И чтобы никакой литургии в это воскресенье».

Протоиерею Михаилу Всеволодовичу Фортунато довелось присутствовать на одной из литургий, которую служил отец Николай. Литургия подходила к концу, отец Николай вынес чашу со Святыми Дарами и начал причащать прихожан. Протоиерей вспоминал: «Мы подошли и увидели, что чаша уже опустела. Отец Николай не ожидал увидеть нас, и ему пришлось извиниться. Я был… в общем… весьма удивлен». В другой раз отцу Николаю показалось, что от его икон будто бы стало исходить чудесное свечение. «Такого чуда не происходило со дня начала гонений Царской Семьи!» — объявил отец Николай. Чудо, однако, состояло в том, что пожилая прихожанка протерла стекла на окладе икон слишком большим количеством чистящего средства.

Епископ Диоклийский Каллист (Уэр)[395], видный церковный деятель, возглавлявший греческий православный приход в Оксфорде, также поделился воспоминаниями об отце Николае. «Он [отец Николай] был котом, который гулял сам по себе», — заметил владыка с доброй улыбкой.

По мнению епископа Диоклийского, русская диаспора в Оксфорде уважала отца Николая, впрочем, не всегда принимая его всерьез: «Людям было не совсем понятно, как к нему относиться». Однажды епископ увидел фотографию отца Николая на первой странице еженедельной газеты Англиканской Церкви «Черч таймс». Отец Николай служил литургию, приуроченную к сбору средств для русских беженцев, прибывавших в Англию после окончания Второй мировой войны. «В газете была напечатана фотография отца Николая, печального и одухотворенного. Подпись под ней гласила: „Беженец вдали от своей родной земли с грустью вспоминает о минувших счастливых днях…“». «Автором подписи был уроженец графства Йоркшир», — добавляет епископ Каллист, глаза которого горят весельем. Епископ допускает, что отца Николая шутка также могла развеселить.

В 1952 году отец Николай взял в свою часовню алтарника. Им стал Василий Кривошеин[396], сын министра сельского хозяйства в правительстве Столыпина. Столыпин, убитый в 1911 году, был великим реформатором царской России. Василий Кривошеин провел 25 лет в монастыре на Горе Афон и был арестован по приказу греческого правительства. В тюрьме ему отсекли два пальца, которые православные люди обычно складывают для крестного знамения. Впоследствии отец Николай помог Василию бежать в Англию.

Благодаря протекции отца Николая спустя два года после его приезда в Англию Василия рукоположили, и отец Николай дал ему место священника в своей часовне. Отец Василий оказался очень талантливым. Старая няня профессора Кутайсовой, принимая Святые Дары из рук отца Василия, была растрогана до глубины души: «Вот это священник!» — воскликнула она.

Во второй половине 1950-х годов отец Николай был так истощен, что однажды силы покинули его прямо во время службы. По словам одного из прихожан, отец Николай пытался подняться и продолжать литургию: «Он звал нас: „Я не могу служить дальше — надо продолжить вам“». После этого случая несколько прихожан вошли в состав спешно образованного комитета, который предложил отцу Николаю купить его дом на Марстон-стрит, но он отказался. «На открытом рынке я мог бы получить больше», — жаловался он Дмитрию.

Архимандрит Николай (Гиббс). Англия, Оксфорд, конец 1950-х гг.

(фото из архива Ч. Гиббса)

Прихожане учредили новый комитет, который постановил, что необходимо построить новый храм на Кентербери-роуд. «Мы не хотели присваивать себе то, чего удалось добиться отцу Николаю, — утверждал один из членов предыдущего комитета. — Изначально мы хотели служить литургии на Марстон-стрит только в свободные дни».

Поначалу отец Николай воспринял постройку православной церкви Святой Троицы и Благовещения на Кентербери-роуд как проявление враждебного отношения к себе. Наиболее преданные прихожане встали на его сторону. Вражда между прихожанами двух церквей продолжалась и после его смерти. Некоторые прихожане отца Николая решили не ввязываться в сомнительное предприятие на Кентербери-роуд, предпочитая ходить в одну из лондонских церквей.

В самом начале этого конфликта отец Василий совершил ошибку, посетив собрание, на котором шла речь о новом храме. Отец Николай был в ярости. «Он был уязвлен и разочарован, — рассказывает об этом случае Дмитрий. — Он считал, что его предали». Сразу после этого отец Николай выставил отца Василия из дома, прямо на пороге отдав ему все его вещи.

У Дмитрия также сохранились воспоминания о нескольких крупных скандалах, в которых был замешан отец Николай. В основном они разгорались из-за его близости к семье Романовых. «Однажды я сказал, что Романовых убили по политическим мотивам, — вспоминал Дмитрий. — Отец Николай ответил мне: „Ты пытаешься оправдать убийство. Есть заповедь: не убий. Не похоже, чтобы ты менялся в лучшую сторону. Иногда мне даже кажется, что ты одобряешь действия большевиков“». У друзей зашел ожесточенный спор о смертной казни. «Я сказал: „око за око“, — вспоминал Дмитрий. — А отец Николай резко высказал мне: „Это Ветхий Завет. Люди не очень-то изменились с древних времен“».

Смертная казнь была для отца Николая больным вопросом. В 1953 году он привел Дмитрия помолиться у ворот тюрьмы Уандсворт, где был казнен Дерек Бентли[397]. Так звали девятнадцатилетнего эпилептика, не превосходившего по своему умственному развитию одиннадцатилетнего ребенка. Его казнили за то, что он был косвенно причастен к убийству полицейского. В час казни у ворот тюрьмы стояли пикетчики, высказывавшиеся кто за, кто против смертной казни. Рассказывая об этом, Дмитрий признавался, что был напуган.

«Отец Николай беззвучно молился за душу Дерека. Должно быть, он не молился в полный голос, поскольку считал это игрой на публику. Мы приехали к воротам тюрьмы за десять минут до казни и прождали лишних пятнадцать минут… Казалось, мы ждем здесь уже несколько часов». Когда была повешена Рут Эллис[398], стоявший у ворот отец Николай также молился, но на этот раз в полном одиночестве.

* * *

В 1954 году отец Николай принял важное для себя решение встретиться с Анной Андерсон, выдававшей себя за Великую Княжну Анастасию. Неизвестно, чем руководствовался 78-летний отец Николай, соглашаясь на встречу. Жильяр, в свою очередь, пытался встретиться с Андерсон на протяжении тридцати лет. Вероятно, отец Николай счел, что должен увидеться с ней до своей смерти. Возможно также, что в его душе теплилась надежда, что это действительно могла быть Анастасия. Так или иначе, он согласился приехать в Париж и провести несколько дней в ее обществе.

Слухи о якобы спасшихся членах Царской Семьи ходили по миру, начиная с 1918 года. Отец Николай вспоминал, что подобные материалы появлялись в печати даже до расстрела. Он говорил, что в 1917 году в газете «Дейли график» был опубликован репортаж, в котором сообщалось, что Великая Княжна Татьяна якобы бежала в Америку. Отец Николай заявлял, что в это время видел Татьяну в Тобольске, они сидели в гостиной, Татьяна читала Откровение Иоанна Богослова.

Спустя несколько лет чудесным образом обнаружились все пятеро Царских детей. Кто-то говорил, что видел на улице Лондона самого Императора, уже совершенно седого. По необыкновенно странной случайности лже-Анастасия встретила в Америке лже-Алексея. Предполагаемые родственники по понятной причине были смущены, однако, не подав виду, вели себя соответственно ситуации. За последующие несколько недель они виделись еще три раза, однако, что неудивительно, больше никогда не встречались.

Анну Андерсон, также известную под именем госпожи Чайковской, спасли из канала Берлина в 1920 году. Всю свою оставшуюся жизнь Андерсон утверждала, что она Великая Княжна Анастасия, которую спас один из солдат, участвовавших в расстреле Царской Семьи.

Самую горячую поддержку она нашла у Глеба Боткина, сына доктора Боткина, который уверял, что узнал картинки, которые он рисовал для Анастасии во время ссылки в Сибирь. Глеб оставался ее союзником всю жизнь. В свою книгу он включил ее не особенно удачную фотографию с подписью: «Так выглядит сегодня Великая Княжна».

Впервые увидев Анну Андерсон, швейцарец Жильяр и его жена были убеждены, что перед ними Анастасия. Жена Жильяра, бывшая няня Царских детей, осмотрев ноги Андерсон, заявила, что у нее наблюдается такое же неправильное развитие ступней, что и у Анастасии. Жильяр, в свою очередь, был совершенно убежден, что перед ним Анастасия, и даже переговорил с хирургом о здоровье «Ее Императорского Высочества».

Впоследствии, однако, пелена упала с их глаз. Жильяр даже написал книгу под названием «Лже-Анастасия». Его мнение изменилось до прямо противоположного: он утверждал, что распознал ложь с самого начала. В своих письмах к отцу Николаю, относившихся к 1920-м годам, он беспрерывно твердил о «борьбе с авантюристкой Чайковской». В начале января 1929 года Жильяр написал отцу Николаю о документах, полученных им от немецкой полиции, в которых говорилось, что лже-Анастасия была полькой по фамилии Шанцковска. Шестьдесят пять лет спустя ДНК-тест подтвердил, что ее настоящее имя и в самом деле было Франциска Шанцковска.

В 1928 году отец Николай в одном из писем сдержанно отвергал аргументы в пользу Андерсон: «Как бы ни было тяжело признавать это, я все же полагаю, что нет ни малейшей надежды на то, что Великая Княжна Анастасия жива». Далее отец Николай в более непринужденной манере оспаривал заявление Андерсон о том, что он якобы хромает: «К счастью, я имею в своем распоряжении обе ноги, и моя хромота существует только в воображении госпожи Чайковской».

В своей книге «Я — Анастасия», опубликованной издательством «Пенгуин букс» семь лет спустя после их встречи с отцом Николаем, Анна Андерсон благоразумно не писала о его хромоте. Однако она дважды упомянула о том, что голова «господина Гиббса» была постоянно наклонена. Очевидно, она видела фотографии отца Николая, где он в самом деле довольно неестественно наклонял голову.

Ноябрьским вечером отец Николай подошел к дому, где должна была состояться эта важная встреча. Какие мысли занимали его перед встречей с Андерсон? Думал ли он, что действительно снова увидит Анастасию? Вспоминал ли отец Николай то дождливое утро на вокзале Екатеринбурга, когда он в последний раз видел семнадцатилетнюю Анастасию, идущую к дрожкам с чемоданами в руках?

Начало знакомства было, впрочем, малообещающим. Вошедшему в дом отцу Николаю сказали, что всем домочадцам приходится носить маски, поскольку «Анастасия» нездорова. В конце концов, из-за нехватки масок этот наказ был отменен.

Встречу с предполагаемой Анастасией отец Николай описал подробно, с присущей ему рассудительностью:

«После ужина меня провели в комнату так называемой Великой Княжны Анастасии и ее немецкой подруги. В комнате стояли две односпальные кровати, в которых лежали обе женщины. В течение пяти последующих дней они ни разу не вышли из своей комнаты. Каждый раз, когда я навещал их, они, не вставая, лежали в постелях.

Так называемая Великая Княжна Анастасия недоверчиво смотрела на меня поверх газеты, которую она всегда держала перед лицом так, чтобы были видны только глаза и волосы. Этот прием она использовала при каждой нашей встрече, никогда не давая мне полностью увидеть ее лицо.

Прячась за газетой, она подала мне для пожатия кончики пальцев. Демонстрируемое ею поведение никак не походило на поведение Великой Княжны Анастасии, которую я знал когда-то. И даже принимая во внимание то, что с 1918 года прошло долгих тридцать шесть лет, Великая Княжна Анастасия, с которой я был знаком, не могла бы, я полагаю, хоть сколь-нибудь походить на ту женщину, которая называла себя Великой Княжной.

Я показал ей шесть фотографий, которые принес с собой. Она посмотрела на них и покачала головой, показывая, что они ни о чем ей не говорят. В действительности это были фотографии учителей, обучавших Великую Княжну Анастасию, собачки, с которой она играла, и некоторых комнат, где она жила…

В последний свой визит, когда я пришел попрощаться с мнимой Великой Княжной, мне удалось подойти поближе и взглянуть на нее поверх газеты. Я увидал ее лицо полностью. Лучше всего удалось рассмотреть правое ухо, которое никоим образом не походило на ухо настоящей Великой Княжны Анастасии. У меня были фотографии княжны, на которых очень четко видно правое ухо и его особенную форму… Я весьма доволен тем, что она оказалась самозванкой».

Позднее отец Николай говорил, что просил ее также ответить, какой на ней был костюм, когда она ворвалась в классную комнату наутро после детского бала-маскарада. Она ответила: «Я была коломбиной. Я была шалуньей, не так ли?», что было, разумеется, неверно. У Тани Джойс сохранились воспоминания о том, как отец Николай рассказывал об этом ее отцу. Он говорил: «Эта дама — обманщица, и я смог разоблачить ее». Любимой присказкой отца Николая было: «Она такая же Анастасия, как я китаец».

* * *

В период с 1955 по 1957 год отец Николай сдавал комнаты в своем доме на Роберт-стрит Николасу Гарленду[399], в будущем автору политических карикатур, печатавшихся в газете «Дейли телеграф». В то время Гарленд был студентом-художником. Личность отца Николая захватила и покорила его воображение. Он любил священника. И хотя отец Николай, как и прежде, иногда затевал ссоры, с возрастом он стал искать дружеского общения, что отличало его от Сомса Форсайта. По словам Гарленда, сходство священника с Мерлином поразило его ничуть не меньше манеры отца Николая выбирать постояльцев: «Он попросил нас показать свои руки. Потом он некоторое время держал их, пристально разглядывая ладони. Затем поднимал глаза и говорил: „Ну что ж, а теперь можете войти“».

Отец Николай жил в подвальной комнате, похожей на келью, где была только кровать, печка и бесчисленные иконы. «Его комната была не больше сундука, — вспоминает другой студент. — Садясь на стул, вы с отцом Николаем оказывались фактически лицом к лицу». Для постояльцев, главным образом студентов Школы изобразительных искусств Слейда[400], отец Николай был ласковым хозяином. Он относился к ним с отеческой теплотой, добродушно не обращая внимания на шум и странные картины на стенах. Не рассердился отец Николай и тогда, когда в столе, которым он дорожил, один из студентов проколупал гвоздем отверстия.

По мнению студентов, Георгий, иногда приезжавший проверить, в порядке ли имущество его приемного отца, отличался гораздо большей строгостью. Отец Николай только лишь потребовал, чтобы студенты не трогали ковры, сказав, что вывез их из России.

В последние годы жизни отец Николай стал вести себя чрезвычайно эксцентрично. То, что он когда-то открыто объявил о своей верности материнской Церкви, не давало ему покоя и могло стать одной из причин его странного поведения. В 1958 году епископ Каллист наблюдал, как отец Николай празднует свои именины в окружении монахинь, принадлежавших Русской Православной Церкви Заграницей. «Действия материнской Церкви, находившейся в тесном сотрудничестве с большевиками, подвергались со стороны монахинь суровой критике, — вспоминал епископ. — Тем не менее отец Николай сидел во главе стола. Его даже попросили благословить еду».

Его земные представления о чистоте и гигиене также претерпели изменения. На кухне в доме на Марстон-стрит постоянно варился овощной суп. Когда вода выкипала, а овощи разваривались, туда просто добавляли новую порцию овощей и доливали воды. Греческого архиепископа, приехавшего в Лондон на встречу с отцом Николаем, так ужаснуло то состояние, в котором содержалась кухня, что владыка отказался даже от чашки чая. «Отец Николай был уязвлен, — вспоминает один из прихожан. — Мне было жаль его».

Часовня была загромождена всяким хламом, сломанными стульями и старыми газетами. Там также стояли два никому не нужных фортепиано, которые отец Николай приобрел по сниженной цене. Однажды, когда священник был в отъезде, четверо прихожан решили навести в часовне порядок. Среди множества бесполезных вещей прихожане обнаружили под столом статуэтку обнаженной женщины. Когда отец Николай вернулся и увидел черные мешки с мусором, составленные напротив часовни, он пришел в ярость. Он не служил литургии несколько недель подряд, и прихожане вынуждены были собираться в гостиной одного из своих товарищей.

Дэвид Битти был одним из последних близких друзей отца Николая. Они познакомились в 1961 году. В то время Битти изучал русский язык в Линкольн-Колледже при Оксфордском университете. Отец Николай произвел на Дэвида огромное впечатление. Впоследствии Битти собирал газеты, содержавшие статьи о священнике, и оставил подробные записи о трех продолжительных встречах с отцом Николаем.

Впервые Битти повстречал отца Николая в саду дома священника, находившегося в районе Бетнал-Грин. Битти только что прибыл из Москвы, где работал переводчиком на Британской торгово-промышленной выставке-ярмарке. В то время отцу Николаю было восемьдесят пять лет. «Он был одет в лохмотья, весьма отдаленно напоминавшие одежду. В руках отец Николай держал огромную потрепанную сумку. Он был похож на доброго гнома из сказки». В воспоминаниях Битти отец Николай предстает практичным человеком, постоянно занятым своей недвижимостью и сдачей ее в наем. И действительно, когда они встретились снова, отец Николай пытался продать два своих коттеджа, поскольку закон запрещал повышать арендную плату. «Он отличался невероятной практичностью. В нем не было ничего таинственного», — вспоминал Битти.

Битти немало развеселили заверения отца Николая в том, что его нерационально оборудованная баня продлевает молодость. Отец Николай говорил:

«Замечал, что делают змеи? Время от времени они сбрасывают кожу. Я делаю то же самое… Дожидаюсь, пока в бане станет очень жарко, раздеваюсь, сижу там и поливаю себя водой. Вскоре с меня слезает старая кожа, и я выхожу помолодевшим».

Более удивительным было то, что отец Николай любил рассказывать Битти о Романовых. Все близкие друзья священника знали о том глубоком почтении, которое отец Николай по-прежнему испытывал к Царской Семье. В одном из своих писем он писал, что самым драгоценным для него было воспоминание о том, как Царская Семья переносила последние страдания: «так кротко», «с такой печалью». На каждой литургии в часовне на Марстон-стрит отец Николай поминал в молитвах Императора, Императрицу, Цесаревича и Великих Княжон. Когда отец Николай служил панихиды по Царской Семье, по его щекам текли слезы. Дмитрий был поражен тем, как быстро отец Николай овладевал собой после подобных проявлений эмоций. «Секунду спустя он уже улыбался», — с восторженным удивлением вспоминает Дмитрий. По словам Дмитрия, у отца Николая однажды наступило эмоциональное истощение, и он упал в алтаре. Трудность состояла в том, что прихожанки не могли войти в алтарь. Дмитрий и Серж Большаков, который также был другом отца Николая, помогли священнику подняться на ноги.

В комнате позади часовни находилась библиотека и кабинет отца Николая. Здесь висели фотографии, привезенные им из Царского Села, Тобольска и Екатеринбурга, и хранились тетради, в которых делали уроки Мария и Анастасия, а также пенал и колокольчик, принадлежавшие Цесаревичу. В бумагах нашлись даже меню, составленные в Тобольске. В последнем из сохранившихся значилось следующее: «Обед: борщ, рябчик [куропатка] с рисом. Ужин: телятина с гарниром и макароны». Впрочем, по словам Дмитрия, отец Николай был не склонен говорить о своих воспоминаниях. Но в последние годы жизни он изменил своим привычкам и стал подолгу рассказывать об этом Битти и студентам-художникам, которым сдавал комнаты. «Его восхищало царившее в Царской Семье согласие. Он никогда не слышал от них ни одного резкого слова. И, что важнее всего, он видел, как вера в Бога поддерживает их моральный дух», — вспоминает Битти.

24 марта 1963 года на восемьдесят седьмом году жизни отец Николай скончался в больнице Св. Панкратия, куда был доставлен с инсультом. Вспыльчивый нрав отца Николая давал о себе знать даже во время его пребывания в больнице: Чарльз Гиббс-Павельев помнит, как ему говорили, что второй удар с его приемным дедушкой случился, когда он затеял ссору с медсестрой. После этого он умер.

За отпеванием в церкви Успения Богородицы на Эннисмор-Гарденс последовала церемония прощания в часовне на Марстон-стрит. Историк Катков был в числе тех, кто нес гроб с телом отца Николая к месту его последнего упокоения на Хедингтонском кладбище. Несколько дней спустя после смерти отца Николая Битти и епископ Каллист, в то время еще известный как Тимоти Уэр, нанесли визит Георгию в доме на Роберт-стрит. Они хотели знать, как Георгий собирается распорядиться личными вещами отца Николая. Георгий провел молодых людей в спальню своего приемного отца. Он указал на висевшую над изголовьем кровати икону, которую отцу Николаю подарила Царская Семья. Георгий рассказал, что за три дня до смерти священника икона потускнела, а потом начала светиться.

«Икона действительно светилась… — вспоминает Битти с едва заметной улыбкой. — Больше ничего не скажу».

В ту минуту Дэвид Битти думал о том, что отец Николай наконец оказался там, куда так стремился. «Отец Николай с нетерпением ожидал того часа, когда наконец снова сможет увидеть Царскую Семью. И я понял, что этот миг настал».

Хотелось бы выразить признательность всем тем, кто помогал мне в написании этой книги:

Чарльзу Гиббсу-Павельеву, который поделился воспоминаниями о своем приемном деде, а также предоставил фотографии, письма и дневниковые записи, привезенные им из Франции, где он в настоящее время проживает.

Его брату Эндрю Гиббсу, беседовавшему со мной по телефону из своего дома в Канаде.

Племяннице Чарльза Сиднея Гиббса Дорин Гиббс, которая предоставила семейные воспоминания об отце Николае.

Дмитрию Корнхардту, одному из ближайших друзей отца Николая, за бесценный материал для этой книги. Дмитрий сопровождал меня в часовню Св. Варфоломея в Оксфорде, а затем мы побывали на могиле отца Николая.

Епископу Диоклийскому Каллисту и Дэвиду Битти, которые в молодости были дружны с отцом Николаем. Они долго беседовали со мной, делясь воспоминаниями и мыслями о священнике.

Доктору Тане Джойс, рассказавшей о том, каким она запомнила отца Николая.

Профессору Елизавете Кутайсовой, со свойственной ей проницательностью поведавшей о деятельности отца Николая как священника.

Джону Стюарту, который дополнил собственные воспоминания об отце Николае воспоминаниями других людей о более ранних годах жизни священника.

Николасу Гарланду, рассказавшему о том времени, когда, будучи студентом, он снимал комнату в доме отца Николая.

Лене Сноу, любезно познакомившей меня с некоторыми людьми из Оксфорда, которые знали отца Николая.

Марине Феннел, которая также оказала мне неоценимую помощь.

Писательнице Кристине Бенаг, автору книги «Англичанин при Царском Дворе: Духовное паломничество Чарльза Сиднея Гиббса», и Стивену Томлинсону, служащему Библиотеки имени Бодлея (Оксфорд), благодаря которым я смогла ознакомиться с упомянутыми в книге письмами.

Зене Диккенсон, сотруднику Фонда Вернера Реймерса, за предоставленную информацию о коллекции Гиббса и помощь в поисках Чарльза Гиббса-Павельева.

Терри Мур, ранее работавшей с Чарльзом, за те многочисленные запросы, которые она делала по моей просьбе.

В заключение я хотела бы поблагодарить моего супруга Крейга и наших дочерей Таллулу и Сайлас за их терпение, а также за то, что они стойко сносили постоянные упоминания об отце Николае, в миру Сиднее Гиббсе, о котором и по сей день часто говорят у нас дома.

Приложение

По свидетельству Френсис Уэлч, сведения о якобы имевшем место надругательстве над Великими Княжнами на пароходе «Русь» во время следования из Тобольска в Тюмень в мае 1918 года приведены из книги американских историков Грэга Кинга и Пенни Вильсон «The Fate of the Romanovs», N. J., 2003 («Судьба Романовых»). На первый взгляд книга поражает изобилием различных источников информации, ссылки на которые американские авторы приводят в своих комментариях. Правда, список литературы и сами комментарии можно увидеть только в американском издании. В русском переводе книги, впервые опубликованном издательством «Эксмо» в 2005 году под названием «Романовы. Судьба Царской династии», почти все комментарии и сноски удалены. Как поясняют переводчики русского издания, «многочисленные примечания, представляющие собой ссылки на давние и практически недоступные в России издания, опущены»[401]. Таким образом, если читатель захочет проверить сведения, которые приводятся в книге Грэга Кинга, ему понадобятся два издания: американское и русское.

На с. 251–253 русского издания авторы рассказывают читателю о событиях, произошедших на пароходе «Русь» во время перевоза Царских детей и прислуги под охраной в Екатеринбург. Вот этот фрагмент из русского издания:

«Когда багаж был перегружен на корабль, члены латышского отряда принялись расхаживать по палубе, „распевая песни и играя на аккордеоне“, вспоминала впоследствии Буксгевден[402]. С каждым часом солдаты становились все более шумными и пьяными; они палили из винтовок в воздух, бросали в реку за борт гранаты или развлекались тем, что расстреливали из пулемета дальние деревья на берегу[403]. Время от времени, как вспоминал Волков, „они принимались палить в птиц, но, сколько ни стреляли, попадали только в воздух“[404]. Беспокоясь о судьбе Алексея, Хохряков зашел к нему в каюту и сказал, чтобы Цесаревич не боялся[405]. Наконец, когда солнце висело совсем низко над горизонтом, над „Русью“ раздался мощный рев пароходного гудка. С пронзительным ревом судно медленно отчалило от причала Тобольска, оставляя позади себя широкую полосу белой пены, раздвигавшей темные воды реки, озаренные пламенем сибирского заката. Это было начало того, что Волков впоследствии назвал „дикой оргией“[406].

Родионов и его банда пьяных солдат переходили из каюты в каюту, выталкивая из них пассажиров, и вскоре все мужчины оказались собранными в нескольких каютах. Затем двери за ними с грохотом захлопнулись и послышались другие, еще более угрожающие звуки: в замочных скважинах заскрежетали ключи, и все двери были заперты снаружи. Буквально в считаные минуты солдатня добилась своего: все мужчины, как вспоминал впоследствии Гиббс, оказались запертыми в этих каютах „так, что они не могли более помешать злобным намерениям красных солдат“[407]. Группы пьяных солдат шатались по палубе. Нагорный не выдержал и подбежал к двери своей каюты, крича: „Какое нахальство! Больной мальчик! Нельзя в уборную выйти!“[408] Женщинам, как вспоминала Буксгевден, было приказано „оставлять на всю ночь открытыми двери в каюты. Поэтому никто не мог раздеться“[409]. Через открытые двери солдаты подглядывали[410] за Великими Княжнами, отказываясь, как узнал позднее Волков, „оставить их в покое“[411].

Беспорядки в ту ночь нарастали с каждым часом. Гиббс, будучи заперт в своей каюте, беспомощно слушал, как он впоследствии рассказывал своему сыну Георгию как пьяные охранники донимали Великих Княжон. „Это было просто отвратительно, что они вытворяли“, — вспоминал бывший учитель. „Ужасные вопли“ царевен, как признавался Гиббс, преследовали его „до конца его дней“[412].

Что же произошло в ту ночь на борту „Руси“, если эти события остались в сознании Гиббса, по словам его сына Георгия, „самым ужасным его воспоминанием“, даже „более кошмарным, чем известие о мученической гибели Царской Семьи“? Ключом к ответу на этот вопрос является рассказ Гиббса, упоминание о том „отвратительном“ происшествии с царевнами, неназванном преступлении, вызвавшем их „ужасные вопли“, которые бывший учитель не мог забыть „до конца его дней“. За далью времени немым свидетелем этой трагедии остается поблекшая фотография, сделанная на следующий день на борту парохода „Русь“. Этот снимок — едва слышный шепот страдания. Это — последняя фотография Ольги и ее брата, причем Цесаревич почти полностью скрыт тенью. Ольга сидит на фоне темных панелей красного дерева, которыми обшиты стены комнаты, большого зеркала, хрустального плафона, свешивающегося с белого потолка. Хотя уже конец мая и день выдался теплый, на царевне длинная темная юбка, белая блузка, застегнутая под самое горло, едва виднеющаяся под темным жакетом, и темная шляпа[413]. В руках она сжимает сумочку, голова обращена к окну, на лице печальное задумчивое выражение[414]. Ее взгляд — остановившийся, испуганный, тревожный — недвусмысленно выражает всю глубину ее отчаяния и безнадежности.

Великие Княжны почти наверняка подверглись насмешкам и издевательствам, а возможно, и испытали домогательства со стороны пьяных латышских охранников; как далеко зашли эти домогательства в тот вечер — судить, разумеется, невозможно. Этот кошмар, как писал Волков, продолжался всю ночь напролет, а замечание баронессы Буксгевден о том, что женщины не могли раздеться, свидетельствует о том, что эти домогательства носили сексуальный характер. Жильяр никак не упоминает о подобного рода инциденте, однако, по свидетельству Волкова и Гиббса, действия солдат были крайне вызывающими. Покров молчания, окутывающий трагические события той ночи, понять не трудно, если вспомнить беззащитное положение Великих Княжон, последовавшее вскоре убийство в Екатеринбурге, решимость всех мемуаристов, так или иначе связанных с Романовыми, изобразить их в качестве средоточия всех моральных достоинств и, разумеется, саму атмосферу времени. Люди, находившиеся на борту корабля, либо были лишены возможности (поскольку были заперты в каютах), либо не желали (из опасения погибнуть на месте от рук большевиков) вмешиваться. Как вспоминала та же Буксгевден, „мы были арестантами и должны были повиноваться“. Это вполне можно считать ключом к пониманию происшедшего в ту ночь: именно стыд и унижение из-за собственной неспособности прийти на помощь беззащитным Великим Княжнам могли стать теми „самыми ужасными воспоминаниями“[415], о которых писал[416] Гиббс».

А вот как эти события выглядят в воспоминаниях очевидцев. Из воспоминаний камердинера Государыни Алексея Андреевича Волкова:

«В 12 часов дня 7 (20) мая подали для наследника экипаж. Все остальные дошли до пристани пешком. Возле пристани стоял пароход „Русь“, на который мы и перешли. Грузили на пароход из губернаторского дома вещи не только Царской Семьи и наши, но и казенную обстановку. Видя это, наследник сказал Родионову:

— Зачем вы берете эти вещи? Они не наши, а чужие.

— Раз нет хозяина, все будет наше, — отвечал тот.

В два часа дня пароход отчалил от пристани и пошел на Тюмень. Во время пути солдаты вели себя крайне недисциплинированно: стреляли с парохода птиц и просто — куда попало. Стреляли не только из ружей, но и из пулеметов. Родионов распорядился закрыть на ночь наследника в каюте вместе с Нагорным. Великих княжон оставил в покое. Нагорный резко противоречил Родионову, спорил с ним.

В Тюмень прибыли 8 (21) мая в 8 часов утра. […] В Екатеринбург приехали поздно, около полуночи. […] Ночь мы провели в вагонах. Было холодно, моросило. Все мы продрогли» (Волков А. А. Около Царской Семьи. Париж, 1928. С. 63).

«Через некоторое время пришел к нам комиссар Хохряков, который раньше у нас не бывал. Как будто бы выходило так, что он должен был перевезти детей и всех остальных в Екатеринбург вместо Яковлева. Я могу только удостоверить, что Хохряков, как и Яковлев, спешил с отъездом, все проверяя болезнь Алексея Николаевича. Незадолго до нашего отъезда появился с отрядом красноармейцев какой-то Родионов. Эти красноармейцы и заменили наших стрелков. Отряд Родионова состоял из русских и латышей. Я не знаю, были ли в нем мадьяры, но латыши были. Я это потому так говорю, что потом, когда мы ехали на пароходе, лакей Трупп признал в одном из красноармейцев своего племянника (имени и фамилии его не знаю), а Трупп был латыш.

Хохряков, как говорили, был матрос. Кто был Родионов, я не могу сказать. Был ли он жандарм, не могу сказать. Не могу точно сказать, похож ли он был на офицера, но вряд ли. Мне он не казался человеком интеллигентным. Я не могу сказать, чтобы он был особенно грубым, но он проявлял настойчивость в своих требованиях. Это действительно было, что он не позволил княжнам закрывать двери их спальни. Я с ним из-за этого повздорил, потому что нельзя так: барышни. А Нагорный с ним вздорил из-за Алексея Николаевича. Может быть, из-за этого мы с Нагорным и пострадали» (Росс Н. Гибель Царской Семьи (допрос Алексея Андреевича Волкова 20–23 августа 1919 г.). Ф/М., 1987. С. 450).

Из воспоминаний личной фрейлины Императрицы Софьи Карловны Буксгевден:

«Я получила разрешение Яковлева присоединиться ко всем придворным, но Родионов не позволил мне жить в доме под предлогом недостатка места, и я присоединилась к остальным только на пароходе „Русь“. Родионов, Хохряков и их солдаты были нашей охраной. Губернаторский и корниловский дома были разграблены ими при отъезде. Забрали все, принадлежавшее и не принадлежавшее Императорской Семье, даже лошадь и повозку, которые одолжил епископ, чтобы отвезти детей на пристань. Все эти вещи, так же как и большую часть личных вещей Императорской Семьи, эти люди поделили в Екатеринбурге как „добычу“ причем я видела, как часть из них была отвезена в Совет. Великим Княжнам не разрешалось закрывать двери своих кают. Охрана была расставлена повсюду, даже в туалетных комнатах, откуда мы с трудом могли ее выпроводить. Когда мы выходили на палубу, солдат сидел на краю нашей скамейки, и мы были обязаны говорить очень громко по-русски, чтобы охрана могла следить за нашим разговором. Погода была прекрасная, так что Цесаревич мог в течение всего дня сидеть на палубе в своем инвалидном кресле. На ночь Родионов запирал Цесаревича в его каюте, к большому негодованию Нагорного, который постоянно вел бурные перебранки с Родионовым. Когда судно отошло от пристани, солдаты по неизвестной причине стали стрелять залпами из своих пулеметов, но Хохряков, который был более благоразумен, чем Родионов, пошел к больному мальчику и сказал, чтобы он не пугался». (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 330).

«Великие Княжны надели простые дорожные платья, и у всех были коротко подстриженные волосы. Они вынуждены были их обрить во время острого приступа кори в революционные дни 1917 года и оставили их короткими, что было удобнее в тех обстоятельствах.

Мы отправились в нашу поездку с сильнейшим предчувствием. Нас повезли на пароходе „Русь“, на котором Императорская Семья прибыла в Тобольск. Родионов везде расставил часовых, даже у дверей туалетов, и приказал всем нам, женщинам, держать двери кают открытыми всю ночь. Никто не раздевался. Маленький Цесаревич был заперт в своей каюте с его дядькой — матросом Нагорным из-за боязни, полагали, что он мог „уплыть“. За нами было установлено тщательное наблюдение, и от нас потребовали говорить только по-русски, чтобы солдаты, назначенные в виде личной охраны, могли понимать, о чем мы говорим. Остальные солдаты не подходили к нам близко и проводили весь день на палубе, распевая и играя на аккордеоне. У некоторых были хорошие голоса, и это возвращало наши мысли к более счастливым дням и напоминало концерты для раненых солдат в госпиталях, когда они пели „Волжскую песню бурлаков“ и „Стеньку Разина“.

По приказу Родионова все, что было в домах губернатора и Корнилова, независимо от того, принадлежало ли это Императорской Семье или нет, было погружено на судно. Ряды невероятно ярких постельных принадлежностей, неизвестно откуда появившихся, стояли на палубе. Ольга Николаевна была в отчаянии, когда увидела карету и лошадей епископа, которые он одолжил, чтобы отвезти Цесаревича к судну, также погруженные на борт. „Но они ему понадобятся. Это не наши, пожалуйста, скажите им“, — говорила она. Я заверила ее, что мои протесты не помогут. Мы были заключенными и обязаны были молчать. Продолжалась сильная стрельба, солдаты расстреливали из своих пулеметов безобидных диких уток и все, что им казалось привлекательным. После долгих дня и ночи, проведенных на корабле, мы прибыли в Тюмень…» (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 394–395).

Из воспоминаний наставника и учителя Цесаревича по французскому языку Петра Андреевича Жильяра:

«Понедельник, 20/7 мая. В 11 ½ мы покидаем наш дом и поднимаемся на пароход „Русь“. Это тот самый пароход, который восемь месяцев тому назад привез сюда нас вместе с Их Величествами. Баронесса Буксгевден, получившая разрешение отправиться с нами, присоединилась к нам. В 5 часов дня мы покидаем Тобольск. Комиссар Родионов запирает Алексея Николаевича с Нагорным в своей каюте. Мы заявляем протест, так как мальчик болен и доктор должен иметь возможность входить к нему во всякое время.

Среда, 22/9 мая. Мы прибываем утром в Тюмень» (Жильяр П. Тринадцать лет при русском Дворе / Петергоф, 1905 год — Екатеринбург, 1918 год / Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи. М., 1992. С. 154).

«7 мая, часов в 11 утра, мы все сели на пароход „Русь“ и отбыли часа в три дня. Ехали все те лица, которых я называл Сергееву. Нас сопровождал отряд под командой Родионова; отряд больше состоял из латышей. Родионов держал себя не очень хорошо. Он запер каюту, в которой находился Алексей Николаевич с Нагорным снаружи. Все остальные каюты, в том числе и Великих княжон, по его требованию, были не заперты на ключ изнутри» (Росс Н. Гибель Царской Семьи (допрос Пьера Жильяра 5–6 марта 1919 г.). Ф/М., 1987. С. 413).

Из воспоминаний наставника и учителя Цесаревича по английскому языку Сиднея Ивановича Гиббса:

«Родионов не позволял нам никому на ночь запирать двери. Потом мы уехали на пароходах в Тюмень. За несколько дней до отъезда Хохряков сказал, что он не знает, пустят ли всех в дом, где находится Государь…» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов . Предварительное следствие. 1919–1922. М., 1998. С. 110).

«Остальные из нас остались в Тобольске, пока еще на один месяц, ожидая выздоровления Цесаревича, а потом мы проделали то же путешествие. Однако к этому времени лед уже растаял и мы могли путешествовать по воде. Бедный маленький мальчик был очень болен, но Родионов, наш новый комендант, был безжалостен. По внутреннему складу своего характера комиссар этот был официальным человеком и, я должен сказать, постоянно заботился о своей ответственности. Вначале он настоял на том, чтобы все двери были открыты, а потом запер их на замок и тем самым создал себе массу неудобств. Естественно, ощущалось большое волнение, когда мы проплывали мимо села Покровское и дом старца был показан мне. Когда мы прибыли в Тюмень, Родионов собрал всех нас в салоне парохода и по своему списку зачитывал имена присутствующих. По мере прочтения каждого имени называемый должен был встать и идти к поезду, который был подан сразу, после того как мы сошли на землю» (Воспоминания Ч. С. Гиббса о Царской Семье, написанные им после принятия священного сана архимандрита. Лондон, 1938).

Из воспоминаний А. А. Теглевой — няни Августейших детей, находившейся при них с 1902 года:

«До Тюмени мы ехали на пароходе, том же самом, на котором мы ехали и в Тобольск. Родионов запретил Княжнам запирать на ночь Их каюты, а Алексея Николаевича с Нагорным он запер снаружи замком. Нагорный устроил ему скандал и ругался: „Какое нахальство! Больной мальчик! Нельзя в уборную выйти!“ Он вообще держал себя смело с Родионовым, и свою будущую судьбу Нагорный предсказал сам себе. Потом, когда мы приехали в Екатеринбург, он мне говорил: „Меня они, наверное, убьют. Вы посмотрите, рожи-то, рожи-то у них какие! У одного Родионова чего стоит! Ну, пусть убивают, а все-таки я им хоть одному-двоим, а наколочу морды сам!“ В Тюмени мы пересели в вагоны» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие. 1919–1922 (протокол допроса А. А. Теглевой 5–6 июля 1919 г.). М., 1998. С. 128–129).

Из воспоминаний Е. Н. Эрсберг — помощницы няни Августейших детей, находившейся при них с 1903 года:

«Кажется, 6–7 мая по старому стилю мы выехали из Тобольска и через несколько дней прибыли в Екатеринбург. Дорогой Родионов также худо держал себя с нами. Он не позволял в грубой форме, с придирками затворять Княжнам Их каюты. Алексея Николаевича с Нагорным он запер снаружи на ключ, и Нагорный нарочно разбудил его ночью, требуя выхода» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие. 1919–1922 (протокол допроса Е. Н. Эрсберг 6 июля 1919 г.). М., 1998. С. 143).

Из воспоминаний фрейлины М. Г. Тутельберг, одной из первых поступившей на службу к Ее Величеству и состоявшей при Императрице с 1894 года:

«Когда уезжали мы с детьми, тогда Родионов взял все из дома: все вещи, принадлежащие Губернаторскому дому. Опознавал ли Татищев или Гендрикова или Буксгевден Родионова, я не знаю и не слыхала об этом ничего. Я ничего не знаю, как обходился Родионов с Нагорным. Я не слышала, чтобы Родионов плохо обращался с княжнами и Алексеем Николаевичем. Я слышала, что он „советовал“ княжнам не запирать дверей их кают, мотивируя это требованиями безопасности для них же самих: может ведь случиться пожар. Я знаю, что он запер каюту Алексея Николаевича снаружи на замок, но, по-моему, он это сделал из хороших побуждений: мало ли кто может взойти, а внутренней охраны не было. Мы прибыли в Екатеринбург 9 или 11 мая» (Росс Н. Гибель Царской Семьи (допрос М. Г. Тутельберг 23–27 июля 1919 г.). Ф/М., 1987. С. 413).

Из воспоминаний С. И. Иванова, состоявшего лакеем при Цесаревиче с 1912 года:

«Этот Родионов обращался с ними плохо. Он старался показать свою власть и требовал от княжон, чтобы они не смели запирать и закрывать дверей своих комнат на ночь, объясняя это тем, что он, если пожелает, может во всякое время прийти к ним. Даже в алтарь он поставил солдата, когда совершалось на дому богослужение. Когда мы ехали на пароходе, он запер на замок Алексея Николаевича вместе с Нагорным» (Росс Н. Гибель Царской Семьи (допрос С. И. Иванова 18 июля 1919 г.). Ф/М., 1987. С. 406).

Из воспоминаний полковника Е. С. Кобылинского — командира отряда особого назначения по охране Царской Семьи в Тобольске:

«Приехавшие [из Екатеринбурга] рассказывали следующее. Обращение с Семьей, когда она еще ехала, было возмутительное. Родионов запрещал запирать изнутри каюты на пароходе, а Алексея Николаевича и Нагорного запер снаружи. Нагорный не утерпел и сильно с ним поругался из-за того, что он запер больного ребенка. (Еще здесь, в Тобольске, он усвоил эту манеру и не позволил Ольге Николаевне не только запирать на ночь дверь их спальни, но и затворять ее.)» (Росс Н. Гибель Царской Семьи (допрос Е. С. Кобылинского 6–10 апреля 1919 г.). Ф/М., 1987. С. 307).

Как видно выше, описываемый фрагмент перевозки Царских детей у Кинга выглядит малоправдоподобно. Автор дает волю воображению и представляет все в новом свете. Выхватывая слова из контекста, он таким образом фальсифицирует исторические события. По сноскам в американском издании можно проследить все источники, которыми пользуются авторы.

Как видно из приведенных выше воспоминаний, очевидцы ничего не говорили о том, что пьяные солдаты приставали к Великим Княжнам и якобы надругались над Великой Княжной Ольгой Николаевной, — сведения, приведенные Грэгом Кингом в его книге на с. 251–253. В качестве подтверждения Кинг приводит отрывок из воспоминаний А. А. Волкова, которые были изданы на французском языке.

Впервые эти воспоминания были опубликованы в Париже в 1928 году на русском языке еще при жизни автора, который в то время проживал в Эстонии, в г. Юрьев (ныне Тарту). Через некоторое время они были изданы на французском языке издательством «PAYOT». Волков не знал французского языка, и перевод его воспоминаний с русского на французский был выполнен Е. П. Семеновым. Он же является и автором предисловия к изданию 1928 года на русском языке. Позже появился перевод с французского текста 1928 года на английский язык. Таким образом, существует три текста воспоминаний А. А. Волкова: оригинал на русском языке, а также переводы на французский и английский языки. Русское и французское издания несколько отличаются друг от друга. В русском издании этот эпизод включен в главу «Под большевиками». Во французском издании в интересующем нас фрагменте отсутствует фраза: «Стреляли не только из ружей, но и из пулеметов». Вместо нее включена загадочная фраза: «It was a savage orgy» («Это была дикая оргия» — англ.), которой нет в русском издании. Перевод всей главы выполнен весьма точно. Вызывает недоумение только этот пример вольного перевода. И именно это вольное допущение сыграло ключевую роль в данной фальсификации, которую Грэг Кинг всячески пытается подкрепить документальными свидетельствами очевидцев.

Стрельба из ружей и пулеметов метафорически названа переводчиком «дикой оргией». Из приведенных выше отрывков воспоминаний совершенно ясно, что речь не идет ни о каком пьяном разгуле солдат охраны. Солдаты строго выполняли приказ Родионова и Хохрякова. Охрана узников требовала большой ответственности. Из воспоминаний видно, что Родионов очень беспокоился о порученном ему деле.

Далее Грэг Кинг приводит сведения, полученные им при частной встрече с Георгием Павельевым, приемным сыном Чарльза Гиббса, состоявшейся в 1989 г. Информацию эту проверить нельзя, так как Георгий умер в 1993 г. В июне 2012 г. мне удалось задать этот вопрос Кингу. Он своеобразно ответил мне через второе лицо. Вспоминая свою короткую встречу с приемным сыном Чарльза Гиббса, он сказал, что у него «сложилось впечатление, что при их разговоре Георгий очень сильно переживал те события, которые произошли на пароходе „Русь“, рассказанные ему Гиббсом. А то, что ему рассказал Георгий, Кинг написал в своей книге».

Ключевая фраза «это была дикая оргия» позволяет судить о том, что Георгий Павельев не мог рассказать все это Грэгу Кингу так, как Кинг представил в своей книге. Описанный в книге эпизод не имеет ничего общего с реальными событиями. Маловероятно, что Гиббс не рассказал бы об этом преступлении на допросе у следователя Н. А. Соколова, так же как и остальные очевидцы событий, оставшиеся в живых. Совершенно невероятным представляется свидетельство Георгия о том, что «эти крики Великих Княжон» Гиббс не мог забыть «до конца своих дней», и эти события оказались «более кошмарными, чем известие о мученической гибели Царской Семьи». Если предположить, что такие события действительно имели место, то, безусловно, Гиббс упомянул бы о них в своих дневниках и записях.

Ясно, что Грэг Кинг не читал оригинальный текст воспоминаний А. А. Волкова на русском языке. Иначе он не смог бы так исказить события. Ключевая фраза «дикая оргия» дала повод к развитию фантазии автора, так подробно описавшего эту сцену в книге «Романовы. Судьба царской династии».

Недоумение вызывает и описание последнего снимка Цесаревича и Великой Княжны Ольги Николаевны, сделанного Гиббсом на пароходе «Русь» в начале их путешествия (так подписана эта фотография в книге Джона Тревина, где она впервые была опубликована в 1975 году), данное в книге Грэга Кинга. Как пишет Жильяр, пароход покинул Тобольск в 5 часов дня 7/20 мая и прибыл в Тюмень 9/22 мая 1918 года утром. Снимок был сделан 7 мая днем, т. е. до предполагаемых событий. Серьезный взгляд Великой Княжны очень хорошо объясняет баронесса Буксгевден:

«У меня была радостная встреча с Августейшими детьми после долгих месяцев разлуки. Я была в ужасе, увидев, каким болезненным выглядел Цесаревич. Он был страшно худым и не мог ходить из-за того, что его колени не сгибались от долгого лежания в согнутом положении. Он был очень бледен, и его темные глаза казались еще больше на маленьком исхудавшем личике. Ольга Николаевна также очень изменилась. Неизвестность и беспокойство за отсутствующих родителей, ответственность, которую она несла, оставшись главой дома с заботами о больном брате, превратили хорошенькую яркую девушку двадцати двух лет в увядшую и печальную женщину средних лет. Она единственная из девочек остро понимала опасность, в которой находились родители. Письма от Императрицы приходили редко, хотя она писала детям каждый день (она нумеровала свои письма, и они видели, что многие никогда до них не доходили)»[417].

Упоминание о якобы совершенном надругательстве над Великой Княжной Ольгой Николаевной в книге Грэга Кинга «Романовы. Судьба Царской династии» явилось одним из самых досадных искажений исторической правды в отношении Царской Семьи. Френсис Уэлч в своей книге «Романовы и мистер Гиббс» также высказалась на эту тему без указания каких-либо источников, сославшись на воспоминания друга одного из солдат охраны. Разного рода фантазии авторов с использованием слухов и сомнительных источников порождают своеобразную эстафету — такую же, как и в случае создания мифа о Г. Е. Распутине. Таким образом, книгу американских авторов Грэга Кинга и Пенни Уилсон нельзя рассматривать в качестве серьезного исследования, поскольку она искажает ход событий.

К. А. Протопопов

Дневники Ч. С. Гиббса, написанные летом 1916 года[418]

МОЙ ДНЕВНИК

29 июля 1916 г.

Я решил начать вести дневник — не такой, который пишешь каждый день скорее из чувства долга, чем по желанию, а просто когда будет к этому расположение. Мне кажется, это обычно называется тетрадью для заметок, а не дневником, но, в любом случае, именно этим я намереваюсь попробовать заняться.

Я провожу лето в деревне, если вы можете назвать Царское Село деревней — некоторые называют, хотя многие, возможно, большинство — нет. Было бы правильнее называть его «городом сельского типа» или «урбанизированной глушью» в зависимости от того, как вы на это посмотрите, потому что Царское Село состоит из огромного количества домов и казарм, так как это еще и крупный военный центр; а также множества очаровательных дворцов, окруженных искусственными парками и водоемами, тоже искусственными. Все это сейчас, по прошествии времени, приобрело естественный вид, как будто все это так и было создано природой, а не создано человеком, как было на самом деле. Но хотя таково само Царское Село, окружающая местность до сих пор сохранилась в своей нетронутой дикости бесплодных болот. Итак, здесь я провел свое лето, то есть скорее ночи, чем дни, поскольку близость Петрограда ставит крест на отдыхе и покое тела, как ни пленительны они для ума. Итак, я часто туда езжу, неудачно распоряжаясь «сезоном». Тем не менее, для меня уже очень много значит проводить ночи в покое, страдая только лишь от разбойника-кота, который по ночам посещает мое обиталище, запрыгивая внутрь через окно, и оставляет свою визитную карточку (на самом деле, несколько) в виде множества четко различимых отпечатков лап на скатерти. Хотя, справедливости ради, добавлю, что это бывает только в дождливую погоду, и у меня нет половика перед окном. Котик наслаждается моим гостеприимством и демонстрирует свою высокую оценку мастерству придворного повара, доедая все оставшееся, за исключением салата, соли и горчицы, которые, строго говоря, не были приготовлены и поэтому не могут задеть его чувств.

27 июля

Прошлой ночью я не мог заснуть, и многие сказали бы, что они провели ужасную ночь, и чаще всего действительно неприятно лежать в кровати, не смыкая глаз. Но хотя прошлой ночью со мной было именно так, это не было неприятно. Я долго лежал, бодрствуя — не помню, насколько долго, потому что не смотрел на часы, но когда стало уже довольно светло, должно быть, не раньше четырех, я задремал, мои мысли, казалось, стали не таким ясными, а затем вдруг проснулся и почувствовал себя в ясном сознании, а в ушах у меня звучали слова, которые только что произнес В [еликий] К [нязь] Алексей Николаевич: «Вы будете чиновником министерства Двора не позднее чем через неделю». Это было очень любопытно и странно. Затем я снова заснул, и ничего больше не происходило.

4/17 августа 1916 г.

Господин Жиляр только что приехал в Императорском поезде из И [мператорской] Ставки и по телефону сказал мне отправиться в Александровский дворец, а затем сообщил, что Императрица хотела бы, чтобы я поехал в Ставку для продолжения занятий английским языком с А [лексеем]. Н [иколаевичем]. Я почувствовал, что что-то должно случиться. Когда он позвонил, я только начинал обедать, и какое-то время мне было довольно трудно есть. Получается, что то, о чем говорил Дядя Миша, произойдет, и даже в указанное время. Это напомнило мне, что я не переписал в свой дневник того, что некогда записал. Он сказал следующее: однако, прежде чем я начну записывать это, нужно сказать, что некоторые мои знакомые, например г-жа Грир и г-жа Малони, раньше уже были у него, и все, что он сказал им, было удивительно верно. Он жил на отдаленной улице под названием Конная, дом 19, квартира 2. Оба раза до и после меня было много людей. Первый раз я ходил со знакомым, второй — один; во второй раз мы разговаривали намного дольше, и он сказал намного больше. Первый раз я был у него в понедельник, 13 июня, второй — в среду, 6 июля, таким образом, между визитами прошло порядка нескольких недель, и он меня действительно не узнал и не вспомнил, что я уже приходил раньше. Вот что он говорил в обоих случаях, так как за исключением одного малозначительного факта, он сказал одно и то же: «Вы человек, который рассуждает, руководствуясь чувствами. Вы можете быть только ученым, пастором, врачом, педагогом, художником, музыкантом, юристом. Ни в коем случае не занимайтесь коммерцией, это всегда будет оканчиваться неудачей. Вы никогда не выиграете на скачках или в лотерею. Вы принадлежите к тому типу людей, которые обычно никогда не женятся, но если вы женитесь, то пусть это будет интеллектуальный союз, а не брак из-за внешней красоты или состояния, так как оба наверняка окончатся несчастно. Сейчас вы находитесь в неопределенном состоянии, но ничто не угрожает вашему положению, оно будет постепенно улучшаться. Первая половина 1916 г. неблагоприятна, вторая будет лучше, как и первая половина 1917 г. Скоро вы отправитесь в поездку, но она будет исключительно по работе; это хорошо, не отказывайтесь от предложения. Это произойдет во второй половине июля или в первые дни августа — и будет только по делам, исключительно по рабочим делам. (N. B. В первый раз он сказал, что это будет в июле.) Вы никогда не разбогатеете вдруг, ваши дела будут улучшаться постепенно, но деньги никогда не будут доставаться вам легко, и вы никогда не будете получать или выплачивать крупные суммы».

Воспоминания Ч. С. Гиббса о Царской Семье, написанные им после принятия священного сана архимандрита в 1938 году[419]

Я могу процитировать слова, которые Он произнес [20 октября], когда унаследовал трон после смерти своего отца в 1894 г.:

«Объявляем всем верным Нашим подданным. Богу Всемогущему было угодно в неисповедимых путях Своих прервать драгоценную жизнь горячо любимого Родителя Нашего Государя Императора Александра Александровича. Тяжкая болезнь не уступила ни лечению, ни благодатному климату Крыма, и 20 октября Он скончался в Ливадии, окруженный Августейшей Семьей Своей, на руках Ея Императорского Величества Государыни Императрицы и Наших. Горя Нашего не выразить словами, но его поймет каждое русское сердце, и Мы верим, что не будет места в обширном Государстве Нашем, где бы не пролились горячие слезы по Государю, безвременно отошедшему в вечность и оставившему родную землю, которую Он очень любил всею силою Своей русской души и на благоденствие которой он полагал все помыслы Свои, не щадя ни здоровья Своего, ни жизни. И не в России только, но далеко за ея пределами никогда не перестанут чтить память Царя, олицетворявшего непоколебимую правду и мир, ни разу не нарушенный за все Его царствование. Но да будет святая воля Всевышнего и да укрепит Нас незыблемая вера в премудрость Небесного Промысла, да утешит Нас сознание, что скорбь Наша — скорбь всего возлюбленного народа Нашего, и да не забудет он, что сила и крепость Святой Руси — в ея единении с Нами и в беспредельной Нам преданности. Мы же в этот скорбный, но торжественный час вступления Нашего на Прародительский Престол Российской Империи и нераздельных с нею Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, вспомним заветы усопшего Родителя Нашего и, проникнувшись ими, приемлем священный обет перед Лицом Всевышнего всегда иметь единою целью мирное преуспеяние, могущество, славу дорогой России и устроение счастья всех Наших верноподданных. Всемогущий Бог, Ему же было угодно призвать Нас к сему великому служению, да поможет Нам»[420].

Таким образом, в этих словах, содержащихся в священной клятве, Он резюмировал суть политики, которую будет проводить в своей жизни. Это — процветание, слава и сила России, счастье ее людей, но превыше всего — вера в Бога, которой Он оказался верен до часа Его смерти.

Он менее всего хотел бы быть непонятым правительствами иностранных держав мира. Позже Он издал второй манифест, который был непосредственно предназначен всем иностранным правительствам, имеющим дипломатические отношения с Россией. В этом манифесте Он заявлял, что сконцентрирует все Свои усилия на мирном развитии и процветании России и никогда не отступится от мирной, твердой и прямой политики, которая в будущем приведет ко всеобщему миру. Россия будет непоколебима и верна всем своим обязательствам на самом высоком уровне. Она направит все свои усилия на сохранение дружественных отношений со всеми государствами и будет неизменно уважать права и законность как лучшую гарантию безопасности государства (в этих Своих первых официальных актах Император Николай II ясно выразил свою мысль).

В начале Его правления, которое теперь уже окончательно закончилось, продекларированная Им политика была направлена на сотворение сильной и процветающей России, на ее благополучие, но не в ущерб другим государствам. «И теперь, на рассвете нового правления, с неизменной искренностью мы заявляем, что будем следовать в том же направлении, испрашивая благословения всемогущего Господа на то, чтобы это правление было плодотворным и неизменным в течение многих лет». Таким образом Император Николай II ясно и просто заявил основополагающие принципы Его жизни. Отличительной чертой Императора была прямота, и Он никогда от этого не отступал.

По иронии судьбы, Он, который так любил мир, был брошен в горнило войны. Но Он оставил после себя великий памятник миру и Себе во Дворце Мира в Гааге; хотя мне кажется, что даже в этом Его великодушии Он не был оценен должным образом. Другими словами, Россия всегда была на подозрении.

Я должен упомянуть здесь о бесславной Русско-японской войне, которая очень сильно ослабила престиж Императора, так как симпатии Европы были, несомненно, против Него. О скрытых последствиях этой войны, которые многими годами позже отразились на всех государствах, в то время даже нельзя было и подозревать.

За внешними событиями [война] последовало другое событие, которое принесло великую радость не только Царскому Дому, но и всей нации. Я имею в виду рождение Царского Наследника 12 августа 1904 г. К несчастью, Он был жертвой ужасной болезни, которая зачастую превращала Его жизнь в тяжкое бремя. Эта болезнь сделала Его физическое благополучие источником постоянной тревоги для всех. Однако будучи живым и дружелюбным, Он не был подавлен из-за ограничений, которые накладывала на Него болезнь. Эта болезнь сделала Его характер более чувствительным, восприимчивым к окружающим. Он был по природе своей очень сдержанным и самодостаточным. Его положение и образование усугубляли эти качества. Очень часто только по яркому проблеску в Его глазах можно было понять то смятение чувств, которое охватывало его душу. Он рано научился справляться с разочарованиями, связанными с Его болезнью при положении в обществе, и даже начал извлекать ценные уроки в ожидании благоприятного случая. Более того, у Него было прекрасное чувство юмора, хотя редко позволял себе демонстрировать это. Глаза Его были прекрасны и выражали глубину чувств. Он был убит в таком юном возрасте, что трудно судить о том, как Он мог развиться в будущем. У Него не было особой любви к книгам, по природе своей был более активен, чем усидчив. Он любил своих папу и маму, очень любил игры на открытом воздухе и по крайней мере два, а часто четыре часа в день проводил на улице. Его не страшил холод. Наоборот, это казалось дополнительной радостью. Его почти насильно заставляли надевать теплую одежду. Он чувствовал, что не выполняет своих обязанностей, если отказывается от шинели как от чего-то теплого. И когда борьба была особенно жесткой, сам Император надевал теплую одежду, чтобы легче было заставить ребенка сделать это. Естественно, Он не мог отказаться и следовал тому, что делал папа. Мальчик был очень привязан к своим родителям, но, пожалуй, предметом особого благоговения и восхищения был отец. От Императора было достаточно одного слова, чтобы мальчик подчинился. Его маму было гораздо легче убедить, и, может быть, иногда Она была склонна поменять родительские законы, которые управляли Его маленькой жизнью. Но были некоторые случаи, когда Он осознавал неизбежность ситуации и на все мои предложения, которые можно было использовать для облегчения Его позиции, — все, что Он мог сказать: «Нет, тут уж ничего не поделаешь», — и нам приходилось оставлять все как есть. Но это происходило не часто, когда все было в черных тонах. И однажды Он произвел на меня огромное впечатление своей проницательностью. Так как я настаивал на немедленном действии, а Он, со всеми своими превосходными знаниями, приобретенными за двенадцать лет придворного воспитания, сказал мне: «Нет, нет, вы должны ждать». Я подумал тогда про себя, что перед ребенком, который управляет своей жизнью таким образом, открывается большое будущее. Но, может быть, благодаря ограничениям, обусловленным ограничениями Его социального положения, Его развитие не было хорошо сбалансировано, как у обычного ребенка, и Он иногда казался слишком взрослым для своего возраста, в то время как в других случаях, наоборот, это было совершенно по-другому. Сторонние наблюдатели, у которых не было возможности настаивать на должном балансе, были часто посрамлены, критикуя этого милого ребенка. Едва ли мне нужно говорить о Его сестрах, четырех Великих Княжнах: Ольге, Татьяне, Марии и Анастасии Николаевнах, которые полностью разделили судьбу своих родителей. Уже существует ряд восхитительных описаний этих чудных типов девичества.

Рождение Наследника «Цесаревича», как неизменно называли в России, принесло Его матери Императрице Александре Федоровне популярность, которую она не имела до того. Будучи чуждой по рождению и вере, молодой Императрице приходилось преодолевать много трудностей. Несмотря на тот факт, что Она всем сердцем восприняла веру страны, которая теперь стала Ее, даже с течением времени став более православной, чем сами православные, тем не менее, она никогда так и не смогла завоевать полностью путь в сердца своих подданных. Мне всегда было интересно — почему. Я думаю, что это явление может быть объяснено как полное отсутствие у Императрицы чувства «театральности». Театральный инстинкт врос в русскую натуру. Иногда кажется, что русские скорее играют свои жизни, чем проживают их. Это было совершенно чуждо манере мышления Императрицы, которую Она приобрела благодаря воспитанию Ее любимой бабушки королевы Виктории. Она осталась без матери в возрасте шести лет, и королева Виктория заняла место Ее любимой матери, насколько расстояние и обстоятельства позволяли ей. Они находились в постоянной переписке, которая продолжалась и после замужества Императрицы, фактически до смерти старой королевы в 1901 году.

Когда мы были в Тобольске, Императрица сказала, что одной из самых болезненных вещей, которую Она вынуждена была сделать перед отъездом из Царского Села, было сожжение писем старой королевы.

Таким образом, совершенно неудивительно, что образовалась огромная пропасть между молодой Императрицей России и миллионами Ее подданных, что и послужило основой отчуждения, которое было замечено всеми, кто писал на эту тему. Императрица и сама знала об этом, не подозревая об истинных причинах. Она скорее приписывала это своей застенчивости, о которой так сожалела, но не могла преодолеть. Возможно, особенности характера также являлись причиной отчуждения Императрицы от окружающих и вызывали недоверие к ней, но чтобы найти истинную причину, нужно было искать глубже: Она иностранка — другой язык, другой менталитет. Наследование ею трона было первой реальной удачей, ставшей настоящим противовесом неприятию человека другой культуры (и до недавнего времени — другой веры). Свидетельства об Императрице, даже краткие, будут не полными без упоминания о Ее благочестии и набожности. Эти качества были присущи Ей с детства, и переход в Православную Церковь послужил усилению всех Ее религиозных инстинктов. Как было замечено, Она всегда стремилась к простой жизни и всем сердцем стала православной. Догматы Православия стали ведущими в Ее жизни [Русская Православная Церковь была тогда в зените]. Будучи преданной Православию, Императрица до самой своей смерти скрупулезно соблюдала посты и праздники Святой Церкви. Перед всеми важными событиями Она и Ее муж исповедовались и причащались. Она регулярно и неизменно делала это перед всеми важными событиями в своей жизни — я думаю, в этом Ее всегда поддерживал муж. В то же время я должен добавить, что Она вела себя без всякого фанатизма и с величайшей умеренностью. Во время жизни во Дворце в Царском Селе Она давала указание не подавать мясо в первую и последнюю неделю Великого поста. Основы православной жизни были абсолютно обязательными, и это являлось минимумом Их обязательств в этом отношении. Но в то же время я хорошо это помню, в то же время [так в тексте] с величайшим вниманием и продуманностью Она могла исключить из этого правила всех иностранцев, для которых подобные ограничения могли бы представлять собой трудности. Сама Императрица была более чем воздержанна и умеренна в пище и питье и мало ценила удовольствия хорошей жизни. В раннем детстве Она ела куриные котлеты каждый день месяцами. Позднее поменяла это на более строгий режим и следовала монастырскому правилу, которое полностью исключает все животное. Я помню очень хорошо ту скудную еду, которая подавалась Ей в Тобольске, и я давался диву, что на такой еде Она все еще жива.

Когда разразилась война в 1914 году, я был в отпуске. Две недели спустя я получил телеграмму, где говорилось, что Царская Семья останется в Царском Селе на неопределенное время и что мое присутствие желательно. Последовало длительное путешествие через Норвегию, Швецию и Финляндию. По совпадению Великий Князь Михаил Александрович и его охрана находились в том же поезде. Позже мне довелось встретиться с ним в Ставке. Но в то время я никогда не видел его прежде, так как Великий Князь несколько лет был вынужден жить за границей. Теперь все было прощено, и он спешил домой предложить свои услуги. С этого момента жизнь всех нас очень сильно изменилась. С одной стороны, она стала более наполненной, и все были безумно заняты. У Императора стало намного больше официальных обязанностей. Казалось, что у Него вообще не было свободного времени, и даже часы, когда Он занимался физическими упражнениями, были сокращены — неслыханное дело. Императрица занималась весь день своей работой в Красном Кресте, и Ее переписка стала более интенсивной. Она и две старшие Великие Княжны прошли курсы и стали квалифицированными сестрами милосердия, и с тех пор униформа медсестер стала Их обычным нарядом. Цесаревич перестал носить морскую форму, которую обычно носил и стал носить форму простого солдата, сшитую точно по его размеру. Только две младшие Великие Княжны носили обычную одежду, и, так как мы уже привыкли к новому порядку вещей, я помню, что очень скоро стало казаться, что Их «туалеты» выглядят ужасно не к месту, хотя они были простыми, как всегда. У каждой из двух старших и двух младших княжон был свой лазарет, который стал центром Их мира. И нагрузка Их постоянно росла. В некотором отношении пострадали уроки, но опыт Их деятельности был настолько жизненно важным, что эта жертва, конечно же, имела смысл. Таким образом, спокойно прошел один год. Потом наступили ужасные дни осени 1915 года, когда Русская армия отступала и была практически сметена. Из миллионов солдат, дислоцированных между Белым и Черным морями, осталось всего несколько тысяч. Попав в эту ситуацию, Император решил взять на себя обязанности главнокомандующего. Отступление было остановлено. Войска окопались, и были созданы новые рубежи обороны.

Таким образом, Император делил свою жизнь между Ставкой и Царским Селом. Но Ставка требовала все больше времени. Кроме своего кругосветного путешествия, Император никогда не отлучался так надолго из дома. Он находился под пристальным вниманием со стороны многих людей, но тем не менее пронзительно ощущал свою изоляцию. В конце концов, Император отказался возвращаться в Ставку без Цесаревича — для того, чтобы рядом с ним был хотя бы один близкий человек. Императрица во многом против своей воли пошла на уступки. На следующий год было заключено семейное соглашение о том, что Цесаревичу следует позволить путешествовать, чтобы поддерживать Императора. Этот визит доставил такое удовольствие Его родителю, что в следующий раз, когда Император должен был возвращаться в Ставку, Он настоял на том, чтобы взять мальчика с собой. Императрица протестовала, но постепенно осознала, что Император очень страдал от своего одиночества. Однако Она поставила одно условие, немедленно принятое Императором, — Алексей Николаевич должен продолжить свои занятия так же, как дома. «Школа» Цесаревича стала одной из неотъемлемых черт Ставки. Персонал нашей «школы» был очень маленький и состоял всего из трех человек. Все были очень дружелюбные и веселые. Как говорил Цесаревич, ему тут нравилось намного больше. Император видимым образом почувствовал величайшее облегчение благодаря своему новому окружению, и мы иногда даже сидели в Его кабинете, когда Он работал. Если Он ожидал прихода кого-либо, в этом случае мы быстро выходили в прилегающую к кабинету спальню, которую Он и Цесаревич делили на двоих. У каждого были какие-то свои пристрастия. У Императрицы была привычка прочитывать вечернее молитвенное правило, когда Цесаревич был уже в постели под одеялом и готов заснуть. И вот эту часть вечерней жизни Император оставил неизменной. Для этого Он каждый вечер возвращался в спальню из своего кабинета. Пока мы сидели там взаперти, мы читали или разговаривали или иногда играли с кошкой.

С утра до вечера Император был занят. Из всего персонала Ставки, находившегося там в тот момент, наиболее близким Ему был генерал Алексеев. Очень мало людей в Ставке имели хоть какие-то иллюзии по поводу роли Императора. Он никогда не был силен в тактике, но тем не менее Его заслуги признавались. Его добродушие в сочетании с Его властью и престижем играли важную роль, и когда Его выманили обманным путем из официальной резиденции, было уже слишком поздно, чтобы предотвратить отречение от престола и грядущие за этим события […].

Император был наделен потрясающей памятью. Лицо, имя, однажды увиденное или услышанное, никогда больше уже не забывалось. В Ставке часто происходили подобные сцены: когда какой-либо офицер приезжал с докладом, он получал приглашение на ланч. Затем все гости выстраивались в одну длинную линию, наступал период ожидания, когда Он размышлял, что Он скажет, и очень переживал, когда забывал сказать то, что намеревался. Даже в такие трудные времена Император оставался верен себе. Что ему оставалось сказать? Неужели Император помнит? Неужели такие вопросы волнуют Его ум? Потом открывалась дверь Императорского кабинета, и Он выходил с каким-нибудь министром, который занимал первое место в череде ожидающих гостей. Его Величество начинал прохаживаться вдоль строя, пожимая руки всем присутствующим, глядя им прямо в лицо своими голубыми глазами, при этом обращаясь к каждому по имени, а не по фамилии. Это звучало как Николай Николаевич или Иван Степанович, в зависимости от ситуации. Он расспрашивал все о его полке со знанием такого множества деталей, как будто Он покинул этот полк день назад, а не десять лет назад. Подобный дар имел только Император, и никто из Его детей не мог сравниться с ним.

После того как Император стал Верховным Главнокомандующим, все более настойчиво слышался предательский шепот. Эти сплетни распространялись врагами России и Союзниками, быстро укоренились в самых неожиданных местах и, конечно же, действовали как мина замедленного действия для положения Императора и Его власти, сильно ослабляя императорскую власть. Таким образом, сопротивление Союзников переросло в банальную вражду. Как у человека и как у Императора у него не было никаких особенных недостатков. Но даже если у Императора Николая II и могли быть какие-то недостатки, Он никогда не делал ничего бесчестного, потому что прежде всего был честным, прямым и откровенным человеком.

Его личные симпатии были на стороне Союзников. Он всем сердцем их поддерживал. И Он, и Императрица имели родственников с обеих сторон. Император настолько остро чувствовал ненормальность этого положения, что Их Величества добровольно отказались от общения с Их родственниками с вражеской стороны. Императрица особенно остро чувствовала свое отчуждение, но именно по этой причине Она строго придерживалась правил. Слухи о предательстве были самым позорным пятном на их деятельности. Императора эти слухи сердили больше всего. После того, как Его выманили обманным путем из резиденции, и мы впервые увиделись снова, Он буквально набросился на меня, так как именно со стороны англичан получил самые жесткие удары. Он осознавал, что должен пострадать от революционеров своей страны, но удары со стороны Англии, которой Он искренне симпатизировал, буквально выбивали почву у Него из-под ног.

Идея революции и обсуждение всех ее аспектов постепенно стали общей темой для дискуссий. Мало-помалу разговоры эти появились почти везде. Я часто удивлялся, слушая людей, которые потеряли все в этой революции. Для них размышления о революции были интеллектуальной игрой. Впоследствии революция пришла неожиданно, разрушительным образом. Это было как неожиданная смерть человека, который годами болел, и смерть его представлялась уже совершенно невероятным событием, так как казалось, что он будет болеть вечно. Потом, после возбуждения и напряжения, воцарилось скучное спокойствие. Императрица и Царская Семья, казалось, стали обыкновенными людьми. Император отсутствовал и находился в Ставке. Сразу же стали заметны перемены во Дворце. Даже слуги стали другими. Появилось ощущение одиночества. Теперь уже больше никто не приходил из внешнего мира и не выходил наружу. Пульс жизни остановился. Конечно же, это было грустно. Наступило печальное время для всех. Все Дети были больны, и Императрица чувствовала себя абсолютно изможденной. Сам Император находился тогда в Ставке. Потом произошло последнее возвращение в Царское Село. Как сильно оно отличалось от того, когда мы вернулись домой на Рождество несколькими месяцами раньше. С приездом Императора Дворец был закрыт. Их дом, который Они так сильно любили, стал для них тюрьмой. Затем Они поехали в ссылку в Тобольск, в маленький сибирский город, где до них жили тысячи ссыльных. Как это ни странно, Тобольск оказался приятным маленьким городком. Он удобно расположен в хорошем месте и наполнен причудливыми церквями и людьми, потомками тех ссыльных, которые были приговорены к ссылке предшественниками Царя. Еда и деликатесы, приносившиеся в виде подарка, вносили разнообразие в сравнительно простой стол, который стал правилом. Их первые надзиратели на практике оказались не такими плохим, как могло показаться сначала. Временное правительство оказало снисхождение Царской Семье. На стенах висели картины, и даже подавалось вино. К несчастью, один ящик уронили, и бесценная жидкость разлилась, из-за чего сразу же произошло ужасное волнение. Вино! Ящики были открыты, бутылки разбиты вдребезги, и Императорское вино утекло в реку. Возможно, его немного сохранилось в доме до этого происшествия. В доме должен был быть произведен обыск, и он произошел. Один ящик вина все же благополучно был доставлен. Его спешно распаковали и драгоценные бутылки уложили в корзину. Прибыл комиссар, чтобы обыскать дом. Он с суровым видом ходил из комнаты в комнату по всему дому. За ним по пятам следовал преданный слуга, несший оставшиеся бутылки, всякий раз входя в комнату, которую только что покинул комиссар. Наконец, все были удовлетворены и удалились. Таким образом, в Тобольске Император не был лишен бокала красного вина на ланч и обед, но запас был слишком мал, чтобы подавать вино кому-то еще. Только один раз после отъезда Императора и Императрицы, в последний вечер, нас пригласили на вино и подали последнюю оставшуюся бутылку хорошего старого вина из того запаса, который уничтожили люди партии. Когда мы пили это вино, мы услышали шаги коменданта в коридоре, шпионившего за нами. Времени хватило только на то, чтобы когда он вошел, спрятать бутылку и наши стаканы под стол, покрытый длинной скатертью. Комендант озадаченно осмотрел комнату. При этом он выглядел очень комично. И мы немедленно почувствовали себя мальчишками, которых застали за шалостью в школе. Ситуация была настолько смехотворная, что, когда мы встретились глазами друг с другом, не могли более сдерживаться и разразились диким приступом неконтролируемого смеха. Комендант стал еще более загадочным, чем обычно, и не знал, что ему делать. Но поскольку смех редко сопутствует заговору, он покинул комнату и ушел.

Эти обстоятельства разнообразили жизнь в Тобольске, которая была очень тяжела для Императора и особенно для Императрицы. У Императора Николая II не было серьезных причин жаловаться на то, как с ним обращались во время Его проживания в Тобольске. И физически Он даже стал здоровее. Казалось, что Он провозгласил себя свободным от возложенных на Него обязанностей и сбросил ответственность на другие плечи [передал трон своему брату Великому Князю Михаилу Александровичу]. Освободившееся время дало ему возможность посвятить себя тому, что было без сомнения самым дорогим для Него в мире — Его жене и Семье. Императрица Александра Федоровна страдала больше. Но все трудности Она переносила мужественно.

Чтобы чем-то заняться и расслабиться, было решено писать короткие диалоги, которые позже превратились в маленькие пьески. Каждый воскресный вечер был посвящен спектаклю, который являлся источником удовольствия для всех, кто занимался этим. И зрителями этих представлений были все домочадцы. Император однажды играл в пьесе Чехова «Медведь», в то время как Ольга Николаевна и Мария Николаевна играли две другие роли. Я обычно выбирал комедии или фарсы. Предпочтительнее последнее. Это было нечто с множеством движений, даже однажды «наняли» собачку. Конечно, все происходило спонтанно, без репетиций. Но все эти удовольствия закончились с началом Великого поста. Театр был закрыт, и я вернулся к своим обычным просветительским функциям. В понедельник, во вторник, в среду и четверг мы слушали прекрасный канон св. Андрея Критского. Императрица снабдила каждого из нас копией на русском языке, чтобы мы могли следить за чтением. Но я не могу сказать, что я был в состоянии пожинать плоды и воспользоваться таким особым преимуществом в этот момент.

У детей все было по-другому. Императрица очень мудро спланировала расписание уроков, занимавших большую часть дня, и перерывы между уроками никогда не были длинными или скучными. Великая Княжна Мария сказала мне однажды, что Она могла жить в Тобольске всю жизнь, если бы только разрешили гулять немного.

Великие Княжны были всегда счастливы и довольны. Они, казалось, были удовлетворены своей простой жизнью, которая ограничивала их свободу. Хотя им хотелось проводить больше времени на открытом воздухе, во дворе, находившемся, к сожалению, в запущенном состоянии по сравнению с привычными им парками [в Царском Селе]. Казалось, что это было самой большой для них трудностью.

Великий Князь [Цесаревич] был вполне здоров большую часть времени и страдал от отсутствия детской компании, хотя сыну доктора [Деревенко] позволялось входить в [дом] и играть с Ним. Я заметил, что Цесаревич в основном играл в саду или в деревянном доме, в то время, как Император и Великие Княжны находились на открытой части дороги.

Алексей редко играл со своими сестрами. У него имелись свои развлечения. С самого начала маленькому сыну доктора Деревенко было позволено приходить и играть. Был еще один мальчик из домашней прислуги, который помогал повару на кухне мыть посуду. Но он нечасто участвовал в их играх, потому что уровень развития у него был ниже среднего. Лишь изредка он улучал момент, чтобы поиграть в снежки или какие-то подобные игры.

Императору было достаточно тяжело заполнить свой досуг. Во время прогулки Он прохаживался по двору вперед и назад сорок-пятьдесят раз в час, и когда это становилось слишком однообразным, смотрел на костер. В начале зимы Император построил ледяную горку во дворе. Она была не очень хорошая, но все же это была горка. Делать ее было гораздо интереснее, чем потом использовать ее по назначению.

Как только я приехал в Тобольск, мне предложили на выбор несколько комнат, и ни одна из них не оказалась хорошей. Одна была наполовину прачечная, а другая находилась под парадной лестницей. И хотя последняя комната выглядела лучше всего, мне показалось, что она была очень шумной, т. к. находилась прямо под лестницей. И это стало причиной того, что я стал жить в Доме Корнилова. Но когда приехал Яковлев, он не позволил никому жить за пределами губернаторского дома, и через некоторое время я вернулся в «прачечную».

С течением времени комиссар, исполняющий свои обязанности, и охрана находили всякие способы проводить репрессии против членов Царской Семьи. Императрица редко покидала свою комнату и таким образом мало контактировала с окружающим миром. Больше всех страдал Император. Его заставили снять погоны с монограммой Его отца Императора Александра III. Часы прогулок были сильно сокращены. Никому не разрешали разговаривать с кем-нибудь из охраны, а со временем и сама охрана большей частью была заменена мадьярами.

Эта простая семейная жизнь продолжалась до начала апреля, когда первый важный большевистский командир Яковлев прибыл из Москвы. Он был принят Императором, который показал ему комнаты, в которых они жили. Провел его и в комнату Великого Князя [Цесаревича], где тот лежал больной в постели. В конце этого визита Яковлев попросил, чтобы его отвели во второй раз посмотреть на Великого Князя.

С приездом Яковлева все изменилось в худшую сторону. Неожиданно самый страшный удар обрушился на Царскую Семью. Они были насильно разделены.

После ланча 12 апреля Яковлев объявил, что у него имеется инструкция — перевезти Императора и что он надеется, что Императрица будет согласна и ему не придется применять силу. Императрица была страшно расстроена. Бедная Императрица совершенно обезумела и проливала горькие слезы. После ланча Император и Императрица предложили Яковлеву, чтобы Она последовала с Императором, на что он ответил, что это совершенно не включено в его инструкции, но что у него нет никакого возражения, если Она хочет так сделать, то он берет ответственность на себя. Это был ужасный день.

Цесаревич был очень, очень болен и постоянно звал свою маму, которая не могла прийти! Было почти пять, когда Она, наконец, появилась и сказала нам, что Император и Она уедут этой ночью. Она также собиралась взять с собой Великую Княжну Марию, которая оставалась всегда доброй, яркой и волевой. Она обладала колоссальной физической силой, как ее дедушка Император Александр III, и могла приподнять [слово не удалось прочитать] как какую-то ненужную вещь на своем пути и поставить ее в сторону. «Мои ноги, — так Императрица называла Ее, когда Она последняя из Царских Детей слегла с корью в январе 1917 года. — Я потеряла свои ноги». Царская Семья обедала наверху, в то время как все остальные ели, как обычно, внизу. В 11 часов вечера были приглашены все, кто обычно обедал с ними, на чай в гостиную. Чай был подан за большим круглым столом. Это было очень печальное чаепитие.

После этого члены Царской Семьи остались одни, чтобы заняться последними приготовлениями. Около двух часов ночи тарантасы начали подавать во двор. Только один тарантас был крытым, а все остальные совершенно открытые. Отъезд был назначен на 3 часа ночи. Между тремя и четырьмя Они спустились вниз, и все могли попрощаться с ними.

Император каждому пожал руку и что-то сказал. Мы все также поцеловали руку дорогой Императрицы. Императрица и Великая Княжна Мария сидели вместе в полузакрытом тарантасе. Их сопровождали: князь Долгоруков, доктор Боткин, комнатная девушка Императрицы Демидова, слуга Императора Чемодуров, один лакей Седнев. Телеги были выстланы сеном, на котором они сидели или, скорее, полулежали. Императрица хотела ехать с Императором, но Яковлев этого не позволил. Император должен был ехать с ним. Почему? Может быть, у них были тайные переговоры? Возможно, мы никогда этого не узнаем. Дни шли за днями, и пришла только единственная открытка, в которой было сообщено о месте их пребывания. Потом вторая, на этот раз из Екатеринбурга и уже с адресом.

Впоследствии мы узнали, что они должны были ехать в Тюмень из Тобольска и оттуда — на поезде на восток. Дороги находились в ужасном состоянии, началось таяние снега, и в одном месте им пришлось пересечь реку, где уже начал таять лед. На вторую ночь Они провели несколько часов в избе и прибыли на следующий день в Тюмень, где их ждал поезд, который повез их по направлению к Омску. Незадолго до прибытия в Омск Яковлев покинул поезд и поехал на машине на телеграф, чтобы переговорить с Москвой, и, обнаружив, что были сделаны приготовления для ареста путников, он вернулся в поезд и отправился в противоположном направлении. По прибытии в Екатеринбург поезд был остановлен, и Царская Семья отправлена в дом, который был спешно приготовлен для их приема. Вокруг дома был поставлен высокий деревянный забор из грубых досок, и окна побелены изнутри.

Остальные из нас остались в Тобольске, пока еще на один месяц, ожидая выздоровления Цесаревича, а потом мы проделали то же путешествие. Однако к этому времени лед уже растаял, и мы могли путешествовать по воде. Бедный маленький мальчик был очень болен, но Родионов, наш новый комендант, был безжалостен. По внутреннему складу характера комиссар этот был официальным человеком, и, я должен сказать, постоянно заботился о своих обязанностях. Вначале он настоял на том, чтобы все двери были открыты, а потом запер их на замок и тем самым создал себе массу неудобств. Естественно, ощущалось большое волнение, когда мы проплывали мимо села Покровское, и мне был показан дом старца. Когда мы прибыли в Тюмень, Родионов собрал всех нас в салоне парохода и по своему списку зачитывал имена присутствующих. По мере прочтения каждого имени называемый должен был встать и идти к поезду, который был подан сразу после того, как мы сошли на землю.

После генерала Татищева были названы графиня Гендрикова и мадемуазель Шнейдер, Тутельберг, Е. Н. [Елизавета Николаевна]. Когда они все ушли, баронесса Буксгевден сказала: «Как насчет меня?» Родионов посмотрел свой список и сказал: «Вы тоже можете идти». Таким образом, ушли и Царские Дети. Наследника нес Нагорный. Я наблюдал, как они поднимаются вверх по берегу, и очень хотел сфотографировать их, но не осмелился из-за страха, что могу быть замечен. Потом Родионов сказал: «Сейчас все остальные могут идти». И мы пошли вверх. Затем обнаружилось, что мы не можем общаться больше с Царскими Детьми, так как нас разделили и поместили в старый вагон четвертого класса. Путешествие продолжалось несколько часов. Наконец, оно прекратилось. И мы поняли, что мы в Екатеринбурге. Всю ночь поезд перемещали со станции на станцию, но потом он был остановлен на перегоне между двумя городскими станциями на дороге, которая вела прямо к горе [Вознесенской горке], на которой стоял дом Ипатьева. И больше мы Их никогда не видели. Такое грубое отношение с Ними по выходе из поезда и посадке в автомобиль заставляло кипеть нашу кровь.

Здесь Семья жила до 16 июля. Остальных Детей привезли из Тобольска, чтобы соединить с родителями 23 мая. Были сделаны очень тщательные приготовления для обеспечения их безопасности. Даже всю мебель вывезли из дома губернатора в это время. Поезд прибыл в середине ночи, и его продолжали перемещать от станции к станции всю ночь. И только в 7 часов утра Дети были высажены и помещены в открытые повозки и доставлены в дом. В 10 часов графиня Гендрикова — фрейлина Императрицы, мадемуазель Шнейдер — чтица Императрицы и генерал Татищев были отправлены в тюрьму и впоследствии расстреляны. В 11 часов три лакея, повар и поваренок получили указание приготовиться к соединению с Царской Семьей, и наверняка двое, а возможно, и четверо [из них] были впоследствии расстреляны. Остатки Свиты, состоящей из баронессы Буксгевден, английского и французского учителей и около 16 личных помощников и слуг были отпущены на свободу и счастливо избежали [расстрела].

Мы не знали тогда, что Их страдания не продлятся долго. Об Их убийстве ночью в июле 1918 года теперь известно всем. По своему ужасу, грубости и жестокости оно превзошло все известные рассказы. Кровь[421], там было так много крови, что они выметали ее щетками! Только в 1919 году [в июне] Их немногочисленные останки были обнаружены и собраны.

Волков прибыл в Екатеринбург утром 21 октября [1918], сбежав от большевиков, когда 4 сентября его вместе с графиней Гендриковой и мадемуазель Шнейдер вели на расстрел в леса за пределами Перми. Он сообщил, что в этой же группе была Вера Михайловна Знамеровская — жена полковника Петра Людвиговича Знамеровского, который был другом Великого Князя Михаила Александровича и был увезен на расстрел четырьмя днями раньше. В тюрьме он встретил камердинера Великого Князя Челышева, который сообщил, что в июне 1918 года в середине ночи два вооруженных человека пришли в меблированные комнаты в гостиницы, где жил Великий Князь, и под дулом револьвера приказали его секретарю одеться и покинуть отель вместе с ними. Великий Князь ответил им, что он их не знает и не может покинуть отель вместе с ними. Но если они привезут кого-то из знакомых ему членов Совдепа, он пойдет с ними. Они потом приказали Великому Князю и его секретарю без разговоров делать то, что они говорят. И один из них взял Великого Князя за воротник, сказав: «Мы уже сыты по горло Романовыми» («Романовы нас достали»). Двое — Великий Князь и его секретарь — были выведены, посажены в машину и увезены. Камердинер затем вышел и доложил о произошедшем Совдепу, который принял информацию очень холодно. И только спустя час начал безрезультатные поиски исчезнувшего Великого Князя и его секретаря.

Принцесса Елена Петровна [Сербская] была арестована [вместе с представителем Сербской военной миссии] и посажена в тюрьму в Перми, где она содержалась в той же камере, где были графиня Гендрикова и мадемуазель Шнейдер. Офицер Сербской военной миссии содержался в той же тюрьме, но этажом выше. Он делил свою камеру с Волковым и в сентябре, когда последние из тех, кто был связан с Великим Двором России, были выведены на расстрел, все еще находился наверху.

Ничего не делается под солнцем без воли Божией. Он — господин живых и мертвых. «Разве не пять воробьев продаются за 2 фартинга и ни один из них не забыт перед Богом? Даже все волосы на вашей голове сочтены. Не бойтесь, вы более ценны в глазах Господа, чем многочисленные птицы». Насколько больше мы верим в это, когда это относится к помазаннику Божьему — главе могущественного государства, смиренно верующему в Господа своего Творца.

Святость отношений между Господом и Его помазанником более полно оценивалась и лучше понималась в древние времена, в дни пророков, чем сейчас.

Пророки наших дней в большинстве своем дискредитированы и в основном известны только преданным Господу. Они тем не менее существуют. И могут быть найдены теми, кто ищет. Я хочу упомянуть только одного, рассказ о котором приведен фрейлиной баронессой Буксгевден в ее великолепной книге «The Life and Tragedy of Alexandra Fedorovna, Empress of Russia» на странице 223.

Я выбрал это описание из-за беспрецедентной правдивости автора, которая была очевидцем (видела все своими глазами). Интересно заметить, что все были в подавленном состоянии, кроме Императрицы. Для нее этот визит в обитель к преподобному Серафиму Саровскому, где Царской Семье было передано письмо и открыто Их трагическое будущее, а также будущее России, оказался источником духовной силы

Едва ли можно назвать еще одного монарха, чья жизнь была бы подчинена таким прекрасным и высоким принципам и кто был бы в большей степени непонят и оболган, чем Император Николай II. В его самом первом обращении по поводу восшествия на трон в 1894 году молодой Император сказал: «В этот горестный и триумфальный час нашего восшествия на наследственный трон Российской Империи, помня о воле нашего ушедшего родителя, Мы приносим эту торжественную клятву перед лицом Всемогущего: всегда иметь нашей главной целью мирное процветание, могущество и славу дорогой России. И будущее счастье всех наших подданных. Да поможет мне Всемогущий Бог, милостиво призывающий на это великое служение».

В телеграмме Николая II ко всем зарубежным державам, с которыми Россия поддерживала дипломатические отношения, он провозгласил, что Он сконцентрирует все свои усилия на мирном развитии внутреннего процветания России, что Он отвергает все, кроме абсолютно мирной, твердой и прямой политики, которая в будущем принесет всеобщий мир и могущество. Россия будет непоколебима, верна всем своим обязательствам на самом высоком уровне. Она направит все свои усилия на приобретение дружественных отношений со всеми державами и будет неизменно уважать права и законность как лучшую гарантию безопасности государства. (В этих Своих первых официальных актах Император Николай II ясно выразил свою мысль.)

В начале царствования, сейчас уже относящегося к истории, Александр III провозгласил политику, которая была направлена на создание идеальной России, сильной и процветающей для ее собственного блага и не в ущерб другим. В начале нового правления Николай II с неизменной искренностью провозглашал, что Он пойдет тем же путем, прося благословения Всемогущего Бога на плодотворное и неизменное применение этих принципов в течение многих лет. В своих первых актах Император Николай II ясно продемонстрировал отношение к своим и иностранным подданным.

Это письменное свидетельство может быть легко подтверждено, но я не предлагаю сделать это сейчас. Мне бы хотелось сказать несколько слов, какое впечатление производил мученик при жизни.

Я всегда чувствовал, что мир, в общем, никогда не принимал Императора Николая II всерьез, и я часто интересовался — почему, так как Он был человеком, у которого не было отрицательных качеств. Я думаю, что в основном это можно объяснить тем фактом, что Он выглядел абсолютно не способным внушать страх. Он знал очень хорошо, как сохранить свое достоинство. Никто даже и помыслить не мог, чтобы позволить себе вольности по отношению к Императору. Это была бы неслыханная вещь. Создавалось ощущение, что Он не ставил себя выше других, будучи преисполненным спокойствия, самообладания и чувством собственного достоинства. Но главное, что Он внушал, — это был трепет, не страх. Я думаю, что причиной этого были Его глаза. Да, я уверен, это были его глаза, настолько они были прекрасны. Нежнейшего синего (голубого) оттенка, они смотрели прямо в лицо. С добрейшим, нежнейшим и любящим выражением. Как можно было чувствовать страх? Его глаза были настолько ясными, что казалось, Он открывал всю свою душу вашему взгляду, — душу, которая была такой простой и чистой и не боялась вашего испытующего взгляда. Так никто не мог смотреть. В этом было Его величайшее обаяние. И в этом была Его великая политическая слабость. В битве умение внушать страх — часто больше, чем половина победы. Этим преимуществом Он не обладал. Если бы Он мог находиться в другом положении, чтобы выражать себя более свободно, так чтобы говорить и писать то, что Он думает, как любой обыкновенный человек, без сомнения, тогда бы Он мог приспособиться и мог бы найти свою нишу. Но в Его положении это было невозможно. Он мог высказываться только официально. И тем не менее, Он мог при случае прямо излагать основные положения своей государственной политики.

Время — это запоздалое оправдание королей.

Почти 19 лет прошло с момента кульминации трагедии, которая унесла жизнь Императора Николая II и всей Его Семьи, — тихой мирной летней ночи в июле 1918 года. В начатом процессе расследования преступления обнаружилось столько лжи, грубости и бессердечности, что в течение длительного времени к нему не было доверия. Это сохранялось до тех пор, пока расследование не передали в руки следователя Алексея Николаевича Соколова, который пролил свет на главные факты и затем продолжил расследование [в эмиграции].

Позже вышло много книг на эту тему, в которых содержалось много лжи. Впоследствии появились другие многотомные труды. Но работы эти были опубликованы одними и теми же авторами и не могут принести ничего нового до тех пор, пока не появится кто-то, возможно, из нового поколения.

Десять лет с русской Императорской семьей[422]

Вместо предисловия[423]

Господин Сидней Гиббс десять лет был близок к Царской Семье, будучи приглашен в 1908 году преподавателем английского языка к Великим Княжнам, а в 1912 году он также становится гувернером и преподавателем Наследника Цесаревича. Это приглашение было сделано по рекомендации английского короля Эдуарда VII[424] — дяди как Государя Николая Александровича, так и Государыни Александры Феодоровны.

Он преклонялся перед Царской Семьей, привязался ко всему русскому, и, пережив трагедию Царской Семьи, которой он был предан до последних дней, сохранил навсегда светлую молитвенную память о Царских Мучениках.

Русское Православие его влекло к себе, он стал понимать его глубину и красоту, а пережитое им в ужасные годы русской революции усилило в нем влечение к русской Церкви. Как он сам, говорит, в 1934 году он принял в Харбине веру, которая дала Царской Семье такую великую духовную силу в дни смертельных испытаний. Он принял тогда имя Алексия. Вскоре затем архиепископом Петропавловским и Камчатским Нестором, впоследствии митрополитом Харбинским и Маньчжурским, он был пострижен в монашество с наречением имени Николая, и затем возведен в сан иepoмонaxa.

Возвратившись в свою родную Англию, проникнутый почитанием Государя и его Семьи, о. архимандрит Николай организовал в их память Домъ Св. Николая въ Оксфорде. Здесь он культивирует эту память, собирает реликвии, относящиеся к Царской Семье, а также к древней святой Руси, и образовал нечто вроде музея и, главное, оборудовал церковь-часовню при этом Доме. Не получая содержания от прихожан, в большинстве с ограниченным достатком, он, имея уже около 73 лет от роду, на собственные небольшие средства ведет и расширяет свое благое дело.

Ниже приведены его воспоминания на английском языке. Они дышат искренней простотой и правдивостью, полны теплой привязанности к погибшим Мученикам и представляют ценный вклад в литературу, посвященную величайшей русской трагедии.

Свои воспоминания о. Николай трогательно заканчивает словами: «Домъ Св. Николая в Оксфорде — это попытка внести свет этой (православной) веры в главный умственный и культурный центр Британской Империи. Этотъ дом содержит несколько реликвий последнихъ дней Императорской Фамилии и является своего рода памятником упокоения Их душ в царстве небесном, где нет ни печали, ни воздыхания, но жизнь безконечная».

В настоящем юбилейном сборнике воспоминания о. архимандрита Николая помещаются в оригинале на английском языке. В одном из следующих выпусков Приходского Листка, если Богу будет угодно, и обстоятельства позволят, предполагается воспроизвести ихъ в переводе на русский язык.

Редакция глубоко признательна о. Николаю за столь ценный дар къ 25-летию Соборного Храма Христа Спасителя въ Нью-Йорке.

Эти воспоминания являются как бы завершением художественно написанных страниц, посвященных также Царской Семье «Десять лет на Императорской яхте „Штандартъ“», печатаемых в Морских Записках Обществом бывших Морских Офицеров в Америке.

В. Шмитт

«В 1908 году король Великобритании Эдуард VII в последний раз посетил Россию. Он совершал круиз на королевской яхте по Балтийскому морю, и Российские Император и Императрица, его племянник и племянница, отправились на своей яхте для встречи с ним у Эстонских берегов. Сидя на палубе Императорской яхты во время неформальной семейной встречи, король Эдуард заметил Императрице, что у детей было плохое английское произношение. Я не знаю, что Императрица сказала в ответ, но в результате замечания короля Эдуарда случилось так, что одним прекрасным осенним днем того же года в сопровождении Государственного советника П. В. Петрова я прибыл в Царское Село, чтобы дать свой первый урок английского языка Великим Княжнам Ольге и Татьяне. Я был представлен Софии Тютчевой, которая в то время состояла при Великих Княжнах, а она представила меня моим новым ученицам. Великие Княжны обладали приятной внешностью, веселым характером, были просты во вкусах и очень приятны в общении. Они были весьма умны и быстро схватывали, когда концентрировали свое внимание. Дисциплина в классной комнате была непременно довольно строгой, и отступления от темы в суровой атмосфере, вызванной присутствием фрейлины, были крайне немногословными. Цесаревич, в то время еще совсем маленький Мальчик, время от времени заходил в классную комнату своих сестер и со всей серьезностью здоровался за руку с посетителями.

В конце 1909 года я был впервые представлен последней Российской Императрице Александре, внучке королевы Виктории. Мать Императрицы, Великая Герцогиня Гессенская Алиса, была любимой дочерью пожилой королевы, но рано умерла, и ее маленькая осиротевшая дочь проводила много времени с бабушкой в Виндзорском замке. Из всех сестер Императрицы одна вышла замуж за российского Великого Князя Сергея Александровича, другая — за Генриха, принца Прусского, а третья, Вдовствующая маркиза Милфорд Хейвен, все еще жива. Герцог Эдинбургский, муж принцессы Елизаветы, наследницы Британского престола, — ее внук, а граф Маунтбаттен, последний вице-король Индии, прославленный военачальник последней войны, — ее сын. Есть все основания полагать, что дети Императрицы, останься они в живых, были бы столь же одаренными, как и потомки ее сестры.

Моя первая встреча с Императрицей была очень приятной. В 1909 году она выглядела еще очень молодо, у нее был свежий цвет лица, красивые волосы и глаза. В одежде и манерах она была очень проста. Она подавала вам свою руку с достоинством, смешанным с застенчивостью, что придавало Ей истинную любезность, которую было очень приятно видеть и чувствовать. Императрица была глубоко привязана к своим детям, особенно к Цесаревичу, страдавшему страшным наследственным заболеванием Гессенского дома — гемофилией, которой также были больны дети принцессы Ирэны Прусской и Альфонса XIII, последнего короля Испании. В те годы я мало виделся с Императором. Дети жили этажом выше своих родителей, где у Них были свои гостиные, столовая, спальни и ванные комнаты. Они могли легко к Ним присоединиться в любое время, воспользовавшись небольшой личной лестницей, напрямую соединявшей части дворца. В 1912 году меня пригласили заниматься английским языком с Цесаревичем, которому тогда было восемь. Он не умел, а вернее, не хотел произнести ни слова по-английски, и Императрица, попытавшись справиться с задачей самостоятельно, в конце концов в отчаянии отказалась от нее. Таким образом, моя новая задача была довольно трудна: добиться успеха там, где Ей этого не удалось. Хотя Цесаревичу часто нездоровилось, Он был славным, сердечным и умным Мальчиком, способным на глубокую привязанность. Ему, тем не менее, по причине слабого здоровья немного недоставало веселого настроения Его сестер. По этой же причине Он был более смирным, но отнюдь не подавленным.

В 1914 году я проводил свой летний отпуск в Англии, когда разразилась Первая Мировая война. Императорская Семья вызвала меня обратно, и я вернулся в Россию рискованным скандинавским маршрутом. Прошло много лет, прежде чем я снова увидел свою родину. До 1914 года я жил в Петербурге, а в Царское Село ездил только на уроки. Кроме прочего, я тогда был директором расположенных на Невском проспекте Высших курсов современных языков, которые посещало значительное число учеников, поэтому мне было намного удобнее жить в городе. После возвращения в Россию работы в Царском Селе стало значительно больше, поэтому мне пришлось отказаться от значительной части дел в городе. В качестве компенсации Императрица радушно предоставила мне милую небольшую квартиру в великолепном Екатерининском дворце в Царском Селе. С этого времени я стал полноправным членом штата и начал жить при Императорском Дворе. В то же время я не отказался от своей квартиры в городе, что давало мне возможность следить за моими делами там. В Царском Селе я совершал прогулки или поездки с Цесаревичем в каком-нибудь из великолепных парков, кроме того, практически каждый день у нас был отдельный урок английского языка. Так я стал проводить много времени с Мальчиком, наше общение приобрело постоянство, которого раньше не хватало. Мы хорошо узнали друг друга, и в невероятном калейдоскопе придворной жизни создали свой маленький личный мир. Жизнь была прекрасна, и мои отношения с Императорской Семьей оставались самыми прекрасными. У Цесаревича никогда не было отдельного воспитателя, как у прежних Императоров. Возможно, его назначили бы позже. Вместо этого у Него в то время было два гувернера и государственный советник П. В. Петров, который руководил нами. Петров преподавал русский язык в Императорском Пажеском корпусе и в одном из Кадетских корпусов. Кроме меня, у него был еще один помощник: франкоговорящий швейцарец по фамилии Жильяр.

Когда в 1915 году Император принял верховное командование действующей русской армией и уехал в Ставку в Могилев, Он очень остро переживал свое одиночество, почти впервые в жизни оказавшись вдали от жены и детей. Чтобы ослабить душевное напряжение, Император не раз брал с собой Цесаревича. В конце концов, Императрица согласилась, чтобы Мальчик оставался там постоянно при условии, что не прервутся Его занятия. В результате, мы переехали в Императорскую Ставку в Могилеве, где, несмотря на нервную и напряженную обстановку, наши занятия продолжались. Обедали мы с Цесаревичем отдельно, а ланч у нас был вместе с Императором и Его Свитой. На столе никогда не бывало менее 24 приборов, а часто 60 и даже больше. В Могилеве я познакомился с некоторыми из Великих Князей, почти каждый из которых заходил в нашу классную комнату, не говоря уже о русских и иностранных генералах, государственных деятелях и послах, которые сменяли друг друга в ошеломляющем количестве и с невероятной скоростью.

Когда разразилась февральская революция, я был в Царском Селе с больным Цесаревичем. Несмотря на то что Временное правительство вскоре направило будущего лидера белого движения генерала Л. Корнилова для заключения Императорской Семьи под домашний арест, мои отношения со Двором остались такими же, как и прежде. Я остался в той же должности, чтобы заниматься с Цесаревичем и Его сестрами. В целом, офицеры и солдаты, назначенные для охраны Императорской Семьи, вели себя порядочно. Печальные случаи грубого или ненадлежащего поведения были, скорее, исключением из правил, чем правилом. Но постепенный распад армии и учащавшиеся беспорядки в Петрограде после так называемых июльских событий стали настолько сильными, что Временное правительство решило перевезти Императорскую Семью в какое-нибудь удаленное от всех больших городов место. Для этой цели был выбран Тобольск, историческая столица Сибири.

Как только Императорская Семья уехала в Тобольск, господин Макаров, бывший министр Императорского Двора, сообщил мне, что не было дальнейших препятствий к тому, чтобы удовлетворить мою просьбу вновь присоединиться к Императорской Семье, к которой меня не допускали с момента возвращения Императора из Могилева. Мой немедленный отъезд в Сибирь был отложен только из-за необходимости закончить дела в Петрограде, что не заняло много времени. Затем, когда все было готово, неожиданно началась забастовка на железной дороге, которая продолжалась еще три недели. Тем не менее, спустя чуть более месяца, я выехал и после долгого и довольно некомфортного путешествия в начале октября с последним пароходом прибыл в Тобольск. В то время как раз только начиналась долгая сибирская зима. Я направился, как мне указали, в дом Корнилова, где нашел комиссара Временного правительства, отвечавшего за Императорскую Семью. В его внешности не было ничего особенного, но, что самое важное, он был вежлив и рассудителен и принял меня довольно дружественно. Разрешение входить в губернаторский дом, где содержались члены Императорской Семьи, не могло быть выдано сразу. Очевидно, этот вопрос должен был быть представлен на рассмотрение солдатам, но на следующий день мне сообщили, что не было выдвинуто никаких возражений. Это было большей привилегией, чем я думал, так как никто из позднее приехавших в Тобольск такого разрешения не получил.

Императорская Семья жила в непритязательном губернаторском доме, официальной резиденции губернатора Тобольской губернии. Дом был небольшим и плохо подходил для той цели, для которой использовался. Кроме членов Императорской Семьи, в нем должны были жить Императорские слуги и мой швейцарский коллега. Поскольку в доме больше никого нельзя было разместить с удобством, мне была предоставлена комната в доме Корнилова, расположенном через дорогу, где к тому времени уже жили князь Василий Долгоруков, генерал Татищев, графиня Гендрикова и мадемуазель Шнейдер.

На следующий день, как только закончился наш скромный обед, маленький комиссар проводил меня через дорогу в губернаторский дом, куда мне так давно хотелось попасть. Военные впустили меня, и я без промедления был отведен в кабинет коменданта. Моего прихода ждали с нетерпением и немедленно отвели наверх в гостиную Императрицы. Она спокойно сидела за столом с Цесаревичем и приняла меня со всевозможными проявлениями радости после моего длительного вынужденного отсутствия. Особенно рада Она была получить новости от своих друзей. Вскоре, закончив внизу обед со свитой, поднялся Император и присоединился к нашему обществу. Он был очень взволнован встречей с человеком из внешнего мира и вскоре заговорил обо всем произошедшем. Раньше я никогда не видел Его таким искренним и откровенным. Императрица и Цесаревич удалились, и наш оживленный разговор продолжался до чая. Обычно Император держался с достоинством и сдержанно, хотя с теми, кого Он любил и кому доверял, становился очаровательно непринужденным. Хотя Его рост был не выше среднего, Он выглядел как истинный Император. Его вкусы были так же просты, как у любого высокообразованного землевладельца. Он питал отвращение к интригам и любому притворству и неискренности.

Жизнь в Тобольске была по большей части спокойной и небогатой событиями. Комиссар излишне не беспокоил Императорскую Семью, а комендант дома, бывший гвардейский офицер, делал все, что мог, чтобы сделать Их жизнь максимально спокойной и комфортной. Солдаты, охранявшие дом, были разделены на три группы, одна из которых была настроена достаточно дружелюбно, вторая — нейтрально, в то время как последняя — явно враждебно. Случаи грубости и ненадлежащего поведения время от времени бывали, но затушевывались. Добродушие Великих Княжон и Цесаревича, Их безропотное терпение, полная искренность и доброта одержали победу даже над самыми злыми обидчиками. У Императорской Семьи не было непосредственной связи с городом, жители которого в целом были расположены исключительно хорошо. Пока это не было фактически запрещено, нам для облегчения нашей участи присылали всевозможное продовольствие. У Императорской Семьи не было своего священника, и поначалу Им разрешалось каждое воскресенье ходить в приходскую церковь на раннюю литургию, куда не допускался народ. Приходской священник, тем не менее, пытался нажиться на этом, что привело к жалобам и отмене этого разрешения, к огромному сожалению членов Императорской Семьи и всех остальных. Взамен был назначен специальный священник. Он был образованным, преподавал богословие в Тобольской гимназии. Он очень аккуратно и рассудительно исполнял свои обязанности, и с этого времени службы проходили в устроенной в доме церкви.

Советская революция конца октября 1917 года достигла Тобольска фактически не раньше Нового года. Как только началась борьба, Тобольск был отрезан от остального мира, и в течение довольно долгого времени туда не доставляли никаких газет. Затем неожиданно была получена большая связка газет, и стали полностью ясны все детали тех ужасных событий. Я никогда не видел Императора таким потрясенным. На мгновение он был совершенно не в силах сказать или сделать что-нибудь, и никто не осмелился произнести ни слова. Затем постепенно вновь началась наша обычная жизнь, но с одним отличием. Все те, кто жил вне дома, должны были переехать туда — или их больше не впускали в дом. Надвигающаяся опасность была очевидна для всех, и это сильно нас сблизило. Мы старались найти для себя более интенсивные виды деятельности: уроки, работа в саду и, наконец, спектакли, в которых принимали участие все Дети и учителя, и даже однажды Император. С наступлением поста спектакли прекратились, и, по мере того как советская власть постепенно распространялась по нашей губернии, происходило все больше изменений. Нашего дружелюбного коменданта сменил товарищ Родионов, молодой служащий тайной полиции. Кремль также направил в Тобольск своего специального комиссара, товарища Яковлева, доверенного моряка-коммуниста. Насколько я могу судить, он казался порядочным человеком и был настолько вежлив по отношению к Императорской Семье, насколько позволяли обстоятельства. Тем временем по всей Сибири развернулась борьба с советским режимом, и Тобольск перестал быть безопасным местом для содержания Императорской Семьи под стражей. В апреле товарищ Яковлев неожиданно раскрыл тот факт, что он получил приказ из Москвы увезти Императора. Это сильно расстроило Императрицу, и, с разрешения Яковлева, Она решила сопровождать своего мужа. Было очевидно, что Их положение стало чрезвычайно опасным и вполне могло окончиться трагедией. Родители и Дети были очень привязаны друг к другу, любое расставание причиняло им боль, а в тех тяжелых обстоятельствах оно не предвещало ничего хорошего и могло стать расставанием навсегда.

Вечер накануне отъезда члены Императорской Семьи провели вместе, без посторонних. Все мы были очень мрачны и подавлены. Сопровождать Императора, Императрицу и Их третью дочь, Великую Княжну Марию, было позволено только князю Василию Долгорукову, вице-камергеру, придворному врачу доктору Боткину, камердинеру Императора, служанке Императрицы Анне Степановне, повару и лакею. Хотя Анна Степановна и пыталась скрыть свой страх, он все равно вызывал жалость. Совсем незадолго до этого она сказала мне: „О, мистер Гиббс! Я так боюсь большевиков, я не знаю, что они могут сделать с нами“. В 11 часов в тот вечер для Императорской Семьи был накрыт вечерний чай, и к нему Они пригласили всю свиту. Это был самый скорбный и гнетущий вечер, который я когда-либо посещал. Говорили мало, не было притворного веселья. Атмосфера была серьезной и трагичной — подходящая прелюдия неизбежной катастрофы. После чая члены свиты спустились вниз и просто сидели и ждали, пока в 3 часа утра не был дан приказ выезжать. После болезненного расставания с Цесаревичем и другими Детьми Император и Императрица спустились вниз в зал, где мы все в последний раз выстроились в ряд! Императрица, Великая Княжна Мария и, наконец, Император. На застекленном крыльце при свете звезд мы сказали друг другу последнее „Прощайте“. Императрицу и Великую Княжну Марию посадили в крытую повозку, а Император должен был занять место рядом с Яковлевым в открытой повозке. Когда они отъезжали, было еще темно, но, используя долгую выдержку, мне удалось сфотографировать тарантас Императрицы, хотя сфотографировать сам отъезд не удалось. Больше я никогда не видел Их живыми.

Мы оставались в Тобольске с Императорскими Детьми еще более месяца. Это было очень тревожное время. Во-первых, Дети не знали ни того, куда уехали Их родители, ни того, что будет с Ними. Позже, наконец, была получена открытка от Императрицы, в которой сообщалось, что Они в Екатеринбурге. Все мы начали готовиться к отъезду, самые необходимые вещи были упакованы, остальное оставили на хранение в городе или распорядились еще каким-то иным образом. В середине мая было получено новое предписание из Москвы о перевозе оставшихся тобольских невольников в Екатеринбург. Говорили, что Яковлев должен был отвезти своих узников дальше на восток, но мятежные уральские большевики помешали ему это сделать. По-видимому, они хотели оставить членов Императорской Семьи в качестве заложников. Дети с нетерпением ждали встречи с родителями, но покидали безопасный Тобольск с мрачным предчувствием, хотя тогда Они полностью не осознавали, что отправлялись навстречу смерти.

Я ехал вместе с Цесаревичем и Великими Княжнами на речном пароходе от Тобольска до Тюмени и рассчитывал продолжить путь на поезде до Екатеринбурга вместе с Ними. Когда мы прибыли в Тюмень, корабль пришвартовался к берегу напротив ожидавшего поезда, и немедленно началась высадка. Нас, в шляпах и пальто, собрали в салоне корабля, вошел товарищ Родионов со списком в руках и немедленно начал его зачитывать. Сначала — имена членов Императорской Свиты и некоторых слуг. Они сразу поднялись и ушли. Затем последовала пауза, пока они не дошли до поезда. Затем последовали Императорские Дети — и снова пауза, пока они поднимались по берегу, а Цесаревича нес на руках Его преданный сильный моряк-слуга Нагорный. Затем вновь появился Родионов, сказал только: „Остальные“, — и, не обращая внимания, в каком порядке, мы поспешили последовать за всеми. В поезде нас направили в вагон, взобравшись в который мы обнаружили, что полностью отрезаны от любых контактов с Императорскими Детьми. Так, даже не попрощавшись, мы разлучились, чтобы никогда не встретиться вновь.

С небольшой задержкой последовал гудок, и Императорские Дети отправились в свое последнее роковое путешествие в город, в котором Они встретили свою гибель. Мы приехали той же ночью. Мы довольно ненадолго остановились на главном вокзале. Предполагаю, для того, чтобы Родионов мог выйти и сделать доклад. Затем мы продолжали ехать всю ночь вперед и назад, останавливаясь ненадолго в каких-то недоступных местах, чтобы поменять направление. Наконец, в 7 часов утра, мне показалось, что наша стоянка продолжалась дольше, чем обычно, и я выглянул в окно. Я увидел, что мы стояли на обособленном участке дороги, рядом с путями, где ожидали местные дрожки. Вскоре я увидел, как три Великих Княжны спускаются с поезда и забираются в них. Наконец, из поезда вынесли больного Цесаревича и отнесли к ним. Как только все Они оказались на дрожках, был отдан приказ, и лошади со своим эскортом пошли рысью.

Императорских Детей отвезли в Ипатьевский дом, где уже больше месяца находились в заключении Их родители и сестра. Наш поезд вскоре вернулся на главный екатеринбургский вокзал, и в течение утра мы горестно наблюдали, как оставшихся членов Императорской Свиты увозили в городскую тюрьму. Все, кто сидел с нами за Императорским столом, кроме меня и моего швейцарского коллеги, — кто-то раньше, кто-то позже — погибли. Затем в середине утра охрана поезда была вдруг снята, и товарищ Родионов сказал, что мы свободны и можем направляться, куда пожелаем. Позже это трансформировалось в приказ возвращаться туда, откуда мы приехали.

Вагоны нашего опустевшего поезда должны были вернуться в Тюмень, и нам разрешили поехать в них. Из-за волнений на железной дороге мы не смогли уехать из Екатеринбурга до июня. Я много раз проходил мимо Ипатьевского дома в надежде хоть мельком увидеть его узников, но напрасно. Только однажды я видел, как женская рука открывала форточку. Я решил, что это была рука преданной горничной Императрицы. Ипатьевский дом был окружен двойным деревянным забором и тщательно охранялся. Кроме Императорской Семьи, там находились только врач Их Величеств и несколько личных слуг, остальные члены свиты и слуги были помещены в обычную тюрьму.

Мы смогли прибыть в Тюмень только через шесть недель, которые провели в тех же вагонах, в которых приехали. К этому времени Сибирь была уже охвачена пламенем Гражданской войны, которая прошла по стране, как огненная стена. В конце августа было невозможно вернуться в Тобольск и посетить его в последний раз. В сентябре 1918 года Екатеринбург пал и затем был занят объединенными войсками. Я воспользовался первой возможностью, чтобы вернуться [в Екатеринбург] и попытаться найти какие-нибудь следы тех, кого мы так трагически потеряли из вида, так как факт их убийства тогда не был установлен, и мы все еще могли питать надежды найти их живыми. Разрешение от властей посетить Ипатьевский дом было без труда получено моим коллегой, и я смог не только осмотреть его, но и сфотографировать интерьер. Подвал, в котором были расстреляны члены Императорской Семьи и их спутники, являл собой страшное зрелище, хотя была сделана попытка привести его в порядок. Следы от пуль были повсюду: на потолке, на стенах, но особенно на полу, который был изрешечен пулями. Были очевидные следы того, что пол раньше был покрыт большой лужей крови жертв. Это было страшное зрелище, которое невероятно меня расстроило[425].

Я посетил Екатеринбург в третий раз летом 1919 года, находясь в штате сэра Чарльза Элиота, Рыцаря Великого Креста, орденов Святого Михаила и Святого Георгия, Британского верховного комиссара в Сибири, аккредитованного при адмирале Колчаке. Генерал Дитерихс был назначен председателем комиссии по расследованию трагедии, и работа была передана известному следователю господину Соколову. Он познакомил меня с результатами их расследования и попросил моей помощи в объяснении некоторых вещей, которых они объяснить не могли. Естественно, я оказал им всю посильную помощь, но мне было больно видеть некоторые незначительные безделушки, которые ни для кого больше не имели значения, но которые много значили для меня. При нашей более поздней встрече генерал Дитерихс передал мне люстру из будуара Ипатьевского дома, который Императорская Семья использовала как гостиную. Ипатьевский дом сгорел до основания, и практически ничего не сохранилось, кроме этой подвесной люстры[426]. Сейчас она находится в церкви Святителя Николая в Оксфорде[427].

В течение долгого времени меня привлекала Святая Православная Церковь, и все, что я увидел и пережил, сильно укрепило этот интерес. Поэтому в 1934 году я принял веру, которая придала Им такую силу. Я был принят в Православие в Харбине с именем Алексий. Вскоре после этого архиепископ Камчатский и Петропавловский Нестор, впоследствии митрополит Харбинский и Маньчжурский, постриг меня в монашество с именем Николай и рукоположил меня в священники. Дом святителя Николая в Оксфорде — это попытка привнести свет этой веры в главный интеллектуальный и культурный центр Британской Империи. В этом доме находятся несколько реликвий, связанных с последними днями Императорской Фамилии, и он является своего рода памятником, посвященным упокоению Их душ в царстве небесном, где нет ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная».

Его преподобие Архимандрит Николай, Дом святителя Николая, Оксфорд. Июль 1949 г.

Дом Святителя Николая Чудотворца в Оксфорде[428]

Дом Святителя Николая, Мир Ликийских Чудотворца, был освящен в Оксфорде, в Англии, 21-го мая текущего 1949 года. Во многих отношениях Оксфордский Никольский Дом — редкое, можно даже сказать, исключительное учреждение. Это одновременно церковь, центр для исследования богословия, истории и культуры православного Востока для западных христиан и затем — музей, полный редких икон, облачений, книг и реликвий последних дней Императорской Семьи.

Здание на Марстон Стрит, на первом этаже которого в 1946 г. архимандрит Николай (Гиббс) открыл Дом Св. Николая. Англия, Оксфорд (фото 2013 г.)

Оксфорд с давних времен является одной из столиц просвещения в англо-саксонском мире. Знаменитый Оксфордский Университет с его 28 древними коллегиями и многочисленными библиотеками, институтами, клиниками и лабораториями существует более 700 лет. В XVII веке группа ученых англикан, почитателей Православия, сделали попытку основать в Оксфорде Греческую Коллегию для подготовки ученого священства для Константинопольского Пaтpиapxaтa, тогда под властью турок. Коллегия, идеей которой был весьма заинтересован знаменитый Вселенский Патриарх Кирилл Лукарис, была основана и просуществовала некоторое время, дав Александрии одного из лучших Патриархов — Митрофана Критопуло. Бурный XVII век не позволил Коллегии укрепиться, и она закрылась. Ее история известна, к сожалению, только немногим специалистам. Хотя многие ученые и знаменитые православные люди — pyccкиe, греки, сербы, болгары, румыны — посещали Оксфорд и даже получали там образование, никакой попытки восстановить Греческую Коллегию сделано не было.

Из русских были в Оксфорде как гости Императоры: Петр Великий, Александр Благословенный, Александр II и Николай II; герой 1812 года, казачий атаман, граф Платов, знаменитый религиозный мыслитель А. С. Хомяков, оставивший замечательное описание своего посещения, и другие. Покойный Митрополит Антоний Вадковский Санкт-Петербургский получил там ученую степень доктора богословия, а отец известного русского славянофила А. И. Кошелева — И. Кошелев — был воспитан в Оксфорде в цapствование Екатерины II. Среди русских профессоров, преподававших в Оксфорде, наиболее известен покойный историк сэр Павел Виноградов. Нынешний Патриарх Иерусалимский Тимофей и Епископ Далматинский Ириней — оксфордские воспитанники.

В 1940 году, когда Лондон подвергался ежедневному нападению немецкой aвиации, значительное число русских и греков, а также православных беженцев с Континента поселились временно в Оксфорде или были туда эвакуированы с различными учреждениями. Для этой группы православных архимандрит Николай (Гиббс) учредил небольшой приход. Службы совершались в древней 800-летней церкви Св. Варфоломея, которую англикане предоставили о. Николаю во временное пользование. Большое число православных американцев посещало церковь в 1944 году перед десантом в Нормандии, когда массы американских войск были расположены вблизи.

В 1943 году архимандрит Николай и доктор С. Н. Большаков, секретарь ученого общества Св. Иоанна Дамаскина, читавший тогда лекции в Оксфорде, задумали восстановить в новой форме былую Греческую Коллегию, учредив при древней церкви Св. Варфоломея Дом, где бы православные ученые и студенты Оксфордского Университета могли собираться для обсуждения различных проблем богословия, философии, истории и искусства, а неправославные посещали бы подобные собрания и знакомились бы с Православным Востоком.

Каноник Оливер Куик, Королевский Профессор Богословия в Оксфорде, капеллан Его Королевского Величества Короля Георга VI и покойный архиепископ Кентерберийский доктор Уильям Темпл, близкие друзья д-ра Большакова обещали всякое содействие сему начинанию, которое также заинтересовало аpxиепископа Германа Фиатирского, Экзарха Вселенского Патриарха в Западной Европе. В 1944 году каноник Куик и архиепископ Темпл, от которых зависела в значительной мере передача в пользование проектируемому Дому некоторых земельных владений, скончались, не ycпев завершить начатых переговоров. Дело, однако, не погибло, но ныне осуществляется в значительно измененном виде.

В 1946 году архимандрит Николай приобрел в Оксфорде поместительный дом — по адресу № 4, Марстон стрит, Оксфорд, Англия, который и был освящен в мае 1949 года.

Задача Никольского Дома — доставить для православной колонии в Оксфорде, которая включает ряд блестящих молодых ученых: князя Д. Оболенского, д-ра Ламперта, д-ра Каткова, д-ра Зернова и других, храм для богослужений и место для собраний, а для инославных, интересующихся Православием, центр для ознакомления с ним. Храм и Дом входят в юрисдикцию Русской Православной Церкви, но открыты для всех православных без различия юрисдикций, национальностей и т. д.

Вторая задача Дома — содействовать укреплению Пpaвославия в англо-саксонском миpе, где молодое поколение быстро и неизбежно забывает язык и традиции своих предков и часто отходит от Православия. Создатели Дома намереваются приложить все усилия к развитию английских православных приходов в тех странах англо-саксонского мира, где молодое поколение начинает говорить только по-английски, что наблюдается в Америке, Канаде, Австралии, Великобритании и др.

Сохранившаяся надпись на Доме Св. Николая. Англия, Оксфорд

(фото 2013 г.)

Богослужения совершаются в Никольском Доме, большей частью по-славянски, но также в установленные дни — по-английски. Предполагаются регулярные греческие службы. Кроме отца Николая, служат приезжие священники, большей частью pyccкиe. Хор бывает иногда русский, иногда сербский, из студентов Сербской семинарии в Дорчестере, открытой для перемещенных сербских граждан три года тому назад. Семинария эта недавно закрылась по недостатку средств. Часть ее студентов переправляется в Сербскую Семинарию в Америке. Греки также принимают участие в богослужении. Недавно была совершена в Доме Литургия Западнаго Обряда перешедшим в Православие известным ученым итальянским бенедиктинцем, доном Григорием Бакколини. Он состоит в юрисдикции Московской Патриархии и принадлежит к группе православных бенедиктинцев. Париж, где ощущается тяготение к Православию среди туземцев, которые присоединяются к Православию с сохранением своего обряда. Ведает этим пpoтoиерей Евграф Ковалевский.

Небольшая церковь Никольского Дома представляет собой подлинный музей русского церковного искусства, совершенно исключительный за рубежом. Имеются древние редкие иконы, восходящие к царствованию царя Иоанна III [Васильевича]. Особенно замечательны: икона св. Николая (Можайская), другая — Казанской Божией Матери — эпохи Грозного; икона Софии, Премудрости Божией, киевского письма; древний новгородский образ Знамения Божией Матери; редчайшая икона Муромских святых; другая, древняя икона преп. Сергия Радонежского и т. д. Кроме редких икон, распятий, складней, имеется достойная примечания утварь, облачения, богослужебные книги и т. п. В церкви имеются обновленные и обновляющиеся иконы, некоторые мощи, реликвии преп. Серафима Саровского и т. д. Все эти сокровища собирались о. Николаем долгие годы. Следует отметить, что в Доме имеются реликвии Ипатьевской Обители, где Романовы были призваны на Царство.

Архимандрит Николай, иждивением и трудами которого учрежден Никольский Дом, родился в 1876 году в хорошей английской семье. По окончании Кембриджского Университета, где он принадлежал к Коллегии Св. Иоанна, Сидней Гиббс думал посвятить себя церковному служению, но ярко протестантский дух, царивший тогда в Англиканской Церкви, претил ему, и он посвятил себя педагогической деятельности. Прибыв в Poccию в 1901 году, Сидней Гиббс был приглашен в 1908 году преподавать английский язык Великим Княжнам, дочерям Государя, и поселился в Царском Селе. Через некоторое время г-н Гиббс был сделан гувернером Цесаревича Алексия Николаевича. Г-н Гиббс сопровождал Императорскую Семью в Тобольск. Незадолго до трагической кончины Императорской Семьи г-н Гиббс был отделен от нее и выслан из Екатеринбурга. Он присутствовал как свидетель при расследовании yбиения Императорской Семьи при адмирале Колчаке, когда он был уже английским дипломатом и членом Британской Миссии в Сибири. Перейдя с британской дипломатической службы в Пекине в Китайское Таможенное Управление, г-н Гиббс провел около 14 лет в Маньчжурии, где сблизился с русскими иерархами и монахами. В 1934 году, оставив свою службу, Сидней Гиббс перешел в Православиe с именем Алексия, а затем принял монашество с именем Николая, был сделан в свое время иеромонахом, игуменом и архимандритом. В 1936 году, проведя год в Св. Земле, о. Николай вернулся на родину трудиться для Православия.

В связи с прошлым о. Николая Никольский Дом владеет редкими русскими книгами, картинами, гравюрами, серебром и т. д. Наиболее ценными предметами являются реликвии последних дней Императорской Семьи. Из них особенно замечательны складень, употреблявшийся покойной Императрицей в Тобольске с иконами ангелов трех последних Императоров: Александра, Николая и однодневного Михаила, люстра из Ипатьевскаго дома в Екатеринбурге…, редкие тобольские фотографии и многое другое. Хотя о. Николай учредил Никольский Дом, требуется еще немало усилий чтобы поставить его на твердое основание. Для охранения сего редкого дома-музея создается St. Nicholas Society, открытое для всех православных, которым дороги задачи дома, его реликвии и деятельность. Имеется надежда, что и в Америке найдутся лица, желающие присоединиться к сему обществу или просто содействовать ему в той или иной форме. Автор настоящей статьи готов ответить желающим более подробно.

Сергей Большаков

Д-р философии Оксфордского Университета

Документы из личного архива генерала-лейтенанта М. К. Дитерихса

Опись книгам, найденным мною в ящике с № 622 и не занесенными ни в одну из описей, хотя некоторые книги упоминаются в протоколе осмотра дома Ипатьева[429].

Книги, принадлежащие Великой Княжне Ольге Николаевне

№ 713

Английская книга «And Mary Sings Magnificat»[430] в бумажной обложке. На обложке изображена воспевающая Святая Дева, которой аккомпанируют два ангела. На первом, твердом листе, рукой Государыни Императрицы, подъ знаком «+» написаны по-английски стихи. На оборотной стороне надпись: В. К. ОЛЬГЕ, год 1917, подпись «Мама» и «Тобольск». Тут же вложены: нарисованные и вырезанные из бумаги: Церковь Спаса Преображения в г. Новгороде, Церковь Покрова на Нерли Владимирской губ. Три листика бумажки: на одном записано стихотворение «Разбитая ваза» Сюлли Прюдома[431]. На двух других рукой Великой Княжны Ольги Николаевны написаны стихотворения:

Пред Иконой Богоматери

Царица неба и земли,

Скорбящих утешенье;

Молитве грешников внемли —

В Тебе — надежда и спасенье.

Погрязли мы во зле страстей,

Блуждаем во тьме порока,

Но… наша Родина. О, к ней

Склони всевидящее Око.

Святая Русь, твой светлый дом

Почти что погибает.

К Тебе, Заступница, зовем —

Иной никто из нас не знает.

О, не оставь своих детей,

Скорбящих упование.

Не отврати Своих очей

От нашей скорби и страданья.

На другом листке:

Молитва

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость, нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест, тяжелый и кровавый,

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и оскорбленья,

Христос Спаситель, помоги.

Владыка мира, Бог вселенной,

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый страшный час.

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов.

№ 714

Французская книжка, в красном тисненом золотом переплете. Ростана, Орленок[432]. На третьем внутреннем листе написано: Французскими буквами: «В. К. О. Н. от П. Ж. Спала. 3.XI 191».

№ 715

Английская книга, в зеленом тисненом переплете: «The princess and the Gobblin»[433]. На второй странице по-английски написано: «For Darling Olga from Aunty Irene. Xmas 1903».

№ 716

Французская книга, в красном тисненом золотом переплете: «Франция во все века». На обороте первого обложного листа написано рукой Государя: «Елка 1911 — 24-го Декабря. Царское Село. От Мама и Папа! а сбоку, — Ольга Н.».

Книги Beликой Княжны Татьяны Николаевны

№ 717

«Правило Молитвенное готовящимся ко Святому Причастию», книга в голубом тисненом переплете. На первой странице рукой Государыни написано: «Моей маленькой Татьяне от Мама. +9-го Фев. 1912 г. Царское Село». Книга печатана по-славянски. На стр. 14 — закладка, изображающая «Моление о Чаше». На стр. 31 — закладка образ Пресв. Богородицы, именyемой «Живоносный Источник». На стр. 44 — закладка образ Божьей Матери Холмской. На стр. 60 — закладка образ Св. Иоанна Воина, на оборотной стороне написано: «В. К. Т. Н. 1918 г.». На 63 стр. — закладка голубая, шелковая лента, на одной стороне ее наклеен золотой Императорский герб, а на другой бумажка, на которой в виде буквы Н написано «спаси и сохрани» и нарисованы месяц и звезда. На 74 стр. находится один конец, а на 153 стр. другой конец закладки белой шелковой ленточки; на одном конце ленточки, на колечке, надет золотой образок Велик. Варвары и серебр. образок Св. Пантелеймона и Велик. Варвары; на другом конце ленточки серебр. образок Божьей Матери Избавительницы и эмалевый образок Божьей Матери Владимирской. На ленточку надето золотое колечко с вырезанной на нем надписью в память 800-летия Киевского монастыря Св. Варвары. На 92 стр. закладка икона Богоматери «В скорбях и печалех утешение». На 110 стр. закладка икона Св. Симеона Верхотурского.

№ 718

«Благодеяния Богоматери»[434] книга въ красной обложке. На внутренней белой обложке, наверху, под начертаным знаком «+» рукой Государыни написано: /по-английски/ «To my darling Tatiana fr. her loving old Мама, Тобольск. Янв. 12., 1918».

№ 719

Часослов, в коричневом твердом переплете. На первой странице, рукой Государыни, написано: «Т. Н. Тобольск. 1917. 30-го Сентября». На стр. 113 красная лента-закладка; на ленте наклеен с одной стороны щиток с изображением меча и венка, а вокруг надпись: «3а веру, Царя и Отечество». На другой стороне бумажка с надписью: «спаси и сохрани. 1906».

№ 720

«Письма о Христианской жизни»[435]. В черном матерчатом переплете. На оборотной стороне переплета рукой Государыни написано: «Татьяне. 1917. Ц. С. 12 Июля».

№ 721

«О терпении скорбей»[436] книжка в серой обложке. В углу обложки, рукой Государыни, написано: «Т. Н. 1917».

№ 722

«Житие и чудеса Св. Прав. Симеона Верхотурского». В серой обложке. В углу обложки, рукой Государыни, написано: «Т. Н. Тобольск. 1918 г.».

№ 723

«Житие Преподобного Отца нашего Серафима Саровского», в серой обложке. В углу обложки, рукой Государыни, напитано: «T. H. Тобольск. 1918 г.».

№ 724

Акафист Богородице. В белой обложке, запачканной маслом. На обложке рукой Государыни написано: «Т. Н. 27-го Февр. 1913 г. Ц. С.». На внутренней обложке рукой В. К. Татьны Николаевны написано: «Празднование образу Пресв. Богородицы всех скорбящих радости / с 1688 г. / 24-го октября».

№ 725

«Двенадцать Евангелий», в серой обложке. На внутренней обложке, рукой Государыни, написано: «Дорогой Татьяне от Мама. 1905».

№ 726

«Моя жизнь во Христе»[437] в коричневом твердом переплете. На первом листе, рукой Государыни, написано: «Т. Н. 1915».

№ 712

Английская книга: «Leaves for Quiet Hours» [by Matheson George[438], 1905] в малиновом твердом переплете. На первой странице, по-английски, рукой Государыни, написано: «Darling Tania fr. A. Фев. 15-го 1907. Ц. С.». На 158 стр. вложен толстый лист почтовой бумаги, в котором засушен букетик полевых анютиных глазок.

№ 727

Английская книга: «The wider Life» [by James Russell Miller[439], London, 1908] в светло-голубом переплете с белым с золотом корешком. На обороте первой страницы рукой Государыни по-английски, написано: «For darling Tania от А. 1909». На стр. 72 вложена английская памятка… на первой страничке которой к отпечатанным словам: […] добавлено рукой Государыни: […]

№ 728

Английская книга: «The beauty of self-control» [by James Russell Miller, London, 1911] в светло-голубом переплете с белым с золотом корешком. На обороте первой страницы рукой Государыни по-английски написано: «Александра. 1912».

№ 729

Английская книга: «Life’s open door» [by James Russell Miller] в светло-голубом переплете с белым в золоте корешком. На обороте первой страницы, по-английски, рукой Государыни написано: «Александра» и знак «+». На стр. 150 засушен цветок полевого репейника.

№ 730

«Утешение в смерти близких к сердцу»[440], в светло-зеленой обертке. В углу обертки рукой Государыни написано: «Т. Н. 1917».

№ 731

«Смелая жизнь» Чарской[441] в твердом переплете с картиной на крышке. На обороте обложного листа, по-английски, рукой Государыни написано: «Дорогой Татьяне от Папа и Мама. Янв. 1908». На стр. 8 — маленькая закладка из клетчатой бумаги.

№ 732

«Сборник благоговейных чтений Валуева»[442]. В светло-лиловом тисненом переплете. На стр. 259, 271, 307, 351, 417 вложены засушенные цветы.

№ 733

«Беседы о Страданиях» Филарета[443], в голубом тисненом переплете.

№ 734

«История Петра Великого», Чистякова[444]. В сине-зеленом тисненом переплете.

№ 735

«Канон Великий» Андрея Критского[445]. Без переплета. На заглавной странице написано: «Татьяне. Ц. С. 10-го Февраля 1909. От С. Тютчевой».

№ 736

«Сборник служб, молитв, песнопений». В малиновом тисненом переплете. На обложном листе написано: «Милой Татьяне. От любящей ЕЕ С. Тютчевой 1908. 25-го Ноября». На оборотной стороне этого листа, карандашом, рукой В. К. Т. Н., написано: «Все тропари и кондаки и гласы». На стр. 133 — закладка в виде красной муаровой ленты; на одной стороне ее нарисован круг и в нем Мальтийский крест, а над кругом написано: «Т. Н., 1905». На обратной стороне ленты, карандашом, написано: «Татьяна». На стр. 191 закладка — иконка Св. Муч. Татьяны, на обороте которой написано: «Да хранит Тебя Господь». На стр. 277 закладка — засушенная ромашка. На последней обложной странице рукой В. К. Т. Н. написано: «Заключительное „Господи помилуй“ № 79 знаменского распева».

№ 737

Английская книга «Король Момбо» [ «King Mombo» by Paul Du Chaillu[446]] с посвящением от автора Павла дю-Шалю.

№ 738

Английская книга того же автора «My Apingi Kingdom»[447] с посвящением от автора. Светло-зеленый тисненый переплет.

№ 739

Английская книга того же автора «The Country of the Dwarfs»[448] с посвящением от автора. Светло-зеленый тисненый переплет.

№ 740

Английская книга «Рассказы Шекспира» в коричневом с картинкой переплете. На обороте первого обложного листа по-английски написано: […]

№ 741

Французская книжечка: «Басни де Лафонтена» [ «Fables de la Fontaine»] в желтом твердом преплете. На обороте лицевого переплета детской рукой написано: «Ольга. Татьяна. 1905. Петергоф».

№ 742

Французская книжка «Антология детства» Фредерика Баталья в желтом твердом переплете. На оборотной стороне лицевого переплета написано: «Ольга. Татьяна. 1906 г.».

№ 743

Два альбома, один с коричневой, другой с цветной бристольской бумагой[449] для рисования. В альбоме с фиолетовой обложкой вложено 7 маленьких бумажных закладок с отметками страниц и параграфов. Листик почтовой бумаги с карандашными набросками силуэтов совы; листик вощеной бумаги с нарисованными двумя трафаретами сов; листик черной бумаги с вырезанным трафаретом одной из сов; листик красной бумаги; полоска малиновой и ленточка оранжевой бумажек.

Книги Великой Княжны Марии Николаевны

№ 744

«На Париж» Авенариуса[450]: На оборотной стороне обложного листа написано: «М. Н. Елка. 1913. от П. В. П.».

№ 745

Книжка наглядного обучения иностранным языкам в синей бумажной обертке. На заглавной стороне обертки написано: «Marie».

№ 746

Английская книжка: «The roses and the ring»[451] в зеленом, с картинкой, переплете. На оборотной стороне обложного листа написано по-английски: […]

На стр. 35 закладка — голубая шелковая ленточка. На стр. 81 заложено сложенным листиком папиросной бумаги.

№ 747

«Отблески» Попова[452], в простом ученическом переплете. На оберточном листе написано: «М. Н. 1910». И карандашом, другой рукой, «Прочесть №№: 13, 27, 31, 34, 49, 72 и 77».

№ 748

«Война и мир» Л. Толстого, в темно-зеленом коленкоровом переплете. В книге вложено: фотографическая карточка Великой Княжны Марии Николаевны и запачканная визитная карточка доктора Е. С. Боткина.

Книги Великой Княжны Анастасии Николаевны

№ 749

Четыре книги сочинения И. И. Лажечникова[453], тт. 1—12, в цветных переплетах, корешки и уголки обтянуты кожей, оливкового цвета.

Книги Наследника Цесаревича

№ 750

«Школа игры на балалайке» в голубом переплете с вензелем «А» и короной на лицевой стороне.

№ 751

Ученическая тетрадка в желтой обложке. На обложке ярлычок писчебумажнаго магазина А. С. Суханова в Тобольске. На ярлыке, рукой Наследника, написано по-французски «Тетрадь для французскаго. Алексис. Тобольск / 2 Апреля. 1918 г. № 14». В тетраде заполнено, рукой Наследника, упражнениями в французских переводах, пять страниц.

№ 752

Тетрадь в синей оберточной бумаге, на ней отпечатаны гербы: Тобольской губ. царства Сибирского и Тобольскаго уезда, наверху напечатано: «1916 г. На память». Внутри — виды г. Тобольска.

№ 753

«Памятная книжка на 1917 год» в картонном футляре. Книжка переплетена в деревянный переплет с медной застежкой и медными накладными цифрами года 1917. Корешок коричневой кожи и с оттиснутым годом. Запись в книжке начинается 1—14 января и заканчивается 14–27 февраля того же 1917 года. Запись вели по очереди Жильяр и Гиббс. Записывалось времяпрепровождение и состояние здоровья Наследника Цесаревича.

Книги Государыни Императрицы

№ 754

«Великое в малом». С. Нилуса[454]

№ 755

«Французская книга».

№ 756

«Синее с золотом». Аверченко[455].

№ 757

«Рассказы для выздоравливающих»[456]. Аверченко.

№ 758

А. П. Чехов, тт. II, VIII и XIII.

Список литературы

1. Benckendorff, P. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927.

2. Buchanan, Sir George. My Mission to Russia. Boston, 1923.

3. Ernst Ludwig. Grogerzog von Hessen und bei Rein. Erinnertes. Eduard Roether Verlag. Darmstadt, 1983.

4. Janin, general Maurice. Ma Mission en Siberie. 1918–1920. Paris: Payot, 1933.

5. Lazovert, Stanislaus. The Assossiation on Rasputin //Source Records of the Great War, Vol. V, ed. Charles F. Horne (National Alumni, 1923)

6. Preston, Thomas Hildebrand. Before the Curtain. London: Murray, 1950.

7. Rasputina Maria. My father. London, 1934.

8. Rasputina M. and Barham P. Rasputin: The man behind the Myth, a personal memoir. Prentice-hall. New Jersey, USA, 1977.

9. Rodzianko M. V. The Reign of Rasputin. London, 1927.

10. Sokoloff N. Enquete judiciaire sur l`assassinat de la Famille Impériale Russe. Paris: Payot, 1924; Берлин, 1925; Буэнос-Айрес, 1978.

11. Volkov, Alexei. Souvenirs d’Alexis Volkov, Valet de Tsarina Alexandra Fedorovna, 1910–1918. Paris: Payot, 1928.

12. Vorres, Ian. Last Grand Duchess. London, 1964.

13. Yusupov, Prince F. F. Lost Splendor. London, 1953.

14. Августейшие сестры милосердия / Сост. Н. К. Зверева. М., 2006.

15. Авдеев А. Д. Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге. Из воспоминаний коменданта // Красная новь. 1928. № 5.

16. Авдеев А. Д. С секретным поручением в Тобольск // Пролетарская революция. 1930. № 9.

17. Алферьев Е. Е. Император Николай II какчеловек сильной воли. Джорданвилль, 2004.

18. Беловолов Г. Царскосельская икона Божией Матери — молельный образ Царского Дома Романовых. СПб., 1995.

19. Бенаг К. Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006.

20. Берберова Н. Н. Люди и ложи. М., 1997.

21. Боханов А. Н. Судьба Императрицы. М., 2004.

22. Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2001.

23. Брюс Г. Д. Мягкий флирт. Лондон, 1946.

24. Буксгевден С. К. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Т. I–II. М., 2012.

25. Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000.

26. Буранов Ю. А., Хрусталев В. М. Убийцы Царя. Уничтожение династии. М., 1997.

27. Былов Н. О судьбе священных останков Царственных мучеников // Владимирский вестник. № 80. 1959. Сентябрь.

28. Валаамский патерик. Т. 1, 2. М., 2003.

29. Вильтон, Роберт. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005.

30. Вильтон, Роберт. Последние дни Романовых. Берлин, 1923; М., 1998.

31. Воейков В. Н. С Царем и без Царя. Воспоминания Последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1994.

32. Воррес Й. Последняя Великая Княгиня. М., 1998.

33. Высший монархический совет. № 121 от 28 апреля 1924 г.

34. Вяткин В. В. Христовой Церкви цвет благоуханный. М., 2001.

35. Галкин С. Т. Как перевозили Николая II из Тобольска в Екатеринбург. Март 1957. С. 1—10. Рукопись.

36. Галушкин Н. В. Собственный Его Императорского Величества конвой. М., 2004.

37. Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009.

38. Григорьев Ю. Последний Император России. Тайна гибели. М.; Спб.; В., 2009.

39. Двуглавый Орел. № 27, 1929.

40. Ден Ю. Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Федоровны. СПб., 1999.

41. Дневники Императора Николая II. М., 1991.

42. Дневники Императрицы Марии Федоровны. 1914–1920 гг. 1923. М., 2005.

43. Дубенский Д. Н. Как произведен переворот в России // Русская летопись. Кн. 3. Париж, 1922.

44. Жильяр П. Император Николай II и его семья. Петергоф, сентябрь 1915 — Екатеринбург, май 1918 г. Вена, 1921.

45. Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992.

46. Жильяр П. Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921; М., 1992.

47. Жильяр П. Тринадцать лет при Русском Дворе. Париж, 1978.

48. Жирарден Д. Рядом с Царской Семьей. М., 2006.

49. Жук Ю. А. Гибель Романовых. М., 2009.

50. Зайцев Г. Романовы в Екатеринбурге. Екатеринбург, 1998.

51. Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003.

52. Игумен Серафим (Кузнецов). Православный Царь-Мученик. М., 2000.

53. Ионина Н. А. 100 великих наград. М., 2003.

54. Ирин А. На могиле Н. А. Соколова // Новое время. Белград, 1924. № 1095. 19 декабря.

55. Историк и современник. № 5. Берлин, 1924.

56. Караулов А. К., Коростелев В. В. Часовня — памятник памяти Венценосных Мучеников в г. Харбине //Русская Атлантида. № 12. Челябинск, 2004.

57. Катков Г. М. Февральская революция. Париж, 1984.

58. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993.

59. Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. М., 1993.

60. Кинг Г., Вильсон П. Романовы. Судьба Царской династии. М., 2005.

61. Клавинг В. В. Высшие офицеры Белых армий. СПб., 2005.

62. Корнеев А. Русский вестник. 28.05.2005

63. Красных Е. Князь Феликс Юсупов: «За все благодарю…» Биография. М., 2012.

64. Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб., 2003.

65. КукДж. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007.

66. Курт П. Загадка Великой Княжны. М., 2005.

67. Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996.

68. Ломан Ю. Д. Воспоминания крестника Императрицы. СПб., 1994.

69. Лыкова Л. А. Следствие по делу об убийстве российской Императорской Семьи. М., 2007.

70. Марков С. В. Покинутая Царская Семья. М., 2002.

71. Матвеев П. М. Царское Село — Тобольск — Екатеринбург. Записки и воспоминания о Тобольском заключении Царской Семьи // Уральский рабочий. 16 сентября, 1990.

72. Мелихов Г. В. Российская эмиграция в Китае (1917–1924 гг.). М., 1997.

73. Мельник-Боткина Т. Воспоминания о Царской Семье. М., 2004.

74. Мосолов А. А. При Дворе последнего Российского Императора. М., 1993.

75. Мультатули П. В. Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2002.

76. Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М.; Е., 2008

77. Наш современник. № 9. 1992.

78. Невярович В. К. Певец Святой Руси. СПб., 2008.

79. Нольде Б. Архив русской революции. Т. 7. Берлин, 1922.

80. Онищенко Г. Г. Медицина и Императорская власть в России. М., 2008.

81. Павлов Н. А. Его Величество Государь Николай II. СПб., 2003.

82. Пагануцци П. Правда об убийстве Царской Семьи. Джорданвилль, 1981.

83. Палеолог М. Дневник посла. М., 2003.

84. Панкратов В. С. С Царем в Тобольске. М., 1990.

85. Письма святых Царственных мучеников из заточения. СПб., 1998.

86. Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001.

87. Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель Царской Семьи. Екатеринбург, 2003.

88. Последние дневники Императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917 г. — 16 июля 1918 г. Н., 1999.

89. Пуришкевич В. М. Дневник Владимира Пуришкевича. Смерть Распутина. Киев, 1918.

90. Пуришкевич В. М. Дневник: Как я убил Распутина. М., 1990.

91. Рассулин Ю. Ю. Верная Богу, Царю и Отечеству. СПб., 2005.

92. Родзянко М. В. Воспоминания. Прага, 1922.

93. Родзянко М. В. Крушение Империи. Харьков, 1990.

94. Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987.

95. Российский архив VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998.

96. Ростанг Э. Regards sur le passe de Mens. Без. изд.

97. Саблин Н. В. Десять лет на Императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008.

98. Савченко П. Светлый Отрок. Нью-Йорк, 1999.

99. Сибирский листок. № 93 (8 авг.). 1917 г.

100. Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998.

101. Спиридович А. И. Великая война и февральская революция (1914–1917). Воспоминания. Мемуары. Нью Йорк, 1960; Минск, 2004.

102. Танеева (Вырубова) А. Страницы моей жизни. Париж, 1922; М., 2000.

103. Трофимова А. С. Цена предательства, или судьба русского золота // Русский Дом. Декабрь, 1999.

104. Уральский край. 28 августа 1909 г.

105. Федорченко В. И. Российский Императорский Дом и европейские монархии. М., 2006.

106. Фомин С. В. Алапаевские мученики: убиты и забыты // Русский вестник, 15.01.2005.

107. Фомин С. В. Григорий Распутин. Расследование. «А кругом широкая Россия…». М., 2008.

108. Фомин С. В. Григорий Распутин: Расследование. «Боже! Храни своих!». М., 2009.

109. Фомин С. В. Григорий Распутин: Расследование. Т. 1. Наказание правдой. М., 2007.

110. Фомин С. В. «…И даны будут жене два крыла». Сб. статей. М., 2002.

111. Фомин С. В. Как они его жгли // Русский вестник. 30.05.2002.

112. Фомин С. В. Последний Царский святой. СПб., 2003.

113. Фомин С. В. Скорбный ангел. М., 2005.

114. Фомины С. В. и Т. И. Царский сборник. М., 2000.

115. Хисамутдинов А. А. Следующая остановка — Китай. Владивосток, 2003.

116. Хрусталев В. М. Великий Князь Михаил Александрович. М., 2008.

117. Чеботарева В. В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 — 5 января 1918 // Новый журнал. № 180. 1990.

118. Чувардин Г. С. Старая гвардия. Орел, 2002.

119. Шитов В. В. Дом Ипатьева. Летописная хроника в документах и фотографиях 1877–1977. Е., 2013.

120. Шуленбург В. Э. Воспоминания об Императрице Александре Федоровне. Париж, 1928.

121. Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Париж, 1927.

122. Якобий И. П. Император Николай II / Сост. С. В. Фомин. М., 2005.

123. Яковлев В. (Мячин К.). Последний рейс Романовых // Урал. 1988. № 8.

Примечания

1

Тревин, Джон Кортни (1908–1990) — британский журналист и театральный критик, автор более пятидесяти книг о театре. Родился в Плимуте, графство Девоншир. В 1926 г. его приняли начинающим репортером в газету «Вестерн Индепендент». В 1932 г. Тревин переехал в Лондон и получил работу в газете «Морнинг пост», а затем перешел в газету «Обсервер». В этом издании он проработал литературным редактором до 1953 г., а затем стал писать театральные обзоры для многих других изданий. Автор многочисленных статей о новых спектаклях, проходивших на лондонской сцене. Будучи театральным историком, являлся членом Королевского литературного общества, читал лекции, посвященные творчеству У. Шекспира, а одно время даже был президентом Шекспировского клуба в Сратфорде-на-Эйвоне. В 1981 г. стал офицером Ордена Британской империи. Был женат (с 1938 г.) на Венди Монк (1915–2000). У супругов родилось двое сыновей: Марк Энтони и Ион.

2

После 1918 г. — Таллин. Даты даны по западному календарю. В России в то время использовался Юлианский календарь, или так называемый старый стиль, который отставал от нового стиля на тринадцать дней. — Прим. авт.

3

Долгоруков Николай Васильевич (1849–1918), генерал-лейтенант. Закончил Московское инженерное училище в 1872 г., Морскую академию — в 1873 г. С 1897 г. — старший судостроитель Петербургского порта, с 1901 г. — старший помощник главного инспектора кораблестроения. Вышел в отставку в 1910 г. в чине генерал-лейтенанта корпуса корабельных инженеров.

4

Чинс — глянцевая хлопковая ткань. — Прим. ред.

5

Деревенько Андрей Еремеевич (1878–1921), из крестьянской семьи Волынской губернии, с. Горонай. В 1899 г. был призван на военную службу на флот. С 5 января 1900 г. определен в Гвардейский Экипаж. В ноябре 1905 г. произведен в квартирмейстеры, а в декабре зачислен на сверхсрочную службу. 12 ноября 1906 г. Императрица Александра Федоровна назначила его, состоявшего до этого (с 13 мая 1906 г.) при комнатах Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, «дядькой» при Его Императорском Высочестве. Таким образом должность «дядьки» приобрела официальный характер. В 1909 г. награжден серебряной Великобританской и золотой Французской медалями, в 1910 г. — серебряной медалью и Гессенским серебряным крестом ордена Филиппа Великодушного. В апреле 1911 г. произведен в боцманы (яхта «Штандарт»). В 1912 г. получил золотую медаль для ношения на Владимирской ленте. В 1914 г. получил звание личного почетного гражданина. В мае 1916 г. назначен кондуктором флота. Его комната располагалась рядом со спальней Цесаревича во всех императорских резиденциях (он учил ходить маленького наследника). Цесаревич называл его Диной. Имел троих сыновей: Алексея (1906—?), Сергея (1907–1990), Александра (1912—?), которые были крестниками Императрицы и Цесаревича. «…На велосипеде матрос возил Алексея по парку в Царском Селе. Часто приходили играть с Наследником и дети Деревенько, и вся одежда Наследника переходила к ним. Когда Наследник бывал болен и плакал по ночам, Деревенько сидел у его кроватки. У бедного ребенка никогда не было аппетита, но Деревенько умел уговорить его. Когда Наследнику исполнилось шесть или семь лет, его воспитание поручили учителю, а Деревенько остался при нем как слуга» (Танеева (Вырубова) А. А. Страницы моей жизни. Берлин, 1923. С. 39). 1 июля 1917 г. «с соизволения бывшего Императора» был назначен камердинером «при бывшем Наследнике Алексее Николаевиче». Однако в августе он не был включен в список лиц, сопровождающих Царскую Семью в Тобольск, и отправился с семьей в отпуск в Олонецкую губернию. При этом продолжал поддерживать регулярную связь как с чинами бывшей Канцелярии Императрицы Александры Федоровны, так и с Тобольском. Был заменен К. Г. Нагорным. Умер от тифа в Петрограде.

6

Жильяр, Пьер — «Петр Андреевич», «Жилик» (домашнее прозвище) — (1879–1962), швейцарский подданный, родился в Женеве. До 1904 г. учился в университете в Лозанне на отделении классической словесности. Затем, прервав обучение, в 1905 г. принцем Георгием Максимилиановичем Лейхтенбергским, князем Романовским (1852–1912) был приглашен в Петербург преподавать французский язык его детям: Сергею (1890–1974) и Елене (1892–1971). Через год его супруга Великая Княгиня Анастасия Николаевна (Стана) рекомендовала Жильяра Государыне Императрице Александре Федоровне. Он начал обучать французскому языку Великих Княжон Ольгу Николаевну и Татьяну Николаевну, а затем и младших Марию и Анастасию. С 1913 г. становится преподавателем и воспитателем девятилетнего Цесаревича Алексея Николаевича. После февральской революции с марта 1917 г. добровольно остался с Царской Семьей под арестом в Александровском дворце и отправился с ней в тобольскую ссылку. При переводе царских детей из Тобольска в Екатеринбург в мае 1918 г. был отделен от Романовых и отправлен в Тюмень. Привлекался в качестве свидетеля белогвардейским следователем Н. А. Соколовым по делу об убийстве Царской Семьи. После разгрома Белой армии вернулся через Дальний Восток в Швейцарию. 1 октября 1922 г. в Грандсоне, в нескольких километрах от фамильного поместья в Фиезе, женился на бывшей няне царских детей А. А. Теглевой, а 3 октября этого же года они обвенчались в храме Преображения (18, Rue de Beaumont) в Женеве. Затем переехали в Лозанну, где жили в последующее время. Жильяр вернулся в университет, чтобы в возрасте сорока лет завершить учебу, прерванную им в 1904 г. 27 июля 1925 г. Жильяр со своей супругой прибыли в Берлин для встречи с якобы спасшейся Великой Княжной Анастасией. В 1929 г. в Париже вышла его книга, написанная совместно с Константином Савичем: «La Fause Anastasie». Впоследствии Жильяр выступал на судах как свидетель по делу лже-Анастасии, которое, в общей сложности, продолжалось около 60 лет. (Более подробно см.: Курт П. Загадка Великой Княжны. М., 2005.) После смены различных мест работы в Италии и в Школе экономики стал преподавать с 1926 г. на курсах современного французского языка при филологическом факультете в университете Лозанны. Там же в 1937 г. стал профессором, а потом директором, оставаясь на этой должности до 1949 г. В 1958 г., вскоре после возвращения из Гамбурга, где он выступал на суде как свидетель, в Лозанне Жильяр попал в автомобильную катастрофу и получил значительные травмы, после которых он до конца не смог оправиться. Скончался в Лозанне 30 мая 1962 г. Автор ряда воспоминаний и книг: Император Николай II и его семья. Петергоф, сентябрь 1915 — Екатеринбург, май 1918 г. Вена, 1921; Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921; Тринадцать лет при Русском Дворе. Париж, 1978; Воспоминания о Царской Семье. Лозанна, 1949.

7

Во время учебы в Кембридже он сам решил изменить написание своей фамилии с «Gibbs» на «Gibbes», так как считал, что оно больше соответствовало старинной семейной традиции. Однако в период его близости к Царской Семье официально использовался вариант «Gibbs», соответствовавший написанию в свидетельстве о рождении. Мы здесь сохраняем вариант, который он предпочитал. — Прим. авт.

8

Ротерхэм — город в графстве Йоркшир, практически в центре Англии, расположенный на берегах реки Дон, в 10 км от Шеффилда.

9

Гиббс, Джон (1841–1917), управляющий Ротерхэмским отделением Шеффилдского и Ротерхэмского банка. Родился в Таучестере, графство Нортгемптоншир, Англия. Сын стекольщика и глазуровщика Джона Гиббса (1818–1881) и Элизабет Уилдон (1821—?). Начал работу клерком в филиале банка Шеффилд и Ротэрхэм 24 марта 1856 г. Назначен на должность менеджера с правом проживания в доме банка 15 декабря 1869 г. Казначей банка Ротерхэм Юнион и Сберегательного банка, а также приходского совета в Уистоне. Первым браком (7.10.1865 г. в Ротерхэме) был женат на Мери Энн Элизабет Фишер (1841–1906). От этого брака имел одиннадцать детей: Джон Фишер (1867—?), Элизабет и Джесси (сестры-близнецы скончались в младенчестве в 1868 г.), Уильям Артур (1869–1948), Герберт Вальтер (1870–1892), Перси (1871-?), Эдит (р. и ум. в 1872 г.), Эрнест (р. и ум. в 1874 г.), Чарльз Сидней (1876–1963), Джесси (р. и ум. в 1876 г.), Уинифред Аделин (1880-?). Вторым браком (26.09.1916 г. в Ноттингхэме) на Харриет Каролин Инскип Фишер (1857-?). Будучи родной сестрой его первой супруги, долгое время ухаживала за Джоном Гиббсом после ее смерти. Скончался в их семейном доме в Нормантоне в апреле 1917 г.

10

Фишер, Мэри Энн Элизабет (1841–1906), родилась в Валворте, графство Суррей. Дочь печатника Уолтера Фишера и Мери Инглиш. Вышла замуж за Джона Гиббса (1841–1917). Венчание состоялось в приходской церкви в Ротерхэме 7 октября 1865 г. От этого брака имела одиннадцать детей, из которых выжили шесть, остальные скончались в младенчестве. Проживала с мужем на Хай-стрит в доме, где располагался банк и где работал ее супруг. Заболела пневмонией и скончалась 22 февраля 1906 г. в возрасте 64 лет.

11

Нормантон-на-Тренте — городок в графстве Ноттингемшир (Англия), в 9 милях к юго-востоку от города Ретфорда.

12

Гиббс, Джон Фишер Гиббс (1867—?), родился в Ротерхэме, графство Йоркшир, Англия. Начал работать в банке с отцом 28 ноября 1883 г. В 1888 г. покинул банк, чтобы поступить на службу к Мэссер Мартин и Ко. (банкиры в Лондоне) в их филиал в Ситинбурге. Жил в Бразилии (1895), в Буэнос-Айресе, Аргентина (1896–1897). Был женат на Элизе Матильде Уильямс (1861—?). От этого брака имелось четверо детей: Уильям Эверсли Фишер (1895—?), Дуглас Эрнст Фишер (1898–1990), братья-близнецы Реджинальд Фишер (1899—?) и Сидней Фишер (1899–1994). Покинул жену, оставив сыновей ей на воспитание. Вернувшись в Англию, работал служащим на Судостроительной верфи в Милфорд Хэвенс, графство Пемброкшир, Уэльс.

13

Гиббс, Уильям Артур (1869–1948), управляющий банком в Бомбее, Британская Индия. Родился в Ротерхэме. В октябре 1896 г. женился на Эсми Эделтам Флорак Фишер (1882–1969), дочери Уильяма Фишера и Эмми Флорак. Венчание происходило в соборе св. Фомы в Бомбее. От этого брака имелось пятеро детей: Гвендолин Мэри (1908–2002), Рэйчел Элинорд (р. 1910), которая с 1991 г. проживает в инвалидном доме; близнецы Маргарет (р. 1912) и Филипп (1912–1988). Маргарет была замужем за Джеймсом Уэлдингом Уолкером, осталась вдовой в 1991 г. Детей у них не было. Филипп проживал в Канаде; женат не был. Выйдя в отставку, Уильям вернулся в Англию. Проживал с семьей в Корнуолле. Супруга Уильяма Эсми училась в консерватории в Бонне и осталась жить в Дрездене. Она была талантливой пианисткой, как и Уильям Артур. Все дети хорошо играли на пианино. Но Гвендолин была единственной бросившей музыку ради искусства. Уильям Гиббс скончался в больнице св. Антония, в Корнуолле. Похоронен там же.

14

Гиббс, Перси (1871—?), служащий банка главного офиса в Ротерхэме. Начал работать в банке с 1888 г. Вначале был принят на временную работу. В июле 1890 г. его отец просил дирекцию банка назначить Перси обычную зарплату, на что получил согласие банка. В 1897 г. переехал в город Глостер, где получил работу управляющего банком. Кавалер ордена Креста. В июне 1899 г. женился на Жанет Неил («Нетти») (1873—?).

15

Бродстерc — прибрежный город на острове Танет в Восточном Кенте (Англия), в 122 км к востоку от Лондона.

16

Хорнси — маленький приморский курортный городок в восточном округе графства Йоркшир в Англии.

17

Бирбом, Генри Максимилиан (1872–1956), английский писатель, художник-карикатурист, книжный иллюстратор.

18

Николсон, Артур (1849–1928), 1-й барон Карнока, 11-й баронет. В 1890–1916 гг. — британский политический деятель и дипломат. Посол в Испании в 1904–1905 гг., посол в России в 1905–1910 гг., заместитель министра иностранных дел в 1910–1916 гг.

19

Николсон, Гарольд Джордж (1886–1968), британский дипломат, политический деятель, писатель. Младший сын дипломата Артура Николсона (1849–1928). В 1909 г. поступил на королевскую дипломатическую службу. Служил атташе в Мадриде (февраль — сентябрь 1911 г.), затем третьим секретарем в Константинополе (январь 1912 г. — октябрь 1914 г.). Во время Первой мировой войны работал в Министерстве иностранных дел в Лондоне. В 1920 г. был назначен личным секретарем к сэру Эрику Драммонду, генеральному секретарю Лиги Наций. Ушел с дипломатической службы в сентябре 1929 г. Стал парламентским секретарем в Министерстве информации во Временном национальном правительстве Черчилля (1941). Автор трехтомной книги «Дневники и письма». В 1953 г. стал Рыцарем-Командором Королевского Викторианского ордена (KCVO) в качестве награды за написание официальной биографии короля Георга V, изданной в 1952 г. Был женат с 1913 г. на писательнице Вите Сэквилл-Уэст (1892–1962). Их неординарные семейные отношения были описаны в книге их сына Найджела Николсона «Портрет брака» («Portrait of a Marriage», 1973).

20

Риддл, Джон Уоллес (1864–1941), американский дипломат. Первое назначение получил в качестве генерального консула в Египет (1904–1905). Недолгое время работал посланником в Румынии и Сербии в 1905 г. в качестве чрезвычайного посланника и полномочного представителя (с пребыванием в Бухаресте). Затем президент Теодор Рузвельт назначил его послом в России (1907–1909). В 1921–1925 гг. при президентах Уоррене Гардинге и Кэлвине Кулидже состоял послом в Аргентине. Был женат с 1916 г. на известном американском архитекторе Теодэйте Поуп Риддл (1867–1946), первой женщине, получившей лицензию архитектора на деятельность в Нью-Йорке и Коннектикуте.

21

Английская миля равна 1609 метрам. — Прим. пер.

22

Сиреневый будуар получил свое название из-за шелковой ткани опалового цвета, которой были оклеены стены. Они были изготовлены Домом Шарля Берже в Париже (Maison Charles Berger). Это предприятие все еще существует в столице Франции. Ткань называлась «Lampas Violet Reseda» и была очень дорогой. Александра Федоровна очень любила сиреневый цвет и сама выбирала оттенок. В салон нельзя было попасть из коридора, а только из Палисандрового салона или из спальни через занавешенные тяжелыми шторами и украшенные скульптурным орнаментом двойные двери.

23

Петров Петр Васильевич (1858–1918), тайный советник, подполковник, чиновник особых поручений IV класса Главного управления военно-учебными заведениями. С 1903 г. обучал Великих Княжон Ольгу Николаевну, Татьяну Николаевну, Марию Николаевну и Анастасию Николаевну, а потом состоял при Цесаревиче Алексее Николаевиче в качестве преподавателя отечественного языка и литературы. В 1909 г. награжден орденом св. Станислава 2-й степени. Числился старшим учителем, а официально воспитателя назначено не было (П. Жильяр по документам считался лишь состоящим при воспитателе), можно понять, как высоко ставилось его мнение в этих вопросах. Сам Петр Васильевич, помимо множества статей, публиковал и книги по разным темам, в том числе по педагогике. В фонде П. В. Петрова в ГА РФ сохранились методические разработки новых курсов по родиноведению. Однако важнее всего для него были непосредственные занятия с Цесаревичем. Расписание уроков Наследника в 1916/17 учебном году было таким: с 9 утра начинаются занятия, после первого урока следует прогулка, затем еще два урока. С 13 до 16 часов — ланч и отдых. Потом снова два урока. У Цесаревича было по пять уроков в день, причем он учился и в субботу. Основными уроками были Закон Божий, история, география, арифметика и языки — русский, английский, французский. Кроме этого, Наследник занимался балетом и музыкой. Во время перемен учителя проводили подвижные игры. Между Цесаревичем и его учителем сложились искренние дружеские отношения, которые сохранились у них на всю жизнь. Об этом говорит их переписка. В письме из Ливадии 19 августа 1913 г. Алексей Николаевич пишет: «Дорогой Петр Васильевич! Мне очень жалко, что Вас нету, приезжайте поскорее». Или в письме из Могилева три года спустя, 7 сентября 1916 г.: «Дорогой мой П. В. П.! Скучно без Вас». В дневнике Наследника, например, за июль 1916 г. о Петрове упоминается 14 раз — больше, чем о ком-либо другом. Петр Васильевич тяжело заболел. Из его письма Цесаревичу: «Милый дорогой мой Алексей. Я лежу пластом. Худ и слаб я, как тросточка! Желаю Вам не болеть!», «…приболел и я. Лицо мое выпрямилось, но губы по-прежнему остались перекошенными. Ходить пешком… я много не могу, да и запрещено». К слову сказать, состояние учителя так и не улучшилось. Тем не менее он продолжает общение с теперь уже бывшим Цесаревичем. «Как мне ни тяжело еще писать, дорогой мой ненаглядный Алексей Николаевич, но желание сказать Вам слово привета превозмогает мою слабость! Почерк мой не изменился, но пишу я втрое медленней» (письмо от 21 июня 1917 г.). Несмотря на болезнь, как только Петр Васильевич получил разрешение посылать письма в Александровский дворец, он немедленно передает своему ученику задания по русскому языку. «Вы пишете и излагаете почти без ошибок, и это не может не радовать мое учительское сердце». В другом письме: «Жду, когда кончится дело о моей отставке, к которой побудила меня и болезнь, и упразднение моей должности, которую я занимал». Из-за болезни не смог поехать в Тобольск в ссылку вместе с Царской Семьей. До конца своих дней проживал в Петрограде и Царском Селе. Умер от рака почек.

24

Тютчева Софья Ивановна (1870–1957), родилась в Смоленске, внучка известного поэта Ф. И. Тютчева, фрейлина Высочайшего Двора, во время Русско-японской войны работала на складе Великой Княгини Елизаветы Федоровны. По ее рекомендации появилась при Дворе. В дневниках Николая II от 12 августа 1905 г. есть такая запись: «…новая дежурная фрейлина Тютчева…» (Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 274). В 1907–1911 гг. состояла при Августейших дочерях Их Императорских Величеств. Проявила чрезмерный подход к детям, настаивая, чтобы воспитание детей приняло более серьезный характер, чем на это смотрели сами Августейшие родители, вторглась в ту сферу влияния матери на детей, в которой Ее Величество хотела быть вполне самостоятельной. Интриговала против Г. Е. Распутина, разносила беспочвенные сплетни и слухи. В 1912 г. получила отпуск, а затем и вовсе была уволена от Двора. Позднее — член Елизаветинского Благотворительного общества и Московского Комитета Общества Красного Креста. Автор воспоминаний. Двоюродная сестра епископа Владимира (Путятина) — после революции известного раскольника, изверженного из сана и расстриженного. Скончалась в Муранове, родовом имении Тютчевых. Погребена в с. Рахманово (Московская область).

25

Имеется в виду учитель английского языка М. Конрад (1891–1961), родом из Шотландии. — Прим. ред.

26

См. об этом главу XX.

27

Пьер Жильяр вспоминал: «В начале сентября 1912 года Царское семейство отправилось в Беловежскую Пущу, где провело 15 дней, после чего отправилось в Спалу (в Польше) на более продолжительный промежуток времени. Там в конце сентября я и г. Петров присоединились к Царскому семейству. Вскоре после моего приезда Императрица сообщила мне, что она желала бы, чтобы я начал заниматься с Алексеем Николаевичем. Я дал ему первый урок 2 октября в присутствии его матери. Ребенок, который в то время был восьми с половиною лет, не знал ни одного слова по-французски, и я встретил при первоначальных моих с ним занятиях значительные затруднения. Мое преподавание вскоре было прервано, потому что Алексей Николаевич, который с самого начала показался мне больным, действительно должен был вскоре лечь в постель» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 9—10).

28

Баринг, Морис (1874–1945), английский писатель-драматург, поэт, романист, переводчик, эссеист, автор книг о путешествиях и военный корреспондент. После неудачного начала дипломатической карьеры много путешествовал, в том числе по России. Автор перевода на английский язык воспоминаний графа Бенкендорфа, вышедших в Лондоне в 1927 г.

29

Автор книги Джон Тревин ошибается. Видимо, он взял эту информацию из статьи «К смерти Григория Распутина», которая была опубликована в газете «Новое время» от 21 декабря 1916 г. В этой газете без зазрения совести сообщалось, что убитый «очевидно особой чистотой не отличался, так как с детства получил прозвище Распутина. Прозвище это по сибирскому обычаю попало в паспорт» (Фомин С. В. Григорий Распутин. Расследование. «А кругом широкая Россия…». М., 2008. С. 21). «Оставшийся верным Царской Семье и в лихие годы корнет С. В. Марков, по его словам, воспитывавшийся в семье, „определенно враждебно настроенной“ к Г. Е. Распутину, писал в книге, увидевшей свет в Вене в 1928 г.: „Я должен удостоверить, что общесложившееся убеждение, что фамилия Распутин является прозвищем его со стороны его односельчан за его якобы распутную жизнь, не имеет под собою никакой почвы, так как я сам на месте его родины мог убедиться, что и предки Распутина, сибирские переселенцы чуть ли не со времен Екатерины, носили эту фамилию, так как обосновались на перекрестке, то есть на распутье двух больших трактов. В равной мере и приписываемое Распутину конокрадство является вымыслом. Семья Распутиных была всегда и давно зажиточной“. И действительно, в описи вотчин Тобольского архиерея 1765 г. предки Г. Е. Распутина были перечислены среди „лутчих людей“ слободы Покровской… Точное и не подлежащее никаким сомнениям объяснение причин, заставивших просить о прибавке к фамилии, содержится в „Прошении крестьянина Тобольской губернии Тюменского уезда села Покровского Григория Ефимовича Распутина“ на Высочайшее Имя от 15 декабря 1906 г… „Ваше Императорское Величество. Проживая в селе Покровском, я ношу фамилию Распутина, в то время, как и многие односельчане носят ту же фамилию, отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения. Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества и прошу, дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии `Распутин Новый`. Вашего Императорского Величества верноподданный. Григорий“. Препровождая прошение министру внутренних дел П. А. Столыпину, обер-гофмаршал гр. П. К. Бенкендорф уведомлял: „Передавая мне это письменное прошение Распутина, Его Величество изволил выразить особенное желание эту просьбу уважить“. Решение последовало 22 декабря 1906 г.» (Там же. С. 19–21, 23).

30

Катков Георгий Михайлович (1903–1985), историк, философ. В 1921 г. эмигрировал из Киева в Прагу, где учился одновременно в Русском и Немецком университетах, изучал санскрит, занимался индологией и философией. В 1939 г. переехал в Оксфорд, преподавал. Профессор.

31

В дневнике Государя от 1 ноября 1905 г. сохранилась запись: «В 4 часа поехали в Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губ.» (Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 287).

32

6 октября. Этот самый тревожный период в ходе развития болезни описан только в письме Николая II к Императрице-матери: «Дни с 6 по 10 октября были самые тяжелые. Несчастный Маленький страдал ужасно, боли схватывали Его спазмами и повторялись почти каждые четверть часа. От высокой температуры он бредил и днем и ночью, садился в постели, а от движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил „Господи помилуй“. Эти боли были связаны с тем, что кровь заполнила все внутренние полости в суставных сумках и непрерывно давила на нервные окончания» (Онищенко Г. Г. Медицина и Императорская власть в России. М., 2008. С. 262).

33

Текст этой спасительной телеграммы приводится в различных источниках и интерпретируется самыми разными авторами. По версии Илиодора: «Надеюсь, здоровье улучшится. Благодать Божия выше болезни. Будь богобоязненна во всем». Р. Масси приводит без ссылки на источник другой текст: «Бог узрел Твои молитвы. Не горюй. Маленький не умрет. Не разрешай докторам слишком Его беспокоить» (Онищенко Г. Г. Медицина и Императорская власть в России. М., 2008. С. 264). Ян Воррес писал, основываясь на рассказах Великой Княгини Ольги Александровны: «Великая Княгиня находилась в это время в Дании вместе с Императрицей Марией Федоровной. От профессора Федорова она узнала, что это была самая тяжелая травма в жизни мальчика. Тогда его мать послала телеграмму в Покровское, моля о помощи. Распутин ответил: „Бог воззрил на Твои слезы. Не печалься. Твой Сын будет жить“. — Час спустя Ребенок был вне опасности, рассказывала Великая Княгиня» (Мемуары Великой Княгини Ольги Александровны / Запись Я. Ворреса. М., 2003. С. 153–154). Наиболее ценными являются свидетельства А. А. Вырубовой, которая в тот момент находилась в Спале вместе с Царской Семьей: «Как-то вечером после обеда, когда мы поднялись наверх в гостиную Государыни, неожиданно в дверях появилась принцесса Ирина Прусская, приехавшая помочь и утешить сестру. Бледная и взволнованная, она просила нас разойтись, так как состояние Алексея Николаевича было безнадежно. Я вернулась обратно во Дворец в 11 часов вечера; вошли Их Величества в полном отчаянии. Государыня повторяла, что ей не верится, чтобы Господь их оставил. Они приказали мне послать телеграмму Распутину. Он ответил: „Болезнь не опасна, как это кажется. Пусть доктора Его не мучают“» (Танеева А. А. (Вырубова). Страницы моей жизни. М., 2000. С. 78–79).

34

П. Жильяр писал, что болезнь «вызвала временное омертвение нервов левой ноги, которая отчасти утратила свою чувствительность и оставалась согнутой — ребенок не мог ее вытянуть». […] По сведениям Е. С. Боткина, с ноября 1912 г. по март 1913 г. к Цесаревичу в качестве консультантов приглашались: профессор С. П. Федоров — 27 раз; профессор P. P. Вреден — 15 раз; доктор С. Ф. Дмитриев — 124 раза. […] В марте 1913 г. Император Вильгельм радовался тому, что Цесаревич смог присутствовать на февральских торжествах. Эти торжества были связаны с празднованием 300-летия династии Романовых. Из политических соображений народу надо было обязательно показать Наследника, продолжателя многовековой династии. И его показали народу. Но при этом почти девятилетнего мальчика постоянно носил на руках огромный казак. Бледный и болезненный вид Цесаревича произвел на всех, видевших Его, угнетающее впечатление. […] Борьба с последствиями болезни заняла почти год. Еще в сентябре 1913 г. «Его заставляли принимать очень горячие грязевые ванны, сильно его ослаблявшие и предписанные докторами, дабы уничтожить последние остатки Его заболевания». Именно тогда лечащий врач Наследника, хирург В. Н. Деревенко сообщил воспитателю Цесаревича Жильяру точный диагноз его заболевания и объяснил ему клинические особенности болезни (Онищенко Г. Г. Медицина и Императорская власть в России. М., 2008. С. 266).

35

Имеется в виду Светличный — подхорунжий, урядник Собственного Его Императорского Величества Конвоя, кавалер четырех Георгиевских крестов. Казак высокого роста. Носил Цесаревича на руках, когда он не мог ходить после перенесенной болезни в 1913 г.

36

«Цирк Голливога» — книга британской писательницы Флоренс Кейт Аптон (1873–1922). Первое издание этой книги вышло в 1903 г.

37

Эппс, Джон Билли Мерикен (1848–1935), родился в Оспринге, графство Кент в Англии. Сын химика Джона Билли Мерикена Эппса (1828—?) и Сары Натт (1820–1906). Приехал в Россию в 1880 г. Преподавал английский язык царским детям в 1905–1908 гг. Затем вернулся в Англию и перед Первой мировой войной уехал в Австралию. Умер в Сиднее. После себя оставил документы: письма, рисунки и фотографии Царской Семьи, которые хранились в Лондоне более 70 лет. Впервые были представлены в 2004 г. на международной книжной выставке в Сиднее. Среди них была новогодняя открытка-письмо, написанная в 1910 г. Великой Княжной Ольгой Николаевной г-ну Эппсу с ее стихами: «God speed you as the seasons wax and wane; God keep you till a New Year dawns again». Сейчас эта коллекция документов возвращена родственникам семьи Эппса. У царских детей был еще один учитель-шотландец — М. Конрад (1891–1961).

38

«Призванный обратно» — мистический любовный роман, написанный англичанином Фредериком Джоном Фаргусом (1847–1885) под псевдонимом Хьюг Конвэй. Книга стала широко известна сразу после написания в 1883 г.

39

Эта английская сказка, пересказанная Рахини Чотхэри, очень сильно напоминает «Золушку». Она была включена Джозефом Якобсоном в его сборник английских сказок, опубликованной в 1890 г. Хотя в этой истории нет происходит никакого волшебства, в ней случаются странные и необычные вещи. Шекспир использовал подобный сюжет в трагедии «Король Лир». Дочь Лира Корделия сравнивается с девочкой Кэп оф Рушес в этой сказке. — Прим. ред.

40

Пуанкаре, Раймон (1860–1934), президент Франции (Третья республика, 1913–1920). Два раза посещал Россию с официальным визитом в 1912 и 1914 гг., для заключения русско-французского союза.

41

Интересно отметить, что существует телеграмма, которую Император Николай II получил от немецкого Императора в 2 часа ночи 2 августа, ровно через семь часов после того, как объявление войны Германией было вручено графом Пурталесом министру иностранных дел С. Д. Сазонову. Казалось, она игнорировала тот факт, что Германия объявила войну, и была составлена так, как будто переговоры все еще возможны. Текст этой телеграммы приводится в книге Каутского «Die Deutschen Dokumente etc», 1919, под № 600. Телеграмма эта говорит о том, что Император Вильгельм II не хотел войны с Россией. «Германский Император Вильгельм в последней своей телеграмме на имя Императора Николая II предлагал остановить в России мобилизацию, и тогда он не обнажит своего меча против России. По получению этой телеграммы Государь, решительно не желая войны, единолично пошел на уступки, приказав военному министру Сухомлинову немедленно остановить мобилизацию. Какие-то маги оказались и в России, убедившие Сухомлинова, этого рокового человека, не исполнить воли Государя, и не было дано знать германскому послу о воле Государя. Если бы воля Государя была исполнена, то войны Германии с Россией, несомненно, не было бы. Если бы война и была впоследствии, то только между Германией, Францией и Англией, а не с Россией. Из этого, кажется, более чем ясно, что войны Император Николай II не только не желал, но и давал решительный приказ, который предотвратил бы войну, но его приказ был не исполнен. Вся ответственность за войну лежит на том, кто воли Государя не исполнил, и тех, кто заставил этого безвольного человека не исполнить воли Государя (об этом во всей полноте было выяснено при суде над Сухомлиновым в революционном трибунале)» (Игумен Серафим(Кузнецов). Православный Царь-Мученик. М., 2000. С. 124).

42

Из воспоминаний баронессы С. К. Буксгевден: «На следующий день, 2 августа, Император и Императрица с дочерьми — маленький Цесаревич был болен — отправились в Санкт-Петербург на торжественную литургию в Зимнем дворце. Это был старый обычай, который был соблюден и в начале русско-японской войны. Толпы народа заполнили Зимний дворец, все были полны патриотизма. Дамы бросались к Императору, целуя его руки. Нельзя вспомнить подобного подъема, который напоминал 1812 год. В первые дни японской войны состоялось несколько уличных демонстраций студентов, но теперь поднялась вся страна. Кульминацией стал момент, когда Император, обращаясь к присутствующим офицерам, повторил обещание Александра I, данное в 1812 году: не заключать мира, пока хоть один враг будет оставаться на Русской земле. Сэр Джордж Бьюкенен в своей книге „Моя миссия в Россию“ привел эти слова: „Я торжественно клянусь не заключать мира, пока будет хоть один враг на Русской земле“. Толпы людей на улицах приветствовали это громкими возгласами, а когда Император и Императрица появились в окнах дворца, вся толпа, заполнявшая огромную площадь, вдруг опустилась на колени и запела Национальный Гимн. Дума на памятном заседании выразила свои ве рноподданнические чувства в словах, исполненных пламенного патриотизма, так что Император почувствовал, что его поддерживает вся страна» (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 199).

43

Брасов Георгий Михайлович (1910–1931), граф, сын Великого Князя Михаила Александровича. Император Николай II даровал сыну своего младшего брата дворянское достоинство и фамилию Брасов (по названию имения) своим указом от 13 ноября 1910 г. Существовало наиболее распространенное мнение, что он получил титул графа в 1915 г., но этого указа никто не видел. После революции вместе с матерью графиней Натальей Сергеевной проживал в Великобритании и Франции. Погиб в возрасте 20 лет в автомобильной аварии в Лондоне 22 июля 1931 г. Его автомобиль врезался в дерево. Похоронен в Париже на кладбище Пасси.

44

Автор книги Д. Тревин ошибается. Об этой новости Император узнал из письма Великого Князя, посланного Его Величеству 1/14 ноября 1912 г. из отеля Du Pare в Каннах: «Мне тем более тяжело огорчить тебя теперь, когда ты и без того так озабочен болезнью Алексея, но именно это последнее обстоятельство и мысль, что меня могут разлучить с Наталией Сергеевной Брасовой, заставили меня обвенчаться с ней. Прошло уже пять лет, что я ее люблю, и теперь уже не могут сказать, что с моей стороны это было простое увлечение. Наоборот, с каждым годом я привязываюсь к ней все сильнее, и мысль, что я могу лишиться ее и нашего ребенка, мне слишком невыносима» (Хрусталев В. М. Великий Князь Михаил Александрович. М., 2008. С. 194). Великий Князь опасался того, что болезнь Алексея Николаевича заставит Императора для обеспечения престолонаследия усилить натиск на брата относительно его «незаконной связи».

45

В рукописи фамилия написана неразборчиво.

46

«The Story of the Three Bears», или «Goldilocks and the Three Bears» — популярная английская народная детская сказка. На русском языке широкое распространение получила в пересказе Л. Толстого. В английском варианте девочку, попавшую в жилище медведей, зовут Золотые кудри (Goldilocks). Сказка впервые опубликована Робертом Саути в 1837 г., однако в его варианте героиней является не девочка, а маленькая старушка. Однако в 1894 г. Джозеф Джекобс выяснил, что существует другой вариант этой сказки, в котором в жилище медведей попадает лиса по имени Scrapefoot. Через двенадцать лет после Саути измененный вариант его сказки в своем сборнике «Treasury of Pleasure Books for Young Children» публикует Джозеф Кандалл, в котором старушка заменена маленькой девочкой. — Прим. ред.

47

Царскосельский Комитет Красного Креста был основан в 1899 г. под председательством княгини С. С. Путятиной. Тогда сестры милосердия арендовали помещение на Гоголевской улице в Софии. В 1905 г. Государыня Императрица Александра Федоровна взяла под свой особый контроль деятельность и обустройство местной общины Красного Креста. Была образована специальная комиссия по постройке зданий, связанных с медициной. В строительный комитет входили секретарь Ее Величества граф Я. Н. Ростовцев, генерал-майор, начальник Царскосельского Дворцового Управления Ф. Н. Пешков, дворцовый комендант князь П. Н. Енгалычев и архитектор С. А. Данини. В 1907 г. был построен деревянный дом в два этажа, в котором помещалась местная община Красного Креста, состоящая под покровительством Государыни Императрицы Александры Федоровны. Здание имело каменный фундамент, а также фахтвертовские стены, прорезанные прямоугольными окнами. Крыша была многоскатная с угловой шатровой башенкой и шпилем. Жилые помещения были расположены по внешнему периметру главного фасада, что обеспечивало максимальный доступ воздуха и света. Планировочная структура, несмотря на многие изменения, и сегодня сохраняет свой первоначальный вид, хотя интерьеры здания в основном не сохранились. При общине имелась бесплатная амбулатория на восемь коек и приемный покой с операционной, расположенной на втором этаже, а отдельные палатные комнаты для выздоравливающих — на первом. В 1910 г., в честь 200-летия основания Царского Села, община Красного Креста предполагала расширить свое помещение и построить новые здания. Работы были поручены архитектору С. А. Данини, который возвел каменное здание, предназначенное для больницы и богадельни. Туда была встроена и церковь, которую освятили в 1914 г. в присутствии Царской Семьи. Домовая церковь во имя иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» при Царскосельском отделении Красного Креста, состоявшего под покровительством Государыни Императрицы Александры Федоровны, созидалась ее усердием и на ее средства. Она была построена в стиле средневекового новгородского зодчества XIV–XV вв. Внутренняя роспись в древнем стиле XVI в. создана художником Г. П. Пашковым по эскизам В. М. Васнецова. По воле Ее Величества освящение было совершено иерейским служением, и чин освящения совершал настоятель общины отец Николай Андреев с митрофорным протоиереем Афанасием Беляевым и священником царскосельского госпиталя о. Иаковом Червяковским. В храме находилась икона Божией Матери XVI в. «Нерушимая стена». (Сейчас в притворе храма и алтаре располагается торговый зал. Росписи закрашены масляной краской. Сохранилась только чугунная винтовая лестница, ведущая на хоры с правой стороны.) С 18 августа 1914 г. по 1917 г. в здании был расположен лазарет, при котором действовали курсы сестер милосердия, которые лично прошла Государыня с двумя старшими Великими Княжнами. Из отчета РОКК за 1914 г.: «…15 августа открыты курсы для подготовки сестер военного времени. Августейшая покровительница общины Императрица Александра Федоровна изволила изъявить желание подвергнуться испытанию на получение звания сестры милосердия военного времени и по выдержании сего испытания милостиво удостоила общину высокой чести вступить в состав сестер общины. 1-й выпуск состоялся 6 ноября. В этот день в церкви общины было отслужено о. Николаем Андреевым благодарственное молебствие — на коем изволила присутствовать Августейшая Сестра Милосердия общины и все выпускные ее сестры. По окончании молебствия Попечительница общины имела счастье поднести Ея Императорскому Величеству и Их Императорским Высочествам дипломы о получении звания сестер милосердия военного времени, и окончившие курсы сестры удостоились получения дипломов из Собственных рук Августейшей покровительницы общины… Число сестер 1-го выпуска — 42» (Августейшие сестры милосердия / Сост. Н. К. Зверева. М., 2006. С. 426–427).

48

Вот что об этом пишет близкая подруга Государыни Анна Александровна Вырубова: «Чтобы лучше руководить деятельностью лазаретов, Императрица решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени с двумя старшими Великими Княжнами и мной. Преподавательницей Государыня выбрала княжну Гедройц, женщину-хирурга, заведовавшую Дворцовым госпиталем. Два часа в день занимались с Ней. Для практики они поступили рядовыми хирургическими сестрами в первый оборудованный лазарет при Дворцовом госпитале, дабы не думали, что занятие это было игрой, и тотчас приступили к работе — перевязкам часто тяжелораненых; Государыня и Великие Княжны присутствовали при всех операциях. Стоя за хирургом, Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренозные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины военного госпиталя во время войны. Объясняю себе тем, что Она была врожденной сестрой милосердия. Великих Княжон оберегали от самых тяжелых перевязок, хотя Татьяна Николаевна отличалась удивительной ловкостью и умением. […] Выдержав экзамен, Императрица и дети, наряду с другими сестрами, окончившими курс, получили Красные Кресты (4 июня 1915 г. они все трое были награждены грамотами и значками отличия Красного Креста II степени) и аттестаты на звание сестер милосердия военного времени» (Танеева (Вырубова) А. А. Страницы моей жизни. М., 2000. С. 88–89; 175). Из воспоминаний графа В. Э. Шуленбурга: «…Ее Величество и две старшие Великие Княжны проходили ускоренный курс сестер милосердия и, когда почувствовали себя вполне готовыми, просили сделать им экзамен. Первой экзаменовалась Ее Величество (курсы проходились под руководством врача — княжны Гедройц). Когда Ее Величество сдала экзамен, она просила разрешить ей задавать вопросы экзаменующимся Великим Княжнам. „Меня, к сожалению, может быть, не экзаменовали так, как я того хотела бы, но зато дочерям я задавала самые трудные вопросы. Я-то ведь знала, в чем они были слабее“, — рассказывала мне потом Ее Величество. […] Аттестаты им были выданы Начальницей Царскосельской общины княгиней Путятиной. Ее Величество была очень взволнована, когда княгиня Путятина (от нее я это и знаю) накалывала Ей нагрудный знак Красного Креста. Так строго относилась Ее Величество к званию сестры милосердия» (Шуленбург В. Э. Воспоминания об Императрице Александре Федоровне. Париж, 1928. С. 34). Это единственный пример в нашей истории.

49

«Во время великой войны при Феодоровском Государеве соборе был создан лазарет № 17 имени Великих Княжон Марии Николаевны и Анастасии Николаевны. Ктитор собора, полковник Д. Н. Ломан (1868–1918), был начальником лазарета. Он устраивал концерты для больных и раненых в Царскосельских лазаретах. В числе санитаров лазарета № 17 был Сергей Есенин, призванный на воинскую службу 25 марта 1915 года. В день Тезоименитства Императрицы-Матери Марии Федоровны и ее внучки Великой Княжны Марии Николаевны, 21 июля 1916 года, в лазарете № 17 состоялся концерт. Есенин, уже известный к тому времени поэт, прочитал приветствие Великим Княжнам, а вслед за тем — стихотворение, озаглавленное „Царевнам“. Его оригинал был обнаружен в архиве Александровского дворца бывшим сотрудником детскосельских дворцов-музеев Иконниковым» (Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб., 2003. С. 205). «Есенин был награжден золотыми часами с гербом и золотой цепочкой […] В октябре или ноябре в лазарете состоялся еще один концерт. На этот раз в нем участвовали: балерина Агриппина Яковлевна Ваганова, исполнительница русских народных песен Наталья Васильевна Плевицкая и исполнительница цыганских романсов Наталья Ивановна Тамара. Как всегда, Есенин напевно читал „Русь“, а гусляры под управлением Г. Н. Голосова исполняли плясовые наигрыши» (Ломан Ю. Д. Воспоминания крестника Императрицы. СПб., 1994. С. 64, 66).

50

«Император, по свидетельству А. А. Вырубовой, становился все более и более недовольным действиями на фронте Великого Князя Николая Николаевича. Государь сетовал, что армию гонят вперед, не закрепляя позиций и не имея достаточного количества боеприпасов. Результатом безответственной политики Великого Князя явилось отступление русских войск. К концу июня 1915 года ими была оставлена почти вся Галиция. На севере немцы углубились в Курляндию. 22 июля была оставлена Варшава. Ковно был взят немцами штурмом. Чересчур поспешно, не эвакуировав крупных интендантских запасов, были взорваны форты Бреста» (Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб., 2003. С.174).

51

Анна Александровна Вырубова писала: «Все, кто носил в это время немецкие фамилии, подозревались в шпионаже (эту тактику у него заимствуют революционеры в феврале 1917 года). Так, граф Фредерикс (министр Императорского Двора) и Б. В. Штюрмер (премьер), не говорившие по-немецки, выставлялись первыми шпионами; но больше всего страдали балтийские бароны; многих из них без причин отправляли в Сибирь по приказанию Великого Князя Николая Николаевича, в то время как сыновья их и братья сражались в русской армии. В тяжелую минуту Государь мог бы скорее опереться на них, чем на русское дворянство, которое почти все оказалось не на высоте своего долга. Может быть, шпионами были скорее те, кто больше всего кричал об измене и чернил имя русской Государыни!» (Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб., 2003. С.176).

52

Как пишет Арон Симанович, секретарь Г. Е. Распутина, «действительным „кровавым Николаем“ был верховный главнокомандующий, Великий Князь Николай Николаевич. За сотни тысяч казненных и убитых в Галиции евреев он один перед Богом несет полную ответственность» (Кузнецов В. В. Русская Голгофа. СПб., 2003. С.176).

53

Этот областной город стал последней столицей Российской империи — именно здесь с 1915 г. находилась Ставка Верховного главнокомандующего войсками России Николая II. До 1917 г. в Могилеве решались важнейшие вопросы управления войсками и государством. Могилевские улицы и парки помнят Царскую Семью. Именно в это время небольшие улочки заполонили автомобили, а в гостиницах города «Бристоль» и «Метрополь» не было свободных номеров. Во время приезда в Ставку Царская Семья отдыхала, катаясь по Днепру на катере. Император совершал автомобильные прогулки за город, старожилы утверждают, что ему понравились места неподалеку от Шклова. Великие Княжны предпочитали делать покупки в галантерейном магазине Бернштейна на углу Большой Садовой и Дворянской. Сейчас это магазин «Перекресток» на углу улиц Ленинской и Комсомольской. В отреставрированном в 1950 г. здании бывшей Ставки на улице Советская (ранее — Губернаторская) сейчас располагается краеведческий музей.

54

Вырубова (Танеева) Анна Александровна (1884–1964), фрейлина Императрицы Александры Федоровны (в 1903–1907 гг.). Из старинного дворянского рода Танеевых. Старшая дочь главноуправляющего Собственной Е. И. В. канцелярией обер-гофмейстера А. С. Танеева (1850–1918). Родилась в С.-Петербурге. Получила хорошее домашнее воспитание, знала английский и французский языки, играла на фортепьяно. В январе 1903 г. пожалована во фрейлины. Вскоре началось ее сближение с Царской Семьей. В 1905 и 1906 гг. она в числе немногих сопровождала семью Императора в летних поездках на яхте «Штандарт» по финляндским шхерам. В январе 1907 г. при деятельном участии Императрицы Александры Федоровны Анна Танеева была помолвлена с лейтенантом флота А. В. Вырубовым (1880–1919). Прожила с мужем год, после чего весной 1908 г. произошло расторжение брака. Поселившись в небольшом одноэтажном доме в Царском Селе рядом с Александровским дворцом, стала одним из самых близких друзей Августейшей Семьи. Хотя после своего замужества не занимала более никакого официального положения при Дворе, она всюду сопровождала Царскую Семью. Императрица Александра Федоровна и Анна Александровна были единомышленниками, в том числе их сближало одинаковое отношение к Григорию Распутину, которого они обе глубоко почитали, видя в нем божьего человека, способного наставить на праведный путь. Именно в доме Вырубовой в Царском Селе происходили встречи Императорской Семьи с Распутиным. Удивительное расположение Царской Семьи к простой столичной барышне не могло не вызвать интерес в свете, неизбежно породило различные слухи и сплетни. Вокруг ее имени возникло множество вымыслов и фантастических историй, позже переродившихся в откровенную ненависть и угрозы. Родилась целая мифология, полностью искажающая ее образ. 2 января 1915 г. пострадала в железнодорожной катастрофе, после чего навсегда осталась инвалидом. В дни февральской революции тяжело болела корью, как и царские дети; находилась в Александровском дворце. 21 марта 1917 г. по доносу была арестована Временным правительством и заключена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Ее обвиняли во всех смертных грехах, вплоть до шпионажа в пользу Германии. Демократические власти России причисляли ее к «темным силам» старого режима, в связи с чем она претерпела много несправедливых оскорблений, издевательств и унижений. В печати была развернута целая пропагандистская кампания, порочащая династию Романовых и их ближайшее окружение. Многие из этих пасквилей издавались по заказу в Женеве и Берлине. В конце июля 1917 г. была освобождена постановлением ЧСК за отсутствием состава преступления. Однако 24 августа по приказу Керенского как контрреволюционерка подлежала высылке из России, но на границе была арестована Гельсингфорским Советом и попала в Свеаборгскую крепость. Только через месяц по ходатайству родственников перед Л. Д. Троцким была освобождена из заключения и доставлена в Петроград в Смольный. Вместе со своим слугой Н. Берчиком скрывалась в мансарде на Петроградской стороне. Тайком пробиралась на Кронверский проспект к М. Горькому, который несколько раз беседовал с ней, советуя написать воспоминания, попытаться восстановить мир между Царем и народом. Находясь на свободе, сумела установить нелегальную связь с Царской Семьей и оказывала ей посильную помощь в тобольской ссылке. В октябре 1918 г. по доносу была арестована ЧК, однако вскоре бежала из-под стражи при переезде из одной тюрьмы в другую, скрывалась в Петрограде. В конце сентября 1919 г. снова была арестована ЧК и помещена в тюрьму на Гороховой. 7 октября ее повели на расстрел. Чудесным образом избавилась от смерти молитвенным заступничеством о. Иоанна Кронштадтского. Жила на нелегальном положении, без денег, без документов, без обуви; скрываясь, вынуждена была сменить множество адресов. В декабре 1920 г. получила письмо от своей сестры Александры, которая уже находилась в Финляндии. В 1920 г. мать с Анной нелегально перебрались в Финляндию и поселились в Выборге. Написала книгу воспоминаний «Страницы моей жизни», первое издание которой вышло в Париже в 1922 г. Затем книга была переведена на английский, финский и шведский языки и опубликована в 1923 г. На доходы от продажи книги Анна и ее мать могли жить сравнительно обеспеченной жизнью, снимая квартиру в доме М. П. Акутиной-Шуваловой. Здесь познакомилась с епископом Выборгским Александром, иеросхимонахом Ефремом, о. Георгием (Григорий Иванович Хробостов; 1871–1947) и игуменом Ново-Валаамского монастыря Иоанном. Еще в Петрограде она дала обещание, что если она с матерью доберется до Финляндии, то станет монахиней. Так как у Анны были проблемы со здоровьем и она не могла заниматься физическим трудом, то принять ее в Линтульский женский монастырь в Кивенеббе не оказалось возможным. Каждое лето она посещала Валаамский монастырь и навещала о. Ефрема в Смоленском скиту. Здесь в 1923 г. она была тайно пострижена в монашество с именем Мария игуменом Валаамского монастыря Павлином. Это стало причиной ее замкнутой жизни с 1930-х гг. После смерти матери 13 марта 1937 г. осталась жить с близкой подругой Верой Запеваловой. В 1930-е гг. начала писать свои новые воспоминания. Она заключила договор с финским издательством и получила вознаграждение за переданные фотографии и текст. Осенью 1939 г., когда началась финская война, Анна и Вера переехали в Швецию и жили в маленьком пансионате под Стокгольмом. Шведский королевский двор отвечал за их содержание. Анна была другом королевы Луизы (1889–1965) — дочери принца Луиса и Виктории Баттенберг, которая была замужем (с 1923 г.) за Густавом Адольфом Шведским. Королева Луиза, узнав о бедственном положении Анны, выплачивала ей небольшую пенсию и после войны. Осенью 1940 г. Анна и Вера вернулись в Финляндию, жили некоторое время в Хаминанлаксе недалеко от Куорио. Оттуда они прибыли в Хельсинки, где им удалось найти двухкомнатную квартиру на улице Топелиус, которая стала Анне домом на все оставшиеся годы, а Вера прожила там до 1980 г. После смерти иеросхимонаха Ефрема духовным отцом Анны стал настоятель православного собора в Хельсинки о. Михаил Касанко. Новый Валаам находился далеко от Хельсинки, и у Анны уже не было сил на такие долгие и утомительные поездки. Когда в 1947 г. умер иеросхимонах Ефрем, она стала переписываться со схиигуменом Иоанном. Жила скромно, зарабатывала, давая уроки английского и французского языка. Летом 1964 г., находясь на даче в Трэсщенде, где у них был маленький домик и где они с Верой проводили лето, Анна Александровна заболела и попала в больницу в Хельсинки. Там она исповедалась и попрощалась со своими ближайшими друзьями. Умерла 20 июля 1964 г., через четыре дня после своего 80-летия. Погребена на православном кладбище г. Хельсинки.

55

Этот случай описан в воспоминаниях графа В. Э. фон Шуленбурга: «Дядька Наследника Нагорный, — пишет гр. В. Э. фон Шуленбург, — положив под голову Наследника вытянутую руку, держит всю ночь голову больного на известной высоте. Рядом с ним Жильяр, чтобы помочь, если понадобится. Телеграммы Ее Величеству следуют по-прежнему каждые два часа: „положение без перемен“. Наконец, за несколько станций до Царского Села кровь останавливается. Жильяр смотрит на часы: было 6 часов 20 минут утра. Дать знать Ее Величеству уже было невозможно, так как поезд не имел более остановок. В восьмом часу утра поезд тихо подошел к платформе Императорского Павильона и Жильяр издали увидел Ее Величество. Чем ближе подходил поезд, тем яснее было заметно страдальческое выражение лица Государыни, на нем отражались то ужас, то надежда… Наконец, поезд остановился. Государь Император выходит из вагона, Ее Величество делает несколько шагов (каждая секунда кажется вечностью) и не решается задать вопроса… но Государь говорит, что, слава Богу, кровь остановилась… Ее Величество спрашивает Жильяра, не заметил ли он, в котором часу остановилась кровь. „В шесть часов двадцать минут“, — доложил Жильяр. „Je le savais“ („Я это знала“ — фр.), — сказала Государыня и показала телеграмму Распутина: „Бог поможет, будет здоров“. Телеграмма отправлена в 6 часов 20 минут! Случайность? Да, конечно! Совпадение? Да! Но таких случаев было немало». Кровотечение у Наследника началось 3 декабря 1915 г. и прекратилось, согласно дневнику Государя, «к утру следующего дня» (т. е. ровно за год до убийства Г. Е. Распутина). Воспоминания П. Жильяра впервые появились во французском журнале «L’Illustration» (Париж. Декабрь 1920 — январь 1921) и почти сразу же были переведены на русский язык. Полный перевод этого издания, с разрешения автора, был помещен в альманахе «Русская летопись» (Вып. I. Париж. 1921). Однако переданный гр. В. Э. фон Шуленбургом эпизод в нем отсутствует. Появился он лишь в отдельном венском русском издании воспоминаний П. Жильяра, но без указания на время остановки кровотечения у Наследника и многих других подробностей. Из чего можно заключить, что публикуемый нами рассказ гр. В. Э. фон Шуленбурга передан им со слов самого П. Жильяра, с которым мемуарист, как известно, встречался. Окончательная поправка произошла 6 декабря, в день Ангела Государя. «После обеда, — читаем в Царском дневнике, — приехал Григорий; посидели вместе у кровати Алексея». «Мальчик потерял много крови, — вспоминала А. А. Вырубова, — и к концу пути был желто-бледным. Его внесли во Дворец на носилках, и профессор Федоров не знал уже, что делать, если кровотечение не прекратится. Тогда-то пришел Распутин и остановил кровь крестным знамением». «Царица, — вспоминал ген. А. И. Спиридович, — приказала вызвать Григория Ефимовича. Он приехал. Его привели к Больному. Распутин подошел к кровати. Пристально уставился на Больного и медленно перекрестил Его. Затем сказал Родителям, что серьезного ничего нет. Им нечего беспокоиться. И, как будто усталый, он вышел из комнаты. Кровотечение прекратилось. Больной мало-помалу поправился». Таким образом, Г. Е. Распутин приехал в Царское Село на следующий день после прибытия туда поезда с больным Наследником. Это обстоятельство породило нелепые измышления. […] «…Факт остается фактом, — констатировал Вел. Кн. Кирилл Владимирович, — что, когда Распутина привозили к постели моего больного Племянника, он сумел остановить внутреннее кровотечение и избавил Ребенка от ужасных болей». «В Крыму, оказывается, после нашего отъезда, — записала Вел. Кн. Ксения Александровна в дневник 10 марта 1912 г., — у Алексея было кровотечение в почках (ужас!) и послали за Григорием. Все прекратилось с его приездом!» «Свидетели удостоверили, — писал следователь ЧСК А. Ф. Романов, — что Распутин весьма благотворно влиял на здоровье Наследника». То же подтверждал и другой служащий ЧСК, полковник P. P. фон Раупах: «…Был вызван Распутин, славившийся своей способностью особенно горячо и сильно молиться. Многочисленными и вполне достоверными показаниями установлено, что Распутин умел влиять на Наследника так, что не только нестерпимые боли Его прекращались, но и останавливалось кровотечение» (Фомин С. В. Григорий Распутин: Расследование. «Боже! Храни своих!». М., 2009. С. 297–299, 307).

56

Речь идет об Английской школе новых языков — Школе Притчарда, которая находилась на Невском проспекте, д. 96. Она имела еще одно отделение, размещенное в доме № 22 на Большом проспекте Васильевского острова.

57

Джон Тревин ошибается. Записи Гиббса начинаются с 8 октября.

58

Деревенко Владимир Николаевич (прозвище — Синий; 1879–1936), доктор медицины, с 1913 г. — почетный лейб-хирург Императорского Двора, врач Цесаревича Алексея Николаевича в 1912–1918 гг. Родился в дворянской семье Белецкого уезда Бессарабской губ. Окончил 1-ю Кишиневскую гимназию в 1899 г., а затем Военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге в 1904 г. с отличием и степенью лекаря. Был удостоен премии имени академика И. Ф. Буша и занесен на мраморную доску академии. В мае того же года был призван на действительную военную службу и назначен младшим врачом при Керченской крепостной артиллерии. Затем его причислили младшим врачом к 55-му Подольскому полку, в составе которого В. Н. Деревенко был отправлен на Дальний Восток и принял участие в Русско-японской войне, работая на передовом перевязочном пункте, когда шли бои под Сандяну и Мукденом. С мая 1905 г. состоял ординатором при хирургической госпитальной клинике Военно-медицинской академии. Работая ассистентом в клинике с профессором С. П. Федоровым, в течение трех лет готовился к получению профессорского звания, которое успешно защитил в 1908 г. Получил звание приват-доцента по кафедре клинической хирургии в 1911 г. В октябре 1912 г. был командирован в Спалу для лечения больного гемофилией наследника Цесаревича. Оставался при Алексее Николаевиче безотлучно до конца его жизни. Во время Первой мировой войны так же, как и его брат врач-терапевт Леонид Николаевич Деревенко, работал в лазаретах Царского Села. В царскосельском заточении Владимир Николаевич разделил с Августейшими узниками все тяготы быта, работал и в парке. Летом 1917 г. доктор Деревенко, сделав запрос о вакансии в недавно открывшееся Пермское отделение Петербургского университета, получил благожелательный отклик. С июля 1917 г. по 1920 г. — профессор Пермского университета. Добровольно отправился в Тобольск и лечил Наследника. 7/20 мая 1918 г. вместе с Царской Семьей выехал на пароходе «Русь» в Тюмень и уже оттуда в Екатеринбург. Как личный врач очень часто под конвоем посещал больного Цесаревича. Доктор В. Н. Деревенко был единственным человеком, которому разрешалось посещать Царскую Семью в доме Ипатьева. Через него проходила ее связь с внешним миром. Вместе с доктором Е. С. Боткиным он поставил вопрос о питании перед комендантом Дома особого назначения Юровским. В начале августа 1918 г., после взятия Екатеринбурга белочехами, доктор В. Н. Деревенко ездил, также вместе с группой офицеров-слушателей Военной академии, в Коптяки, на осмотр места, где были обнаружены останки большевистских жертв. Он помогал следователю по важнейшим делам А. П. Наметкину, предшественнику Н. А. Соколова, в опознании, он же узнал многие из вещей, которые были найдены в кострищах возле шахт. В июле 1919 г. он оказался в Перми, откуда вместе с частью преподавателей, сотрудников и студентов Пермского университета был эвакуирован в Томск. С января по август 1920 г. работал в качестве приват-доцента по кафедре факультетской хирургической клиники. Читал студентам медицинского факультета курс лекций по урологии. Допрашивался следователем Н. А. Соколовым в Томске в сентябре 1919 г. В августе 1920 г. снова переведен в Пермь. Руководил медицинской клиникой при Пермском университете. С 1923 г. работал в Днепропетровском мединституте, где до 1930 г. заведовал кафедрой хирургических болезней. Неоднократно арестовывался. Был приговорен к пяти годам лишения свободы. Затем работал в медицинско-санитарном управлении Днепростроя (1933) — последнее известное место работы. В начале 1930-х гг. допрашивался в связи с ведением следствия ГПУ НКВД по поводу исчезнувших драгоценностей Императорской Семьи.

59

Воейков Владимир Николаевич (прозвище — Голый; 1868–1947), из древнего дворянского рода. Младший сын генерала от кавалерии, генерал-адъютанта, обер-камергера Николая Васильевича Воейкова (1832–1898) от брака с Варварой Владимировной, ур. княжной Долгоруковой (1840–1909). Родился в Царском Селе. Окончил Пажеский Е. В. корпус. С 1887 г. — корнет Кавалергардского Е. В. полка. Заведовал полковой школой солдатских детей, в 1896 г. назначен ктитором полковой церкви, в 1900–1905 гг. командовал Лейб-эскадроном. В 1905 г. произведен в полковники. В сентябре 1906 г. в чине полковника пожалован во флигель-адъютанты к Е. И. В. С августа 1907 г. по декабрь 1913 г. командовал лейб-гвардии Гусарским Е. В. полком. В 1911 г. произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту Е. И. В. Занимался вопросами физического воспитания войск, в 1910 г. составил «Наставление для обучения войск гимнастике», которое было введено в русской армии. В 1912 г. возглавил русский Олимпийский комитет и руководил делегацией России на международных Олимпийских играх 1912 г. в Стокгольме. 24 декабря 1913 г. был назначен дворцовым комендантом и занимал эту должность до февральского переворота 1917 г. Имел небольшую служебную квартиру в Петрограде на Мойке и дачу в Царском Селе. Основал акционерное общество «Кувака» (общество занималось производством и распространением минеральной воды, источники которой находились в его имении в Пензенской губернии) и являлся председателем его правления. Присутствовал при отречении Императора Николая II в Ставке 2 марта 1917 г. Был арестован по решению Временного правительства в Вязьме и доставлен в Петроград в Министерский павильон Таврического дворца, а позже переведен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Допрашивался чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Комиссия постановила разрешить перевести Воейкова из Трубецкого бастиона в больницу. 17.09.1917 г. по хлопотам жены переведен в частную лечебницу для душевно- и нервнобольных доктора А. Г. Коносевича. Днем находился дома, на даче на Каменном острове. В дни октябрьского переворота 1917 г. скрывался от революционных властей. Так продолжалось до лета 1918 г. Именно в этот период он с женой получал письма от Царской Семьи, находившейся под арестом в Тобольске. «Мы с женой получили возможность сноситься с Царской Семьей и, к нашему громадному счастью, даже посылать в Тобольск посылки, содержание которых обыкновенно долго обсуждалось на нашем семейном совете: с одной стороны, хотелось послать то, что могло бы доставить удовольствие, а с другой, объем посылок должен был быть очень невелик. Раз я послал Государю Его любимые турецкие папиросы, конечно, не такого качества, как получавшиеся Им в подарок от турецкого султана; а иногда удавалось посылать вещи. Писем писать я не решался, не имея твердой уверенности в том, что они не будут перехвачены. Жена была смелее и изредка писала Императрице. В уцелевших у нас бумагах сохранилось письмо Императрицы [Приложение IV] к моей жене от 2 марта 1918 г.…» (Воейков В. Н. С Царем и без Царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя Императора Николая II. М., 1994. С. 207–208). В начале августа 1918 г. покинул дачу и, скрываясь от властей, отправился в Унечи на границе с Украиной. Перешел границу и дальше через Клинцы приехал в Гомель и затем в Киев, где жил до декабря 1918 г., далее отправился через Харьков в Севастополь. Не получив визы в Париж от командующего французскими силами в Севастополе, предпринял попытку получить разрешение на въезд в Румынию. Получив визу от румынского консула, прибыл в Галац, а затем в Бухарест. В конечном итоге получил паспорт на свободное проживание по всей Румынии в течение пяти лет. В Бухаресте снова пытался получить французскую визу, однако ему отказали. Тогда, поставив визу для проезда в Сербию, с помощью знакомого курьера Американской миссии в Бухаресте добился места на санитарном немецком поезде, шедшем в Данциг через Белград и Вену. Прибыл во Франкфурт-на-Одере, затем в Берлин. Спустя некоторое время ему удалось получить датскую визу через секретаря датской миссии в Берлине. По прибытии в Копенгаген в начале октября 1919 г. просил соизволения представиться Императрице Марии Федоровне, так как 20 лет прослужил в рядах полка, шефом которого она являлась, но получил категорический отказ в связи с распространившимися тогда в эмиграции слухами, будто бы он добровольно покинул Государя тотчас после его отречения. Воейкову удалось получить визу в Финляндию только в конце февраля 1920 г. 7 марта прибыл в Гельсингфорс, где установил контакт со своей семьей. Узнал, что его жена арестована и отправлена в один из московских концентрационных лагерей. Предпринимал усилия по ее освобождению через члена Комиссии датского Красного Креста д-ра Мартини, но безуспешно. Переехал в Брюссель, но постоянно посещал Финляндию для поддержания связи с семьей жены. В Париже и его окрестностях в конце 1925 г. был образован полковой союз взаимопомощи офицерам Лейб-Гвардии Гусарского Его Величества полка. И бывший Верховный главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич, утвердив устав, потребовал, чтобы Воейкову не было предложено вступать в него. В начале 1933 г. был в Ницце, где получил от лейб-гусар адрес, поднесенный по случаю исполнившегося 25-летия со дня назначения его командиром Лейб-гусарского полка. Был женат с 1895 г. на дочери графа В. Б. Фредерикса графине Евгении Владимировне Фредерикс («Нини»; 1867–1950). В мае 1939 г. супруги находились в Териоках, затем перебрались в Швецию. Скончался в Дандериде (Швеция).

60

Ц. ставка. 4 ноября 1916 г. фрагмент приведен по книге: Платонов О. А. Терновый венец России. Николай II в секретной переписке. М., 1996. С. 608.

61

Евгений Макаров — воспитанник Орловского-Бахтина кадетского корпуса, часто играл с Цесаревичем Алексеем в 1916 г. в Ставке, в Могилеве. В переписке и дневнике Цесаревича упоминается как «кулик». Его брат Леля также играл с Цесаревичем.

62

Компания «Пате» подарила Алексею Николаевичу проектор и бобины с фильмом «Таинственная рука». Это тридцатиминутный вестерн режиссера Франциса Форда был впервые показан в Нью-Йорке 14 октября 1914 г. — Прим. автора.

63

Федоров Сергей Петрович (1869–1936), тайный советник, профессор. В 1891 г. окончил медицинский факультет Московского университета, затем работал в клинике А. А. Боброва. В 1895 г. защитил докторскую диссертацию. Был назначен ассистентом при факультетской хирургической клинике в Москве. В 1903–1936 гг. возглавлял кафедру госпитальной хирургической клиники Военно-медицинской академии. В начале своей научной деятельности занимался вопросами бактериологии и иммунологии. В 1892 г. впервые в России приготовил и применил для лечения больных холерный антитоксин. C 1913 г. получил звание почетного лейб-хирурга. Во время Первой мировой войны сопровождал Императора Николая II и Цесаревича Алексея в их поездках. С осени 1915 г. состоял при Ставке. Высказанное им 1 марта 1917 г. Императору мнение о неизлечимости болезни наследника стало решающей причиной отречения Государя Николая II за себя и за сына и передачи престола Великому Князю Михаилу Александровичу. В 1929–1936 гг. — директор Института хирургической невропатологии (ныне — Нейрохирургический институт). Похоронен в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге.

64

Деревенко Николай Владимирович (1906–2004), сын лейб-хирурга Двора Владимира Николаевича Деревенко, воспитанник Царскосельской Николаевской гимназии, один из немногих друзей Цесаревича. «В Царском Селе его постоянно приглашали во Дворец играть с Наследником, который также и сам бывал у своего друга» (Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Джорданвилль, 2004. С. 140). Вот что об этом вспоминал Пьер Жильяр: «Дети познакомились и вскоре подружились; не проходило воскресенья, праздника или дня отпуска, чтобы они не соединялись. Наконец, они стали видаться ежедневно, и Цесаревич получил даже разрешение посещать доктора Деревенко, жившего на маленькой даче недалеко от дворца. Он часто проводил там всю вторую половину дня в играх со своим другом и его товарищами в скромной обстановке этой семьи среднего достатка. Это нововведение подвергалось большой критике, но Их Величества не обращали внимания; они сами были так просты в своей частной жизни, что могли только поощрять такие же вкусы своих детей» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи. М., 1992. С. 70). Добровольно последовал вместе с отцом из Царского Села в Тобольск и Екатеринбург. «В Тобольске, в течение всего периода пребывания там Царственных мучеников в 1917–1918 гг., он был единственным посетителем со стороны, который допускался по воскресеньям и праздникам в губернаторский дом, где неразлучно оставался на целый день с Цесаревичем Алексеем Николаевичем» (Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Джорданвилль, 2004. С. 140). Покинул уже советскую Россию в 1928 г. Работал инженером в Праге. После Второй мировой войны некоторое время находился в Австрии, затем в Южной Америке. По сведениям историка и писателя Е. Е. Алферьева, Н. В. Деревенко являлся единственным остававшимся до недавнего времени в живых свидетелем жизни Царской Семьи в заточении: «…проживал он в отдаленной стране, в глубоком уединении, решительно отказываясь от каких-либо выступлений, касающихся Царской Семьи. Время от времени он навещал своего школьного товарища по Царскосельской Императорской Николаевской гимназии, который каждый раз, в ходе их дружественных бесед, настойчиво старался убедить его написать свои воспоминания о Наследнике, которые представляли бы исключительную ценность для истории и для составления правдивого жития святого мученика убиенного Цесаревича Алексея» (Там же. С. 140).

65

Имеется в виду маркиз Пьер де Лагиш (1859–1940) — генерал, военный атташе при французском посольстве в Санкт-Петербурге. Во время войны состоял при Ставке Верховного главнокомандующего до мая 1916 г., когда был заменен генералом Жаненом.

66

Дубенский Дмитрий Николаевич (1858–1923), генерал-лейтенант, воспитанник Александровского военного и Михайловского артиллерийского училища. Был произведен в офицеры в 1880 г. в 3-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. В 1884 г. поступил в Академию генерального штаба, курса не окончил и в 1885 г. перешел в главный штаб, где прослужил до 1904 г., когда был назначен штаб-офицером для поручений при начальнике главного штаба. В главном штабе занимался военно-конной повинностью и производством военно-конных переписей (с 1888 по 1904 г.). Ему было поручено обследование коневодства Кавказа, киргизских и калмыцких степей, Сибири, Юга и Центра России и губерний Царства Польского. В 1909 г. вышел в отставку с произведением в генерал-майоры. С 1900 г. издавал народную газету «Русское Чтение», которая была широко распространена среди крестьян и войск. Во время Русско-японской войны издавал еженедельный роскошно иллюстрированный журнал «Летопись войны с Японией». Им было издано также много популярных военно-народных книг и картин. Из них особенно известны «История России в картинах», «История русского солдата», «Царствование Дома Романовых» и др. С 1 января 1912 г. вновь определен на службу генералом для особых поручений при главном управлении государственного коннозаводства. С 15 июня 1915 г. — член совета Главного управления государственных коннозаводов. Во время Первой мировой войны — издатель-редактор иллюстрированного журнала «Летопись войны 1914–1917 гг.». В 1915 г. получил задание описать деяния Императора Николая II во время Великой войны. Состоя в Свите в качестве историографа, сопровождал Государя. Оставил 4 тома описаний царских путешествий «Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии за 1914 — февраль 1916 г.». Во время Гражданской войны служил в Харьковском коннозаводстве Вооруженных сил Юга России (1919). Скончался в Висбадене (Германия). Автор воспоминаний: Как произведен переворот в России // Русская летопись. Кн. 3. Париж, 1922.

67

Игорь Константинович (1894–1918), князь императорской крови, сын Великого Князя Константина Константиновича (1858–1915) и Великой Княгини Елизаветы Маврикиевны (1865–1927), правнук Императора Николая I. Окончил Пажеский корпус, служил штабс-ротмистром Лейб-Гвардии Гусарского полка. В начале Первой мировой войны вместе с братьями ушел на фронт, откуда в октябре 1915 г. был отправлен для лечения воспаления легких в Петроград. В связи с невозможностью по болезни продолжать службу на фронте отчислен в свиту Императора в чине флигель-адъютанта. После революции по декрету большевиков был арестован и выслан из Петрограда сначала в Вятку, а потом на Урал. В Екатеринбурге один из доброжелателей предложил князю свой паспорт, чтобы тот смог скрыться. «Игорь Константинович говорил, что он не сделал ничего худого перед Родиной и не считает возможным поэтому прибегать к подобным мерам» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 328). Содержался в Алапаевске. В ночь на 18 июля 1918 г. был зверски убит вместе с рядом других представителей рода Романовых, включая своих братьев Иоанна и Константина, и сброшен в шахту. В 1919 г. останки князя были захоронены в Алапаевском соборе, а позже перевезены в Пекин в склеп при храме Преподобного Серафима Саровского. Канонизирован Русской Православной Церковью Заграницей в сонме Новомучеников Российских 1 ноября 1981 г.

68

Убийство Распутина было подготовлено и осуществлено группой лиц по заранее спланированному плану. В группу входили: князь Юсупов Феликс Феликсович, депутат Государственной думы монархист Владимир Митрофанович Пуришкевич, Великий князь Дмитрий Павлович, старший врач Красного креста С. С. Лазаверт и поручик Преображенского полка С. М. Сухотин. Личность еще одного участника убийства была установлена совсем недавно после выхода в Лондоне книги Джеймса Кука «Как убить Распутина» в 2006 г. Это был офицер британской разведки Освальд Рейнер, который сделал контрольный выстрел в голову раненого Распутина, тем самым, поставив точку в этом зверском убийстве.

69

Все совпадения в изложениях Юсупова (Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Париж, 1927), Пуришкевича (Пуришкевич В. М. Дневник Владимира Пуришкевича. Смерть Распутина. Киев, 1918) и Лазаверта («The Assossiation on Rasputin», Source Records of the Great War, Stanislaus Lazovert, Vol. V, ed. Charles F. Horne (National Alumni, 1923) напоминают классический прием участников преступления. После того, как дело сделано, надо позаботиться об общей версии событий. Вроде бы основные моменты выглядят одинаково, но когда речь заходит о мелких деталях, во всей картине появляются маленькие трещинки, потому что обо всем просто невозможно договориться заранее, а согласованная общая версия сразу начинает расползаться по швам. Все три рассмотренных свидетельства одинаково лживы, одинаково служат личным интересам и амбициям авторов и одинаково расходятся с показаниями свидетелей и материалами вскрытия. […] Нет оснований сомневаться в том, что после полуночи Юсупов заехал за Распутиным домой и кто-то, может быть, и Лазаверт, отвез их обоих в Юсуповский дворец. Машина с брезентовым верхом, которую называли то серой, то цвета хаки, скорее всего, принадлежала Пуришкевичу. Что касается дальнейших событий, то о них притянутые за уши свидетельства Юсупова и его служителей говорят столь же мало правды, сколь и воспоминания Пуришкевича. Можно поверить, что Распутину предложили отравленные пирожные и вино, однако профессор Косоротов, производивший вскрытие, не обнаружил «никаких следов отравления». […] Неправдоподобно, что два смертельных выстрела сразили Распутина среди ночи. Согласно протоколу вскрытия, «жертва должна была быстро ослабеть от большой потери крови при ранении в печень (выстрел № 1) и ранении в почку (выстрел № 2). Смерть неминуемо должна была наступить в течение десяти — двадцати минут». Новые выстрелы раздались несколько часов спустя, и их слышал весь полицейский участок, примерно через час после смены в шесть часов утра. […] Как бы то ни было, но протокол вскрытия отмечает жестокие раны от массированного физического воздействия: «На левом боку зияющая резаная рана, нанесенная острым предметом или шпорой. Правый глаз выпал из орбиты и вытек на лицо. В углу правого глаза порвана кожа. Правое ухо частично оторвано. На лице и на теле жертвы имеются признаки побоев некоторым гибким, но твердым предметом. Гениталии расплющены тем же предметом». В 1993 году медицинская бригада под руководством ведущего российского судебно-медицинского эксперта, доктора наук Владимира Жарова проводила анализ материалов вскрытия. В своем заключении (которое никогда не было предано гласности, но оказалось в распоряжении автора этих строк) эксперты пришли к общему заключению: «Механические повреждения (кроме пулевых ранений) в области головы нанесены тяжелыми тупыми предметами. Такие травмы не могут явиться следствием удара тела об опору моста, когда оно было сброшено в воду». Более того, комиссия Жарова выявила ранения, не упоминавшиеся в протоколе вскрытия. Такие, как расплющенный и деформированный нос и различные «резаные раны неправильной формы». Одна из таких резаных ран в форме русской буквы «Г», четвертой буквы кириллицы, нанесенная предположительно саблей или ножом, осталась на правой челюсти жертвы. Объяснить это можно, скорее всего, тем, что до того, как Распутин был застрелен, он подвергся зверскому избиению группой лиц, одно из которых было вооружено резиновой гантелей. Жаров и его коллеги определили, что «проникающее ранение» в левом боку могло быть нанесено тесаком или кинжалом. […] Согласно протоколу вскрытия, два выстрела были сделаны с расстояния двадцать сантиметров, а третий — из пистолета, приставленного прямо ко лбу жертвы. […] Протокол вскрытия определяет, что утренние выстрелы с «короткими интервалами» сделаны из различного оружия. Это заключение подтверждается выводами доктора Захарова от 1993 года. В своем интервью обзорной программе «Би-Би-Си» в 2004 году Захаров рассказал, что исследование входных пулевых отверстий под микроскопом выявило различия в диаметрах. По протоколу выходит, что выстрел в грудь произведен, скорее всего, из 6,35-мм «Браунинга», которым пользовались Юсупов и Дмитрий Павлович. Рана в правом боку несколько больше. Возможно, это работа 7,65-мм «Соважа» Пуришкевича. Как следует из протокола, эти две раны нанесены с расстояния 20 см, когда жертва стояла на ногах. Одна пуля «вошла в левую часть груди, прошла сквозь желудок и поразила печень», а вторая «вошла в правый бок и пронзила почки». Если бы эти выстрелы были сделаны почти одновременно, то стрелявшие могли через тело Распутина задеть друг друга. […] Протокол вскрытия утверждает, что третий выстрел, вызвавший немедленную смерть, был произведен в упор по лежавшей жертве. Наиболее вероятным мне кажется сценарий, согласно которому заговорщики, дважды поразив Распутина, завернули его в кусок материи и понесли к ожидавшей машине. Это предположение подтверждается полицейскими фотографиями, запечатлевшими кровавую дорожку от подъезда через двор. Если бы Распутин, как утверждали Юсупов и Пуришкевич, сам бежал вдоль забора, сплошной кровавой линии не получилось бы. Когда убийцы приблизились к калитке, судорожное движение или стон агонизировавшей жертвы заставил их остановиться. Они опустили свою ношу, и кто-то, достав пистолет иного калибра, чем оба предыдущих, поставил последнюю точку в повести жизни Распутина. Именно третий выстрел наиболее важен в идентификации убийцы. Профессор Деррик Паундер, комментируя баллистическую экспертизу, отметил: «Входное пулевое отверстие по центру лба представляет собой рваную рану с расходящимися трещинами в местах разрывов. Наличие рваных краев позволяет предположить, что пуля в момент входа увеличилась в диаметре. […] Собственно входное отверстие равно шести миллиметрам в диаметре, а рваная рана вокруг — от двенадцати до пятнадцати. Такую рану может оставить только большая безоболочная пуля». В начале Первой мировой войны во всех воюющих армиях, в том числе и в русской, использовались только пули с твердой оболочкой, которая предохраняла свинец от расплющивания при попадании. Использование безоболочных пуль строго ограничивалось Гаагской конференцией 1899 года и строжайше запрещалось конвенцией 1907 года. Тем не менее, исключительно в британской армии на вооружении офицерского корпуса состояли 0,455-дюймовые (11,56 мм) револьверы системы «Вэблей» под патрон с безоболочной пулей на том основании, что поражающий эффект данного оружия конвенции не противоречит. Анализируя, какое оружие могло использовался для убийства Распутина, и основываясь на баллистической экспертизе, профессор Паундер заключил: «Наиболее вероятно использование револьвера „Вэблей“… стрелявшего безоболочными пулями, тогда как другое оружие заговорщиков (Дмитрия Павловича, Пуришкевича и Юсупова) было рассчитано на пули с оболочкой. Только „Вэблей“ с его безоболочными пулями мог оставить рваную рану вокруг входного отверстия». В 1993 году доктор Жаров поддержал мнение профессора Косоротова, что третья пуля прошила голову насквозь и вышла сзади… […] Команда доктора Жарова также согласилась с мнением Косоротова, что Распутин умер еще во дворе, а не захлебнулся водой, брошенный в реку. «Утопление не являлось причиной смерти… вздутия легких не наблюдалось, и не было воды в дыхательных органах». Несмотря на то, что в легких было обнаружено некоторое количество воды, профессор Деррик Паундер также признал: «Диагноз утопления исключается всеми имеющимися свидетельствами. Очевидно, что он не утонул, а умер от ранее нанесенных ран. Жидкость, обнаруженная в легких, в данном случае не является свидетельством утопления». […] Независимо от того, где стреляли в Распутина, в помещении или во дворе, и в какое время, материалами вскрытия безусловно доказано: первый и второй выстрелы были сделаны с небольшим промежутком, с близкой дистанции и из пистолетов разных калибров. Третий выстрел в голову, в упор, стал причиной смерти Распутина. […] Освальд Райнер [британский офицер], безусловно, присутствовал в Юсуповском дворце в ту ночь. Он входил в ближайший доверенный круг князя. Скрытный по натуре, он все-таки признался своей племяннице Розе Джоунс, что был у Феликса в ночь убийства. Как и Джон Скейл, он был посвящен во все детали заговора. […] Скейл отправился на румынский фронт 11 ноября (24 ноября по новому стилю) и не мог присутствовать на двух последних встречах у Феликса и в ночь умерщвления Распутина. […] Капитан Стивен Элли был также вовлечен в заговор. Мы уже рассказывали о давних связях его семьи с Юсуповыми. Как и Райнер, Элли свободно и без акцента говорил по-русски. […] Свободное владение русским языком и полевая русская форма делали их неотличимыми от российских военнослужащих для кого угодно, включая и самого Пуришкевича. […] Свидетельство соучастия Элли и Райнера мы находим в письме Стивена Скейлу, отправленном через восемь дней после убийства (Кук Э. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007. С. 329, 333, 337–341, 344–348, 350–352). Более подробно обо всех обстоятельствах убийства Г. Е. Распутина см. книгу английского историка Эндрю Кука.

70

Речь идет о месте захоронения Г. Е. Распутина — «часовне», о которой пишут многие очевидцы. В действительности речь идет о храме преподобного Серафима Саровского при Свято-Серафимовском лазарете-убежище для инвалидов войны № 79. Строился он в Царскосельском парке на земле, приобретенной А. А. Вырубовой на ее собственные средства. Убежище и храм находились на небольшой поляне в окружении высоких деревьев, на правом берегу 2-го Ламского пруда, как раз напротив Ламских конюшен. К ним вела красивая липовая аллея от Фермерского парка. Деревянный храм строился А. А. Вырубовой в 1916–1917 гг. по проекту архитекторов С. А. Данини (1867–1942) и С. Ю. Сидорчука (1862–1925) в память избавления ее от смерти при крушении поезда 2 января 1915 года. Строительные работы вел полковник Мальцев. «Закладка Аниной церкви, — сообщала Императрица Государю в письме 5 ноября 1916 г., — прошла хорошо, наш Друг был там, а также славный епископ Исидор, епископ Мельхиседек и наш Батюшка». «Через месяц с небольшим епископ Исидор (Колоколов, 1866–1918) отпоет Г. Е. Распутина в Чесменской богадельне. А „наш Батюшка“ — духовник Царской Семьи, протоиерей Александр Васильев (1867–1918) отслужит литию перед погребением старца на том же самом месте, где еще недавно он сослужил во время закладки храма. В честь этой самой закладки, после нее, в лазарете А. А. Вырубовой был прием. На нем сделали фотографию — последний прижизненный снимок Г. Е. Распутина. Это групповое фото за столом, попав в руки одного из убийц старца В. М. Пуришкевича, было размножено им в количестве 9 тысяч экземпляров и распространялось в остававшиеся до преступления дни с соответствующими, извращающими смысл запечатленного на снимке, комментариями» (Фомин С. В. Как они его жгли // Русский вестник. 30.05.2002).

71

Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918), лейб-медик Высочайшего Двора. Действительный статский советник. После окончания гимназии поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, а затем перешел на подготовительный курс Военно-медицинской академии, которую закончил в 1889 г., получив звание лекаря с отличием. Начал работать в Мариинской больнице для бедных. В 1893 г. защитил докторскую диссертацию. В мае 1897 г. стал приват-доцентом Военно-медицинской академии. С началом Русско-японской войны отправился на фронт, на Дальний Восток. Назначен заведующим медицинской частью Красного Креста в маньчжурской армии. Был награжден офицерским боевым орденом Св. Владимира 4-й и 3-й степени с мечами. Осенью 1905 г. возвратился в Петербург. Продолжил преподавание в Военно-медицинской академии. С 6 мая 1905 г. — лейб-медик Высочайшего Двора, фактически домашний врач Царской Семьи. С апреля 1908 г. получает официальное назначение. С этого времени становится близким другом Августейшей Семьи и сопровождает ее в различных поездках и мероприятиях. С 1890 г. был женат на Ольге Владимировне. Их дети: первенец Сергей (умер полугодовалым; 1892), Дмитрий (1894–1914), Георгий (1896–1941), Татьяна (1899–1986), Глеб (1900–1969). Супруги развелись в 1911 г. Трое детей остались с отцом: Глеб, Татьяна и Дмитрий. Георгий женился и жил самостоятельно. После февральской революции добровольно разделил участь Царской Семьи, вначале под арестом в Александровском дворце, а потом в ссылке и заключении. Сопровождал Царскую Семью в Тобольск и Екатеринбург. Расстрелян вместе с Царственными мучениками в подвале Ипатьевского дома в ночь с 16 на 17 июля (н. ст.) 1918 г. В комнате Боткина нашли последнее неоконченное его письмо брату от 26 июня / 9 июля 1918 г.: «…мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер, — умер для своих детей, для друзей, для дела… Я умер, но еще не похоронен, или заживо погребен. […] Я духом бодр, несмотря на испытанные страдания. […] Меня поддерживает убеждение, что „претерпевший до конца, тот и спасется“. […] Я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести Ему в жертву своего сына. И я твердо верю, что, так же, как Бог спас тогда Исаака, Он спасет теперь и моих детей и Сам будет им Отцом. […] Иов больше терпел. […] Видимо, я все могу выдержать, что Господу Богу угодно будет мне ниспослать» (Мельник-Боткина Т. Воспоминания о Царской Семье. М., 2004. С. 148–155). В 1981 году решением Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Заграницей канонизирован вместе с Царской Семьей. 3 февраля 2016 года Архиерейским собором Русской Православной Церкви было принято решение об общецерковном прославлении страстотерпца праведного Евгения врача.

72

Острогорский Сергей Алексеевич (1867–1934), доктор медицины, профессор, с 1907 г. — почетный лейб-медик, был приглашен наблюдать за здоровьем Августейших детей. Член Военно-медицинского ученого комитета. Руководил детской клиникой Рождественских курсов. Товарищ председателя Общества детских врачей в Санкт-Петербурге. В 1916–1919 гг. — директор Петербургских курсов им. П. Ф. Лесгафта. С 1919 г. — директор института физического образования. Позже в эмиграции в Праге. С 1923 г. возглавлял Русский педагогический институт им. Я. А. Коменского. Был первым председателем (1923–1927) Общества русских врачей в Праге. Скончался в Праге.

73

Деревенько Сергей Андреевич (1907–1990), сын боцмана А. Е. Деревенько. Один из немногих друзей Цесаревича по играм. По словам П. Жильяра, был значительно моложе Алексея Николаевича и не был достаточно образован и развит. Проживал до самой своей кончины в Ленинграде.

74

Теглева Александра Александровна — «Шура» — (1884–1955), потомственная дворянка, состояла няней при всех Августейших детях с 1902 г. Добровольно поехала за Царской Семьей в ссылку в Тобольск. Затем с детьми переехала в Екатеринбург, но в Ипатьевский дом не была допущена: восемнадцати слугам было объявлено, что «в них не нуждаются». Всем велено было уезжать обратно в Тобольск. На их счастье, когда они добрались до Тюмени, город взяли чехи. Таким образом, бывшие узники оказались у адмирала Колчака. 17 июля 1919 г. давала показания в качестве свидетеля следователю Н. А. Соколову по делу об убийстве Царской Семьи. Проживала вместе с Жильяром в Тюмени, сначала в вагоне заброшенного поезда, а потом, заболев, у одного торговца, приютившего их. Затем они перебрались в Омск и находились там до тех пор, пока Александра не переехала в Верхнеудинск, контролируемый японскими войсками. Там она находилась вместе с женой генерала Дитерихса. Обе они руководили сиротским приютом. В Верхнеудинске Жильяр встретился с Теглевой, и в конце января 1920 г. на личном поезде генерала Жанена они отправились во Владивосток, куда добрались в апреле 1920 г. Эмигрировала в Европу. Жила вместе с семьей Н. А. Соколова и капитаном П. Булыгиным в гостинице в Париже в 1920 г. 3 октября 1922 г. в Женеве обвенчалась с преподавателем царских детей Пьером Жильяром. Проживала вместе с мужем в Швейцарии, где скончалась 25 марта 1955 г. в возрасте 71 года.

75

Книга «Дети Хелен» принадлежит американскому писателю Джону Хаббертону (1842–1921), который двадцать лет работал в качестве литературного критика в «Нью-Йорк Геральд». Она была издана в 1876 г. в Бостоне, а затем в Лондоне. Юмористическая книга появилась в серии «Ruby Books» для девочек и мальчиков и была написана для взрослой аудитории. Однако веселая новелла почти сразу же стала популярна среди юношества и заняла достойное место рядом с «Томом Сойером», «Ветром в ивах», «Винни-Пухом» и др. — Прим. ред.

76

Имеется в виду Николай Павлович Саблин, флигель адъютант Свиты Императора Николая II, личный друг Царской Семьи. Генерал А. И. Спиридович писал в своих воспоминаниях: «19 февраля […] Вечером Императрица, узнав, что у Вырубовой собрались несколько офицеров прибывшего для охраны Гвардейского Экипажа, пригласила Анну Александровну со всеми гостями в свои апартаменты. Собралась вся Царская Семья, кроме больных. В числе приглашенных были госпожа Ден, Саблин, командир прибывшего батальона Мясоедов-Иванов и офицеры Родионов и Кублицкий» (Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. 1914–1917. Воспоминания. Мемуары. Мн., 2004. С. 487).

77

«Совет рабочих депутатов» возник самочинно 27 февраля. Инициаторами его явились освобожденные толпой из предварительного заключения лидеры «рабочей группы». Этот самочинный Совет, совместно с некоторыми представителями крайних левых партий той же Государственной Думы, образовал «Исполнительный Комитет Совета Рабочих Депутатов». Впоследствии в название «Совета Рабочих Депутатов» было вставлено «и Солдатских» (Галушкин Н. В. Собственный Его Императорского Величества конвой. М., 2004. С. 241).

78

Как бы там ни было, но ни Государь, ни Государыня не могли с самого начала оценить ни характер, ни серьезность начавшихся в Петрограде выступлений. 24 февраля Императрица высылает Государю письмо в Ставку: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разбили Филиппова, и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально». То же самое она писала в письме 25 февраля: «Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать». Из писем видно, что Государыня также не была проинформирована о подлинных событиях. Иначе почему она, Императрица Всероссийская, узнает о них «неофициально»? Николай II также не придавал большого значения петроградским событиям, полагая их незначительными и неорганизованными. […] Как верно пишет О. А. Платонов «В это последнее пребывание Государя в Ставке было много странного: в Петрограде творились страшные дела, а здесь царила какая-то безмятежная тишина, спокойствие более обычного. Информация, которая поступала Государю, шла через руки Алексеева. Сейчас невозможно сказать, в какой степени Алексеев задерживал информацию, а в какой степени эта информация поступала искаженной из Петрограда. Факт тот, что фактически до 27 числа Государь имел искаженное представление о происходившем в Петрограде» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М.; Е., 2008. С. 44–45).

79

Ден Юлия Александровна, фон — «Лили» — (1885–1963), ур. Селим-Бек Смо (у) льская, одна из самых близких подруг Государыни Императрицы Александры Федоровны. Дочь потомственного дворянина Гродненской губернии, военного инженера Александра-Фридриха Адамовича Смульского (1858—?) и Екатерины Леонидовны Белецкой (ур. Хорват). Род Смульских был утвержден в потомственном дворянском достоинстве по личным заслугам владельца имения Головик Бельского уезда, отставного полковника Адама Силезиевича Смульского по Гродненской губернии в 1892 г. По материнской линии принадлежала к известному дворянскому роду Хорватов. Правнучкой Кутузова была ее бабушка Мария Карловна, ур. баронесса Пилар фон Пильхау (дочь Кутузова Екатерина Михайловна (1787–1826) в первом браке была замужем за князем Н. Д. Кудашевым (? —1813), на их дочери Екатерине Николаевне Кудашевой был женат барон Карл Магнус Пилар фон Пильхау, и от этого брака родилась Мария Карловна (1839–1922?). Мать Юлии Александровны была родной сестрой управляющего Китайско-Восточной железной дорогой генерал-лейтенанта Д. Л. Хорвата. Ее первый брак оказался неудачным, и после развода в 1904 г. с отцом Лили, военным инженером Смульским, она вышла замуж за ротмистра Белецкого, который погиб на фронте в 1915 г. В 1907 г. Юлия Александровна вышла замуж за Карла Иоакимовича (Карла Александровича) фон Дена (1877–1932), в ту пору старшего лейтенанта Гвардейского Экипажа. 27 июля 1908 г. у них родился сын Александр (1908–1974), крестник Государыни Императрицы Александры Федоровны. Отличалась глубокой преданностью Императорской Семье. Государь писал Императрице из Ставки 26.2.1917 г.: «Видайся чаще с Лили Ден — это хороший, рассудительный друг». Находилась рядом с Государыней в тяжелые для Царской Семьи дни в конце февраля — начале марта 1917 г. Оставив восьмилетнего сына на попечение отца и прислуги, она помогала Императрице переносить обрушившиеся на Августейшую Семью нравственные и физические испытания. 21 марта по приказу Керенского была арестована вместе с А. А. Вырубовой. Почти двое суток провела в заключении в одной из комнат Министерства юстиции, а затем была отпущена домой под подписку о невыезде. Летом 1917 г. установила контакт с монархической организацией Н. Е. Маркова, которая занималась подготовкой освобождения Императорской Семьи. Однако их деятельность не принесла результата. После высылки Царской Семьи в Тобольск уехала в свое имение Белецковку под Кременчугом, где жили ее бабушка и мать. Предполагала оставить сына на их попечение и следовать в Тобольск, однако после большевистского переворота юг России оказался отрезан от центра, и вместо Сибири была вынуждена бежать в Одессу. Оттуда благодаря покровительственному отношению к России французских властей перебралась в Константинополь. Из Константинополя попала в Грецию и Гибралтар, а оттуда в Англию, куда прибыла вместе с сыном 19 июня 1919 г. и после трех лет разлуки встретилась с мужем. В 1922 г. написала и издала свои воспоминания: Madame Lili Dehn. The Real Tsaritsa. London, 1922. Через некоторое время семья перебралась в восточную Польшу и жила в маленьком имении Holowiesk, которое принадлежало брату Карла Александровича. В годы Второй мировой войны находилась с сыном в Европе, а сразу по окончании войны они переехали в Южную Америку, в Венесуэлу. Жила в Каракасе вместе с сыном. Скончалась в Риме. Похоронена на кладбище Тестаччо.

80

Речь идет о двух Высочайших телеграммах, написанных собственноручно Государем Императором Николаем II для председателя Городской думы Родзянко: «1. „Председателю Государственной Думы. Петроград. Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына, с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия, при регентстве Брата Моего Великого Князя Михаила Александровича. НИКОЛАЙ“; 2. „Наштаверх. Ставка. Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России, Я готов отречься от Престола в пользу Моего Сына. Прошу всех служить Ему верно и нелицемерно. НИКОЛАЙ“. Эти телеграммы не успели послать, как было получено извещение о выезде „для переговоров“ с Государем Императором делегатов от „Временного Комитета Государственной Думы“ Гучкова и Шульгина. „Не зная, какие условия будут поставлены Думским Комитетом, Государь потребовал составленные Им телеграммы обратно. Генерал Рузский отказался их вернуть, и лишь задержал их отправление“. Позже Государь Император изменил свое решение передать Престол своему сыну» (Галушкин Н. В. Собственный Его Императорского Величества конвой. М., 2004. С. 243).

81

Имеются в виду два депутата Государственной думы А. И. Гучков (1862–1936) и В. В. Шульгин (1878–1976).

82

«Около часа акт отречения в двух экземплярах и указы были напечатаны, и Государь подписал их. В слезах, едва смог от волнения скрепить их своей подписью граф Фредерикс. Акты с указами отнесли в вагон генерала Рузского и сдали под расписку депутатам. Вскоре поезд с депутатами отбыл в Петроград, а по телеграфу пошли донесения в ставку и в Петроград и даже был передан по проводу сам акт» (Спиридович А. И. Великая война и февральская революция 1914–1917. Воспоминания. Мемуары. Мн., 2004. С. 690–691). «Совершенно понятно, что ни с юридической, ни с моральной, ни с религиозной токи зрения никакого отречения от престола со стороны Царя не было. События в феврале-марте 1917 года были ничем иным, как свержением Императора Николая II с прародительского престола; незаконное, совершенное преступным путем, против воли и желания Самодержца лишение его власти. „Мир не слыхал ничего подобного этому правонарушению. Ничего иного после этого, кроме большевизма, не могло и не должно было быть“» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М.-Е., 2008. С. 61).

83

«В два часа ночи „Поезд ЛИТЕРА А“ отбыл из Пскова в Могилев. Перед отъездом Государь передал Воейкову следующую телеграмму: „Его Императорскому Величеству МИХАИЛУ. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. НИКИ“. Телеграмма была передана из Сиротина» (Спиридович А. И. Великая война и февральская революция 1914–1917. Воспоминания. Мемуары. Мн., 2004. С. 692).

84

«Трудно встретить более благородное, более сердечное и великое в своей простоте прощальное слово Царя, который говорит только о счастье оставленного им народа и благополучии Родины. В этом прощальном слове сказалась вся душа Государя и весь его чистый образ», — писал генерал Дубенский. […] «Демократическое» Временное правительство побоялось довести последний приказ Царя до армии. Специальной телеграммой Гучкова на имя Алексеева категорически запрещалось передавать приказ в войска. Алексеев, столь недавно рыдавший при прощании с Государем, немедленно исполнил этот приказ, хотя он не был даже в подчинении военного министра. «До Государя, — пишет Дубенский, — на другой день дошло известие о запрещении распубликовывать его прощальное слово войскам, и Его Величество был глубоко опечален и оскорблен этим непозволительным распоряжением» (Галушкин Н. В. Собственный Его Императорского Величества конвой. М., 2004. С. 69–70).

85

Вдовствующая Императрица Мария Федоровна прибыла в Киев на свидание со своим Сыном 4 марта 1917 г. В своем дневнике Она записала: «В 12 часов прибыли в Ставку в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание! Он открыл мне свое кровоточащее сердце, оба плакали. Бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня». Четверо суток Императрица находилась рядом с сыном. Последняя их встреча состоялась 8 марта, затем Вдовствующая Императрица вернулась в Киев, а Николай II должен был следовать в Царское Село. В своих мемуарах Великий Князь Александр Михайлович вспоминал: «Мы завтракали вместе. Ники старается подбодрить свою мать. Он надеется „скоро“ увидеться с нею. […] Без четверти четыре. Его поезд стоит на путях против нашего. Мы встаем из-за стола. Он осыпает поцелуями лицо матери. Потом поворачивается ко мне, и мы обнимаемся. Он выходит, пересекает платформу и входит в свой салон-вагон […] Поезд Ники свистит и медленно трогается. Он стоит в широком зеркальном окне своего вагона. Он улыбается и машет рукой. Его лицо бесконечно грустно. Он одет в простую блузу защитного цвета с орденом Святого Георгия на груди. Вдовствующая Императрица, когда поезд Царя скрывается из вида, уже не сдерживает больше рыданий». […] Вечером того дня Императрица записала в дневнике: «Ужасное прощание! Да поможет ему Бог! Смертельно устала от всего… Все очень грустно!» (Боханов А. Н. Судьба Императрицы. М., 2004. С. 306).

86

По отпускным дням осенью и зимой 1916 г., когда Наследник бывал в Царском Селе, к Нему приезжали его могилевские приятели кадеты, братья Макаровы [Женя и Леля], состоявшие уже в 1-м кадетском корпусе. На вокзале их встречал боцман Деревенько и привозил к Наследнику; начинались прогулки и игры. Заметив во время первых свиданий некоторое смущение своих друзей, Наследник сказал, как вспоминает один из этих счастливцев-кадетов, «…если мы одни, называть Его „Алешей“, если же есть поблизости кто-нибудь из генералов, то „Алексей Николаевич“, а в присутствии Папы — „Ваше Высочество“». Затем смотрели картины кинематографа, а после обеда Наследник показывал в детской Свои игрушки, играл на балалайке. Тот же кадет вспоминает трогательные подробности об отношении к нему Наследника: «На следующий день, проснувшись, я лежал и думал о прошедшем дне, как вдруг прибегает ко мне Наследник в одной рубашечке, прямо с кровати, и радостно объявляет, чтобы я скорее одевался, потому что едем в церковь…» В начале февраля 1917 года у Наследника опять были в отпуску кадеты. По воспоминаниям дочери лейб-медика Боткина, «в корпусе уже была эпидемия кори, и мальчика, жаловавшегося на недомогание, отпустили в Царское Село; через 10 дней корь появилась среди Царских Детей: 17 февраля, за несколько дней до последнего отъезда Императора, заболели Великая Княжна Ольга Николаевна и Наследник» (Савченко П. Светлый Отрок. Нью-Йорк, 1999. С. 17–18). Еще один друг Алексея Николаевича был кадет из Симбирского кадетского училища Василий Агеев. Впервые о нем упоминается в дневнике Цесаревича 22 июля 1916 г. Также одним из любимых товарищей Наследника был Коля — сын лейб-хирурга доктора В. Н. Деревенко.

87

Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924).

88

Бенкендорф Павел Константинович (Леопольд Иоганн Стефан; 1853–1921), граф, из рода графов Бенкендорфов. Сын генерал-адъютанта графа Константина Константиновича Бенкендорфа (1817–1858) и Луизы Филипповны (ур. княжны де Круи). Приходился племянником шефу жандармов графу А. Х. Бенкендорфу. Принадлежал к ближайшему окружению Царской Семьи. Получив блестящее домашнее образование, в 1871 г. был определен на службу в Лейб-Гвардии Конный полк, в 1872 г. получил чин корнета. В качестве ординарца главнокомандующего действующей армии Великого Князя Николая Николаевича (старшего) участвовал в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. В 1878 г. пожалован во флигель-адъютанты к Е. И. В. В июне 1893 г. произведен в полковники и назначен исполняющим должность гофмаршала Высочайшего Двора, а в октябре того же года утвержден в должности. С 1896 г. — Свиты Е. И. В. генерал-майор. В 1905 г. назначен генерал-адъютантом. В 1907 г. произведен в генерал-лейтенанты. В 1912 г. получил чин генерала от кавалерии и назначен обер-гофмаршалом Высочайшего Двора. Заведовал гофмаршальской частью Министерства Императорского Двора и Уделов. В 1916 г. назначен неприсутствующим членом Государственного совета. Будучи католиком, состоял ктитором римско-католической Мальтийской церкви в здании Пажеского корпуса в Санкт-Петербурге. Кавалер ряда высших российских орденов. Состоял в браке с кавалерственной дамой, бывшей фрейлиной княгиней Марией Сергеевной Долгоруковой (1846–1936). Его брат — Александр Константинович Бенкендорф (1849–1916), гофмейстер, посланник в Копенгагене (1897–1902), чрезвычайный и полномочный посол в Англии (1903–1916). По свидетельству генерал-лейтенанта А. А. Мосолова, «Государь и Императрица относились к нему с большим доверием и дружбой. Все бывшие в России высочайшие особы и главы государств хорошо знали и ценили нашего гофмаршала. Бенкендорф не последовал с Государем в изгнание, как этого хотел, лишь по совершенно расстроенному здоровью. Большевики его долго не выпускали из России» (Мосолов А. А. При Дворе последнего Российского Императора. М., 1993. C. 109). Выехал в Эстонию, скончался в январе 1921 г. в г. Нарве в маленьком госпитале на эстонской границе, подхватив простуду во время бегства из России. Граф не владел английским языком, но в совершенстве знал французский. Оставил воспоминания, которые сначала печатались на французском языке в парижском журнале «Revue de Deux Mondes» (1927–1928), а затем вышли отдельным изданием: Benckendorff P. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927.

89

Буксгевден Софья Карловна (1883–1956), родилась в Санкт-Петербурге, дочь российского посланника в Дании барона Карла Карловича Буксгевдена (1856–1935) и дворянки Людмилы Петровны Осокиной (1858–1917). Вдовствующая Императрица Мария Федоровна назначила ее фрейлиной летом 1902 г. В ноябре 1902 г. Людмила Петровна и ее дочь были представлены Марии Федоровне в Аничковом дворце, а затем Государыне Александре Федоровне и Императору Николаю II в Царском Селе. В ноябре 1904 г. была впервые приглашена на дежурство в Александровский дворец. Первый период службы продолжался шесть недель. После этого она уехала в Данию к своему отцу помогать на различных служебных мероприятиях и не состояла на службе вплоть до лета 1911 г., когда ее пригласили поучаствовать в круизе на императорской яхте «Штандарт» в финских водах. В марте 1912 г. Государыня попросила баронессу приехать во вновь отстроенный Ливадийский дворец на два месяца с пребыванием на ее половине. В ноябре 1913 г. в знак доверия и особого почета она была официально принята в штат личных фрейлин Императрицы вместо уходившей с этого поста Лили Оболенской. Получила шифр фрейлины (бриллиантовую брошь «А») лично от Императрицы Александры Федоровны. Тогда же она вошла в группу личных фрейлин вместе с Анастасией Гендриковой, Соней Орбелиани и Ольгой Бюцовой. После февральского переворота находилась под арестом вместе с Царской Семьей в Александровском дворце. Добровольно последовала за августейшими узниками в ссылку в Тобольск. «Фрейлина баронесса С. К. Буксгевден приехала в Тобольск незадолго до Рождества со старушкой англичанкой (Miss Mather), другом детства ее матери. Она задержалась в Петрограде из-за операции аппендицита и, как только поправилась, добилась от Керенского разрешения присоединиться к Царской Семье. Однако Солдатский комитет Отряда особого назначения, от которого фактически зависела вся жизнь Царственных узников, не допустил ее к Царской Семье и даже потребовал ее удаления из Корниловского дома, где была размещена свита» (Алферьев Е. Е. Письма Святых Царственных Мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 179). Сопровождала царских детей в Екатеринбург, где была с ними разлучена и отправлена в Тюмень. Позже баронесса Буксгевден и пожилая англичанка были вынуждены снять квартиру в городе и жили там на средства от преподавания английского языка частным лицам. После убийства Царской Семьи решила присоединиться к Вдовствующей Императрице Марии Федоровне. На поезде Британской военной миссии добралась до Владивостока и в феврале 1919 г. покинула Россию. Через Японию и Соединенные Штаты добралась до Лондона. Встретившись в Дании со своим отцом и Императрицей Марией Федоровной, переехала снова в Англию, где была назначена неофициальной фрейлиной при маркизе Милфод Хэвен (принцессе Виктории Баттенбергской), старшей сестре Императрицы Александры Федоровны. После ее смерти в 1950 г. стала близким другом и доверенным лицом ее сына Людвига (1900–1979), лорда Маунтбеттена. Проживала в Лондоне в доме, где жили разные члены английской королевской семьи, расположенном через дорогу от парка Кенсингтон, в пяти минутах ходьбы от Кенсингтонского дворца. Скончалась в Лондоне в госпитале принцессы Беатрис 26 ноября 1956 г. Похоронена на кладбище Олд Бромптон. Написала три книги воспоминаний: Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Лондон, 1928; Минувшее. Четырнадцать месяцев в Сибири во время революции: декабрь 1917 — февраль 1919. Лондон, 1929; Перед бурей. Лондон, 1938. Полностью изданы в России в 2012 г.

90

Из воспоминаний графа П. К. Бенкендорфа: «Вот наш состав: Мадам Нарышкина, моя жена, баронесса Буксгевден (Иза), графиня Гендрикова (Настенька), мадмуазель Шнейдер, доктора Боткин и Деревенко, месье Жильяр, граф Апраксин, покинувший нас через неделю и я. На следующий день вместе с Императором прибыл мой пасынок, князь В. А. Долгоруков (Валя). Мы ожидали также Кирилла Анатольевича Нарышкина — начальника канцелярии главной квартиры Его Величества, графа Александра Граббе — командира конвоя Собственного Его Императорского Величества и полковника Мордвинова — флигель-адъютанта Его Императорского Величества. Они не появились. Жили еще во дворце г-жа Вырубова, которая была больна, и г-жа Ден, в апартаментах, но отдельно от нас» (Benckendorff P. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927. P. 36). Интересно отметить, что в дневнике протоиерея А. И. Беляева, настоятеля Федоровского собора в Царском Селе, приехавшего в Александровский дворец 27 марта 1917 г. для совершения богослужений в дворцовой церкви на Страстной неделе и в первые два дня Пасхи, есть упоминание, что среди присутствующих на службе находилась гр. Долгорукова (ур. Шувалова) Ольга Петровна (1848–1927) — статс-дама с портретом Ее Величества, кавалерственная дама ордена св. Екатерины, старшая дочь гр. Петра Павловича Шувалова (1819–1900) и Софьи Львовны (ур. Нарышкиной) (1829–1894). Была замужем за князем Александром Сергеевичем Долгоруковым (1841–1912). Его отец — родной брат Марии Сергеевны (ур. Долгоруковой) фон Бенкендорф (1847–1936), которая состояла во втором браке с гр. П. К. Бенкендорфом (1853–1921).

91

Имеется в виду королева Великобритании Виктория Мария Текская (1867–1953), супруга короля Георга V.

92

Бенкендорф Мария Сергеевна (1847–1936), графиня, ур. княгиня Долгорукова. Дочь главноуправляющего Собственной Е. В. канцелярией, члена Государственного Совета, действительного тайного советника князя Сергея Алексеевича Долгорукова (1809–1891) и Марии Александровны (ур. графини Апраксиной; 1816–1892). Сестра князя Александра Сергеевича Долгорукова. Первым браком замужем за князем Александром Васильевичем Долгоруковым (1839–1876), флигель-адъютантом, гвардии полковником, который был убит на дуэли. Их дети: Александра (1866–1919) — была расстреляна в Москве в сентябре 1919 г., замужем не была; Василий — генерал-майор Свиты Е. И. В., состоявший в должности гофмаршала. После отречения Императора сопровождал в ссылку Царскую Семью и был расстрелян в Екатеринбурге 27.6 / 10.7.1918 г. Вторым браком (29.09.1897 г., Петербург) — за графом Павлом Константиновичем фон Бенкендорфом (1853–1921). После революции — в эмиграции. Скончалась в Ницце. Похоронена на русском кладбище Кокад (деп. Приморские Альпы, Франция).

93

Долгоруков Василий Александрович — «Валя» — (1868–1918), из древнего княжеского рода. Сын полковника, флигель-адъютанта, князя Александра Васильевича Долгорукова (1839–1876) от брака с княжной Марией Сергеевной Долгоруковой (1846–1936). Закончил Пажеский корпус. С 1890 г. служил в лейб-гвардии Конно-гренадерском, затем в Кавалергардском полку. В марте 1896 г. пожалован во флигель-адъютанты к Е. И. В. С 1912 г. — командир Лейб-Гвардии Конно-гренадерского полка. В том же году произведен в генерал-майоры и зачислен в Свиту Е. И. В. С июля 1914 г. состоял в должности гофмаршала Высочайшего Двора. Приемный сын обер-гофмаршала графа П. К. Бенкендорфа. По свидетельству современников, он «был бесконечно предан Государю. Его честность и порядочность во всех отношениях были вне всяких сомнений» (Буксгевден С. К. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. Т. II. М., 2012. С. 302). Добровольно сопровождал Государя в Тобольск. В ссылке был одним из доверенных людей Императора, хранил общие деньги. Сопровождал Государя, Государыню и Великую Княжну Марию Николаевну в Екатеринбург, где в день прибытия туда царских узников, 30 апреля 1918 г. (н. ст.), у входа в Ипатьевский дом был без всяких объяснений посажен в тюрьму и 27 июня / 10 июля 1918 г. расстрелян. Тело его впоследствии было найдено за Ивановским кладбищем, располагавшимся рядом с екатеринбургским тюремным замком. Канонизирован в 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик Василий.

94

Гендрикова Анастасия Васильевна (1888–1918), графиня, личная фрейлина Государыни Императрицы Александры Федоровны. Дочь графа Василия Александровича Гендрикова (1857–1912), церемониймейстера Двора (1889), гофмейстера (1896), состоявшего при Императрице Александре Федоровне, обер-церемониймейстера (1900), и графини Софьи Петровны (ур. княжны Гагариной; 1859–1916). В 1910 г. назначена фрейлиной Императрицы Александры Федоровны. Была одной из самых близких к Государыне особ. Добровольно осталась под арестом в Александровском дворце. Отбыла с Царской Семьей в Тобольск, где преподавала царским детям историю. Сопровождала царских детей при переезде из Тобольска в Екатеринбург, где сразу же по прибытии, 23 мая 1918 г., на вокзале была разлучена с царственными узниками и заключена в тюрьму, в больничную камеру. 20 июля (н. ст.) переведена в Пермь, где тайно в ночь на 23 августа / 5 сентября 1918 г. вместе с гоф-лектрисой Е. А. Шнейдер и группой заложников из 10 человек была зверски убита на ассенизационном поле за городом. Тело ее, совершенно не разложившееся, было найдено белогвардейцами 2 мая 1919 г. (н. ст.) и погребено 16 мая по православному обряду в деревянном склепе на Ново-Смоленском кладбище в Перми. Канонизирована в 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святая мученица Анастасия.

95

Шнейдер Екатерина Адольфовна — «Трина» — (1856–1918), родом из Прибалтики. После помолвки обучала принцессу Аликс русскому языку. В 1905 г. получила титул гоф-лектрисы (чтицы двора — читала Императрице). В последние годы выступала в роли гувернантки у двух младших Великих Княжон, преподавала Цесаревичу и младшим Великим Княжнам русскую грамматику и математику. Из воспоминаний генерала А. А. Мосолова: «Постепенно главный надзор за детьми перешел к Е. А. Шнейдер. Последняя приходилась племянницей лейб-хирургу Г. И. Гиршу (1828–1907). Она состояла учительницей Великой Княгини Елизаветы Федоровны с прибытия Ее Высочества в Россию. Долгое время Шнейдер жила при Дворе без всякого официального положения. Затем граф Фредерикс создал для нее должность гоф-лектрисы, считая неудобным сопровождение ею всюду Великих Княжон без какого-либо придворного звания. Екатерина Адольфовна была удивительно предана как Государыне, так и Детям. […] Она была очень культурна, исключительно скромна и очень работоспособна. Императрице она служила и секретарем, и гардеробмейстершей. Все покупалось и заказывалось через ее посредство. […] Если кого из княжон надо было куда-нибудь сопровождать, делала это всегда Екатерина Адольфовна. При этом фрейлен Шнейдер отличалась очень ровным характером и удивительной добротой» (Мосолов А. А. При Дворе последнего Российского Императора. М., 1993. С. 58). Добровольно последовала с Их Величествами в ссылку в Тобольск и Екатеринбург. Там она была разлучена с Императорской Семьей и посажена в тюрьму. Потом 20 июля 1918 г. ее перевели в пермскую тюрьму вместе с фрейлиной Императрицы графиней А. В. Гендриковой. В ночь на 23 августа / 5 сентября 1918 г. обе были убиты большевиками в составе 10 заложников «Красного террора» на ассенизационном поле. Их тела были найдены белогвардейцами 2 мая 1919 г. и погребены 16 мая по православному обряду в деревянном склепе на Ново-Смоленском кладбище в Перми. По вероисповеданию была лютеранкой. Канонизирована 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей как святая мученица Екатерина.

96

Имеется в виду князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), занимавший пост премьер-министра председателя Временного правительства со 2 марта по 7 июля 1917 г.

97

«Во время болезни его учеников Гиббс ночевал в Александровском дворце, чтобы в любое время оказаться под рукой в случае необходимости. […] Императрица настояла, чтобы на следующий день Гиббс взял себе выходной, поэтому в четверг вечером он отправился в Екатерининский дворец и снова спал в собственных апартаментах. Поездов в тот день не было, но рано утром на следующий день он отправился на вокзал и увидел, что формируется состав. Он сел в вагон, все время думая о том, как и когда сумеет вернуться назад. Приехав в Петроград, он увидел улицы, усыпанные мусором, и сгоревшие дома. Попав в свою квартиру, он убедился, что все на месте, и захватил с собой несколько книг. Затем отправился в свое новое детище — школу Притчарда, где провел несколько часов, расспрашивая, что там достигнуто и каковы перспективы» (Бенаг К. Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 126–127). Гиббс осуществлял связь между Петроградом, Императрицей и близкими ей людьми, находившимися тогда в Александровском дворце. Он «…видел обеих дочерей и тяжело больную жену графа Фредерикса, министра Императорского Двора и уделов, в тесной комнате офицерского госпиталя, поскольку их квартира совершенно уничтожена огнем. Никто из членов Императорской Фамилии не осмеливался выйти на улицу, поскольку улицы, а также и трамваи, были в руках революционеров, но Сиг* мог передвигаться по городу; он доставлял вести и выполнял различные поручения. Одно из них заключалось в том, что он отправился домой к Лили Ден, чтобы навестить ее семилетнего сына Тити, который был болен, и привезти даме свежую одежду» (Там же. С. 130). Наставник Цесаревича совершил еще одну поездку в столицу. Это произошло 8 марта 1917 г. Вернувшись в тот день из Петрограда, он не был уже допущен во дворец в связи с арестом Государыни. Но он не был намерен отказываться от выполнения своего долга. «Прежде всего он решил искать помощи у британского посла сэра Джорджа Бьюкенена, который сочувственно выслушал его и тотчас отправил письмо главе Временного правительства с просьбой разрешить Гиббсу вернуться к его обязанностям. Прошло несколько недель, прежде чем был получен отрицательный ответ за подписью „пяти государственных комиссаров“. Было послано второе письмо; Бьюкенен советовал набраться терпения, обещая использовать свои полномочия, чтобы предпринять все, что в его силах. Со своей стороны, Гиббс стал обращаться во все революционные органы, какие только можно, но безуспешно. * Сокращенное имя Сиднея Гиббса. Он также сразу же написал экс-Императрице о том, что предпринимает попытки вернуться к своим обязанностям. Переписка была разрешена, хотя вся корреспонденция, как отправляемая из дворца, так и приходящая, просматривалась дворцовым комендантом, который довольно скоро стал жаловаться на чересчур большое количество писем. Гиббс поддерживал связь со своими учениками и теми служащими, которые остались с Царской Семьей. Его коллега, Пьер Жильяр, которому не позволили покидать дворец, часто обращался к Гиббсу с просьбой выполнить те или иные поручения в городе — что-то купить, посетить банк или выступить в качестве делового представителя. Цензура запретила наставникам обмениваться важной информацией, хотя вполне возможно, что они выработали какой-то код» (Там же. С. 133–134).

98

Кобылинский Евгений Степанович (1875–1927), полковник Лейб-Гвардии Петроградского полка. Родился в Киеве в дворянской семье. Окончил кадетский корпус и военное училище. Участник Первой мировой войны. На фронте в 1915 г. был ранен под Лодзью, после лечения в Царскосельском лазарете вернулся на фронт. Контужен в сражении под Старой Гутой. Из госпиталя вновь возвратился на позиции. После осложнений по здоровью остался в тылу. До сентября 1916 г. находился в Царскосельском лазарете. Переведен в запасной батальон Сводного полка. С конца 1916 г. состоял при генерале Корнилове, пользовался его личным доверием. В марте 1917 г. — начальник царскосельского караула, в мае 1917 г. был назначен комендантом царскосельских дворцов для обеспечения безопасности Романовых. С 1 августа — командир Отряда особого назначения по охране Царской Семьи в Тобольске и одновременно — до 2 мая 1918 г. — комендант губернаторского дома, где содержалась под стражей Царская Семья. Последний друг Государя. «Евгений Степанович Кобылинский — гвардейский офицер. Принимая участие в войне с немцами, в одном из боев был жестоко ранен и лишь благодаря умелому лечению остался жив. Ни к каким политическим партиям он никогда не принадлежал и не стремился примыкать, он просто был человек в лучшем смысле этого слова. Благородный и честный по природе, воспитанный и развитой, он всюду проявлял такт и достоинство с людьми; трудолюбивый и бескорыстный, он завоевывал к себе доверие и уважение» (Панкратов В. С. С Царем в Тобольске. М., 1990. С. 17–18). Штабс-капитан П. П. Булыгин так пишет о нем в своих воспоминаниях: «Преемником Коровиченко в Александровском дворце был мой сослуживец по Лейб-Гвардии Петроградскому полку полковник Е. С. Кобылинский — офицер старой школы, человек искренне преданный своему Монарху. Принял он на себя это тяжкое и неблагодарное назначение только потому, что не мог найти лучшего способа быть полезным своему Государю в то смутное время. Но многие неправильно истолковали его позицию. Мы с ним крепко подружились во время беспорядков в нашем полку. Вновь, после долгой разлуки, мы встретились в Омске в 1919 г. Евгений Степанович рассказал мне с большой горечью о травле, которой он подвергался, особенно со стороны друзей и сторонников не поладившего с ним генерала Дитерихса. „Они называют меня царским тюремщиком, — говорил Евгений Степанович. — А я пожертвовал Государю самое дорогое, что имел, — свою честь… Что я мог сделать один? Где были Вы?“ Он был прав: где были Мы? В 1917 г. в Крыму Вдовствующая Императрица Мария Федоровна показала мне письмо от Царя из Тобольска: „Е. С. — мой последний друг…“ — писал Государь. Позже следователь Соколов передал старшему офицеру нашего полка за рубежом официальный документ, реабилитирующий полковника Кобылинского от всех клеветнических нападок на него со стороны людей, предпочитающих критику действиям» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 48). В декабре 1918 г. ушел в Белую армию. Женился на Клавдии Михайловне Битнер (1878–1937), которая преподавала в Тобольске русский язык, литературу и математику для царских детей. Служил в штабе адмирала Колчака по интендантской части. В апреле 1919 г. давал показания в качестве свидетеля следователю Н. А. Соколову по делу об убийстве Царской Семьи. С Белой армией идет до конца: его служба у белогвардейцев завершается в декабре 1919 г. на станции Минино возле Красноярска. В том же декабре попадает в Чрезвычайную комиссию. Его регистрируют и отпускают. Однако вскоре его задерживают как белого офицера. С декабря 1919 г. по сентябрь 1920 г. сидит в концлагерях, потом попадает на службу в Красную армию. Служит сначала делопроизводителем, потом старшим делопроизводителем, наконец, казначеем в 5-й Армии. В июле 1921 г. демобилизован и с группой 200 бывших офицеров направлен на жительство на Волгу, в город Рыбинск. Там же как бывший офицер взят на учет в ГПУ. Проживал в Рыбинске с женой К. М. Битнер и сыном Иннокентием. Работает статистиком в рыбинском губернском статистическом бюро. В 1926 г. снят с учета в ГПУ. Получает возможность ездить по стране. В конце декабря 1926 г. посещает Ленинград. В середине 1920-х гг. власти начинают разыскивать царские ценности. Бывшая личная служанка гр. Гендриковой Паулина Межанц на допросе в Тобольске показывает, что драгоценности бывшего Государя могут быть у Кобылинского. Из Тобольска в Рыбинское ГПУ приходит запрос, к которому приложены выписки из книги учителя Царской Семьи Пьера Жильяра, где он пишет, что Кобылинский был «лучшим другом» Императора. ГПУ предполагает, что он может знать место сокрытия царских драгоценностей. Рыбинское ГПУ инспирирует «монархический заговор» и «обнаруживает» связь Кобылинского с югославскими белогвардейцами. Следствие длится с 11 июня по 11 сентября 1927 г. Вместе с восемью «белогвардейцами» Кобылинский приговорен к расстрелу. В спешке следователи Рыбинского ГПУ даже не удосужились расследовать главный вопрос, интересовавший их уральских и сибирских коллег, — вопрос о царских ценностях. В уголовное дело Кобылинского подшита его предсмертная открытка жене и сыну, датированная 1 декабря 1927 г. Написана она в московской Бутырской тюрьме, где он и был расстрелян. По другой версии: «После убийства Царской Семьи Кобылинский оказался отвергнут белогвардейским офицерством. Примечательно, что так называемое „белое воинство“, состоявшее в основном из антимонархически настроенных людей и возглавляемое февральскими клятвопреступниками (такими как Алексеев, Корнилов, Колчак, Деникин) не могло „простить“ Кобылинскому „предательство“ Царя! После своего разгрома белые не дали Кобылинскому возможности уехать за границу, и он остался в Советской России. Тем не менее, в 1920 году ему удалось уехать в Китай. В 1927 году его обманом выманили в СССР, где он был схвачен ГПУ и после истязаний расстрелян» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 141). По третьей: взят в плен красными партизанами под Красноярском. Некоторое время отбывал тюремный срок. Поселился в Рыбинске с семьей. Расстрелян НКВД в 1927 г. по обвинению в участии в антисоветском заговоре.

99

Полковник Кобылинский, который не имел склонности проводить эти изыскания и не проводил их, позже говорил: «Не было найдено ничего, что могло бы скомпрометировать как Императора, так и Императрицу. Наконец, они обнаружили телеграмму, которую он ей посылал. После тяжелой работы по ее расшифровке они увидели простое предложение: „Чувствую себя хорошо, целую“». — Прим. автора.

100

Фишер, Хэрриет Каролин Инскип («тетя Хэтти») (1857—?), младшая дочь печатника Уолтера Фишера и Мэри Инглиш. Родилась в Валворте, графство Суррей. Ее старшая сестра Мэри Энн Элизабет (1841–1906) была замужем за Джоном Гиббсом (1841–1917). После смерти сестры, которая заболела пневмонией и скончалась по прошествии 12 дней после начала болезни, она долго ухаживала за ее мужем. Первый раз была замужем за Георгием Готцем, имела от него сына. Изменила свою фамилию обратно на Фишер, после того как разразилась Первая мировая война. Оставшись вдовой, в возрасте 59 лет вышла второй раз замуж 26 сентября 1916 г. за Джона Гиббса — мужа ее сестры. После смерти второго супруга проживала некоторое время в их семейном доме в Нормантоне.

101

Уилдан Ноувел, Кэтрин («тетя Кейт») (1849—?), дочь Нотэджа Ноувела (1824—?) и Элизабет Уилдан (1821—?) — бабушки Чарльза Сиднея Гиббса (1875–1963). Элизабет Уилдан вышла первый раз замуж за Джона Гиббса (1818–1881) 19 ноября 1840 г. в Таучэстере. От этого брака родился Джон Гиббс (1841–1917) — отец Чарльза Сиднея Гиббса. Второй раз вышла замуж за Нотэджа Ноувела. От этого брака родились дети: Гарри Ноувел (1844—?) и Кэтрин Уилдан Ноувел (1849—?).

102

Неилл, Жанет («Нетти») (1873—?), родилась в Ротерхэме, графство Йоркшир. В 1899 г. вышла замуж за Перси (1871—?) — родного брата Чарльза Сиднея Гиббса.

103

Ллойд Джордж, Дэвид (1863–1945), из валлийской семьи. Изучал право и работал адвокатом в Лондоне. Вступив в Либеральную партию, был избран депутатом парламента в 1890 г. С 1905 г. — член правительства, в 1916–1922 гг. — премьер-министр Великобритании от Либеральной партии. «Это недовольство разделялось многими английскими либералами. Получив новости о Февральской революции, C. P. Scott* и сотрудники „Manchester Guardian“ отправили „приветственные“ телеграммы председателю Государственной Думы». — Прим. автора. * Чарльз Присвич Скотт (1846–1932) — британский журналист, издатель, политик с весьма либеральными взглядами. Родился в г. Басе, графство Сомерсет. С 1872 по 1929 г. — редактор «Манчестер Гардиан», а с 1907 г. являлся и владельцем, и редактором издания. «Манчестер Гардиан» — это ежедневная газета в Великобритании, основана в Манчестере в 1821 г. В 1959 г. сменила название на «Гардиан», а в 1964 г. редакция переехала в Лондон.

104

«…Английский премьер Ллойд Джордж убеждает короля не давать убежища Царской Семье. Некоторые подробности принятия этого решения сообщает дочь посла Бьюкенена [Мериел Бьюкенен] в своей книге „Развал империи“. 10 апреля ее отец вернулся домой сильно опечаленный. „У меня дурные вести из Англии, — сказал он. — Теперь там отказываются принять Императора. Мне пишут, что там находят предпочтительным отговорить Императорскую Семью приехать в Англию. Правительство опасается, как бы это не вызвало внутренних волнений. Идут какие-то революционные разговоры в Гайд-Парке, рабочая партия заявляет, что она заставит рабочих бросить работу, если Императору будет разрешен въезд. Мне предписано отменить соглашение с Временным правительством. Они перепуганы, вот в чем дело“. В этот день имя Ллойд Джорджа не было названо, но впоследствии отец рассказал мне, что весь план был разрушен, потому что Ллойд Джордж сообщил королю, будто в стране крайне враждебно настроены по отношению к русской Императорской Семье. Он в то же время убедил короля, будто опасность для Императорской Семьи крайне преувеличивается и будто британское посольство в Петербурге излишне склонно прислушиваться к болтовне старых придворных» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 219). Вследствие чего от Короля Георга V было направлено письмо министру иностранных дел М. И. Терещенко через его секретаря, в котором «Его Величество со своей стороны выражал сомнение, благоразумно ли было бы в настоящее время направлять в Англию Царскую Семью, учитывая не только рискованность в военное время путешествия, которое Ей предстоит совершить, но и в не меньшей степени — из более широких соображений национальной безопасности» (Жук Ю. А. Гибель Романовых. М., 2009. С. 237). «Д. Ллойд Джордж, МИД Англии, да и лично сам Д. Бьюкенен, спустя совсем короткое время, минувшее после произошедшей трагедии, в своих мемуарах всячески отрицали тот факт, что британское правительство и Король Георг V изменили своему первоначальному обещанию. Но в 1932 году дочь Д. Бьюкенена рассказала, что ее отец сфальсифицировал свои воспоминания для того, чтобы сохранить тайну того, что произошло в реальной действительности. А причина была проста: МИД Англии угрожало лишить его пансиона в том случае, если он расскажет правду о том, каким образом британское правительство предало Русского Царя и Его Семью. Вслед за ней в 1935 году проговорился и личный секретарь Короля Георга V Гарольд Николсон, который рассказал, что в связи с этим делом король получал так много угроз, что, в конце концов, потерял мужество и предал своего кузена. А главное, что все это с недавнего времени подтверждается рассекреченными архивами МИД Великобритании» (Жук Ю. А. Гибель Романовых. М., 2009. С. 236).

105

7 (20) июля 1917 г. министр-председатель Г. Е. Львов подал в отставку, и его место занял А. Ф. Керенский, сохранив пост военного и морского министра и взяв в управление еще Министерство Торговли и Промышленности.

106

Царская Семья обращалась к Временному правительству с просьбой перевести их на жительство в Крым, в Ливадию. Вот как об этом эпизоде вспоминает граф Бенкендорф: «25 апреля (или 12 апреля по старому стилю. — Сост.) новый визит Керенского. Государь был на прогулке. Министр дал знать Императрице, что ему необходимо с ней переговорить наедине и что он Ее просит прийти в кабинет Императора. Государыня приказала ему ответить, что Она занята своим туалетом и примет его несколько позже в своем салоне. В то же время Она вызвала госпожу Нарышкину, чтобы она присутствовала при разговоре. В ожидании выхода Государыни доктор Боткин имел довольно продолжительный разговор с Керенским. Как домашний врач Царской Семьи, он считал своею обязанностью заявить министру, что здоровье Их Величеств и Детей требует продолжительного пребывания в лучшем климате, в спокойном месте. […] Министр согласился вполне с этими соображениями и дал понять, что пребывание в Крыму могло бы быть вскоре устроено» (Последние дневники Императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917 г. — 16 июля 1918 г. Н., 1999. С. 50). 7 июля 1917 года английский посол Бьюкенен направил телеграмму [министру иностранных дел Англии] лорду Бальфуру, в которой сообщал о своей встрече с министром иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюковым. Суть этой встречи была следующей: «Министр иноcтранных дел сообщил мне сегодня конфиденциально, что Императора хотят отправить в Сибирь, по всей вероятности в Тобольск или в …ск, где Они будут жить и будут пользоваться большей личной свободой. Причиной, побудившей правительство сделать этот шаг, было опасение, что в случае немецкого наступления или какой-нибудь контрреволюционной попытки Их жизнь может подвергнуться опасности. […] Но уже в своих воспоминаниях, написанных после большевистского переворота, Бьюкенен пишет совсем другое: „Перевод Его Величества в Тобольск был, главным образом, вызван желанием защиты Их от опасности, которой Они могли подвергнуться в случае успешности большевистского восстания, и, конечно, нет никакого сомнения, что если бы Они остались в Царском, Они не намного пережили бы Октябрьскую революцию“ (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М.; Е., 2008. С. 122). Много позже в одной из своих книг А. Ф. Керенский писал: „Наконец, когда приблизительная дата отъезда была назначена, я поговорил с Императором в ходе одного из своих регулярных визитов в Царское Село, описал нелегкую ситуацию в Санкт-Петербурге, предложил готовиться к отъезду. Конечно, сообщил об отказе британского правительства, только не уточнил, куда Их повезут, посоветовав лишь сполна запастись теплой одеждой“ (Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. М., 1993. С. 130). Только 28 июля Царской Семье было сообщено о дате отъезда. С горечью записал в дневнике Николай II: „После завтрака узнали от графа Бенкендорфа, что Нас отправят не в Крым, а в один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток! Но куда именно, не говорят, — даже комендант не знает. А Мы-то все так рассчитывали на долгое пребывание в Ливадии!!“ А. Ф. Керенский позднее объяснял эту ситуацию так: „Первоначально я предполагал увезти Их куда-нибудь в Центр России; останавливался на имениях Михаила Александровича и Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это… Немыслимо было увезти Их на юг. Там уже проживали некоторые из Великих Князей и Мария Федоровна, и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов, я остановился на Тобольске…“ Вопрос об отправке Царской Семьи в Тобольск был решен окончательно на совещании четырех министров: князя Г. Е. Львова, М. И. Терещенко, Н. В. Некрасова и А. Ф. Керенского. Остальные члены Временного правительства, по утверждению Керенского, не знали „ни о сроке, ни о направлении“ (Последние дневники Императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917 г. — 16 июля 1918 г. Н., 1999. С. 63). В своем сборнике статей, изданном в Париже в 1922 году… Керенский яростно доказывает, что он сделал все от него зависящее, чтобы отправить Царскую Семью за границу, но этого ему не дали сделать англичане. Он на 6 страницах защищается от нападок „реакционеров“ и обвинителей его в гибели Царской Семьи. И вдруг на самой последней странице он пишет загадочную фразу, которая выделена у него иным, чем весь остальной текст, шрифтом: „Летом 1917 года б. Император и Его Семья остались в пределах России по обстоятельствам от воли Вр. Пр. не зависевшим“. Что это были за причины, которые не зависели от Временного правительства? В чем была причина той конспиративности, с какой было принято решение об отправке Царской Семьи в Тобольск? Кн. Щербатов приводит следующие слова Керенского, объясняющие эту причину: „Керенский сказал, что Тобольск тоже был выбран Ложей“. Итак, причина снова была в масонском факторе. Именно этот фактор делает понятными и несуразные объяснения Керенского по поводу „недоразумений“ в Крыму и по поводу бурлящей „рабоче-крестьянской“ России, и ту конспиративность, с какой принималось решение о высылке в Тобольск, и то, что, согласившись с просьбой Государя отправить их в Крым, Керенский внезапно изменил свое решение в пользу Тобольска. Вспомним также, что практически все руководители декабризма были масонами, точно так же, как и члены Временного правительства. Масонско-старообрядческая месть Русскому Царю — вот главная причина ссылки Царской Семьи в далекий сибирский город» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М.; Е., 2008. С. 126–127).

107

Татищев Илья Леонидович (1859–1918), граф из древнего дворянского рода, второй сын генерал-лейтенанта Леонида Александровича Татищева (1827–1881) от брака с Екатериной Ильиничной Бибиковой (1836–1917). Образование получил в Пажеском корпусе, по окончании которого в августе 1879 г. зачислен корнетом в Лейб-Гвардии Гусарский Его Величества полк. С 1885 г. — адъютант командира Гвардейского корпуса, с апреля 1890 г. по октябрь 1905 г. — адъютант главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа Великого Князя Владимира Александровича. В декабре 1895 г. произведен в полковники, в ноябре 1905 г. — в генерал-майоры с зачислением в Свиту Е. И. В. С декабря 1905 г. по июль 1914 г. состоял в качестве личного представителя Императора Николая II при германском Императоре Вильгельме II. Перед войной был назначен военным атташе при посольстве России в Берлине. В 1915 г. произведен в генерал-лейтенанты с зачислением по гвардейской кавалерии и пожалован в генерал-адъютанты. Охотно согласился сопровождать Царскую Семью вместо престарелого графа Бенкендорфа, жена которого тяжело заболела. Из воспоминаний Е. С. Кобылинского: «Татищев заявил мне, что ему предложено Государем через Керенского и Макарова разделить судьбу Семьи. Он сказал тогда же: „Меня это удивило: ведь я не придворный. Но раз Государь желает этого, я ни на минуту не сомневаюсь, что мой долг исполнить волю моего Государя“» (Историк и современник. № 5. Берлин, 1924. С. 180). Отбыл с Царской Семьей в Тобольск. Там он сказал однажды П. Жильяру: «Я знаю, что я не выйду из этого живым. Я молю только об одном — чтобы меня не разлучали с Государем и дали умереть вместе с Ним». После увоза Их Величеств остался с Августейшими детьми в Тобольске, а затем сопровождал их в Екатеринбург, город, основанный в 1721 г. его предком Василием Никитичем Татищевым (1686–1750) и называвшийся тогда Екатерининск. Сразу же по прибытии туда, 23 мая 1918 г. (н. ст.), взят чекистами в тюрьму. Его поместили в отдельной камере вместе с камердинером Императрицы А. А. Волковым и камердинером Императора Т. И. Чемодуровым. Расстрелян 27 июня / 10 июля 1918 г. Незарытые тела И. Л. Татищева и В. А. Долгорукова были найдены за Ивановским кладбищем. Канонизирован Русской Православной Церковью Заграницей в ноябре 1981 г. как святой мученик воин Илия.

108

Граф П. К. Бенкендорф в своих воспоминаниях рассказал об этой встрече: «Примерно в 11.30 Керенский приехал во Дворец. Он сказал мне, что сейчас приедет Великий Князь Михаил Александрович. Министр устроил это свидание, чтобы братья могли проститься. Я информировал об Императора, который был тронут и удивлен. В коридоре я встретил Великого Князя. Он обнял меня по-братски. Керенский первый вошел в кабинет Его Величества, за ним проследовал Великий Князь и дежурный офицер. Министр сел за стол и рассматривал альбомы. Офицер оставался у двери. Свидание длилось 10 минут. Братья были так взволнованы и смущены тем, что приходится говорить при свидетелях, что почти не находили слов. Великий Князь, весь в слезах, сказал мне, что он не рассмотрел даже как следует лица Царя. Керенский оставался в приемной и разговаривал о разных вещах. Так как он сказал мне несколько раз, что отсутствие Их Величеств продлится не больше нескольких месяцев, то я спросил его при свидетелях, когда можно рассчитывать на возвращение Семьи в Царское Село. Он проинформировал меня, что в ноябре месяце после Учредительного собрания ничто не помешает Их Величествам вернуться в Царское Село или уехать, куда они пожелают. Я знал достаточно хорошо, что он не сказал все, что думал, и я понял после, что он был далек от того, чтобы думать об этом, но я достаточно хорошо понял из сказанного, что следовало бы закрыть Царские апартаменты, чтобы предотвратить разграбление» (Benckendorff P . Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927. P. 106–108).

109

Лукомский Георгий Крескентьевич (1884–1952), график, акварелист, историк архитектуры, занимался изучением памятников исторического прошлого. Родился в Калуге в семье инженера-путейца. С 1903 г. учился в частных художественных школах Казани, а в 1903–1915 гг. (с перерывами) на архитектурном отделении Академии художеств. В 1907–1913 гг. занимался в московской студии К. Ф. Юона. Много путешествовал по Западной Европе, России и Украине, изучая старинную архитектуру. Был близок к «Миру искусства». Его романтичная графика сопровождала первую публикацию стихов об Италии А. А. Блока (Аполлон. 1910. № 4). После февральской революции стал сотрудником Особого совещания по делам искусств при комиссаре над бывшим Министерством двора и уделов Ф. А. Головине и возглавил работы по описи и реставрации памятников Царского Села, был избран председателем Художественно-исторической комиссии (ХИК). Эта комиссия работала при Управлении царскосельскими дворцами на правах автономии и подчинялась комиссариату имуществ Республики, заменившему Министерство двора. В январе 1918 г. была создана Коллегия по делам музеев и по охране памятников искусства и старины при Народном комиссариате имуществ, в ведении которой находилось имущество и ценности царскосельских дворцов. Главной задачей ХИК на всех этапах работы являлось составление новых описей, которые в отличие от дореволюционных выполняли задачу музейных инвентарных книг и каталогов. До конца 1930-х гг. они являлись официальными документами. За полтора года комиссия завершила описание имущества царскосельских дворцов, организовала их охрану, начала реставрацию парковых павильонов, интерьеров дворца. Составил два каталога под общим названием «Дворцы-музеи Царского Села». В конце 1918 г. изменилась система управления. Художественные комиссии были преобразованы в Художественные отделы при Управлениях дворцов-музеев. Передал дела и уехал в отпуск в Киев, где в 1918 г. стал председателем архитектурного отдела при Всеукраинском комитете охраны памятников истории и старины. Позже через Крым выехал в Константинополь. В 1921–1924 гг. жил в Берлине, с 1925 г. — в Париже. Работал как художник, архитектуровед и критик. Помещал статьи в эмигрантских изданиях («Жар-птица», «Накануне», «Последние новости»), западных журналах по искусству («Apollo», «The Studio», «Emporium» и др.). Автор книги о художественных древностях европейских синагог (1947). С 1940 г. жил в Лондоне. Последние годы его жизни неизвестны, как неизвестна судьба огромного архива Лукомского, оставшегося за границей, в том числе цветных автохромов и черно-белых фотографий, вывезенных из Царского Села. Скончался в Ницце.

110

Граф Бенкендорф вспоминал: «Барон Штейнгель — уполномоченный комиссара Временного правительства по Царскому Селу — проинформировал меня, что в 6 часов [3 июля 1917 г.] г-н. Ф. А. Головин — комиссар над бывшим Министерством двора и уделов — прибудет в Александровский дворец, чтобы принять имущество. Несколькими днями ранее я написал ему, прося его предпринять необходимые шаги для безопасности дворца и многочисленных предметов, которые представляют собой ценность и которые Их Величества оставили там. В ночь, сразу после отъезда Их Величеств из дворца, некий г-н Лукомский, служащий Царских конюшен, Измайлов и некоторые другие не известные мне люди вошли во дворец и немедленно потребовали, что они должны посмотреть все личные апартаменты. А утром я узнал, что они также настаивали на том, что все имущество Их Величеств, которое было закрыто в шкафах и ящиках, должно быть показано им. Но слуги решительно отказались показывать им что-либо; все было заперто или запечатано лично Их Величествами. Я пожаловался г-ну Головину на недостойное поведение этих джентельменов и сказал ему, что премьер-министр Керенский уверял меня несколько раз и даже прошлой ночью перед свидетелями, что в ноябре, как только Учредительное собрание будет распущено, Император сможет вернуться в Царское Село и забрать все имущество из своих комнат. Я сообщил ему также, что эти комнаты вверены попечительству старых слуг, и они присматривают за ними до настоящего времени. Все, что я просил, — это чтобы дворец охранялся corps de garde (караулом — фр.) для того, чтобы защитить от неожиданных действий воров, которыми кишит Царское Село и С.-Петербург. Головин полностью одобрил все, что я сказал. Его жена, которая сопровождала его, отказалась даже войти в личные комнаты Их Величеств. Головин сказал мне, что Лукомский и его комиссия, которая была назначена им, служит для того, чтобы сделать список произведений искусства, которые находились во дворце в Царском и далее присматривать за ними. А вот тем джентельменам нечего делать в личных апартаментах. Позже эти джентельмены преуспели в охране дворца от его полного разграбления. Надо отдать им должное. Мы согласились, что предметы, имеющие ценность, которые лично принадлежали Императору и Императрице, должны быть собраны на несколько дней в комнате на втором этаже, а чуть позже они должны быть переведены в распоряжение Императорской канцелярии Аничкова дворца. Впоследствии их следовало бы отправить в Москву, если сохранится угроза оккупации С.-Петербурга германской армией, вместе с произведениями искусства из Эрмитажа, Коронационной Чаши и другими ценностями из дворца. Две недели спустя восемь чемоданов, наполненные ценными предметами, были в моем присутствии перевезены из Царского Села в С.-Петербург, и я лично подписал документ в императорской канцелярии. Г-н Головин произвел на меня очень приятное впечатление, которое впоследствии только усилилось, когда мне пришлось иметь с ним дело позже» (Benckendorff P. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927. Р. 117–119).

111

«Некоторые личные вещи: ковры, любимые картины и т. д. были посланы из Царского по распоряжению [инженера] Макарова» (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 309).

112

Вершинин Василий Михайлович (1874–1944), родился в Вятской губернии в крестьянской семье. Его отец, Михаил Васильевич Вершинин, в 1880 г. переехал в г. Барнаул, где занялся торговлей и стал купцом 2-й гильдии. После окончания городского четырехклассного училища в г. Барнауле начал участвовать в торговых делах отца. С 1910 г. издавал в Барнауле газету «Жизнь Алтая», в 1911 г. открыл собственную типографию «Алтайское печатное дело». С 20 октября 1912 г. был избран депутатом IV Государственной думы от Томской губернии. Входил в состав трудовой фракции. С 1915 г. — член Барнаульского и Западно-Сибирского Комитетов Всероссийского Союза городов. Эсер, масон, ближайший соратник А. Ф. Керенского. После февральской революции 1917 г. входил в Исполнительный Комитет Государственной думы по созданию Временного правительства. Принимал участие в аресте Николая II. По поручению Керенского в августе 1917 г. конвоировал Царскую Семью до Тобольска и вернулся обратно с комиссаром Макаровым в Петроград с докладом Временному правительству. Позже был направлен Временным правительством в Крым для опеки бывших Великих Князей и прочих особ императорской фамилии. В начале 1920-х гг. эмигрировал во Францию, где сотрудничал с газетой А. Ф. Керенского «Дни». С января 1926 г. по декабрь 1934 г. был членом масонской ложи «Северная звезда» в Париже. Умер в Праге.

113

Макаров Павел Михайлович (1883–1922), происходил из дворян. Инженер, архитектор, знаток истории искусств. Масон (с 1906 г.). Был близок к эсерам. За свидание с Б. В. Савинковым в Париже в 1911 г. по возвращении в Россию был заключен в Петропавловскую крепость, а затем выслан в Ригу. Гласный Санкт-Петербургской городской думы (1912). Редактор «Известий» и «Архитектурного ежегодника» ОГИ. Член правления ОГИ. Директор правления Петроградского строительного товарищества на паях (1916). С марта 1917 г. — помощник комиссара Временного правительства Ф. А. Головина по бывшему Министерству Императорского Двора и Главному управлению уделов при приеме художественных хранилищ Министерства Двора. По приказу Керенского отправлен в Тобольск при Царской Семье в качестве комиссара по гражданской части. В сентябре 1917 г. отозван и назначен помощником дворцового комиссара в Царском Селе. Из письма Императрицы от 9 декабря 1917 г. А. А. Вырубовой: «…подумай, добрый Макаров (комиссар) послал мне два месяца тому назад Святого Симеона Верхотурского, Благовещение из „mauve“ комнаты и из спальни над умывальником Мадонну; 4 маленькие гравюры над „mauve“ кушеткой, 5 пастелей Каульбаха из большой гостиной, сам все собрал и взял — мою голову (Каульбаха). Твой увеличенный снимок из Ливадии, Татьяна и я, Алексей около будки с часовым, акварели А. III и Ник. I…». Валентина Ивановна Чеботарева — старшая сестра Дворцового лазарета в Царском Селе — получила поручение из Тобольска от доктора Боткина переговорить с Макаровым о посылке некоторых личных вещей Царской Семьи. Она вспоминала: «Вышел очень симпатичный, худой, нервный господин в темных очках, прочел письмо: „Что я могу сделать? Я вышел в отставку, я не у дел, не желаю даже соприкасаться с этими хамами и негодяями, но, пользуясь старыми связями, может, кое-что смогу устроить, завтра же переговорю. Я милым барышням рад служить. Милые они, положения только своего не понимают, а он, Николай Александрович, еще меньше“» (Чеботарева В. В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 — 5 января 1918. Новый журнал. № 180. 1990. С 261). Позже был заключен большевиками в Петропавловскую крепость, затем в ноябре 1917 г. освобожден, вышел в отставку. Сражался в рядах Добровольческой армии во время Гражданской войны. Эмигрировал в Константинополь, затем переехал в Чехословакию. Преподавал немецкий язык в русской школе в г. Моравска Тршебова. Скоропостижно скончался в Берлине.

114

Нагорный Климент Григорьевич (1887–1918), из крестьянской семьи с. Пустоваровка Антоновской волости Свирского уезда Киевской губ. Бывший помощник боцмана Деревенько, матрос Гвардейского экипажа, плававший на императорской яхте «Штандарт», второй дядька при наследнике Цесаревиче Алексее. «…Был высокого роста, худощавый, лет 35, светло-русый, коротко стриженный, бороду брил, усы подстригал. Нос средней величины, прямой… лицо у него было чистое, как у женщины… носил черную тужурку, брюки и ботинки» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 274). Заменил Деревенько после ареста Царской Семьи. Добровольно отбыл в Тобольск, сопровождал Августейших детей в Екатеринбург, где 27 мая был взят вместе с И. Д. Седневым из Ипатьевского дома, отправлен в тюрьму и 1 июня 1918 г. расстрелян чекистами в окрестностях Екатеринбурга. Причислен к лику святых Русской Православной Церковью Заграницей в 1981 г. как святой мученик Климент. «…Этот простой матрос, — писала М. Старк, — был до последней минуты своей жизни верный в своей любви к Царской Семье. Ничто его не поколебало: и в Екатеринбурге он был все таким же, все так же презрительно, резко отвечал красноармейцам и советским комиссарам, и не раз его простые слова заставляли замолкать советчиков. Они чувствовали, что этот матрос как-то выше, чем-то сильнее их, и они боялись и ненавидели его. Не случайно он был расстрелян одним из первых» (Фомин С. В. Скорбный ангел. М., 2005. С. 790).

115

Демидова Анна Степановна — «Нюта» — (1878–1918), комнатная девушка Императрицы Александры Федоровны. Родилась в г. Череповце. Отец — череповецкий мещанин Степан Александрович, состоял гласным Череповецкой городской думы и уездного земского собрания членов городской управы. Мать рано умерла. Училась в Леушинской школе. По семейному преданию, Императрица Александра Федоровна заинтересовалась ее рукоделием на выставке рукодельных работ Леушинского монастыря в Ярославле, и таким образом Анна попала на службу по Придворному ведомству в 1901 г. Элегантная, образованная Демидова поселилась в Царском Селе. Знала несколько иностранных языков, играла на фортепиано. Служили комнатными девушками только девицы — выходившие замуж получали расчет. В Царском Селе жила несколько лет со своей младшей сестрой Елизаветой, которой «Нюта» заменяла мать. Была чрезвычайно предана Императорскому дому. Одной из ее обязанностей являлось обучение шитью, вышиванию, вязанию и прочему рукодельному мастерству Великих Княжон. За службу ей и ее родственникам было пожаловано потомственное дворянство. Отказалась от личной жизни. Не имея собственных детей, питала материнские чувства к Великой Княжне Анастасии, которую воспитывала с малых лет. После февральской революции отказалась оставить Царскую Семью. Императрица была тронута верностью Демидовой. Отбыла с Царской Семьей в Тобольск в качестве личной горничной Александры Федоровны, сопровождала Их Величеств в Екатеринбург. Расстреляна вместе с Царственными Мучениками в подвале Ипатьевского дома, получив более 30 огнестрельных и штыковых ран. В 1981 г. причислена к лику святых Русской Православной Церковью Заграницей. 17 июля 1998 г. ее внучатая племянница Наталия Демидова присутствовала на церемонии захоронения предполагаемых царских останков в Санкт-Петербурге.

116

Эрсберг Елизавета Николаевна — «Лиза» — (1879–1942), с 1902 г. состояла на службе при Августейшей семье в качестве помощницы няни А. А. Теглевой. Добровольно последовала за Царской Семьей в сибирскую ссылку. В Тобольске служила горничной у Великих Княжон. Сопровождала Царских детей при переезде их из Тобольска в Екатеринбург, где 23 мая 1918 г. была отделена от них и позже отправлена в Тюмень. Привлекалась в качестве свидетеля Н. А. Соколовым по делу об убийстве Царской Семьи. После убийства Царской Семьи покинула Россию и жила в эмиграции в Европе. По некоторым данным, вернулась через Швейцарию и Чехословакию в СССР в 1928 г., дав подписку о неразглашении информации о жизни Царской Семьи. Умерла от голода в блокадном Ленинграде в марте 1942 г.

117

Чемодуров Терентий Иванович (1849–1919), камердинер Императора Николая II (с 1 декабря 1908 г.). Состоял при Государе после смерти Великого Князя Алексея Александровича (1850–1908), был его многолетним камердинером. Служил матросом в Гвардейском экипаже. Добровольно поехал с Царской Семьей в Тобольск. Из Тобольска в конце апреля 1918 г. с Императором, Императрицей и Великой Княжной Марией Николаевной приехал в Екатеринбург. Помогал членам семьи, повару в приготовлении пищи. 24 мая 1918 г. из дома Ипатьева отправлен в Екатерининскую тюрьму № 2. В связи с болезнью вскоре был помещен в тюремную больницу, где его при эвакуации забыли. Таким образом, с вступлением 25 июля 1918 г. в город белых оказался на свободе. Был очень тяжело болен. Давал показания по делу об убийстве Царской Семьи следователям И. А. Сергееву и А. Ф. Кирсте. Уехал в Тюмень, затем в Тобольск. Жил с верой, что Царская Семья осталась в живых. Скончался в Тобольске, в доме буфетчика Григория Солодухина.

118

Волков Алексей Андреевич (1859–1929), родился в с. Старое Юрьево Козловского уезда Тамбовской губернии в крестьянской семье. После призыва в армию попал в лейб-гвардии Павловский полк, затем в Сводный батальон. На службу принят Великим Князем Павлом Александровичем. 1 января 1915 г. был назначен третьим камер-лакеем Императрицы Александры Федоровны. Последовал за Императорской Семьей в Тобольск и Екатеринбург. По прибытии в последний (10 / 23.05.1918) был арестован. Вместе с другими заключенными переведен (7 / 20.07.1918) из Екатеринбурга в Пермь, в тюрьму, из которой в составе 11 заложников «красного террора» выведен на расстрел (22.08 / 04.09.1918). Бежал. Чудом удалось спастись. С невероятными трудностями добрался до Тюмени, нашел баронессу С. К. Буксгевден, которая помогла ему добраться до Тобольска, где в то время оставалась его жена. Позже помогал следствию по расследованию убийства Царской Семьи. Выехал в Маньчжурию (1919). Заведовал приемкой лесных материалов на станции Китайско-Восточной железной дороги Имяньпо (200 км от г. Харбина). Супруга скончалась в июне 1922 г. Выехал в Эстонию к зятю. Получал пенсию от датского короля. Вторая супруга — Евгения Рейнгольдовна Волкова, ур. фон дер Ховен (1880–1932). Супруги похоронены в Юрьеве (Тарту) на Успенском кладбище.

119

Межанц Паулина Касперовна — личная служанка гр. А. В. Гендриковой, добровольно отбыла с Царской Семьей в Тобольск. Давала показания следователям ОГПУ в середине 20-х гг., проживая в Тобольске, и допрашивалась по делу о «Романовских ценностях» в октябре 1933 г.

120

Мундель Николай Александрович (1869—?), потомственный дворянин Петроградской губ. Лютеранин. Статский советник, до 1914 г. состоял начальником Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей в Министерстве финансов в Петрограде. Участник Первой мировой войны. В 1917 г. был старшим адъютантом 4-й Гвардейской стрелковой резервной бригады, полки которой несли охрану в Александровском дворце во время революции. В чине подпоручика состоял в Отряде особого назначения под командой полковника Кобылинского и конвоировал Царскую Семью в Тобольск. Позже находился в составе Военно-Административного управления района Сибирской армии.

121

Зúма Иван Трофимович — прапорщик, командир роты 1-го полка. Родился на Украине в с. Проскурове. По образованию учитель. Состоял в Отряде особого назначения под командой полковника Кобылинского и конвоировал Царскую Семью в Тобольск.

122

Меснянкин (Месянянкин) Александр Владимирович — прапорщик, студент Петроградского университета, родом из Ставрополя на Кавказе. Состоял в Отряде особого назначения под командой полковника Кобылинского и конвоировал Царскую Семью в Тобольск. В отряде находилось еще несколько офицеров, входивших в его состав, и размещавшихся во втором поезде: капитан Федор Алексеевич Аксюта, родом из Ставрополя, где жили его теща и дочь; поручик Александр (Николай) Флегонтович Каршин, студент Петроградского университета, родом из Иркутска; прапорщик Семенов, бывший фельдфебель, кавалер четырех Георгиевских крестов, родом из Самары и прапорщик Пыжов, портной по профессии.

123

Штейнгель Борис Леонгардович (р. после 1874—?), барон, сын статского советника Л. В. Штейнгеля. Бывший присяжный поверенный, соратник А. Ф. Керенского по ложе Великий Восток Франции [см. ЦХИДК. Ф. 729. Оп. 1. Д. 2. Л. 127–127 об.]. Его дед барон В. И. Штейнгель был членом масонского ордена Москвы и одним из авторов «Манифеста к русскому народу» и «приказа войскам» в день восстания декабристов 14 декабря 1825 г. С марта 1917 г. — Уполномоченный комиссар Временного правительства над бывшим Министерством Двора и Уделов по делам города Царского Села. Сменил на этом посту арестованного последнего начальника Царскосельского дворцового управления ген. — майора князя М. С. Путятина. Бароны Штейнгели — эстляндские бароны, выходцы из Саксонии, православного вероисповедания.

124

Имеется в виду близкая подруга Императрицы Александры Федоровны А. А. Вырубова.

125

Танеев Сергей Александрович (1887–1975), родной брат Анны Александровны Танеевой. Состоял в должности церемониймейстера Высочайшего Двора, был причислен к Министерству внутренних дел. Был женат с 1916 г. на княжне Татьяне Ильиничне Джорджадзе — «Тита-Тина» (? —1990). После революции, в начале 1918 г., находился с женой сначала в Кишиневе, затем в Одессе. Позже — в эмиграции в США. Их дочь Нина умерла в возрасте 4-х лет (1918 г.) в Нью-Йорке. В начале 1920-х гг., находясь в Соединенных Штатах, Сергей помог с публикацией воспоминаний своей старшей сестры — Анны Александровны Вырубовой, которые вышли отдельной книгой: Anna Vyrubova. Memories of the Russian Court. N. Y. Macmillan. 1923.

126

Трезини, Доменико Андреа (1670–1734), архитектор и инженер, швейцарец по происхождению. С 1703 г. работал в России, стал первым архитектором Санкт-Петербурга. Трезини заложил основы европейской школы в русской архитектуре. По его проектам заложены Кронштадт (1704) и Александро-Невская лавра (1717), в 1706 г. начата перестройка Петропавловской крепости в камне, выполнена часть регулярной планировки Васильевского острова (1715) и Петропавловский собор (1712–1733) в Петропавловской крепости, здание Двенадцати коллегий (1722–1736) — теперь главное здание Петербургского университета.

127

Подпоручик Н. А. Мундель, состоявший в Отряде особого назначения и сопровождавший Царскую Семью в Тобольск, вспоминал: «Дорогой было такое приключение. Мы сначала меняли паровозы на больших станциях. Но на станции Званка вышел такой случай. Толпа железнодорожных рабочих, узнав, кто следует в поезде, обступила паровоз. Раздавались крики: „Николашка, кровопийца, не пустим“ и т. д. Кое-как проехали, но на больших станциях уже после этого не останавливались» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 434).

128

Полковник Кобылинский описывает этот эпизод следующим образом: «Перед самой станцией в Перми наш поезд остановился. В вагон, в котором находился я, вошел какой-то человек, видимо, из каких-нибудь маленьких железнодорожных служащих, с большой седой бородой, и, назвавшись председателем железнодорожных рабочих, заявил, что „товарищи“ рабочие-железнодорожные желают знать, что это за поезд следует, и, пока не узнают, они не могут пропустить его дальше. Вершинин с Макаровым показали ему бумагу за подписью Керенского. Поезд пошел дальше» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 293).

129

Царскую Семью привезли в Тюмень на железнодорожную станцию «Тура», где также находилась и пристань. Это место отнюдь не в «степи»: недалеко от сохранившегося здания станции (от пристани не сохранилось ничего) можно и сейчас увидеть живописный дом XIX века — к примеру, на ул. Пристанской. — Прим. ред.

130

Дом принадлежал Николаю Александровичу Ардовскому-Танаевскому (1863–1950) — действительному статскому советнику, управлявшему пермской казенной палатой (1906–1915). С ноября 1915 г. — тобольский губернатор. Назначен на это место по настоянию Г. Е. Распутина, поклонником которого он был и часто его навещал. Временным правительством был уволен в отставку сразу после февральской революции 1917 г. Почитал память святителя Иоанна Тобольского, способствовал его прославлению. Как монархист он отрицательно относился к большевикам, февралистам и различным белым правительствам. Был арестован ЧК в 1918 г. по так называемому офицерскому списку, сидел в Петропавловской крепости в Петрограде. Газета «Известия» опубликовала его фамилию в списке расстрелянных в ответ на убийство М. С. Урицкого. «По ошибке» остался жив — его «переселили» на барже в Кронштадт. В конце 1918 г. ему удалось бежать от большевиков в Сербию. Вследствие неприятия им Великого Князя Кирилла Владимировича, объявившего себя императором Кириллом I, был вынужден перебраться в Италию. Здесь он принял священнический сан и служил в православной церкви г. Палермо. Принял монашеский постриг, а затем великую схиму. Скончался в Германии в 1950 г. как схиархимандрит Никодим. Автор воспоминаний, которые были написаны им в 1948–1950 гг. Губернаторский дом был очень старый. «Построен в 1778 году, после большого пожара, когда выгорел почти весь город, и тогда же купец откупщик Куклин возвел для себя большой каменный дом. В 1817 году купец разорился, дом за долги взяли в казну. С этого времени там проживали сначала генерал-губернаторы Западной Сибири, а после того как центр перевели в Омск, — тобольские губернаторы». «Сибирский листок», 1917 г., № 93 (8 авг.): «В воскресенье, 6 августа, около четырех часов дня к Тобольску прибыли пароходы — казенный „Тюмень“, Запад. — Сибир. т-ва „Русь“, и томский „Кормилец“ с одной баржей. У пристани толпилась масса народа, так как в Тобольске давно все знали, что здесь назначено место жительства Семьи бывшего Императора. Приезда их ждали еще ночью, 5 августа, но пароход запоздал. На пароходе „Русь“ находилась вся Семья бывшего Императора. Под квартиру бывшего Императора отведен губернаторский дом, переименованный было в „дом Свободы“ — теперь вывеска эта с него снята и возле дома поставлен военный караул. Видевшие всю Семью бывшего Императора поражаются благодушным и веселым видом самого б. Императора; Александра Федоровна имеет крайне болезненный и удрученный вид, ее вывозили из каюты на свежий воздух в кресле; сын Алексей — болезненный на вид Мальчик в солдатской шинели с ефрейторскими погонами; дочери острижены низко под гребенку после недавней болезни, одеты они очень просто. Во время остановок парохода у пристаней для погрузки дров все дети выбегали на поле и рвали цветы. Бывший Император, очевидно, помнил Тобольск, потому что, подъезжая к Тобольску, Он был наверху и показывал детям видневшиеся здания, но едва пароход поравнялся с лесопилкой Печокаса, вся Семья удалилась в каюты и не показывалась во время причаливания парохода. Близко видеть приезжих никому не удалось, так как все Они оставались еще 7-го августа на пароходе ввиду того, что отведенная им квартира была заново окрашена, и не успел еще выдохнуться запах краски. Под помещение приехавших заняты следующие дома — губернаторский дом, дом Корнилова, где был окружной суд, дом, где была лавка Усачева, дом Сыромятникова, где была гостиница „Лоскутная“, и дом Нижегородцевой. Конвоя прибыло 300 человек». Из воспоминаний полковника Кобылинского: «В это время, когда Семья еще жила на пароходе, инженер Макаров приводил в порядок дом. Там же находились Татищев, Гендрикова, Шнейдер, Тутельберг, Эрсберг, Теглева, Демидова, устраивавшие обстановку в доме. Когда дом был готов, Семья перешла в него. Для Государыни был подан приличный экипаж на резиновом ходу. Она переехала в дом с Татьяной Николаевной. Все остальные лица перешли пешком. Для жизни Царской Семьи, лиц Cвиты и прислуги было отведено два дома: дом, в котором жил губернатор, и дом Корнилова, находящийся вблизи губернаторского. Из обстановки из Царского не было взято ничего. Дом обслуживался губернаторской обстановкой, но часть разных вещей пришлось приобрести и заказывать уже в Тобольске. Взяты были из Царского для Царской Семьи лишь их походные кровати. […] Размещение в губернаторском доме произошло таким образом. Когда входишь в нижний этаж дома, попадаешь в переднюю, из которой идет через весь этаж коридор, делящий его на две половины. При входе в переднюю первая комната, угловая, на правой стороне, занималась дежурным офицером. Рядом с ней была комната, где жила Демидова и обедали с ней Теглева, Тутельберг, Эрсберг. Рядом с этой комнатой — комната, где жил и давал уроки Алексею Николаевичу, Марии Николаевне и Анастасии Николаевне Жильяр. Рядом с этой комнатой помещалась царская столовая. На левой стороне против дежурной угловой комнаты была комната Чемодурова, рядом с ней — буфетная, рядом с буфетной — комната Теглевой и Эрсберг, рядом с этой — комната Тутельберг. Над комнатой Чемодурова шла лестница в верхний этаж. Она прямо приводила в угловую комнату, где был кабинет Государя. Рядом с его кабинетом был зал, в зал также можно было попасть и из передней, куда вела парадная лестница (в зал можно было попасть и из кабинета, соединявшегося с залом дверью). Из зала дверь также выходила в коридор, деливший дом на две половины. Первая комната направо по этому коридору была гостиная, рядом с ней — спальня Государя и Государыни. Рядом с их спальней — комната княжон. На противоположной стороне, рядом с передней, шкафная комната. Рядом с ней, против гостиной и спальни Государя и Государыни — комната Алексея Николаевича, рядом с ней — уборная, а рядом с уборной — ванная. Все остальные лица свиты помещались в Корниловском доме» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 293–294).

131

Купец Василий Михайлович Корнилов занимался в г. Тобольске рыбопромышленностью и торговлей, последней — в период 1924–1925 гг. По поручению благочинной Ивановского монастыря принял на хранение царские ценности, в числе которых были два брильянта из двух диадем (корон), ряд других крупных бриллиантов и золотых крестов. Хранил в Тобольске в собственном доме по ул. Декабристов под домом в земле, в сокрытии принимала участие и его семья. В связи с тем, что в 1928–1929 гг. был как рыбопромышленник-торговец раскулачен, из Тобольска вместе с семьей выехал сперва в Свердловск, а затем в Казань. Сын находился в г. Свердловске. «Корниловский дом [розового цвета, с завитками и украшениями из белого камня] был довольно большой, в два этажа, нелепо построенный, с мраморной лестницей и украшениями на деревянных крашеных потолках, изображающих лепнину. Внизу была офицерская столовая и буфет, комната, в которой происходили заседания отрядного комитета, и комнаты, где жили: мой отец доктор Е. С. Боткин, комиссар Панкратов, его помощник Никольский и прапорщик Зима. В подвальном этаже помещалась прислуга и восемь человек стрелковой команды» (Мельник-Боткина Т. Воспоминания о Царской Семье. М., 2004. С. 81).

132

Никольский Александр Владимирович — прапорщик, эсер, бывший политический ссыльный, личный друг и помощник комиссара Временного правительства по охране Царской Семьи в Тобольске В. С. Панкратова, которого знал по ссылке в Якутской области, куда Никольский был сослан за принадлежность к партии эсеров. C 31.07 по 20.08.1917 г. служил в 662-й Дружине в Москве и охранял Второвский завод. 20 августа был вызван Керенским по рекомендации Панкратова в Петроград, куда прибыл на следующий день. Панкратов вручил ему удостоверение за подписью Керенского о назначении его помощником по охране Государя. Определенных обязанностей по охране семьи не имел, а в свободное время преподавал бухгалтерию солдатам охраны и писал в газету отряда «Земля и воля». Выступал в городе с речами, направленными против большевиков. Как представитель старой власти по просьбе солдат с 23 октября стал председателем Тобольского Совдепа. Но 26 января (8 февраля) 1918 г. отстранен от должности солдатским комитетом Отряда особого назначения. Позднее, по свидетельству Роберта Вильтона, поступил на службу к генералу Гайде и работал в осведомительном отделении. Через некоторое время перешел на сторону красных, но вскоре подвергся аресту и был расстрелян.

133

Панкратов Василий Семенович (1864–1925), родился в с. Алексеевское Корчевского уезда Тверской губернии. Окончил сельскую школу помещика Лосева и получил первоначальное образование. Еще в детстве прошел практику у московского оптика Левенсона, был мастером на все руки. Уехал в Санкт-Петербург, где на заводе Семянникова освоил профессию токаря. В 1881 г. вступил в организацию «Народная воля» и оставался ей верен вплоть до своей смерти. Активно вел пропаганду среди рабочих в Петербурге, Москве, Ростове и других городах. Совершил убийство жандарма в Киеве, спасая свою сообщницу, в марте 1884 г. По «процессу двенадцати» в ноябре того же года осужден на 20 лет каторги и заключен в Шлиссельбургскую крепость. Провел 14 лет в одиночной камере. По амнистии 1896 г. его 20-летний срок был сокращен на одну треть, и вместо 1904 г. освобожден в 1898 г. После этого 5 лет провел в ссылке в Якутской области. В 1905 г. бежал из ссылки, вступил в партию эсеров, участвовал в декабрьском вооруженном восстании в Москве. С 1907 г. вновь в Якутской ссылке. В течение пяти лет участвовал в научной экспедиции. Исследовал Алдано-нельканский тракт, Вилюйскую низменность и одноименное плато. С 1912 по 1917 г. жил в Петербурге под полицейским надзором, а в марте 1917 г. вернулся к политической деятельности в рядах партии эсеров. Соратник А. Ф. Керенского по масонским ложам. 21 августа 1917 г. Временным правительством был назначен комиссаром по охране бывшего Императора Николая II и его семьи и направлен 24 августа в Тобольск, куда он прибыл вместе со своим помощником Никольским и одним солдатом сопровождения только 1 сентября. Ему были подчинены полковник Е. С. Кобылинский и Отряд особого назначения, охранявший Царскую Семью. К Царской Семье, несмотря на свое революционное прошлое, относился вполне корректно. Вместе со своим помощником прапорщиком Никольским активно вел пропаганду революционных идей среди солдат Тобольска. Вот как об этом вспоминал Е. С. Кобылинский: «Хотя, как я вам сказал, Панкратов сам лично не был способен совершенно причинить сознательно зло кому-либо из Царской Семьи, но, тем не менее, выходило, что эти люди его ей причиняли. Это они делали как партийные люди. Совершенно не зная жизни, они, самые подлинные эсеры, хотели, чтобы все были эсерами, и начали приводить в свою веру солдат. Они завели школу, где учили солдат грамоте, преподавая им разные хорошие предметы, но после каждого урока грамотности они освещали солдатам политические вопросы. Это была проповедь эсеровской программы. Эта проповедь эсеровской программы делала солдат, благодаря их темноте, большевиками. Хотели они издать эсеровскую газету, конечно, „Земля и воля“» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 296). Панкратов и Никольский не избежали конфликта с некоторыми фракциями местного совета и солдатским комитетом отряда. В конце концов они, как представители Временного правительства, 26 января (8 февраля) 1918 г. были сняты с должностей. Оставались в Тобольске до 26 февраля, затем уехали в Читу. В 1919 г. Панкратов находился в Омске, состоял членом Государственного Экономического Совещания. Позже он вернулся в Ленинград, где и умер. Похоронен на Волковском кладбище. Автор воспоминаний: Панкратов В. С. С Царем в Тобольске. Из воспоминаний. Л., 1925.

134

В своем дневнике Государыня оставила такую запись: «6 Октября пятница. Тобольск. […] Мистер Гиббс приехал нынче ночью, еще не видела его» (Последние дневники Императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917 г. — 16 июля 1918 г. Н., 1999. С. 94).

135

Хотя с этим Гиббс всегда не соглашался. — Прим. автора.

136

Ресин Александр Алексеевич (1857–1933), генерал-лейтенант (с 1910 г.). Из дворян Тверской губернии. Образование получил в 1-м Павловском училище (1876) и Николаевской академии Генштаба (1884). Выпущен в лейб-гвардии Финляндский полк. С 1898 г. — начальник штаба 1-й пехотной дивизии. С 1901 г. — командир 2-го стрелкового полка, с 06.07.1904 г. — 1-й бригады 16-й пехотной дивизии, с 24.02.1905 г. — лейб-гвардии Кексгольмского полка, с 1909 г. — 2-й бригады 3-й гвардейской пехотной дивизии. С 1910 г. — начальник гвардейской стрелковой бригады. С 1913 г. назначен начальником 2-й гвардейской пехотной дивизии. Отличился в первых боях на Тарнавке. Однако его дивизия понесла в первые месяцы войны тяжелые потери. 04.02.1914 г. зачислен в резерв чинов при штабе Киевского ВО. С 12.02.1915 г. «нной, пусть остается. Но решайте это сейчас же. Потом во дворец уже не впущу». Караул тогда нес сводный Его Величества полк, командиром коего состоял генерал-майор Ресин. В эту же минуту он заявил Корнилову, что он уходит (Историк и современность. № 5. Берлин, 1924. С. 171). 1 августа 1917 г. уволен от службы по болезни с мундиром и пенсией. В эмиграции в Югославии. Скончался в Панчево.

137

Граббе-Никитин Александр Николаевич (1864–1947), граф. Из дворян Войска Донского. Сын генерала от инфантерии гр. Николая Павловича Граббе (1832–1896) и гр. Александры Федоровны Орловой-Денисовой (1837–1892). В 1901 г. ему было разрешено присоединить к своей фамилии фамилию прадеда по матери генерала от кавалерии гр. А. П. Никитина, и он стал именоваться графом Граббе-Никитиным. Родился на Кавказе. Поступил на службу в 1885 г., закончил Пажеский корпус в чине хорунжего в 1887 г. Числился в лейб-гвардии Казачьем Е. И. В. полку. Участвовал в кругосветном путешествии 1889–1891 гг. по Индийскому океану с заходом на Цейлон, в Индию и другие страны в качестве адъютанта Великих Князей Александра и Сергея Михайловичей во время их морского путешествия. Сотник (с 1891 г.), подъесаул (с 1897 г.). С июня 1897 г. по декабрь 1909 г. — адъютант генерал-фельдмаршала Великого Князя Михаила Николаевича, есаул (с 1902 г.), полковник (с 1904 г.). В 1910 г. пожалован во флигель-адъютанты к Е. И. В. В январе 1914 г. произведен в генерал-майоры с зачислением в Свиту Е. И. В. С января 1914 г. по март 1917 г. — командир Собственного Е. И. В. Конвоя. После отречения от престола Императора он сразу же оставил Государя и, по словам Великого Князя Николая Михайловича, «имел наглость испрашивать у Государя разрешения остаться со своими казаками в Ставке для встречи нового Верховного главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича». В марте 1917 г. в дни февральской смуты самовольно покинул службу и уехал на Кавказ, уволен от службы по болезни с мундиром и пенсией (22.03.1917). В эмиграции: Константинополь, Германия, Монте-Карло, с 1940 г. — в США. Скончался в Нью-Йорке. Был женат на Марии Николаевне Безак (1869–1951), дочери члена Государственного совета генерал-лейтенанта Н. А. Безака (1836–1897). Имел троих детей. Увлекался любительской фотографией. Оставил многочисленные снимки Царской Семьи, которые хранятся у потомков семьи гр. Граббе. Автор комментариев в собственном дневнике и журнале.

138

Соколов Николай Алексеевич (1882–1924), родился в г. Мокшан Пензенской губернии, окончил Пензенскую мужскую гимназию и юридический факультет Харьковского университета. До революции служил в должности судебного следователя по важнейшим делам при Пензенском губернском суде. Не принял советскую власть. Бежал от большевиков из Пемзы, переодевшись бедным крестьянином. Перешел фронт и достиг Сибири. «С детства природный охотник. […] Он развил в себе до максимального предела наблюдательность, угадывание примет и бесконечное терпение в достижении цели. […] …Соколов воспитывался, вырос и созрел в твердом, непоколебимом сознании, что Россия и русский народ „без Бога на Небе и Царя на Земле“ не проживут. Образование и университет не только не поколебали в нем этой веры, но укрепили еще более, а страстность натуры и любовь к законности делали его исключительно преданным монархистом по убеждению» (Дитерихс М. К., генерал. Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале. М., 2006. С. 181–182). 7 февраля 1919 г. ему было официально поручено следствие по выяснению обстоятельств убийства Царской Семьи и Великих Князей на Урале, которое начал 30 июля 1918 г. следователь А. П. Наметкин, а 12 августа продолжил член Екатеринбургского суда И. А. Сергеев. При наступлении красных летом 11 июля 1919 г. получил приказ генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса выехать из Екатеринбурга и вывезти все акты подлинных следственных производств вместе с вещественными доказательствами. Семь томов подлинных документов и восьмой в копиях с частью вещественных доказательств были переданы Дитерихсом французскому генералу Жанену и вывезены в Европу. У Соколова остались копии семи томов и подлинник восьмого тома, с которым 20 марта 1920 г. он выехал в Европу и 16 июня прибыл в Париж, в предместье которого поселился. Находясь во Франции, продолжал следствие и собрал обширный дополнительный материал, среди которого парижский период составили три тома — № 9, 10, 11. Весь комплект документов был использован Соколовым при написании книги «Убийство Царской Семьи», которая вышла в свет на французском языке в 1924 г. (на русском издана в Берлине в 1925 г., уже после неожиданной и во многом таинственной смерти автора, с различиями в тексте). Был похоронен на кладбище в Сальбри (недалеко от Парижа), где его друзья поставили на могиле крест с надписью «Правда Твоя — Правда вовеки». Соколов вывез из России шесть копий следственного дела, которое было разделено на семь томов. Судьба архива Соколова оказалась сложной. Основной архив был передан его вдовой князю Николаю Владимировичу Орлову (1895–1960), который оказывал материальную помощь следствию. Позднее часть этих уникальных документов, в том числе подлинные и в единственном экземпляре, были проданы на аукционе Сотби — их приобрел князь Лихтенштейнский Ханс Адам II и передал (в обмен на семейный архив Лихтенштейнских) в Россию. Другие копии комплекта архива оказались в различных архивах и библиотеках нескольких стран мира. С подлинника было снято еще две копии — для генерала Дитерихса и английского журналиста Роберта Вилтона. Копия Дитерихса хранится в архиве Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле (США), а копия Роберта Вилтона — в библиотеке Гарвардского университета. Еще две копии были сделаны для автомобильного магната Генри Форда и его адвоката. Они хранятся в музее Форда в Дирборне (США). Часть копии и личный том генерала М. К. Дитерихса находятся в России. Местонахождение подлинника следственного дела Соколова неизвестно.

139

Чарльз Сидней Гиббс, уже занимавший должность секретаря английской дипломатической миссии, дважды был допрошен следователем Н. А. Соколовым: 27 июня и 1 июля 1919 г., что официально зафиксировано протоколами в следственном деле. Он и его коллега Пьер Жильяр не только давали показания, но участвовали и помогали в расследовании дела об убийстве Царской Семьи.

140

Битнер Клавдия Михайловна (1878–1937), потомственная дворянка Петроградской губ. Служила классной дамой в Царскосельской Мариинской женской гимназии в течение 18 лет. Была известна Августейшей Семье еще до революции. Во время Первой мировой войны поступила в общину Красного Креста на курсы сестер милосердия и работала медсестрой в частном лазарете г-жи Лианозовой полтора года. Здесь была впервые представлена Государыне и Великим Княжнам. Здесь же она познакомилась с полковником Е. С. Кобылинским, за которого позже вышла замуж. Далее К. М. Битнер вспоминала: «После отъезда Августейшей Семьи в Тобольск я, в конце августа месяца старого стиля, была в Перми, где навещала свою мать. Отсюда я проехала в Тобольск, навестить Евгения Степановича… приехала 1 сентября… Я помню, что, когда я проходила городом и шла мимо дома, где жила Августейшая Семья, меня увидели с балкона Дети и раскланялись со мной. Я тогда же подала в Тобольскую гимназию прошение на свободную вакансию преподавательницы французского языка. Когда Дети узнали об этом со слов Боткина, они изъявили желание, чтобы я занималась с ними… 10 октября я была принята Августейшей Семьей… И стала я преподавать Детям разные предметы. Я занималась с Алексеем Николаевичем по русскому языку, математике, географии. С Марией Николаевной и Анастасией Николаевной я занималась по истории и по русской литературе. Ходила я к ним на уроки каждый день и почти каждый день два раза в день. Приходила я утром» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 420). Некоторое время в Гражданскую войну и после ее окончания проживала в Сибири в г. Ишиме в Тобольской губ. Позднее перебралась в г. Рыбинск, где ее муж был арестован и расстрелян в 1927 г. Родила сына Иннокентия. Проживала вместе с сыном в небольшом городке Орехово-Зуево и работала на заводе «Карболит». В конце 1920-х — начале 1930-х гг. подвергалась допросам органами НКВД по поводу сокрытия от советских властей царских драгоценностей.

141

Тутельберг Мария Густавовна — «Тутельс» — (1863—?), мещанка из г. Ревеля (Таллин), лютеранского вероисповедания, состояла в должности камер-юнгферы при Ее Величестве Государыне Императрице Александре Федоровне. На эту должность была назначена в год свадьбы Ее Величества и Государя Императора Николая Александровича в 1894 г. по рекомендации камер-фрау при Государыне Императрице Марии Федоровне фон Флотовой Марии Петровны. Из женского персонала — самая старая слуга при Ее Величестве. Добровольно последовала в сибирскую ссылку за Царской Семьей. При переводе августейших узников в Екатеринбург была отделена от них, но оставалась некоторое время в Екатеринбурге в вагоне поезда, ходила в город и смотрела на дом Ипатьева, где находилась Царская Семья. Спустя некоторое время уехала в г. Камышлов, затем временно проживала в г. Ишиме, где белогвардейским следователем по делу об убийстве Царской Семьи Н. А. Соколовым привлекалась в качестве свидетеля по делу убийства Романовых и давала показания (23–27.07.1919).

142

Харитонов Иван Михайлович (1870–1918), повар Царской Семьи. Старший сын в семье чиновника Министерства Императорского Двора Михаила Харитоновича Харитонова (1837–1913), получившего за заслуги орден св. Владимира и личное дворянство. Двенадцати лет определен отцом на кухню в качестве поваренка-ученика. В дальнейшем обучался в Петербурге и Париже (во время обучения в Париже выучил французский язык, на котором затем свободно говорил). Работал в одном из лучших ресторанов С.-Петербурга, участвовал в приготовлении и поставке обедов к Царскому Двору. Его узкой специализацией были первые блюда, поэтому он назывался «повар-суповик». Был включен в число поваров императорской кухни. В 1911 г. назначен старшим поваром при Императорском Дворе. Женился по любви в 25 лет на бесприданнице Евгении Андреевне. Сопровождал Государя во всех его поездках за границу. Добровольно уехал с Царской Семьей в Тобольск, а оттуда в конце мая 1918 г. сопровождал Августейших детей в Екатеринбург. Жена и пятеро детей следовали за ним. Находился в Ипатьевском доме. Был расстрелян вместе с царственными узниками и их слугами в ночь на 17 июля 1918 г. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирован как святой мученик Иоанн. В 1928 г. его младшая дочь Екатерина вышла замуж за кадрового военного Михаила Харитоновича Мультатули. Их сын Валентин родился в 1929 г. Стал филологом и театроведом. По его воспоминаниям, не было дня, чтобы его бабушка Екатерина не брала в руки Евангелие, на внутренней стороне которого была надпись: «Харитоновой с семьей. Александра». Это был подарок на Рождество 1918 г. Это Евангелие, а также дневники Екатерины остались в Ленинграде в разбомбленном во время блокады доме на Таврической улице. Правнук Ивана Харитонова — Петр Валентинович Мультатули (р. 1969) — историк, автор книг: Господь да благословит решение мое… СПб., 1998; Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2000; Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006 и многие др.

143

Гиббс беседовал со следователем А. Н. Соколовым на русском языке. Тот факт, что Гиббс давал показания на неродном языке, объясняет некоторую неточность в соблюдении правил русской грамматики и стилистики.

144

Уиттер, Джон Гринлиф (1807–1892), поэт эпохи американского романтизма.

145

Браунинг, Роберт (1812–1889), английский поэт и драматург.

146

Кук, Элиза(1818–1889), английская поэтесса.

147

Любопытно отметить, что в письме допущено много грамматических ошибок, которые были исправлены ее учителем Ч. С. Гиббсом. В квадратные скобки мы поместили английские слова в правильном написании. — Прим. ред.

148

См. письмо Великой Княжны Анастасии в конце предыдущей главы. — Прим. ред.

149

Для охраны Царской Семьи был назначен Отряд особого назначения: «…этот Отряд под начальством полковника Кобылинского был составлен из отборных солдат трех гвардейских стрелковых полков: 1, 2 и 4-го в числе 337 человек с 7 офицерами» (Панкратов В. С. С Царем в Тобольске. М., 1990. С. 16). Кобылинский отмечал, «…что условия, в которые были поставлены солдаты 1-го и 4-го полков, были иные, чем условия, поставленные для солдат 2-го полка. Первые были одеты с иголочки, и обмундирование у них было в большом количестве. Солдаты 2-го полка, вообще-то худшие по своим моральным свойствам […] были в грязной одежде, и обмундирования у них было меньше. Эта разница, как я скажу потом, имела впоследствии большое значение» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 292). Из воспоминаний Жильяра: «Солдаты 2-го полка с первых своих шагов проявили свои революционные амбиции; уже в Царском Селе они причиняли заключенным много неприятностей. Большевистский государственный переворот только усилил их власть и наглость. Они добились учреждения „солдатского комитета“, который старался внести в наш режим новые ограничения и заменить постепенно своею властью власть полковника Кобылинского» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 142).

150

Из воспоминаний комиссара В. С. Панкратова: «За несколько дней до беседы с доктором Боткиным произошла довольно скверная история, которая чуть-чуть не разыгралась в драму. Из дворцового ведомства по просьбе бывшей Царской Семьи были посланы вещи, мебель и ковры, принадлежавшие бывшей Царской Семье. Сопровождать их командировали какого-то военного, который, по-видимому, даже плохо был осведомлен о том, что находится в ящиках, а дворцовое ведомство, не снесясь с Тобольском, где недель пять-шесть назад был винный погром, отправило несколько ящиков вина. Пока кладь шла в вагоне, все обходилось благополучно, но вот при перегрузке с железной дороги на пароход в городе Тюмени один ящик разбился, и из него запахло вином. Один из пассажиров, солдат-тыловик, сразу „унюхал“, как он потом рассказывал, сообщил своим товарищам, тоже тыловикам. По прибытии в Тобольск они пустили утку, что вино везется для офицеров Отряда особого назначения, охранявшего семью бывшего Царя. Ко мне явилось несколько солдат-тыловиков, в том числе и „унюхавший“, в сопровождении нескольких из нашего отряда. Выслушав, в чем дело, я распорядился послать офицера со взводом солдат охранять кладь на берегу, где она была сложена. „Унюхавшему“ тыловику очень это не понравилось. Он начал агитировать тут же против нашего отряда — особенно против офицеров» (Панкратов В. С. С Царем в Тобольске. М., 1990. С. 40–41). Вследствие чего образовалась толпа недовольных солдат. Чтобы их успокоить, комиссар Панкратов вызвал председателя Тобольского исполкома врача Варнакова и предложил ему отдать вино для больных и раненых, но он отказался. «В таком случае я сейчас же прикажу уничтожить вино. Единственная возможность сберечь его для больных в больницах исчезает… […] Был составлен протокол, который я подписал. И все вино в присутствии начальника милиции, городского головы и под наблюдением моего помощника [Никольского] и одного офицера было выброшено в Иртыш» (Там же. С. 42).

151

Автор ошибается. Первым из домашних спектаклей, поставленных членами Царской Семьи в Тобольске, была французская одноактная пьеса «Двое робких». Представление состоялось 14 января 1918 г. (по старому стилю). Спектакль «Медведь» по пьесе А. Чехова был действительно единственной постановкой на русском языке. Представление состоялось 18 февраля 1918 г. и было последним новым представлением. В последний раз — 25 февраля (4 марта уже было Прощеное воскресенье) — повторяли английскую одноактную комедию «Упаковка вещей». Всего было поставлено восемь коротких пьес, две из которых были показаны дважды. Сохранившиеся программки (их можно увидеть в книге Письма царственных мучеников из заточения, СПб.,1996) были самодельными, в одну восьмую листа писчей бумаги, написанными от руки. Указанные сведения нетрудно установить по изданию Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны: в 2 томах / отв. ред. и сост. В. М. Хрусталев. М., 2008.

152

Оригинальная фарсовая комедия в одном акте Леопольда Монтегю (1861–1940) выходила несколько раз в конце XIX — начале XX века (например, в издательстве Самуила Френча в Лондоне выходила в 1890, 1893 и 1900 гг.).

153

Первой собакой, о которой сохранились сведения, был Шот. Не ясно, какой она была породы. Ольга Николаевна пишет 18 октября 1914 г.: «Алексея Шот умер. Похоронили сегодня на островке, и у него теперь его брат, тоже Шот» (Августейшие сестры милосердия. / Сост. Н. К. Зверева. М., 2006. С. 34). Что стало с новым питомцем, долго ли прожил он у Алексея, — неизвестно. Из опубликованных писем и дневников царских детей, начиная с 1914 г. далее упоминается только одна собака Царевича — спаниель (по некоторым источникам спрингер-спаниель) Джой. Уезжая из Царского Села в ссылку в Тобольск, дети берут с собой трех собак. В путешествие отправились Джой, Ортипо и Джемми. Они всегда были с семьей и в дальнейшем стали почти единственной отрадой семейства. В письме от 17 ноября 1917 г. П. В. Петрову Великая Княжна Ольга Николаевна пишет: «Джой, Ортипо и Джем процветают. Двух первых приходится прогонять со двора, где они наслаждаются в помойной яме и едят всякую пакость» (Письма святых Царственных мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 124).

154

Хау, Уильям Уолшингэм (1823–1897), епископ англиканской церкви, сын адвоката из Шрусбери (Англия). Окончил школу в Шрусбери, Уэдхем Колледж в Оксфорде и Университетский Колледж в Дареме. В 1846 г. был посвящен в духовный сан и более 30 лет занимался активной приходской деятельностью в Уиттингтоне в Шропшире и в Освестри (был благочинным, 1860). Несколько раз отказывался от повышения, но его энергия и успех сделали его известным, и в 1879 г. он стал викарным епископом в Лондоне с титулом епископа Бедфордского. Он оживил церковную работу — основал Церковный фонд Восточного Лондона и заручился поддержкой большого числа энтузиастов (его популярность была огромной среди всех классов общества). Особенно он любил детей, и его даже называли «детский епископ». В 1888 г. стал епископом Вейкфилда. В 1863–1868 гг. опубликовал комментарии к четырем Евангелиям и книгу для подготовки к Таинству Причащения. Во многом ему помогала жена — Франсис Дуглас (скончавшаяся в 1887 г.).

155

Эсмонд, Генри Вернон (1869–1922), английский актер и драматург. Начал свою актерскую карьеру в Лондоне, в 1889 г., где имел успех в нескольких комедиях. Писал пьесы, в которых играл вместе со своей женой Евой Мур. Его пьесы пользовались популярностью в Соединенных Штатах Америки, и девять из них были поставлены на Бродвее в 1899–1907 гг. Внезапно скончался в Париже от пневмонии.

156

Грэттон, Гарри (1867–1951), британский сценический актер, певец, танцор, писатель, известный своей игрой в музыкальных комедиях. Написал сценарий и тексты песен для мюзикла «Хитчи-Ку» (1917), имевшего успех на Бродвее.

157

Одноактный диалог, составленный У. А. Мэккерси. Впервые был опубликован в издательстве Самуила Френча в Лондоне в 1880 г. — Прим. ред.

158

Грин, Джон Ричард (1837–1883), британский историк. Родился в Оксфорде. Стал священнослужителем (служил в Лондоне), свободное время посвящал историческим изысканиям. По состоянию здоровья в 1869 г. был вынужден оставить церковную службу и устроиться библиотекарем в лондонском районе Ламбет. Автор популярной «Краткой истории английского народа» (издана в 1874 г.), которая сразу вывела его в один ряд с самыми значительными историографами эпохи. В 1877 г. женился на Элис Стопфорд. Она помогала ему в написании новых книг. В этот период расширил свое первое исследование и составил четырехтомную «Историю английского народа» (увидела свет в 1880 г.). Скончался в Ментоне.

159

Здесь автор неверно указывает кличку собаки, которую обнаружили в Екатеринбурге после расстрела Царской Семьи. Там был обнаружен спаниель Джой. Более подробно — в сноске в главе XII. — Прим. ред.

160

Полный список книг, найденных при осмотре дома Ипатьева, приведен в томе следственного дела об убийстве Царской Семьи, который принадлежал лично генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу (см. в конце издания).

161

Стихотворение «Молитва» посвящалось Их Императорским Высочествам Великим Княжнам Ольге Николаевне и Татьяне Николаевне и принадлежало перу известного поэта Сергея Сергеевича Бехтеева (1879–1954). В 1903 г., закончив Александровский лицей, он издал сборник стихов, посвященный Государыне Императрице Александре Федоровне. Он был братом Зинаиды Сергеевны Толстой (1862–1961), которая поддерживала переписку с Царской Семьей. В октябре 1917 г. это стихотворение-молитва было послано через графиню А. В. Гендрикову Их Императорским Высочествам в Тобольск. Поэт Бехтеев и его близкие проживали тогда в г. Ельце. Из воспоминаний родной сестры поэта Екатерины Сергеевны: «От нашей сестры З. С. Т [олстой] мы получили адрес, как писать в Тобольск нашей дорогой Царской Семье. Несмотря на большевиков, на расстрелы, грабежи и безобразия, мы посылали наши открытки через комиссара Панкратова и Гендрикову дорогим Великим Княжнам. Две мои сестры сами относили открытки на почту, и мы имели счастье получать от Дорогих тоже открытки. Открытки доходили в полном порядке: чистенькие, несмятые. Наконец, ко дню тезоименитства Государя, 6 декабря, мы послали поздравительную телеграмму дорогому Имениннику. А 9 декабря мы имели величайшее счастье получить следующую телеграмму: „Сердечно тронут. Благодарят вас за поздравление. Гендрикова“. […] Вспоминая нашу жизнь в Ельце, должна сказать, что большевики нас не трогали, несмотря на то, что все знали, что мы монархисты, даже когда наш брат Сергей прожил с нами целый месяц перед отъездом на Кавказ и мы распространяли его некоторые стихотворения» (Невярович В. К. Певец Святой Руси. СПб., 2008. С. 174–175).

162

«Когда Царская Семья находилась уже в Екатеринбурге, туда так же, как и ранее в Тобольск, посылались для ее освобождения отдельные люди и группы. Среди известных наиболее значительной была группа Малиновского — Ярцова. В это время заканчивался перевод туда из Петрограда Академии Генштаба. В числе слушателей ее находились офицеры: капитан Г. В. Ярцов и капитан Малиновский. Капитан Дмитрий Аполлонович Малиновский был послан монархистами из Петрограда для организации побега Царской Семьи. Удалось сначала собрать группу из пяти человек, а затем привлечь еще семь офицеров: капитана Ахвердова, капитана Мягкова, капитана Делинсгаузена, ротмистра Бартенева, капитана Дубинина, капитана Дурасова, капитана Семчевского, капитана Баумгардена, капитана Гершельмана. По-видимому, еще одним участником группы был офицер Соболев К. Л., судя по его показаниям следствию. Они установили связь с лицами, посещавшими дом Ипатьева, у них уже был план этого дома и схема размещения в нем членов Царской Семьи. Сведения им поставляли через мать капитана Ахвердова Марию Дмитриевну, его денщика по фамилии, видимо, Котов, доктора Деревенко и монахинь местного монастыря. Им удалось передать Царской Семье на пасху кулич, сделанный из найденной хорошей муки. А из продуктов их очень скромных тогда рационов они выделяли и передавали свой сахар. Однако освободить Царскую Семью им не удалось. В основном это было вызвано: отсутствием финансовой поддержки, тщательной организацией большевистской охраны Царской Семьи, а также гораздо большим количеством охраны по сравнению с малочисленностью группы. Следует учесть и наличие большого числа вооруженных большевиков в городе и его окрестностях. Большое значение имел и недостаток времени для детальной разработки плана побега. За два дня до взятия Екатеринбурга чехами 37 слушателей Академии ушли к чехам, в том числе и участники группы. Некоторые из них затем помогали следствию по делу об убийстве Царской Семьи: Малиновский, Ярцов, Бартенев, Соболев. Другая группа офицеров-монархистов в количестве около 20 человек была послана подпольной монархической организацией Маркова 2-го. С ней отправился и ранее посылавшийся в Тобольск офицер Седов. Во главе ее находился генерал Дмитрий Иванович Аничков, ранее занимавший должность начальника школы прапорщиков в Петрограде. Уехали они в Екатеринбург в конце июня 1918 г. Добирались по несколько человек. Прибыл туда лишь известный русский патриот П. Н. Шабельский-Борк. Остальные же почти все были арестованы в Перми. По документам он значился тогда комиссаром флотилии Шабельским, в следственном деле обозначен как Попов-Шабельский. В Екатеринбург он приехал лишь 16 июля (по новому стилю). А вскоре было объявлено об убийстве Государя…» (Корнеев А. Русский вестник. 28.05.2005). «В марте из Москвы в Тобольск прибыл В. Н. Штейн. Он привез Царской Семье 250 тыс. руб. от московской монархической организации. Часть этих денег, вероятно, дал бывший царский министр земледелия А. Кривошеин. В воспоминаниях А. Столыпина есть эпизод, как в дом его родственника Штейна, собиравшегося в Сибирь, ночью пришел Кривошеин, передал ему деньги со словами: „Бога ради, спасите Их!“» (Платонов А. О. История цареубийства. М., 2001. С. 228). «По показаниям В. И. Гурко, А. В. Кривошеина, А. А. Трепова, Н. Д. Тальберга, Д. Б. Нейдгардта и князя А. А. Ширинского-Шихматова, данным ими Н. Соколову, московские организации имели связь с Тобольском, и им удалось в период между январем и апрелем передать Их Величествам деньги через посредство генерала Татищева. Организации на месте, которая могла бы иметь решающее значение в деле спасения Царской Семьи, создать им не удалось» (Марков С. В. Покинутая Царская Семья. М., 2002. С. 474). Член тайной монархической организации впоследствии писал: «Выбор людей для связи у нас был ограничен: помимо особых качеств и личной преданности, надо было выбирать из числа людей, лично известных и пользующихся доверием Царственных узников. Среди лиц, окружающих Их, было очень мало тех, кто бывал при Дворе или во Дворце, другие же изменили или отвернулись от Царской Семьи. В течение зимы подготовлялся план освобождения. Нашелся и верный шкипер дальнего плавания, который брался войти со своей шхуной в начале лета в устье Оби и в условленном месте ожидать прибытия беглецов. Разработан был план прекращения во время бегства телеграфной связи вдоль Оби и морского побережья. Постепенно к местам действия стягивались группы офицеров из Сибири и с Урала. В Петрограде была образована офицерская группа генерала З., которая должна была явиться на месте ядром спасательного отряда. […] Неудачи в деле налаживания связи, а главное, недостаточность необходимых денежных средств привели к тому, что несколько месяцев были потрачены бесполезно, и к весне 1918 года подготовка операции была далеко не закончена. В это время пришла условная телеграмма из Тобольска о внезапном вывозе Государя, Государыни и одной из Великих Княжон и о предстоящем увозе остальных членов Семьи. Пришлось действовать ускоренно. Группа ген. З., составом в восемнадцать человек, была отправлена одиночным порядком по разным маршрутам к Екатеринбургу. Все офицеры выехали с чужими паспортами под вымышленными именами. Но и эти срочные отправки задержались из-за недостатка в деньгах» (Платонов А. О. История цареубийства. М., 2001. С. 228). «Поздней осенью 1917-го года мой однополчанин штабс-ротмистр Николай Яковлевич Седов был послан Марковым 2-м в Тобольск, дабы информировать его о создавшемся на месте положении» (Марков С. В. Покинутая Царская Семья. М., 2002. С. 475). «Седов не подавал вестей всю зиму, так что его сочли погибшим. Позднее выяснилось, что виновником его пропажи был Соловьев. Он сумел убедить Седова, что дело спасения Царской Семьи налажено, что все с согласия Государя подготовлено и что всякое постороннее вмешательство только повредит успеху» (Платонов А. О. История цареубийства. М., 2001. С. 228). «Н. Н. Родзевич, глава южнорусских монархических организаций, отправил в июле 1918-го года на средства Толстого-Маразли из Одессы в Екатеринбург своего доверенного человека для информации. Последний прибыл в Екатеринбург после 17-го июля, и никакого положительного результата его поездка не дала» (Марков С. В. Покинутая Царская Семья. М., 2002. С. 475).

163

Соловьев Борис Николаевич (1893–1926), родился в Симбирске, сын казначея Святейшего Синода, действительного статского советника Николая Васильевича Соловьева (друга и почитателя Распутина). Поручик, участник Первой мировой войны. В дни февральского переворота использовался Императрицей как доверенное лицо для передачи ее писем Императору. В марте 1917 г. назначен обер-офицером для поручений и адъютантом председателя Военной Комиссии Временного комитета Государственной думы А. И. Гучкова. 5 октября 1917 г. женился на дочери Г. Е. Распутина Матрене (Марии). Их дети: Татьяна (1919—?) и Мария (1920—?). По поручению А. А. Вырубовой и монархистов осуществлял нелегальную связь с Царской Семьей в Тобольске. Состоял секретарем при банкире К. Ярошинском. В январе 1918 г. привез Царской Семье в Тобольск письма, посылки и деньги. Затем обосновался в Тюмени с целью подготовки освобождения Романовых. Осуществлял контроль и допуск своих сторонников в Тобольск, но в ряде случаев его роль оказалась роковой. По утверждению исследователя О. А. Платонова, его миссия в Тобольске имела под собой цель не допустить спасения Царской Семьи. Подвергался арестам как советскими, так и белогвардейскими властями. Давал свидетельские показания следователю Н. А. Соколову (29.12 и 31.12.1919 г.). С 1920 г. — в эмиграции вместе с женой. Вращался в правых монархических кругах в Германии. Скоропостижно скончался в Париже летом 1926 г. Оставил заметки и воспоминания.

164

Джексон, Маргарет Хардкасл — «Мэджи» — (1837–1918), англичанка, родилась в Лондоне. Служила при леди Мод Герберт, но оставила свой пост из-за неожиданного перехода хозяйки в католичество. Была сначала гувернанткой при принцессе Луизе Маргарите Прусской, затем поступила на службу при Гессенском дворе в качестве наставницы и гувернантки принцессы Аликс (будущей Императрицы Александры Федоровны) и ее сестер. Дети ее обожали. При этом она пользовалась доверием у старшего брата Аликс — Эрнста Людвига. Маргарет была убеждена в необходимости женского образования, что видно из того, как она обучала юных принцесс. После смерти матери принцессы Алисы королева Виктория обязала мисс Джексон посылать ей регулярные отчеты о своей работе. Она оказала большую помощь Аликс и ее сестрам в Новом дворце после смерти принцессы Алисы. Мисс Джексон была образованной женщиной либеральных взглядов, часто обсуждала вопросы политики даже с детьми, и через нее они познакомились со многими прогрессивными новыми идеями. «Она увлекалась лордом Биконсфилдом*», — писал в своих воспоминаниях родной брат Императрицы Эрнст Людвиг (Ernst Ludwig. Grogerzog von Hessen und bei Rein. Erinnertes. Eduard Roether Verlag. Darmstadt, 1983. P. 60). Ненавидела слухи и прививала детям такие черты характера, как, например, повышенное чувство ответственности, что оказало влияние на их дальнейшую жизнь. Сохранилось несколько ее фотографий, в том числе во время визита в Комптон, в Истборне, где она видна из-за кареты среди остальной свиты. Оставалась при детях до того времени, когда они выросли, и ушла на пенсию, когда принцессе Аликс было только пятнадцать лет и ее образование еще не было закончено. Казалось, что у нее к тому времени появилось то, что королева Виктория называла «плохим характером». Она стала сестрой церкви Св. Катерины с мая 1889 г. и проживала по адресу: округ Св. Катерины, 8, в доме для гувернанток на Риджентс Парк в Лондоне. Округ Св. Катерины состоял из трех маленьких домиков, одним из которых владела «Мэджи». По выходе на пенсию получила благодарность и льготы от королевы Виктории. В 1901 г. в Лондоне помогала принцессе Алисе Баттенберг готовиться к конфирмации. В книге баронессы Буксгевден приводятся письма принцессы Аликс до и после ее свадьбы, адресованные «Мэджи». Они обменивались корреспонденцией многие годы, из чего видно, что принцесса Аликс очень любила свою старую гувернантку. Мисс Джексон скончалась 28 января 1918 г. Это значит, что она, вероятно, не смогла бы вовремя получить письмо от Гиббса. Предположительно, похоронена на кладбище Кенсэл Грин в Лондоне. *Дизраэли, Бенджамин (1804–1881), лорд Биконсфилд, британский государственный и политический деятель, один из основателей консервативной партии.

165

Дэвид, принц Уэльский (1894–1974), старший правнук королевы Виктории по прямой мужской линии. После смерти деда, Эдуарда VII, 6 мая 1910 г. 15-летний принц автоматически стал наследником британского престола, а 2 июня 1910 г. его отец, Георг V, дал ему титул принца. После смерти отца 42-летний принц Уэльский был провозглашен королем Эдуардом VIII Великобританским и Ирландским и оставался таковым на протяжении 10 месяцев: с 20 января по 11 декабря 1936 г.

166

Георг V — «Джорджи» — (1865–1936), король Великобритании и Ирландии, второй сын принца и принцессы Уэльских (позже Эдуарда VII и королевы Александры). Его мать приходилась родной сестрой Императрице Марии Федоровне. Георг V был очень внешне схож со своим двоюродным братом Николаем II.

167

Мария — «Мэри» — (1867–1953), королева Англии, супруга английского короля Георга V.

168

Васильев Алексей Павлович (? —1930), священник, настоятель Благовещенской церкви в г. Тобольске. Назначен Тобольским епископом Гермогеном духовником Царской Семьи в период тобольской ссылки (осень 1917 — май 1918 гг.). Жена — Лидия Ивановна. Дети: Дмитрий, Александр, Георгий. Младший Георгий учился в Духовной академии в Петрограде и в то же время служил в Министерстве путей сообщения. Участвовал в установлении нелегальных связей монархистов между Петроградом и Тобольском. Приходил в губернаторский дом совершать богослужения. Царская Семья ему доверяла, и ее сношения с внешним миром в значительной степени осуществлялись через него. Перед отправкой Царской Семьи из Тобольска о. Алексею было поручено вынести чемоданчик с ценностями, принадлежавшими Августейшей Семье. При содействии начальника охраны полковника Кобылинского и служителя Александра Петровича Кирпичникова ценности были вынесены из охраняемого дома и скрыты от большевиков о. Алексеем вместе с женой и сыном Александром. Позднее вынесена также из охраняемого помещения Кирпичниковым шпага Цесаревича в золотой оправе, с рукоятью червленого золота. И ее было поручено хранить о. Алексею, который прятал ее в дымоходе, а во время обысков перепрятал под крыльцо Благовещенской церкви. После окончания гражданской войны о. Алексей подвергался гонениям от советских властей. В 1929–1930 гг. вместе с женой выехали из Тобольска в Омск к сыну Александру, покинувшему Тобольск еще в 1922 г. и находившемуся в Омске. О. Алексей умер в дороге, после продолжительной болезни, на станции Тара Тобольской губ. Оставшиеся ценности хранила его жена и сын Александр. В 1934 г. они были арестованы и находились под следствием, которое проводило Уральское ОГПУ в 1922–1941 гг. Репрессированы.

169

Гермоген (Долганёв (Долганов) Георгий Ефремович; 1858–1918), епископ Тобольский, священномученик. Выходец из богатой купеческой семьи. В 1892 г. принял монашеский постриг, в 1901 г. хиротонисан во епископа, в 1903 г. назначен епископом Саратовским и Царицынским. В 1911 г., будучи введен в заблуждение, позволил себе дерзкие выпады против Их Величеств по поводу их отношений с Распутиным. Отказался подчиниться воле Императора, за что был удален с кафедры и сослан в Жировицкий монастырь. После революции раскаялся и называл Царскую Семью «многострадальным святым Семейством». Есть свидетельства, что после убийства Распутина владыка, под воздействием бывшего ему видения, раскаялся в обличении Распутина. В 1917 г. назначен на Тобольскую кафедру. Во время заключения Царской Семьи в тобольском губернаторском доме тайно посылал царственным узникам просфоры, молитвы и благословения, поддерживал с ними переписку. В 1918 г., несмотря на запрет властей, провел крестный ход, во время которого безбоязненно открыто благословил царственных узников. За три дня до Пасхи был схвачен большевиками и доставлен в екатеринбургскую тюрьму. После полуторамесячного заточения в июне 1918 г. в числе других пленников вместе с Отрядом карательной экспедиции тобольского направления, возглавляемым П. Д. Хохряковым, был отправлен на пароходе обратно в Тобольск для предания «публичному суду». На пути в Тобольск Хохряков узнал, что город захвачен белыми, и начал лично убивать пленников. В числе первых был епископ Гермоген. Как показали потом на следствии матросы парохода, пьяные большевики пытали его, а затем 16/29 июня 1918 г. живого, с привязанным к скрученным рукам двухпудовым камнем, утопили в р. Тура как раз напротив с. Покровского, родины Григория Распутина (ГФ ГАТО. Ф. 772. Оп. 2. Д. 5. Л. 108). Тело мученика прибило к берегу, и после ухода красных епископ был временно похоронен в ограде сельской церкви, а позднее его тело было торжественно перенесено в Тобольск и при огромном стечении народа погребено в пещере, где ранее почивали мощи святителя Иоанна (Максимовича), митрополита Тобольского и всея Сибири. «В дни заточения Царскую Семью поддерживал епископ Тобольский Гермоген, осознавший прошлую свою вину перед Государем. Примечательно, что, будучи утоплен большевиками, отпет он был на родине Распутина в Покровском, в храме, построенном иждивением Григория Ефимовича, с которым, как мы помним, в самый день его убиения чудесным образом примирился. Впоследствии тело умершего Владыки перевезли в Тобольск в Софийский Успенский собор, где оно простояло пять суток, не проявляя признаков тления. Священномученик был погребен в склепе, устроенном в Иоанно-Златоустовском приделе, на месте, где ранее почивали мощи святителя Иоанна Тобольского» (Фомин С. В. Последний Царский святой. СПб., 2003. С. 526). Определением Святейшего Синода Русской Православной Церкви от 31 марта 1999 г. Преосвященный Гермоген был канонизирован в лике новомучеников и исповедников Российских. Память — 16/29 июня и в день Собора новомучеников и исповедников Российских (в первое воскресенье после 25.01 / 7.02).

170

Имеется в виду Свято-Знаменский Абалакский мужской монастырь.

171

Хлынов Владимир Александрович (ок. 1876 — не ранее 1932), протоиерей, кандидат богословия, клирик Тобольской епархии. Родился в Екатеринбурге. В 1897 г. окончил Тобольскую духовную семинарию по I разряду, в 1901 г. — Казанскую духовную академию со степенью кандидата богословия и правом преподавания в семинарии. В 1901 г. назначен учителем греческого языка в Тобольское духовное училище. В 1902–1903 гг. преподавал арифметику в 3-м классе Тобольского епархиального женского училища. 14 сентября 1905 г. рукоположен во диакона, 18 сентября того же года — во священника, с назначением законоучителем Тюменского реального училища и настоятелем Александро-Невской домовой церкви училища. 23 февраля 1912 г. утвержден членом благочиннического совета градо-Тюменского благочиния на трехлетие 1912–1914 гг. В 1915 г. упоминается председателем Тюменского уездного отделения епархиального училищного совета. С 5 июля 1917 г. — настоятель Тобольского кафедрального собора. 16 июля того же года возведен в сан протоиерея. В июле 1917 г. вошел в состав Временного Совета Православно-церковного общества единения клира и мирян. Первый выборщик избирательного собрания, избравшего членов от Тобольской епархии на Всероссийский церковный Собор 1917–1918 гг. Епархиальным Съездом депутатов духовенства и мирян Тобольской епархии 1917 г. избран председателем епархиального Комитета Съездов духовенства и мирян. Был назначен на место уволенного священника о. Алексея (Васильева), который по требованию тобольского Совета рабочих депутатов был отстранен от церковной службы в губернаторском доме. Первый раз служил в соборном храме 1/14 января 1918 г. Из воспоминаний П. Жильяра: «Сегодня утром мы пошли в церковь, где служил в первый раз новый священник. Что же касается отца Василия (виновника происшествия, упомянутого в предыдущей главе), то он был сослан в Абалакский монастырь по распоряжению архиепископа Гермогена. […] Пятница, 18 января. В 3 часа дня пришли священник и певчие. Четыре монахини, приходившие петь ранее, были заменены певчими из хора одной из тобольских церквей. Сегодня водосвятие, и новый священник в первый раз совершает богослужение у нас на дому. Когда Алексей Николаевич в свою очередь подошел приложиться к кресту, который держал священник, последний склонился над ним и поцеловал его в лоб» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 144). О. Владимир остался служить в губернаторском доме до увоза Царской Семьи в Екатеринбург. Через о. Владимира Государь просил передать владыке Гермогену (Долганову) земной поклон и просьбу простить его за отстранение от кафедры. В ответ владыка передал земной поклон и в свою очередь просил прощения. В 1918 г. упоминается председателем Совета Тобольского Иоанно-Димитриевского епархиального братства, председателем Правления пенсионной кассы, членом Попечительства о бедных духовного звания. В мае 1919 г. вновь избран председателем Совета епархиального братства. Находился на Соловках в 1920-х гг. После освобождения вернулся в Тюмень, где служил в церкви пророка Божия Илии. Арестован в 1930 г. В 1932 г. проходил по групповому делу архиепископа Синеокова-Андреевского (Тюменская обл., 1932 г.). В протоколе дела назван сподвижником епископа священномученика Гермогена (Долганова). Осужден в 1932 г. как член контрреволюционной организации «Союз Спасения России» и приговорен к двум годам ссылки в Северный край. Дальнейшая судьба неизвестна. Реабилитирован прокуратурой Тюменской области 12 января 1990 г.

172

Аничков Дмитрий Иванович (1866—?), генерал-лейтенант, заведующий хозяйством гофмаршальской части Министерства Императорского двора и уделов. Окончил Николаевский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище и Академию Генштаба. Служил на командных и штабных должностях. Участник Русско-японской войны. Офицер лейб-гвардии Уланского Его Величества полка. С 1908 г. — в отставке. Позже по армейской кавалерии состоял в распоряжении Е. В. князя Сергея Георгиевича Романовского, герцога Лейхтенбергского. Генерал-майор, начальник школы прапорщиков в Петрограде. В 1917–1918 гг. — член организации В. М. Пуришкевича «Русский народный союз им. Михаила Архангела». В июне 1918 г. был послан во главе группы офицеров в Екатеринбург для спасения Царской Семьи. Был арестован. Позже в Добровольческой армии и ВСЮР. В эмиграции — в военном лагере на Галлиполийском полуострове (Турция). Интересно, что один из офицеров группы П. Н. Попов-Шабельский, встретившись в Мюнхене в июне 1921 г. со следователем Соколовым, рассказал: «В конце июня 1918 года в составе группы офицеров под начальством генерала Дмитрия Ивановича Аничкова я отправился в г. Екатеринбург для спасения Государя Императора и Его Семьи. Ехали мы пачками, и в Екатеринбург прибыл я один, а остальная группа почти вся была арестована в Перми» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1920 гг. М., 1998. С. 304). «Марков 2-й удостоверяет, что им была организована группа из 18 офицеров под начальством генерала X., которая с конца июня 1918-го года стала концентрироваться в районе Екатеринбурга, но „из-за недостатка денег, препон со стороны большевицких застав группа генерала X. только в июле месяце стала стягиваться к Уралу. Некоторые офицеры достигли Екатеринбурга 7 (20) июля. Но было уже поздно“» (Высший монархический совет. № 121 от 28 апреля 1924 г. С. 5).

173

Обыск на квартире баронессы С. К. Буксгевден был произведен отрядом латышей, которым командовал комиссар Родионов. Этот отряд прибыл в Тобольск задолго до отъезда Царской Семьи и чинил там свои безобразия. Баронесса С. К. Буксгевден писала: «Сразу после прибытия в Тобольск Яковлева тобольский городской совет обратил внимание на меня. Это вылилось в форму посещения на дому, впервые, как я поселилась в городе. В 3 часа утра меня разбудили громким стуком. Я вскочила с постели и, открыв дверь, оказалась перед лицами банды вооруженных солдат. Я читала плакаты, развешанные на улицах, в которых население предупреждалось спрашивать постановление на обыск, так как было много красногвардейцев, ходивших по поводу реквизиции вещей для собственной нужды без санкции совета. Я спросила человека, который казался начальником, не произошла ли ошибка и действительно ли у него был ордер на обыск моей комнаты. С иронической усмешкой он представил документ, в котором я прочитала, что посещение дома и обыск было предписано произвести в комнатах гражданки Буксгевден. […] Я впустила их в мою комнату, попросив разрешения накинуть халат, поскольку я была в ночной рубашке. „Незачем“, — сказали они и приказали мне стоять в стороне и дать им мои ключи. Поеживаясь, я села на стол в центре комнаты, и через несколько минут один из солдат пожалел меня и протянул мне халат и тапки, после того, как он их потряс, чтобы убедиться, что там не было ничего спрятанного. По этой же причине они заставили меня причесаться. […] Операция проходила в полном молчании. Солдаты, бывшие литовцами, работали весьма систематично и, как обычно в таких случаях, открывали каждую коробку и даже маленькие тюбики с лекарствами и просматривали каждый лист бумаги. То там, то здесь, когда они читали некоторые мои письма, тот или иной задавали мне вопросы, помечая мои ответы в записную книжку. Они работали в течение двух часов, только шепотом изредка общаясь между собой. Они были очень тщательными, исследуя каждый уголок, заглядывая в печь и вентилятор, просовывая свои перочинные ножи между досками, прощупывая каждую подушку и кресло. […] Время, казалось, текло бесконечно долго, пока главный солдат после короткой консультации со своими помощниками не повернулся ко мне и объявил, что так как никаких компрометирующих документов им обнаружено не было, то я свободна! Они ушли, и можно вообразить облегчение после их ухода, особенно когда я заметила, провожая их до двери, что не только коридор был полон вооруженных людей, но все выходы были заперты, а весь дом был окружен стражей. После того, как мы с мисс „Матер“ обсудили наших посетителей, я подумала, что было бы приятно освежиться. Хотя было еще 6 часов утра. […] Мисс „Матер“ принесла мне несколько кусков сахару и печенья, которые она тайно хранила, когда неожиданно мы услышали совершенно ужасный стук. Мы взглянули друг на друга — неужели наши посетители вернулись? Я открыла дверь, и в комнату вторглась новая банда красногвардейцев. Эта группа была более развязной, чем первая, и на каждом человеке было огромное количество всякого рода убийственного оружия. […] Хотя у этих официальных лиц не было никакого письменного подтверждения, мисс „Матер“ вступила в разговор, сказав, что, так как ей нечего было скрывать, они вполне могли удостовериться в правоте ее слов и проверить ее вещи. Несколько человек приступили к выполнению этого, а остальные уселись к столу, выпили наш бесценный кофе и в считаные минуты съели все, что у нас было на столе! Эта группа была не менее усердной, чем первая, но трудилась она с большим трудом, будучи неграмотной. Конечно, они не понимали ни слова по-английски. Они удовлетворились тем, что приказали мне перевести из первой „подозрительной иностранной книги“, на которую они напали. Этой книгой оказался „Сборник общих молитв“, и я с большим удовольствием сделала перевод о крещении младенцев, о чем шла речь на открытой ими странице. Они сказали, что этого достаточно» (Буксгевден С. К. Минувшее. М., 2012. Т. I. С. 423–426).

174

Примечание от руки в экземпляре генерала Дитерихса: «30 марта» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 601).

175

Вариант написания фамилии Шнейдер.

176

При гоф-лектрисе Шнейдер находились горничные Екатерина Живая и Мария (фамилия неизвестна).

177

Имеется в виду старушка Викторина Владимировна Николаева, состоявшая воспитательницей при графине Анастасии Васильевне Гендриковой. Она приехала вместе с дочерью доктора Боткина Татьяной в Тобольск 14 сентября [27 н. с.] 1917 г.

178

Пьер Жильяр оставил такую запись в своем дневнике: «Вторник, 19 марта. [1918] После завтрака говорили относительно Брест-Литовского договора, который был только что подписан. Император высказывался по этому вопросу с большой грустью: „Это такой позор для России, и это равносильно самоубийству. Я никогда не думал, что император Вильгельм и германское правительство могут опуститься до такой степени, чтобы пожимать руку этим негодяям, которые предали свою страну. Однако я уверен, что это не принесет им благополучия, это не спасет их от гибели“. Немного спустя князь Долгоруков сказал, что в газетах приводится условие, согласно которому немцы требуют передать им царское семейство живым и невредимым. Император на это воскликнул: „Если это не проделка, чтобы меня дискредитировать, то это оскорбление для меня!“ Императрица вполголоса сказала: „После того, что немцы причинили Императору, я предпочитаю скорее умереть в России, чем быть спасенною ими“» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 148).

179

Дуцман Владимир Алексеевич (1895–1971), латыш, член РСДРП с 1913 г., комиссар, член Тобольского совета народных депутатов. «В фондах Тобольского музея хранится его автобиография, где он пишет: „Я был назначен от Запсибсовета комиссаром по охране б. Царя и прибыл в Тобольск 26 февраля [1918], а вскоре вслед за мной туда прибыл из Омска отряд красногвардейцев под командой Демьянова“. Вместе с ним начинается большевистская страница тобольского заточения Царской Семьи, главным содержанием которой стала подготовка к ее убийству» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 230).

180

Заславский Семен Савельевич (1890–1953), в 1904 г. вступил в РСДРП. Большевик, участвовал в революционно-подрывной работе партии. Трижды подвергался тюремному заключению и ссылке в Сибирь и отбывал срок в царских тюрьмах. После февральской революции — на Урале. Участник II съезда Советов и штурма Зимнего дворца. По поручению Уральского областного исполкома в начале апреля 1918 г. с группой товарищей был направлен в Тобольск для установления там советской власти и взятия под контроль охраны Царской Семьи. Вскоре избран членом исполкома местного совдепа. Когда отряд красногвардейцев численностью в 150 человек под командой Хохрякова и Заславского прибыл в Тобольск, который в тот момент находился во власти комиссара из Омска Демьянова, между последним и Заславским произошли крупные недоразумения. Начались переговоры по прямому проводу Демьянова с Омском и Заславского с Екатеринбургом по вопросу о судьбе царственных узников. Причина этого заключалась в том, что одной из целей прибытия отряда была организация убийства Царской Семьи. Заславский требовал перевести узников в тюрьму, и только нежелание солдат охраны нести службу в условиях тюрьмы позволило отклонить это предложение. «Подготовка убийства Царя уральскими боевиками, руководимыми из Москвы, осуществляется в несколько этапов. Ключевую роль в ней играли боевики 1905–1907 годов. Боевики были „вооружены“ предписанием Уральского облисполкома: не допустить побега или освобождения Николая II и, если понадобится, — расстрелять его на месте. Это положение легло в основу их дальнейших действий. В связи с этим особо ценно признание председателя Уральского облисполкома А. Белобородова: „…мы считали, что, пожалуй, нет даже надобности доставлять Николая в Екатеринбург, что, если предоставятся благоприятные условия… он должен быть расстрелян…“» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 230–231). Только охрана под командой полковника Кобылинского, состоящая в основном из георгиевских кавалеров, и максимально предупредительные меры чрезвычайного комиссара ВЦИК и Совнаркома В. В. Яковлева (Мячина) позволили сорвать зловещий план. Позже участвовал в боях с чехословаками и на Дальнем Востоке в рядах народно-революционной армии. По состоянию здоровья в 1924 г. был вынужден оставить военную службу и перешел на хозяйственную работу. Уволен на пенсию в 1948 г. Умер в Москве.

181

Яковлев Василий Васильевич («Антон», Стоянович; настоящие фамилия, имя, отчество — Мячин Константин Алексеевич; 1886–1938), профессиональный революционер, уральский боевик-террорист. В 1908 г. ездил в Швейцарию. В 1909 г., после очередного грабежа, скрывается на Капри (Италия) у Горького. С февральской революцией вернулся в Россию. Участвовал в октябрьском перевороте. Один из организаторов Всероссийского ЧК. В начале 1918 г. — один из руководителей акции по разгону Учредительного собрания. По личному поручению Я. М. Свердлова прибыл в Тобольск 22 апреля 1918 г. в качестве чрезвычайного комиссара с отрядом охраны. При себе имел мандат за подписями председателя Совнаркома Ленина и Свердлова с предписанием вывезти Царскую Семью из этого города на Урал (а также личное письмо Свердлова для Уральского облисполкома о его миссии). 26 апреля увез Их Величества и Великую Княжну Марию Николаевну по направлению к Тюмени. Встретив противодействие некоторых красногвардейских отрядов, предпринял попытку в обход Уралсовета доставить узников в европейскую часть России, но был задержан в Омске. Ввиду его обвинения Уральским облисполкомом в контрреволюционной попытке увезти Николая II без санкции Екатеринбурга комиссар отказался от дальнейшей эвакуации царских детей из Тобольска на Урал и уехал в Уфу, а затем для доклада Я. М. Свердлову в Москву. Завершение перевозки семьи Романовых в Екатеринбург было поручено матросу П. Д. Хохрякову. По указанию Я. М. Свердлова поезд с Царской Семьей был возвращен в Екатеринбург, где 30 апреля царственные узники были сданы в руки местного совдепа. В Москве назначается командиром Урало-Оренбургского фронта, а затем командируется в Уфу на формирование 2-й армии. Здесь переходит на сторону Комитета Учредительного собрания (КомУча). С приходом к власти адмирала А. В. Колчака подвергается аресту. Направлен в Омск, передан чешской контрразведке. Однако благополучно скрывается в Харбине под новой фамилией Стоянович. Там вновь принимает участие в революционных выступлениях. В марте 1928 г. обращается с «покаянным письмом» к Сталину. Ему позволяют вернуться на Родину. По возвращении в Москву его арестовывают, производится следствие и выносится приговор — расстрел, который был заменен десятилетним заключением. За примерный труд (с 1929 г.) на Соловках и Беломоро-Балтийском канале в августе 1933 г. досрочно освобождается со снятием судимости и восстановлением в гражданских правах. Зачислен снова в органы НКВД, где занимает руководящие должности по линии тюрем и лагерей. Сначала он становится начальником Осиновской группы 2-го отделения Сиблага ОГПУ, с 1936 г. получает назначение в Томск на должность начальника Томского распредпункта НКВД, а затем начальника Анжерской КМР. В 1938 г. расстрелян. Автор воспоминаний: Яковлев В. (Мячин К.). Последний рейс Романовых // Урал. 1988. № 8.

182

Авдеев Александр Дмитриевич (1887–1947), по профессии слесарь, работал на екатеринбургской фабрике братьев Злоказовых. В 1912 г. примкнул к большевикам и стал участником их подрывной деятельности. Несколько раз арестовывался и сидел в Крестах. После октябрьского переворота лично отвез хозяина фабрики в тюрьму и занял его место. Возможность безнаказанного присвоения чужого имущества и доступ к неограниченной власти были главными причинами, приведшими его к большевикам. С 1917 г. — член Уральского областного совета. Участвовал в перевозе первой группы Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, первый комендант Ипатьевского дома. Отличался грубостью и невежеством. Следователь Соколов писал о нем: «Авдеев — самый яркий представитель отбросов рабочей среды: типичный митинговый крикун, крайне бестолковый, глубоко невежественный, пьяница и вор» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 158). Камердинер Николая II Т. И. Чемодуров вспоминал: «Александр Дмитриевич Авдеев, человек лет 35–40, блондин с маленькими усами и бритой бородой; одет был в рубаху защитного цвета, шаровары, высокие сапоги и носил при себе казацкую шашку; почти постоянно он был пьян или навеселе; не могу сказать, чтобы он лично оскорблял или стеснял Государя и членов его Семьи, но в то же время и не шел навстречу, в смысле удовлетворения тех или иных нужд домашнего обихода» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 62). Подобранная им охрана из рабочих Злоказовской фабрики начала разворовывать имущество Августейших узников. Руководство области признало его непригодным в исполнении своих обязанностей, особенно в связи с намечавшимся тайным уничтожением Царской Семьи, после чего 4 июля 1918 г. он был смещен с должности и отправлен на фронт. Участник Гражданской войны. Позже комиссар 10-й стрелковой дивизии, действовавшей на Урале, в Поволжье и на Северо-Западе. В 1920 г. был вызван в Москву и направлен в Киргизскую АССР военным комиссаром. Позже нарком труда, председатель республиканской контрольной комиссии РКП (б), член президиума ЦИК Казахстана. В связи с туберкулезом отошел от дел, получил персональную пенсию. Автор воспоминаний: Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге. Из воспоминаний коменданта. Красная новь. 1928. № 5; С секретным поручением в Тобольск. Пролетарская революция. 1930. № 9.

183

Галкин Сергей Терентьевич (1890 — после 1961), родился в д. Галкино Вятской губернии. Вступил в партию большевиков в марте 1917 г. С 1918 г. — комиссар почт и телеграфов Уфимской губернии. Был назначен телеграфистом и секретарем комиссара Яковлева, и вся связь с Москвой и Екатеринбургом осуществлялась через него. В апреле 1918 г. был включен в отряд Яковлева, обеспечивавший перевозку Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург. Позже политкомиссар 2-й армии, председатель Уфимской губчека, председатель губпрофсовета. После ухода с работы получил персональную пенсию. Автор воспоминаний: Как перевозили Николая II из Тобольска в Екатеринбург. Март 1957. С. 1—10. Рукопись остается не опубликованной до сих пор и находится в личном архиве М. К. Касвинова — автора книги «Двадцать три ступени вниз».

184

Матвеев Петр Матвеевич, во время февральской революции — подпрапорщик 2-го гвардейского стрелкового полка. Выбран членом гарнизонного комитета в Царском Селе. В числе других был включен фельдфебелем роты в Отряд особого назначения полковника Е. С. Кобылинского по охране Царской Семьи и перевозу ее в Тобольск. Поддерживал большевиков. Заместитель председателя, затем председатель отрядного комитета. Советской властью произведен в прапорщики. В начале 1918 г. ездил в Петроград и Москву для решения вопросов о Романовых. Участвовал в сопровождении Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург с комиссаром Яковлевым. Служил затем в Красной армии. Автор воспоминаний: Царское Село — Тобольск — Екатеринбург. Записки и воспоминания о Тобольском заключении Царской Семьи // Уральский рабочий. 16 сентября, 1990 (ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149).

185

Свердлов Яков Михайлович (настоящие фамилия, имя, отчество — Розенфельд Янкель Мовшевич; 1885–1919), член РСДРП с 1901 г. Один из главных организаторов убийства Царской Семьи в Екатеринбурге и уничтожения Великих Князей в Алапаевске. Согласуя действия с Лениным, руководил «делом Романовых», их перевозкой из Тобольска в Екатеринбург и последующим физическим уничтожением семьи.

186

Аванесов Варлаам Александрович (1884–1930), член РСДРП с 1903 г., меньшевик. В 1917–1919 гг. — член Президиума и секретарь ВЦИК. С 1918 г. являлся комиссаром по делам Армении при Наркомнаце. С марта 1919 г. — член Президиума ВЦИК при ВЧК, а с августа 1919 г. по 1924 г. работал в Особом отделе ВЧК. В 1924–1925 гг. — заместитель наркома внешней торговли. С 1925 г. — член Президиума ВСНХ.

187

Из письма Анастасии Николаевны от 4/17 апреля 1918 г.: «У брата есть маленькая лодочка, в которой мы, так сказать, катаемся (это большое воображение!), воды все-таки недостаточно и мы отталкиваемся от дорожек палками, […] ну маленькое развлечение!» (Алферьев Е. Е. Письма Святых Царственных Мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 302; Из письма Государыни от 6/19 апреля 1918 г.: «„Sunbeam“ уже неделю болен в постели. Когда тебе писала, был здоров. От кашля, если что-нибудь тяжелое поднял, внутри кровоизлияние, страшно страдал» (там же: С. 305–306).

188

«Кризис был вызван падением Алексея Николаевича в Беловеже: желая сойти с маленькой лодки, он толкнул корму с левой стороны против обшивки, и напряжение послужило причиною внутреннего кровоизлияния, довольно обильного. Ребенок был на пути к выздоровлению, но из-за недостаточного благоразумия в Спале неожиданно ухудшилось состояние его здоровья. Кровеносная опухоль образовалась в складке в паху и должна была повлечь за собою тяжелое заражение. […] Результатом болезни в Спале была временная атрофия нервов левой ноги, которая отчасти потеряла свою чувствительность и оставалась согнутой, так что ребенок не мог ее вытянуть» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 12–13). «Пятница, 12 апреля Алексей Николаевич слег в постель, так как со вчерашнего дня чувствует сильную боль в паху, появившуюся в результате сделанного им усилия» (там же, с. 149). В этот день Цесаревич серьезно заболел. У него случился сильный приступ гемофилии. Он сильно страдал и, несмотря на некоторое временное улучшение, ему не удалось выздороветь полностью до самой мученической кончины.

189

В воспоминаниях и дневниках Гиббса этой фразы обнаружить не удалось; источник неизвестен.

190

Седнев Иван Дмитриевич (1886–1918), родом из г. Углича. Крестьянин Ярославской губернии, бывший матрос императорской яхты «Штандарт», лакей при Великих Княжнах. Помогал Деревенько в присмотре за наследником. Добровольно уехал с Царской Семьей в Тобольск, находился при них в Тобольске и Екатеринбурге. «Высокого роста, лет 30, волосы на голове были черные, косым рядом, усы и борода бритые… ходил в пиджаке, в крахмальном белье с галстуком, брюках и ботинках» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 274). В Тобольске вместе с дядькой Цесаревича К. Г. Нагорным протестовал против расхищения охраной ценностей Августейших узников. По прибытии в Екатеринбург 14/27 (по другим данным, 15/28) мая 1918 г. был арестован и переведен в тюрьму. Вместе с Нагорным написал заявление с просьбой об освобождении. В ответ оба сразу были выведены за город и расстреляны за «предательство дела мировой революции». Позже камердинер государя Т. И. Чемодуров опознал найденные возле железнодорожной насыпи тела. У него остались жена, трое детей, престарелая мать и сестра. 1 ноября 1981 г. канонизирован Русской Православной Церковью Заграницей как святой мученик Иоанн.

191

Более подробно об этом см.: Яковлев В. (Мячин К.) Последний рейс Романовых. Урал. 1988, № 8.

192

Здесь, видимо, автор воспоминаний невольно ошибся. Николай Александрович, Александра Федоровна, Мария и сопровождающие их лица были привезены в Екатеринбург 17 апреля (30 апреля по н. с.). — Прим. ред.

193

Голощекин Филипп Исаевич (настоящие имя и отчество — Шая Исаакович; 1876–1941), революционер. Родился в г. Невель Витебской губернии в семье подрядчика. Окончил четыре класса, затем зубоврачебную школу, получил профессию зубного техника. В 1903 г. вступил в партию большевиков. Участвовал в террористических акциях. В 1909 г. эмигрировал в Париж, познакомился с В. И. Лениным. По возвращении в Россию в декабре 1909 г. арестован и сослан в Нарымский край, откуда в следующем году совершает побег. Вел подрывную работу на Урале — в Екатеринбурге и Перми. В 1912 г. был избран членом ЦК РСДРП. После очередного ареста сослан в Тобольскую губернию, откуда совершил побег. На Урале в марте 1913 г. был снова арестован и выслан в Туруханский край, где вместе с Я. М. Свердловым и другими большевиками пробыл до февральской революции. Чрезвычайно сблизился со Свердловым и был с ним на «ты». Приезжая в Москву, жил на кремлевской квартире Свердлова. После победы февральской революции из Нарыма приезжает в Петроград и до мая 1917 г. работает в ЦК. В конце мая выезжает на Урал как представитель ЦК партии. Избирается членом и секретарем Пермского комитета РСДРП (б), затем членпом и секретарем областного комитета. Участвует в работе VI съезда РСДРП (б). Был членом Пермского, затем Екатеринбургского Советов, членом исполкома Уральского областного Совета. Участвовал в организации Красной гвардии, на протяжении ряда месяцев стоял во главе ее областного руководства. По приезде в ноябре 1917 г. в Екатеринбург вместе с другими добивается ликвидации созданного здесь из представителей ряда социалистических партий и беспартийных Объединенного революционного комитета народной власти. В марте 1918 г. встречался с Лениным. Речь в основном шла о Царской Семье, находившейся в тобольской ссылке. Уральские большевики хотели завладеть Романовыми, убить их или перевезти в Екатеринбург. Дело осложнялось тем, что Тобольск и его власть были в административном ведении Омска, западносибирского руководства. После встречи с Лениным и Свердловым и возвращения в Екатеринбург ему как члену президиума облисполкома было поручено руководство всей партийной работой на Урале. Он, комиссар юстиции, непосредственно контролирует сформированный им облчека. С февраля 1918 г. — военный комиссар Уральского облвоенкомата, с мая — военный комиссар Уральского военного округа. Наряду с П. Л. Войковым и Б. В. Дидковским член «тройки» по делам Царской Семьи. К ним активно подключается А. Г. Белобородов. Они добиваются перевода Царской Семьи на Урал и заключения их под стражу в доме Ипатьева. В мае 1918 г. выезжал в Москву по вопросу о Царской Семье. В июле 1918 г. через Голощекина, вновь побывавшего в Москве, реализуется приказ Ленина и Свердлова о расстреле Романовых. До конца 1918 г. являлся главным политическим комиссаром 3-й армии Восточного фронта. Весной и летом 1919 г. — член РВС Туркестанской армии. С октября 1919 г. по май 1920 г. — член Комиссии ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана. С августа 1920 г. — уполномоченный ВЦИК и СНК по продовольствию в Костромской губернии. На протяжении нескольких месяцев 1921–1922 гг. — секретарь Уральского бюро ЦК РКП (б), затем председатель Самарского губисполкома и Самарского губкома РКП (б). С октября 1924 г. по лето 1933 г. — секретарь ЦК партии Казахстана. Многие годы был членом коллегии ЧК, ГПУ, НКВД. Летом 1933 г. из Казахстана отозван, некоторое время работал в Наркомате Рабоче-Крестьянской инспекции, а осенью был назначен главным арбитром при СНК СССР. В середине октября 1939 г. по указанию Л. П. Берии арестован, осенью 1941 г. вместе с группой особо важных заключенных, числящихся за внутренней тюрьмой НКВД, вывезен в Куйбышевскую область, где 28 октября 1941 г. расстрелян близ п. Барбыш.

194

Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938), родился в п. Александровский завод Пермской губернии. Сын рабочего. Окончил церковно-приходскую школу. Рабочий Надеждинского завода. Член РСДРП (б) с 1907 г. С шестнадцати лет участвовал в революционной работе и после ареста в 1908 г. четыре года провел в Пермской губернской тюрьме. Освободившись, продолжил революционно-боевую деятельность. Снова был арестован и отбывал ссылку в Белебее и Тюмени в 1914–1916 гг. С апреля 1917 г. — член Уральского областного Комитета. По рекомендации Свердлова был направлен в Екатеринбург, где в марте 1918 г. был выбран председателем исполкома Уральского облсовета. Включился в подготовку перевозки и уничтожения Царской Семьи. Участвовал в переговорах по этому поводу с центром. После сдачи Екатеринбурга в июле 1918 г. эвакуировался в Пермь, а затем в Вятку, где возглавил военно-революционный комитет. В 1919 г. — председатель Вятского ревкома, уполномоченный Совета рабочей и крестьянской обороны в подавлении Вёшинского восстания донских казаков. В 1920–1921 гг. — член ЦК РКП (б), на военно-политической работе в Реввоенсовете республики и на юге страны. В 1921–1927 гг. — заместитель наркома, с 1923 г. — нарком НКВД. С этой должности был снят и исключен из партии вместе с Сафаровым и Сосновским в связи с принадлежностью к троцкистской оппозиции. В 1929 г. написал «покаянное письмо», в котором признал свои ошибки. В 1930 г. восстановлен в партии и направлен в Ростов-на-Дону в качестве уполномоченного Комитета заготовок при СНК РСФСР по Азово-Черноморскому краю. Но в августе 1936 г. вновь арестован за связь с троцкистами. В мае 1937 г. направил заявление на имя И. В. Сталина, в котором сдал всех хорошо знакомых ему лиц, разделявших взгляды троцкистов. Содержался в Лубянской тюрьме. 10 февраля 1938 г. расстрелян на полигоне «Коммунарка» по приговору выездной сессии ВКВС. В 1958 г. реабилитирован, в 1962 г. восстановлен в партии.

195

Дом, в котором находились Августейшие узники в Екатеринбурге, принадлежал Николаю Николаевичу Ипатьеву. «Дом Ипатьева имел неполных два этажа; его левый фас, выходящий в Вознесенский переулок, задний фас, обращенный к садику, и часть правого фаса, выходившего на передний двор, были расположены по нисходившему склону возвышенности, почему нижний этаж дома начинался от левого угла домика низким полукруглым оконцем и, постепенно увеличиваясь по высоте, огибал левый фас дома, задний и часть правого фаса. Поэтому передний фас имел один этаж с большими окнами, высоко отстоящими от земли. Под ним отдушины-окна подвала. Парадное крыльцо дома, выходившее на Вознесенскую площадь, имело лишь три-пять наружных ступенек и ступенек восемь уже за входной дверью внутри вестибюля и приводило прямо во второй этаж дома, где была помещена Царская Семья. Парадное крыльцо нижнего этажа выходило в Вознесенский переулок из сеней, в которые открывалась справа дверь комнаты, где произошел расстрел. В правом фасе дома на передний двор выходили две рядом расположенные двери черных ходов из верхнего и нижнего этажей. […] К заднему фасу дома для верхнего этажа примыкала небольшая терраса-балкон на деревянных столбах; с нее лесенка спускалась в садик — место прогулок заключенных. За передним двором располагался задний двор с каретником, сараями и службами, а с левой стороны забором он отделялся от садика. От стены дома, отгораживая садик, по Вознесенскому переулку и позади садика шел высокий, 2-саженный дощатый забор. В общем, все владение Ипатьева представляло собой маленькую усадьбу, очень маленькую, в центре густонаселенного окраинного квартала города Екатеринбурга» (Марков С. В. Покинутая Царская Семья. М., 2001. С. 616–617). «Сам дом, по свидетельствам последнего его владельца, был построен в 1870-х гг. До Н. Н. Ипатьева у него было еще два владельца. Первый из них — статский советник Иван Иванович Редикорцев. В справочнике, изданном в Екатеринбурге в 1889 г., он значится владельцем усадьбы („каменный двухэтажный дом, службы и баня“) по адресу: „Вознесенский проспект, 49—9“. Следующим владельцем был купец И. Г. Шаравьев. […] Сам дом был необычен даже для состоятельного Екатеринбурга. По свидетельству очевидцев, он „был в полном порядке, с ванной, горячей водой и электрическим освещением“. Николай Николаевич, по словам Р. Вильтона, был крупным коммерсантом; за дом он выложил 6000 рублей. …На месте Ипатьевского дома стояла когда-то „деревянная Вознесенская церковь, которую разобрали, когда на вершине горки поставили каменный собор. Но на месте алтаря старой церкви, чтобы не попиралась святыня, по существовавшему благочестивому обычаю была возведена деревянная часовня“. Действительно, вплоть до 1919 г. на многих снимках Ипатьевского дома, сделанных со стороны Вознесенского проспекта, перед ним хорошо видна небольшая часовня („часовня Спасителя“). Следует подчеркнуть, что комната, в которой совершилось убиение Святых Царственных Мучеников и верных Их слуг, находилась как раз напротив „часовни Спасителя“, устроенной на месте алтаря храма Божия» (Там же. С. 619–620). «…По всей видимости, в 1908 или 1909 году дом у Шаравьева снимала или купила родственница Ипатьева или его жены, Евгения Федоровна Поппель, а Ипатьев до 1918 года мог в нем только иногда проживать… в сознании горожан особняк на Вознесенском проспекте не был Ипатьевским домом: его называли домом Поппель, или, реже, домом Шаравьева. Между тем, когда Царская Семья была доставлена в Екатеринбург, ей с самого начала объявили, что ее привезли в дом Ипатьева!.. Таким образом, можно с полной уверенностью говорить о том, что особняк на Вознесенском проспекте стал домом Ипатьева исключительно перед самым приездом Царской Семьи в Екатеринбург, что дом этот никогда не был в полном смысле домом Ипатьева, что он использовался им в основном с коммерческой целью… Особняк на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка был выбран революционерами для заключения и убийства Царской Семьи неслучайно… Дому сознательно было присвоено название Ипатьевского, и он сразу был объявлен Домом Особого Назначения (ДОН). Само название — дом Ипатьева — было искусственно создано и внедрено в сознание целых поколений. Тем самым изначально извещалось о предстоящем убийстве Царской Семьи и о том, что это убийство будет носить характер мести Царскому Дому Романовых» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 612, 614, 616). «Дом был куплен Ипатьевым лишь в начале 1918 г. у М. Г. Шаравьева. Сам он поселился на верхнем этаже, а в нижнем располагалась контора местного агентства по черным металлам. […] 27 апреля 1918 г. к Ипатьеву пришел комиссар Желинский и предложил ему очистить дом к 29 апреля. 24 июля, незадолго до эвакуации города красными, было решено вернуть дом хозяину, но Ипатьева в городе не оказалось, и ключи были переданы его родственнице. Дом оставался пустым до прихода белых. Предоставленный было в распоряжение следствия владельцем, занявшим его лишь частично, дом Ипатьева был занят в начале октября ген. Гайдой под свой штаб и личную квартиру. Хотя позже сам Гайда из дома выселился, различные военные учреждения в нем остались и еще в начале 1919 г. над ним развевался бело-зеленый сибирский флаг. Обитатели дома относились беспечно к занимаемым помещениям, громили комнаты, обрывали обои и пр. Лишь в марте дом был окончательно очищен от штабов и арендован Омским правительством у Ипатьева. Намечалось его приобрести в казну» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 567). Летом 1919 г. городом снова овладела Красная армия, которая расположила в нем свой штаб. Затем в 1922 г. дом занимал Ермаков Андрей Георгиевич, командир 6-го полка дорожно-транспортного отдела ГПУ Пермской железной дороги. В 1927 г. в здании был открыт Уральский музей Революции. В экскурсию по музею входило посещение подвала, где было совершено убийство Царской Семьи. Музей расформировали в 1932 г. В последующие годы в этом доме находились Антирелигиозный музей, Совет безбожников, ректорат Урало-Сибирского коммунистического университета, общежитие для эвакуированных, отделение Института культуры, областной партархив. Во время Второй мировой войны в доме хранились экспонаты коллекции Эрмитажа, которые были эвакуированы из Ленинграда. С 1946 по 1971 г. здание занимали различные советские конторы: областной партийный архив, учебный центр, областное управление культуры, управление «Союзпечать». В 1974 г. дому был присвоен статус историко-революционного памятника всероссийского значения. «В 1960-х гг. в Свердловск началось своеобразное паломничество из близких и дальних мест, посмотреть на „царские места“. В немалом количестве стали приезжать и столичные молодые интеллигенты в поисках исторических корней России. Осенью 1977 г., в ночное время, дом был снесен по приказанию властей» (Там же. С. 567).

196

На допросе у следователя Соколова шофер первого автомобиля, на котором перевозили Царскую Семью со станции в дом Ипатьева, сообщил следующее: «Когда мы прибыли на станцию Екатеринбург I, здесь от народа я услышал, что в Екатеринбург привезли Царя. Голощекин сбегал на станцию и велел нам ехать на Екатеринбург II. Все мы опять поехали в автомобилях на Екатеринбург II. Там мы подъехали на машинах к одному месту, где стоял вагон 1 класса, окруженный солдатами. Оттуда вышел Государь Император, Государыня Императрица и одна из дочерей их. Я хорошо помню, что Государь был одет в шинель солдатского сукна, то есть цвета солдатского сукна, как носили в войну офицеры. Я хорошо помню, что погон на ней не было. Помнится также мне, что пуговицы на его шинели были защитные. Фуражка его была офицерского фасона из защитного сукна, с козырьком также защитного цвета и таким же ремешком, но сукном ни козырек, ни ремешок обшиты не были. Государыня была в черном пальто, пуговиц на нем я не заметил. Княжна также была в каком-то темном пальто. Их посадили в мой автомобиль. Еще в мой автомобиль сел какой-то, должно быть, прибывший с ними комиссар. […] Опять мы поехали к тому самому дому, обнесенному забором, про который я уже говорил. Командовал здесь всем делом Голощекин. Когда мы подъехали к дому, Голощекин сказал Государю: „Гражданин Романов, можете войти“. Государь прошел в дом. Таким же порядком Голощекин пропустил в дом Государыню и княжну и сколько-то человек прислуги, среди которых, как мне помнится, была одна женщина. В числе прибывших был один генерал [ген. — майор, князь Василий Александрович Долгоруков]. Голощекин спросил его имя, и, когда тот себя назвал, он объявил ему, что он будет отправлен в тюрьму» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 493–494).

197

Из дневника Николая II: «17 апреля. Вторник. […] Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков. А осмотр потом был подобный таможенному, такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Аликс. Это меня взорвало, и я резко высказал свое мнение комиссару» (Дневники Императора Николая II. М., 1990. С. 675). А вот как об этом рассказывает камердинер Государя Т. И. Чемодуров: «Как только Государь, Государыня и Мария Николаевна прибыли в дом, их тотчас же подвергли тщательному грубому обыску, обыск производил некий Б. В. Дидковский и Авдеев — комендант дома, послужившего местом заключения. Один из производивших обыск выхватил ридикюль из рук Государыни и вызвал замечание Государя: „До сих пор я имел дело с честными и порядочными людьми“. На это замечание Дидковский ответил: „Прошу не забывать, что Вы находитесь под следствием и арестом“» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 161–162).

198

Пьер Жильяр в своей книге «Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г.» дает такой комментарий: «Совастика — индийский религиозный символ, состоящий из равностороннего креста, линии которого загнуты влево; если они загнуты вправо, по направлению движения солнца, знак называется: свастика». В своих показаниях следователю Соколову Жильяр упоминает следующее: «Я был с [следователем] Сергеевым и мистером Гиббсом в доме Ипатьева. Я видел комнату, где были следы пуль в стене и на полу. Стена и пол были уже выбелены. В доме я нашел „два египетских знака“, которые Ее Величество имела обыкновение ставить часто на Своих вещах, как знак благополучия: порт-бонер. Она их делала вот так… Один из таких знаков я нашел в спальне Ее Величества на обоях около кровати, другой был на косяке у окна какой-то комнаты, где был египетский знак и дата, написанные карандашом: „17/30 апреля“, день приезда Их Величеств в Екатеринбург» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 235). А вот как он описывает этот эпизод в своих воспоминаниях: «Через день после моего прибытия в Екатеринбург я первый раз попал в дом Ипатьева. Я обошел все комнаты верхнего этажа, бывшие местом заключения Царской Семьи. […] Затем я заметил на стене у окна в комнате, где помещались Их Величества, любимый знак Императрицы — sauvastika, который она повсюду ставила для счастья. Она нарисовала этот знак карандашом и пометила внизу: 17/30 апреля — день их заключения в дом Ипатьева. Тот же самый знак, но без даты, был нарисован также на обоях на стене, на высоте кровати, на которой спал Алексей Николаевич» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи / Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 158–159). «Следует подчеркнуть, что именно Н. А. Соколов первым из следователей обратил внимание на „знак“. Во французском издании своей книги он, в частности, пишет: „В протоколе Наметкина речь не идет о знаке, нарисованном на оконном проеме, обращенном в сторону Вознесенского проспекта, на восток. Было трудно его обнаружить, учитывая то, что рисунок был сделан тонкими линиями (lа finesse du dessin). Первым его заметил Жильяр во время посещения дома со следователем Сергеевым. Он сохранился вплоть до того времени, когда я занялся этим делом. Я запечатлел его на фотографии № 21. (Для консервации этого знака я его покрыл стеклом и запечатал своей печатью. Именно таким этот знак представлен на фотографии в книге Жильяра.)“» (Фомин С. В. Скорбный Ангел. М., 2005. С. 728–729). «Один из первых таких „знаков“ был поставлен Императрицей вслед за подписью „А“ на маркированной Ей Рождественской открытке, отправленной 5 декабря 1917 г. из Тобольска подруге Ю. А. Ден» (Там же. С. 716). «Что же касается пристрастия Ее Величества к свастике, — писала ближайшая подруга Государыни Ю. А. Ден, — то в глазах Ее Величества она представляла собой не амулет, а некий символ. По Ее словам, древние считали свастику источником движения, эмблемой божественного начала» (Ден Ю. Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Федоровны. СПб., 1999. С. 56).

199

Акт передачи Царской Семьи комиссаром Яковлевым в руки уральских большевиков был закреплен документом, содержание которого позже было многократно опубликовано.

200

Дидковский Борис Владимирович (1883–1937), революционер, геолог, педагог, ректор Уральского государственного университета. Родился в Житомире в семье офицера. Учился в Киевском кадетском корпусе, в 1900–1904 г. был студентом Электротехнического института и вольнослушателем физико-математического факультета Петербургского университета. В 1913 г. закончил Женевский университет в качестве бакалавра математических и геологических наук. В 1913–1917 гг., вернувшись в Россию, занимался геологическими исследованиями Северного Урала, получив место главного геолога Николае-Павдинского горного округа. Провел топографическую и геологическую съемку округа, поиск и разведку месторождений платины, золота, угля, железа и т. д. До 1907 г. был вместе с социал-демократами, но в 1907 г. ушел к анархистам. В марте 1917 г. вступил в РСДРП (б), был председателем продовольственной управы в Верхотурье, руководил вооруженными отрядами, участвовал в Петроградском съезде депутатов, где готовил правительственное постановление о национализации уральской промышленности. Вернувшись, с октября 1918 г. руководил обороной Кытлымо-Павдинского района. В 1920–1923 гг. служил управляющим районного рудного управления Екатеринбурга, с августа 1920 г. — председатель Горного совета ВСНХ на Урале, был в составе организационного комитета Уральского государственного университета, преподаватель высшей математики и проректор по административно-хозяйственной части Уральского университета, в 1921–1924 гг. — ректор Уральского государственного университета. В 1930–1936 гг. — управляющий Уральского геологического треста, директор Уральского геолого-разведочного НИИ. 30 января 1937 г. арестован. Расстрелян 13 августа 1937 г. как «активный участник антисоветской террористической организации правых на Урале». В 1956 г. реабилитирован.

201

Демьянов Авраамий Федорович (1893–1952), в партии большевиков с 1917 г. Участник революционного движения в городах Западной Сибири. Начальник отряда Красной гвардии Омска. В связи со слухами о подготовке побега Царской Семьи был направлен в Тобольск для взятия ее под охрану в свои руки. Это была попытка западносибирских большевиков завладеть Царской Семьей. 26 марта 1918 г. с отрядом красногвардейцев в 100 человек прибыл в Тобольск. Как комиссар Западносибирского совета он имел обширные полномочия в Тобольском уезде, однако миссию выполнить не смог, так как с помощью центра положением в городе овладели уральские большевики.

202

Нигде не сообщается подлинная фамилия командира этого отряда — Шидтеня. (В материалах Н. А. Соколова он фигурирует как Шиндер.) «На самом же деле подобный отряд действительно существовал, но посылался из Екатеринбурга в Тобольск значительно ранее — 10 апреля 1918 года, и даже не под командой Родионова (который прибыл в Тобольск немногим позднее), а под командой упоминаемого выше Шидтеня. Подтверждением же сему является документ, находящийся в личном деле одного из фигурантов Предварительного Следствия С. С. Заславского: „Областной Исполнительный комитет Совета рабочих, крестьянских, солдатских депутатов Урала / 10 апреля 1918 года / УДОСТОВЕРЕНИЕ / тт. Хохрякову, Заславскому, Авдееву. Тобольск. В Ваше распоряжение поступает наш отряд около 80 человек, под командой тов. Шидтень. / № 1899/1 / Замест. Пред. Обл. Совета / Дидковский“» (Жук Ю. А. Гибель Романовых. М., 2009. С. 198–199).

203

Хохряков Павел Данилович (1893–1918), родился в д. Хохряки (Хохряково) Вятской губернии в крестьянской семье. Окончил три класса церковно-приходской школы. В период Первой мировой войны (с 1915 г.) — матрос Балтийского флота. Оказался на броненосце «Император Александр II», который после февральского мятежа был переименован в «Зарю Свободы». Корабль, на котором нес службу Хохряков, был старым и всю войну простоял в Кронштадте — тыловой базе Балтийского флота. Cлужил на броненосце кочегаром. В 1916 г. тайно вступил в РСДРП. Вел революционную работу. После февральской революции — председатель партийного комитета «Заря Свободы». Создает отряды Красной гвардии. «Хохряков принял активное и непосредственное участие в массовых убийствах офицеров броненосца, в частности командира корабля капитана 1-го ранга Н. И. Повалишина. Постоянно выступая на митингах, ораторствуя на собраниях, расправляясь с офицерами, Хохряков вскоре обратил на себя внимание большевистских вождей и, прежде всего, Свердлова. По личному распоряжению и рекомендации Свердлова он (в августе 1917 г.) во главе отряда матросов направляется в Екатеринбург. Хохряков встретил Октябрьский переворот, будучи председателем Петроградского ВРК и начальника Центрального штаба Красной гвардии г. Екатеринбурга. Будучи членом Облчека, он возглавлял отдел по борьбе с контрреволюцией. В Екатеринбурге Хохряков тесно сошелся с другим свердловским ставленником — Я. М. Юровским, вместе с которым совершал грабежи и насилия над мирным населением Екатеринбурга» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 244). Ш. И. Голощекиным направлен в Тобольск (весной 1918 г.) для контроля над положением в городе, губернии и для овладения Царской Семьей. Избран председателем местного совета, но заменить охрану Царской Семьи своей не смог. В апреле участвовал в подготовке перевозки первой группы Августейших узников в Екатеринбург, а в мае 1918 г. организовал перевоз остальных ее членов. С лета 1918 г. командовал Тюменской военной флотилией, после ее поражения — красногвардейскими отрядами на востоке Среднего Урала. Организатор убийства епископа Гермогена (Г. Е. Долганова) и других священнослужителей на р. Туре. 17 августа 1918 г. погиб в бою близ ст. Крутиха. Похоронен в Перми.

204

Перминов Дмитрий Васильевич (1881–1919), секретарь Алапаевского исполкома. Был расстрелян белыми войсками.

205

По наиболее распространенной версии, настоящее имя Родионова — Я. М. Свикке. Есть сведения о том, что чекист Свикке никогда не был Родионовым, а присвоил себе эту фамилию и никогда не командовал упомянутым отрядом. Эксперт-криминалист Ю. А. Жук в своем исследовании пишет: «…в первичном варианте расшифровки упомянутой выше стенограммы „Совещания старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале“ имеется стенограмма Уральского Облсовета и Комиссара жилищ Уральской области А. Н. Жилинского, который дополнил рассказ Я. М. Юровского личными воспоминаниями: „Начался момент их (Царской Семьи. — Ю. Ж.) привоза. Приехали и осмотрели дом: Филипп, Белобородов, Дидковский, Чуцкаев. Все нашли подходящим, сдали под охрану Родионову, который убит при Невьянском восстании (начавшемся 12 июня 1918 г.)“. […] Когда подошла машина, Родионов принимает ее на парадном крыльце, просит пройти. Начинают обыскивать ее (Государыню Императрицу. — Ю. Ж.), она начинает протестовать и говорит, что у нее здесь медикаменты, которые знает доктор Боткин и которые не подлежат осмотру со стороны мужчины. Родионов заявляет: „Я начальник караула и должен знать все, что есть у вверенных мне под охрану людей“» (Жук Ю. А. Гибель Романовых. М., 2009. С. 197–198). Гиббс рассказывал, что «его Татищев знал, но он не мог припомнить хорошо, кто он такой и где он его видел. Его также знала и Буксгевден. Татищев думал, что он видел Родионова в Берлине, а Буксгевден — в Вержболове. Татищев состоял при императоре Вильгельме и думал, что он видел Родионова в русском посольстве в Берлине. Татищев его спрашивал, чем он занимался раньше. Но Родионов не желал говорить и отвечал: „Я забыл“. Нам было это очень интересно. Татищев так и шутил и называл Родионова „мой знакомый“. А я помню случай такой. В 1916 году я был в Петрограде у своего знакомого Дитвейлера, кажется, еврея, русского подданного, который служил в кабельном заводе. Я имел с ним разговор и спросил его, где он был. Он мне сказал, что он был у такого-то, которому фамилию я теперь забыл. Я Дитвейлера спросил, кто он такой. Он мне сказал: „Должно быть, германский шпион“. При этом он мне сказал, что там же был офицер Родионов» (Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1920 гг. М., 1998. С. 110).

206

«В марте Уральский комитет большевиков создает специальную тайную (чрезвычайную) тройку по подготовке и осуществлению перевода Царской Семьи из Тобольска. В нее входят заместитель председателя Уралоблсовета Дидковский, комиссар по снабжению Войков и комиссар по юстиции Голощекин, поддерживающий постоянный контакт со Свердловым. Конкретное выполнение операции возлагается на группу чекистов во главе с 24-летним Павлом Хохряковым» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 231).

207

Татищев, служивший в российском посольстве в Берлине, припоминал, что ему доводилось видеть там Родионова. Он ничего больше не добавил, но позже подтвердил, что Родионов выведывал планы русских революционеров. — Прим. автора.

208

Августейших детей разместили в вагоне второго класса. С ними ехали: генерал-адъютант Татищев, гоф-лектриса Императрицы Шнейдер, доктор Деревенко, баронесса Буксгевден, графиня Гендрикова, дядька Наследника матрос Нагорный, помощница няни Августейших детей Эрсберг. Все остальные ехали в теплушке. — Прим. ред.

209

Легкий одноместный или двухместный открытый экипаж на рессорах. — Прим. ред.

210

«На первом ехал цесаревич Алексей, Нагорный и, вероятнее всего, Хохряков — он город знал. На втором и третьем извозчиках ехали Ольга Николаевна и Анастасия Николаевна, хотя сейчас нельзя установить порядок очередности их экипажей. С одной из них сидел комиссар Родионов. На четвертом — Татьяна Николаевна с собачкой и Заславский. На пятом извозчике ехал Белобородов и конвой» (Зайцев Г. Романовы в Екатеринбурге. Екатеринбург, 1998. С. 61).

211

Имеется в виду комиссар Уральского исполкома Семен Савельевич Заславский (1890–1953). — Прим. ред.

212

Собака по кличке «Ортипо», маленький французский бульдог, был подарен Великой Княжне Татьяне Николаевне штабс-ротмистром Лейб-Гвардии Уланского Ее Величества полка Дмитрием Яковлевичем Маламой в октябре 1914 г.

213

Представитель Екатеринбургского исполкома, а позже комендант Дома особого назначения Авдеев вспоминал: «Вместе с указанными членами Семьи в дом были допущены повар Харитонов, его помощник мальчик-поваренок, слуги Седнев и Трупп и на несколько дней матрос Нагорный» (Авдеев А. Д. Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге. Из воспоминаний коменданта // Красная новь. № 5,1928). В августе 1919 г. на допросе у следователя Н. А. Соколова камердинер Государыни А. А. Волков сообщил: «Спустя некоторое время явился к нашим вагонам Родионов и выделил из одного вагона Гендрикову, Шнайдер и Татищева, а из другого — меня, Харитонова и Седнева Леонида. Нас повели к вокзалу, где были извозчики. У извозчиков был тот самый комиссар или еще кто, который вместе с Родионовым перевозил и детей. У меня с собой был саквояж, а в нем было: 4 000 денег, белье, сапоги, одна моя фотографическая портретная карточка и две карточки-открытки, бритвы, туфли, записная книжечка, продовольственная книжка. В отдельных местах были у меня сухари и банка с вареньем. Этот комиссар с Родионовым не позволили мне брать с собой сухарей и варенья, и эти вещи были оставлены ими у себя. Татищев сел один на извозчика. Я также сел один. Гендрикова села со Шнайдер. Родионов с неизвестным комиссаром сели также на одного извозчика и поехали сзади нас. Харитонов с Седневым также сели вместе. Подъехали мы к дому Ипатьева, где была Семья. Я видел, что дом был обнесен забором, но не могу сказать, закрывал он ворота или же нет. Тут у дома Ипатьева ссадили Харитонова и Седнева. Нас же остальных повезли дальше. Я спросил извозчика: „Далеко ли до дома?“. Я думал, что нас везут куда-либо еще. Молчит. Я опять его спросил: „Ты куда нас везешь?“. Опять молчит. И привезли нас в тюрьму» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф./ М., 1987. С. 451).

214

Ипатьев Николай Николаевич (1869–1938), родился в Москве в семье известного архитектора Н. А. Ипатьева. Брат Владимира Николаевича Ипатьева (1867–1952), известного химика, создателя химической оборонной промышленности Российской империи (Император Николай II отметил деятельность В. Н. Ипатьева, произвел его в генерал-лейтенанты. В 1916 г. ученый был избран в действительные члены Императорской академии наук). Н. Н. Ипатьев закончил 3-й Московский кадетский корпус и поступил в Николаевское инженерное училище в Петербурге, которое успешно закончил в 1888 г. и был направлен поручиком в инженерные войска, а затем поступил в Николаевскую инженерную академию, которую закончил в 1894 г. по первому разряду. Был направлен в звании инженера-поручика на строительство железнодорожных магистралей. Преимущественно работал на Урале и в Сибири. В 1904 г. женился на М. Ф. Гельцер, московской актрисе из семьи еврейских театралов. В 1906 г. вышел в отставку штабс-капитаном. Переезжает в Екатеринбург. Начал заниматься железнодорожными подрядами. Участвует в строительстве железной дороги Екатеринбург — Кунгур — Пермь. Дела его шли прекрасно, и он пользовался в железнодорожном строительном мире наилучшей репутацией. В Екатеринбурге жил в доме своей (или жены) родственницы г-жи Е. Ф. Поппель по адресу: Вознесенский проспект, 49—9 (более известен как дом Ипатьева), где проживал в квартире на втором этаже. С 1914 г. — член Уральского общества любителей естествознания. В 1914–1918 гг. — гласный Городской думы, занимал пост инженера железнодорожных войск. «…Незадолго перед революцией судебные власти начинают подозревать Ипатьева в мошенничестве, и, возможно, лишь революция спасла его от судебного разбирательства» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 608). В начале 1918 г. приобретает дом за огромную по тем временам сумму — 6000 рублей. «…Но даже после приобретения дома Ипатьев опять-таки в нем не жил, он, по его словам, лишь „расставил в нем мебель“ на верхнем этаже, а нижний сдал „для помещения конторы, агентства по черным металлам“. Позже было установлено и название этой фирмы — „Макшеев и Голландский“. Здесь необходимо отметить, что Ф. Ф. Макшеев был инженером путей сообщения и состоял в масонских ложах „Космос“, „Астрея“ и „Гермес“. Хорошо знал таких эсеров и кадетов, как Н. Д. Авксеньтьев, Н. В. Чайковский, которые, к слову сказать, в 1918 году были во власти Сибирского правительства и Комуча, Л. Д. Кандаурова, а также Б. В. Савинкова. Точных сведений о Голландском на сегодняшний день не имеется, но, по всей вероятности, по национальности он был русским евреем» (Там же. С. 612–613). В конце апреля 1918 г. по распоряжению Исполнительного комитета Екатеринбургского Совета срочно был выселен из дома, в который заключили Царскую Семью. «Когда в Екатеринбурге образовался Комитет общественной безопасности, то Н. Н. Ипатьев вошел в его исполнительную секцию. Кроме Ипатьева, в исполнительной секции разные должности занимали: эсер А. Кощеев, анархист П. Жебелев, кадет А. Ардашев (двоюродный брат Ленина), большевики А. Парамонов, С. Мрачковский, П. Быков и Я. Юровский. Знал хорошо Ипатьев и П. Войкова» (Там же. С. 609–610). После ухода большевиков был избран в восстановленную Городскую думу, стал одним из ее руководителей, назначен государственным контролером Временного областного правительства Урала, избран членом Совета Уральского торгово-промышленного союза. Преподавал в горном институте. Под угрозой прихода красных перебрался во Владивосток. Затем эмигрировал в Чехословакию, где жил долгое время и занимался преподавательской деятельностью. Скончался в Праге. Похоронен в крипте Успенского храма на Ольшанском кладбище.

215

Государь отметил в своем дневнике: «25 апреля / 8 мая. Сегодня заступил караул, оригинальный и по свойству, и по одежде. В составе его было несколько бывших офицеров, и большинство солдат были латыши, одетые в разные куртки, со всевозможными головными уборами. Офицеры стояли на часах с шашками при себе и с винтовками. Когда мы вышли гулять, все свободные солдаты тоже пришли в садик смотреть на нас; они разговаривали по-своему, ходили и возились между собой. До обеда я долго разговаривал с бывшим офицером, уроженцем Забайкалья; он рассказывал о многом интересном, так же как и маленький караульный начальник, стоявший тут же; этот был родом из Риги». Примечательно, что этот караул нес службу в доме Ипатьева до 2/15 мая, состоял из бывших фронтовиков и был неизменно, со слов Царя, предупредителен. 2/15 мая этот отряд был полностью заменен, и Николай II пишет в своем дневнике: «Ни одного лишнего солдата в саду не было. Караульный начальник с нами не разговаривал, т. к. все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за ним и часовыми!» День 2/15 мая стал днем резкого ухудшения режима содержания Царской Семьи: окна в доме были замазаны белой краской, их было запрещено открывать для проветривания, а прогулки были сокращены на час. Новый состав охраны набирался Мрачковским и Авдеевым. Охрана была набрана Мрачковским из рабочих Сысертского завода (30 человек) и Авдеевым — из рабочих Злоказовской фабрики (16 человек). Охрана делилась на внешнюю и внутреннюю. Внешнюю охрану ДОНа несли сысертские рабочие, внутреннюю — злоказовские. Соколов писал о характере этих рабочих: «Фабрика братьев Злоказовых работала во время войны на оборону: изготовляла снаряды. Работа на фабрике избавляла от фронта. Сюда шел самый опасный элемент, преступный по типу: дезертир. Он сразу всплыл на поверхность в дни смуты, а после большевистского переворота создал его живую силу» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 475–476). Из показаний бывшего охранника Ипатьевского дома Ф. П. Проскурякова: «Главным начальником над домом и над нашим караулом был рабочий со Злоказовской фабрики Александр Мошкин. В нашей же команде был главным начальником Медведев. Он именно был начальником. Никто его на это не выбирал, а так, просто, с самого начала он принимал охрану. Он нам раздавал жалованье, он ставил на посты и вообще был у нас как начальник. Мы все получали 400 рублей жалованья, а Медведев получал 600 рублей. Авдеев был весь день в доме, помещаясь в комендантской комнате. Он приходил с утра часов в 9 и уходил домой часов в 9 вечера. Мошкин все время находился в комендантской комнате, жил там. Медведев при них также находился все время в этой же комнате и ночевал даже там. Караульные посты были следующие: 1) пост наружный у будки около ворот, 2) пост наружный у будки вблизи часовенки, 3) между заборами у окон дома, 4) в переднем дворе у дверей в дом, 5) в заднем дворе, 6) в саду; внутри дома было два поста: 7) у парадной двери в верхнем этаже около комендантской комнаты, 8) около уборной, где находился клозет и ванная комната; кроме того, было еще три пулеметных поста: 9) на чердаке дома у окна, 10) на террасе, выходившей в сад, и 11) в нижнем этаже дома в средней комнате. Приблизительно с неделю понесли мы охрану, и Авдеев привел еще 15 человек, приблизительно, рабочих со Злоказовской фабрики. […] Злоказовские рабочие стали жить вместе с нами же внизу дома Ипатьева. […] До появления их [латышей] мне приходилось, как и другим, несколько раз стоять на постах внутри дома и у комендантской, и у уборной, так всего, примерно, раз шесть на обоих постах. Стоял я на этих постах и утром, и днем, и вечером, и ночью. Я видел за это время всю Царскую Семью: самого Государя, Государыню, Наследника и дочерей: Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию. Мне приходилось хорошо их видеть, когда они шли на прогулку, в уборную или проходили из одной комнаты в другую. Гуляли они все, кроме Государыни. Я никогда не видел, чтобы она ходила гулять в сад. Наследника я, правда, видел только один раз, когда его несла на руках на прогулку старшая дочь Государя Ольга. Наследник все время был болен» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 272–273).

216

«Первоначально, в первые дни пребывания Царя, Царицы и Великой Княжны Марии Николаевны, охрана находилась вместе с ними на втором этаже. Потом ее перевели вниз, на первый этаж, а затем для нее был выделен находившийся напротив дом Попова. На нижнем этаже осталась только комендантская, а затем Юровский поместил туда же уже набранную им внутреннюю охрану. Отношение внутренней и внешней охраны к арестованной Царской Семье было разным. Если внешняя охрана, в целом, не выходила за рамки приличия, а со стороны некоторых охранников даже очевидно было сочувствие к Царской Семье, то внутренняя являла себя во всей „революционной красе“. Стены дома были испещрены нецензурными надписями, караульные часто злоупотребляли спиртным и горланили революционные песни. Один из внутренних постов был установлен рядом с уборной, поэтому Узники, направляясь в уборную, были вынуждены видеть стоящего рядом часового. Особенно это было тяжело для Великих Княжон, в отношении которых охранники иногда отпускали скабрезные шутки» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 477). Вот что об этом рассказывал чудом уцелевший камердинер Государя Т. И. Чемодуров: «Государь помещался в верхнем этаже дома, и в распоряжение всех нас были предоставлены 6 комнат и еще одна комната, служившая гардеробной, и кухня. День и ночь в верхнем этаже стоял караул из трех красноармейцев: один стоял у наружной входной двери, другой в вестибюле и третий близ уборной. Поведение и вид караульных были совершенно непристойные: грубые, распоясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками и манерами, они возбуждали ужас и отвращение. В комнате направо от входа в переднюю помещался комендант — Александр Дмитриевич Авдеев. […] В полном подчинении Авдеева была вся караульная команда во главе с начальником караула; начальники караула менялись еженедельно; всех караульных было до 30 человек; помещались дежурные караульные в нижнем этаже дома. Все сношения с внешним миром и все распоряжения хозяйственные производились через коменданта; закупка провизии или нужных в хозяйстве вещей, отправка белья в чистку и т. п. Упомянутый в моем показании Дидковский не менее четырех раз в неделю производил контроль, обходя все комнаты, занятые государевой семьей; проходил он всегда в обществе одного-двух штатских лиц (каждый раз все новых) и как был, в шапке и калошах, входил в комнаты, не спрашивая разрешения. При этих посещениях Государь, Государыня и Вел. Княжна Мария Николаевна занимались своими делами, не отрывая головы от книги или работы, как бы не замечая вовсе появления посторонних лиц» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 62).

217

Автором песни «Отречемся от старого мира» (или «Марсельезы») был один из идеологов народничества П. Л. Лавров (1823–1900). Там есть такие слова: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног! Нам не нужно златого кумира, ненавистен нам царский чертог!» Из показаний охранника А. А. Якимова: «Пьяные, они шумели в комендантской комнате, орали, спали вповалку кто где хотел и разводили грязь. Пели они песни, которые, конечно, не могли быть приятны для Царя. Пели они все „Вы жертвою пали в борьбе роковой“, „Отречемся от старого мира“, „Смело, товарищи, в ногу“». Вот показания другого охранника Ф. П. Проскурякова: «Оба они выпивали у себя в комендантской, и Юровский и Никулин. Бывало, напьются в комендантской, и начнется у них пение. Никулин мог на пианино играть — в комендантской оно стояло. Вот, бывало, Никулин играет, а Юровский свои „шары“ [глаза] нальет, и начнут оба орать: „Отречемся от старого мира, отрясем его прах с наших ног! Нам не нужно златого кумира, ненавистен нам царский чертог“ и т. д. Или, бывало, все поют: „Вы жертвою пали в борьбе роковой“. Мошкин тоже позволял себе иногда петь эти песни, но всегда в отсутствие Авдеева, и Авдеев этого не знал. А эти не стеснялись» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 274).

218

На допросе у следователя Соколова бывший охранник Ипатьевского дома А. А. Якимов показал: «Только одно я сам наблюдал из Жизни Царской Семьи: они иногда пели. Мне приходилось слышать духовные песнопения. Пели они Херувимскую песнь. Но пели они и какую-то светскую песню. Слов ее я не разбирал, а мотив ее был грустный. Это был мотив песни: „Умер бедняга в больнице военной“ (Слова этой песни, популярной в то время, были написаны К. Р.). Слышались мне одни женские голоса, мужских ни разу не слышал» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 338).

219

Речь идет о записке на отрывном листе 16x10,5 см. На обороте вчетверо сложенного листа в правом нижнем квадрате надпись: «Для передачи Николаю Владимировичу Деревенко» (Тобольск, 4/17? мая 1918). На обороте в левом верхнем квадрате надпись красными чернилами: «разрешено Хохряков». В связи с передачей этой записки Хохряков учинил Н. Деревенко формальный допрос. Т. Е. Боткина рассказывает об этом случае следующее: «В день смены отряда Особого Назначения на отряд Родионова (4/17 мая) произошел еще один маленький инцидент: Алексею Николаевичу и сыну д-ра Деревенко очень нравилось тайно переписываться, хотя никто не мешал им переписываться явно, через самого Деревенко. Им же доставляло особенное удовольствие пересылать письма каким-то таинственным способом, в просверленных просфорах, например. В этот раз Алексей Николаевич передал свое письмо Коле Деревенко через своего лакея Нагорного, который должен был принести ему ответ, но Нагорный запоздал, вернулся обратно, когда караул от отряда Особого Назначения уже сменился Родионовским. Нагорного обыскали, нашли письмо самого невинного содержания и подняли целую историю. На основании этой истории с письмом, д-р Деревенко не был пущен к Их Величествам, но и под арест не попал» (Письма Святых Царственных Мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 340).

220

«Как относился комендант Авдеев к заключенной Царской Семье? Безусловно, сведения о том, что пьяный Авдеев во время обеда ударил Государя по лицу локтем, лез своей ложкой ему в тарелку, что он, пьяный, вваливался в комнаты Царя и Царицы, пытался сорвать крестик с шеи Наследника Цесаревича, следует считать большим преувеличением. Все эти свидетельства основываются на словах Чемодурова, который при этом, как мы видели выше, одновременно утверждал, что Авдеев лично не стеснял и не оскорблял Государя. Из дневниковых записей Николая II видно, что его отношения с Авдеевым были спокойно-нейтральными» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 473–474).

221

Камердинер Государя Т. И. Чемодуров рассказывал: «В Ипатьевском доме режим был установлен крайне тяжелый и отношение охраны прямо возмутительное, но Государь, Государыня и Великая Княжна Мария Николаевна относились ко всему происходившему по наружности спокойно и как бы не замечали окружающих лиц и их поступков. День проходил обычно так: утром вся Cемья пила чай; к чаю подавался черный хлеб, оставшийся от вчерашнего дня; часа в 2 обед, который присылали уже готовым из местного Совета Р. Д.; обед состоял из мясного супа и жаркого; на второе чаще всего подавались котлеты. Так как ни столового белья, ни столового сервиза с собой мы не взяли, а здесь нам ничего не выдали, то обедали на непокрытом скатертью столе; тарелки и вообще сервировка стола была крайне бедная; за стол садились все вместе, согласно приказанию Государя; случалось, что на семь человек обедающих подавалось только пять ложек. К ужину подавались те же блюда, что и к обеду. Прогулка по саду разрешалась только 1 раз в день, в течение 15–20 минут; во время прогулки весь сад оцеплялся караулом; иногда /я/ обращался к кому-либо из конвойных с малозначащим вопросом, не имеющим отношения к порядкам, но или не получал никакого ответа, или получал в ответ грубое замечание. Ни Государь, ни кто-либо из членов его семьи лично никаких разговоров с комендантом дома или иными „начальствующими“ лицами из представителей советской власти не вели, а всякие обращения и заявления делались через меня или через проф. Боткина» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 62).

222

Источник установить не удалось.

223

Но чем больше людей из авдеевской охраны соприкасались с Царственными Узниками, тем более у многих из них просыпались совесть и сочувствие к Ним. Как показывал обвиняемый Якимов: «Я никогда, ни одного раза, не говорил ни с Царем, ни с кем-либо из Его Семьи. Я с Ними только встречался. Встречи были молчаливые. Однако эти молчаливые встречи с Ними не прошли для меня бесследно. У меня создалось в душе представление от Них ото всех. […] От моих прежних мыслей про Царя, с какими я шел в охрану, ничего не осталось. Как я Их своими глазами поглядел несколько раз, я стал душой к ним относиться совсем по-другому: мне стало Их жалко. Часовые к б. Государю относились хорошо, жалеючи, некоторые даже говорили, что напрасно человека томят». В. Криворотов приводит в своей книге («На страшном пути до Уральской Голгофы». Мадрид, 1975) следующий эпизод: «Государыня с сыном и Леней Седневым оставалась внизу во дворе почти час. Алексей чувствовал себя почти совсем хорошо. Один из солдат внешней охраны, стоявший постовым перед калиткой во дворе, оглянулся кругом, поставил свою винтовку и несколько раз помог Наследнику подняться из коляски на ноги и шагнуть несколько шагов. Когда на лестнице послышались шаги, он быстро подхватил Мальчика на руки, посадил его в коляску и, схватив винтовку, встал, как ни в чем не бывало, у калитки. „Спасибо, солдатик! Бог Вам этого не забудет!“ — тихо проронила Царица». Безусловно, что подобное сочувствие и внутреннее ощущение своего участия в черном и постыдном деле посещали не только рабочих-охранников, но и их начальство в лице Авдеева и Мошкина. Однажды после обеда А. Е. Трупп протянул Государю пакетик с табаком со словами: «Ваше Величество, этот табак дал мне Мошкин для Вас. Он сказал мне, что это передача из монастыря, и что о ней для Вас просил Авдеев». Николай II на это сказал Труппу: «Передайте, Трупп, от меня обоим большое спасибо и мою радость, что они оба нашли, наконец, самих себя» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 478).

224

Бэринг, Морис (1874–1945), английский литератор, известен как драматург, поэт, прозаик, переводчик и публицист, а также как писатель-путешественник и военный корреспондент.

225

Несмотря на свою революционную «сознательность», Авдеев и его внутренняя охрана с каждым днем становились все менее и менее надежными для Свердлова и Голощекина и все более непригодными для подготовляемого последними убийства Царской Семьи. Неслучайно, как утверждает И. Ф. Плотников, по свидетельствам близких Авдеева, тот, узнав об убийстве Царской Семьи, очень сокрушался. Юровский в 1934 году в беседе со старыми большевиками рассказывал: «Насколько разложение дошло далеко, показывает следующий случай: Авдеев, обращаясь к Николаю, называет его — Николай Александрович. Тот ему предлагает папиросу, Авдеев берет, оба закуривают — и это сразу показало мне „простоту нравов“». Именно этой «простотой нравов», установившейся между Царем и Авдеевым, в первую очередь и объясняется замена Авдеева и его команды на Юровского и его людей. «Нет сомнений, — пишет Н. А. Соколов, — общение с Царем и Его Семьей что-то пробудило в пьяной душе Авдеева и его товарищей. Это было замечено. Их выгнали, а всех остальных отстранили от внутренней охраны» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… СПб., 2006. С. 479). Из показаний Ф. П. Проскурякова: «Спустя, приблизительно, с неделю после назначения Юровского и Никулина, нас, рабочих Сысертского завода и Злоказовской фабрики, перевели в дом Попова или Обухова против дома Ипатьева, а вместо нас внизу дома Ипатьева поселились латыши. Их было, приблизительно, человек 10. До появления латышей охрану в доме несли мы, рабочие Сысертского завода. После появления латышей охрану в верхнем этаже дома, где жила Царская Семья, стали нести исключительно латыши. Нас, русских рабочих, туда уже не впускали. Таково было приказание Юровского. Пулеметчиками, которые стояли исключительно у пулеметов, были из наших сысертских рабочих следующие лица: Талапов, Александр Стрекотин, Семен Турыгин, Сафонов, Николай Садчиков, Добрынин, Летемин, Иван Котегов и Шевелев. Из злоказовских рабочих я могу назвать только одного Андрея Корзухина. Эти рабочие всегда стояли только у пулеметов. На остальных постах стояли при Авдееве все остальные рабочие. При Юровском же, со времени появления латышей, мы, рабочие, стали нести охрану исключительно наружную. Внутри дома находились исключительно латыши» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 273).

226

Юровский Яков Михайлович (настоящие имя и отчество — Янкель Хаимович; 1878–1938), родился в г. Томске в семье ремесленника, в прошлом — ссыльного уголовника. Внук раввина. Учился в Томске: закончил два класса в еврейской школе «Талматейро», обучался портняжному и часовому делу. По словам брата Лейбы, в юности искал богатства, по характеру был хитер и жесток. В 1898 г. по суду в Томске отбывал наказание за убийство. Вступил в РСДРП (б) в 1905 г. Участвовал в революционной работе: террористических актах и экспроприациях. После одного из арестов был выслан в административную ссылку в Екатеринбург, где познакомился с Я. М. Свердловым. В годы первой русской революции уехал в Берлин, там из иудейства перешел в лютеранство. Позднее возвратился в Томск, открыл часовой магазин, но в 1912 г. за революционную деятельность был выслан в Екатеринбург, где стал владельцем фотоателье. Во время Первой мировой войны окончил фельдшерскую школу. Служил в военном лазарете Екатеринбурга. После февральской революции включился в работу по большевизации и разложению воинского гарнизона, был делегирован в городской совет, входил в военную организацию горкома РСДРП (б). Во время приезда в Екатеринбург и подготовки Уральской (Свободной) партийной конференции в апреле 1917 г. у него останавливался Свердлов. Участвовал в октябрьском перевороте. В начале 1918 г. назначен председателем следственной комиссии при революционном трибунале Екатеринбургского горсовета. Член Уральского и Екатеринбургского областного советов, заведующий охраной Екатеринбурга. В июле 1918 г. назначен комендантом Дома особого назначения — дома Ипатьева, в котором содержалась Царская Семья. До этого времени уже участвовал в судьбе арестованных — контролировал охрану дома Ипатьева. В ночь на 17 июля 1918 г. руководил казнью Царской Семьи и лично ее расстреливал, затем участвовал в уничтожении трупов, доставке изъятых ценностей в Москву с документами на имя Орлова. В июле 1919–1920 г. — заведующий Екатеринбургской губчека. Работал в Московской ЧК, Рабоче-Крестьянской инспекции, с 1921 г. — в Гохране (Государственном хранилище республики при народном комиссариате финансов), заведовал золотым отделом. С 1924 г. — на многих советских и хозяйственных должностях. Неоднократно выступал на собраниях старых большевиков с докладами о расстреле Царской Семьи. Умер в 1938 г. в Кремлевской больнице после тяжелой и продолжительной болезни. Некролог о его кончине был опубликован в газете «Правда». Автор воспоминаний «Записка Юровского» (1920, 1922 и 1934). Из показаний бывшего охранника Ипатьевского дома Ф. П. Проскурякова: «Приблизительно в самых последних числах июня или в первых числах июля месяца Авдеев арестовал Мошкина за то, что он украл что-то из царских вещей, кажется, какой-то золотой крестик. Но тут же был уволен и сам Авдеев. Вместо него заступил в начальники Юровский. […] Помощником его был Никулин. […] Появились они в доме одновременно. Находились они все в той комендантской комнате. Юровский приходил с утра, часов в 8–9 и уходил вечером в 5–6. Никулин же жил в комендантской, ночевал тут» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 272–273).

227

Насильно загнанные в австро-венгерскую армию, чехи незадолго до революции стали в огромных количествах переходить к русским. Командование Царской армии составило из них чешский корпус, который бок о бок с русскими сражался против австрийцев и немцев. В мае 1918 г. отряды чехословаков, состоявшие исключительно из бывших военнопленных, которым Керенский предоставил свободу, составляли две полные дивизии, расположенные эшелонами вдоль Сибирской железной дороги — от Самары до Владивостока. Готовилась отправка их во Францию. После падения Керенского советское правительство разрешило отправить чешских солдат во Владивосток, где они должны были погрузиться на суда и, обогнув земной шар, влиться в войска союзников на Западном фронте. Более 50 тыс. их находилось в разных пунктах на всем протяжении железной дороги от Казани до Владивостока. Соглашение между союзниками и советским правительством предусматривало, что чехи во время следования по советской территории должны сдать оружие советским властям. Вслед за этим ультиматумом, который чехи по приказу генерала Гайды отвергли, Германский Генеральный Штаб, желая воспрепятствовать означенным войскам, дал приказание большевикам разоружить чехословаков. Вспыхнула вооруженная борьба между ними и отрядами большевиков, находившихся под командой немецких офицеров. Русские добровольческие отряды не замедлили присоединиться к чехословацким войскам. Таково было возникновение движения, которое началось в Омске и вскоре охватило всю Сибирь. Хорошо обученные и оснащенные чешские части захватили ряд городов по всей линии Сибирской дороги, свергли местные Советы, взяв их под свой контроль.

228

Сторожев Иоанн Владимирович (1878–1927), протоиерей церкви св. Екатерины г. Екатеринбурга (1917), при большевиках — настоятель Екатерининского кафедрального собора в г. Екатеринбурге (1918). Родился в Арзамасе в старинной купеческой семье. Лишившись отца, детство провел в Дивеевском монастыре с матерью и сестрой. Окончил Нижегородский дворянский институт и юридический факультет Университета Св. Владимира в Киеве (1903). Товарищ прокурора Екатеринбургского окружного суда (1909). Награжден орденом Св. Анны 3-й степени (1911). Присяжный поверенный адвокат (1911). Епископом Екатеринбургским и Ирбитским Митрофаном рукоположен в дьякона (1912), а позже во иерея. При Временном правительстве входил в состав Комитета общественной безопасности и был одним из основателей городской милиции. Служил обедницы в Ипатьевском доме 20.05/02.06 и 01/14.07.1918 г. (последнюю церковную службу, за которой молились Царственные мученики). В октябре 1918 г. — на службе в действующей армии в должности благочинного 7-й Уральской дивизии горных стрелков. Переезжает в Приморье (1919), затем в Маньчжурию, где был определен настоятелем Свято-Софийской церкви в Харбине (сентябрь 1920 г.), а потом Алексиевского храма (февраль 1923 г.). Преподавал Закон Божий в русских средних учебных заведениях КВЖД. Законоучитель гимназии Христианского союза молодых людей. В 1930-е гг. уже молитвенно почитал Царственных мучеников. О. Иоанн вспоминал: «Я дважды совершал богослужения в доме Ипатьева, в г. Екатеринбурге, когда там находилась под стражей большевистской власти Семья бывшего Царя Николая Александровича Романова. Кроме меня, там же совершал богослужения священник Екатерининского собора Анатолий Григорьевич Меледин. Как отцу Меледину, так и мне сослужил каждый раз диакон названного собора Василий Афанасьевич Буймиров. Чередовались наши службы так: первое богослужение — светлую Заутреню — совершил вечером 21 апреля старого стиля о. Меледин. Второй раз — 20 мая старого стиля, когда прибыла из Тобольска вся семья Романовых, служил я обедницу. Третью службу (обедницу) совершил о. Меледин, но которого числа и месяца, не помню, кажется, это был день рождения одного из членов семьи Романовых. Четвертую службу (литургию) совершил в Троицын день о. Меледин и, наконец, пятое богослужение (обедницу) 1/14 июля совершил я» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 95).

229

Сергеев Иван Александрович (1872–1919), окончил Московский университет (1894). Последовательно занимал должности судебного следователя, следователя по важнейшим делам, товарища прокурора (с 1898 г.). Член Екатеринбургского окружного суда (с 1917 г.). По происхождению — выкрест из евреев. Левый либерал, придерживался умеренно социалистических взглядов, поддерживал Керенского. Дело вел без особого рвения. Принял дело 14 августа 1918 г. 23 января 1919 г. получил предписание генерала М. К. Дитерихса передать, в соответствии с повелением адмирала А. В. Колчака, дело Н. А. Соколову. 24 февраля Екатеринбургский окружной суд вынес окончательное решение о передаче дела. В числе прочих членов суда, оставшихся в городе после ухода белых, расстрелян большевиками.

230

Однажды за эту фразу ухватятся сторонники превратной теории, что Царская Семья покинула Екатеринбург невредимой. — Прим. автора.

231

Седнев Леонид (1904–1941), 14-летний мальчик — ученик и помощник повара. Сверстник Цесаревича Алексея. Играл с ним, катал его в инвалидной коляске. Находился вместе с Царской Семьей и своим дядей (Седневым Иваном Дмитриевичем) в Тобольске и Екатеринбурге. Оставался в доме Ипатьева и после того, как 27 мая 1918 г. из дома был удален и помещен в тюрьму его дядя. 16 июля 1918 г., перед казнью заключенных, под предлогом встречи с дядей (на деле уже расстрелянным, о чем ни ему, ни Царской Семье не было известно), был выведен из Ипатьевского дома и помещен в дом В. С. Попова, с караулом. Плакал и в тот день, и в дальнейшем — возможно, почувствовал надвигающуюся беду сразу же, не увидев своего дяди, с которым ему была обещана встреча. 19 июля 1918 г. Юровский направил в облисполком записку с просьбой выдать Ивану Седневу удостоверение личности. С этим удостоверением мальчик 20 июля 1918 г. был отправлен на родину (по некоторым данным, в Ярославскую, по другим сведениям — в Калужскую губернию), где жили его родственники. Написал воспоминания о своей жизни в Ипатьевском доме. Был арестован и расстрелян в 1941 г.

232

По словам Роберта Уилтона, Екатеринбург являлся центром платиновой промышленности. Чтобы поддерживать высокую температуру, необходимую для плавки платины, самого твердого из драгоценных металлов, требовались большие запасы серной кислоты. «Во время своего пребывания в городе в 1919 году я хотел заказать платиновое кольцо у местного ювелира». Он не смог выполнить заказ, поскольку серной кислоты не было «с прошлого года» (Уилтон Р. (специальный корреспондент «Таймс») Последние дни Романовых. Лондон, 1920, с приобщением показаний Павла Медведева и Анатолия Якимова, охранников в доме Ипатьева; Николай Соколов. Enquete judiciaire sur I’assassinat de la famille imperiale russe (Paris, 1924). Соколов был следователем, расследовавшим это убийство. — Прим. автора.

233

Сначала спаниель Джой находился при генерале Дитерихсе в Омске. Позже его взял к себе один из офицеров британской миссии полковник Павел Родзянко, а затем увез его в Англию. Джой прожил несколько лет на английской ферме, недалеко от Виндзора. Затем собака Алексея Николаевича была передана при встрече Английскому королю Георгу V, где спаниель долго жил при королевском дворе. Об этом рассказал племянник полковника, епископ Василий, в миру — Владимир Михайлович Родзянко (его дед был председателем Государственной Думы перед революцией, в 1920 г. семья эмигрировала в Югославию). Баронесса Буксгевден вспоминала: «Эта собачка была постоянным спутником маленького хозяина, и ее взяли в Тобольск и Екатеринбург. В Тобольске Цесаревича часто забавляла сообразительность собачки по отношению к приказам комиссаров, поскольку Джой всегда подглядывал, когда я проходила мимо, и старался пролезть под воротами и весело меня приветствовать. Чехи, захватив Екатеринбург, нашли бедное маленькое животное, полуголодное, бегавшее по двору Ипатьевского дома. Казалось, что собачка все время искала своего хозяина, и его отсутствие ее так печалило и удручало, что она едва прикасалась к еде, даже когда о ней ласково заботились. Я пошла поглядеть на Джоя. И он, видимо, по своей собачьей наивности подумав, что вместе со мной обязательно появятся и его хозяева, заметно оживился. Я никогда не видела собаку в таком волнении. […] Что видел маленький Джой в ту ужасную ночь 16 июля? Он до последнего был с Императорской семьей. Был ли он свидетелем трагедии? Очевидно, в его голове сохранялась память об огромном потрясении, и его сердце было разбито. […] он провел свои последние годы в самых комфортных условиях, но прежнее его настроение так и не восстановилось» (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 460–461).

234

В оригинале слово сокращено до четырех букв — «rec-d». В том случае, если под данным сокращением подразумевается английское слово «recopied», это означает, что письмо было переписано. — Прим. пер.

235

Имеется в виду родной брат Гиббса Перси Гиббс (1871—?), который в то время жил в Глостере.

236

Поезд следовал в Тюмень. — Прим. ред.

237

Гиббс посетил дом Ипатьева в ноябре 1918 г. вместе с Пьером Жильяром и следователем И. А. Сергеевым, который в то время вел дело об убийстве Царской Семьи с 14 августа 1918 г. по 11 февраля 1919 г. и оставил запись об этом в своем дневнике.

238

На состоявшемся 18 июля 1918 г. заседании Президиума ЦИК Советов председатель Свердлов сообщает полученное по прямому проводу сообщение от областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова. «В извещении, в основе которого телеграфное сообщение из Екатеринбурга о расстреле Николая II, нет документа — постановления какого-то конкретного уральского органа власти. Сообщение даже не выделено кавычками. Больше того, в текст уральцев внесены существенные изменения содержательного характера, в том числе указание на эвакуацию из Екатеринбурга Семьи Романовых заменено на: „Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место“. […] Не случайно уже с этого времени валом пошли домыслы об освобождении или побеге дочерей (всех или одной Анастасии), о том, что они живы, скрываются в России или переправились за ее рубежи. Как отмечалось, не исправлена дата расстрела, осталось „16 июля“. Существенно сокращена и изменена формулировка мотивов принятия решения. Мотив о попытке заговорщиков освободить, похитить Николая Романова заменен на угрозу таковой: „раскрыт… заговор, имевший целью… вырвать тирана из рук Совета“… явная ложь о попытке освобождения бывшего Царя, то есть якобы фактическом нападении на охрану дома Ипатьева, заменена указанием лишь на опасность таковой, ибо в Екатеринбурге, который еще удерживался, находились и иностранцы, представители различных органов печати, которые точно знали: ничего подобного там не происходило. Готовившаяся П. Л. Войковым с участием других уральских лидеров ЧК провокация по „освобождению“ Николая II провалилась, пришлось ссылаться лишь на заговор и угрозу освобождения. Это сообщение пошло как официальное в зарубежные средства информации. Уже 22 июля оно было опубликовано всемирно известной лондонской газетой „Таймс“. Публикация в „Нью-Йорк Таймс“ в виде краткого сообщения с выдержкой из этого материала появилась еще накануне — 21 июля. Вести же об убийстве бывшего Царя появились в некоторых газетах уже 20 июля. Обман общественности, в том числе мировой, в первую очередь германской, продолжался и в печати, и по дипломатическим каналам» (Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель Царской Семьи. Екатеринбург, 2003. С. 249). В пермской газете «Известия» за 25 июля и в других, более поздних, речь идет только о казни Николая II. Так происходило и в дальнейшем. Это была согласованная ложь. В Екатеринбурге в воскресенье 21 июля спешно набирается и распространяется листовка с извещением о казни Николая II, текст которой отличается от всех прежних местных и столичного прежде всего тем, что в ней речь шла уже о решении не президиума, а исполкома облсовета в целом. Текст, полученный из Москвы, не был напечатан в Екатеринбурге. Было принято решение предварительно использовать традиционные средства воздействия на массы — пропаганду. Для этой цели в этот же день был устроен митинг в городском театре — «по текущему моменту», где выступил Ш. И. Голощекин с проклятиями в адрес бывшего Царя и сообщением о его казни в вольном изложении.

239

Фрагмент текста взят из принятой резолюции на митинге. «Кроме этой резолюции и информации о митинге, в номере „Уральского рабочего“ за 23 июля 1918 г. была дана пространная статья-передовица за подписью Г. И. Сафарова. Помимо большого набора инсинуаций в отношении Николая II, заговоров, есть обращающие на себя внимание фразы экстремистского словоблудия, бесстыдства: „Воля революции была исполнена, хотя при этом и были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни `коронованных особ`. Рабоче-крестьянская власть и в этом случае проявила крайний демократизм: не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником“» (Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель Царской Семьи. Екатеринбург, 2003. С. 250).

240

Летом 1918 г. в г. Алапаевске Верхотурского уезда Пермской губернии, недалеко от Екатеринбурга, содержались в заключении Великая Княгиня Елизавета Федоровна и ее келейница Варвара Яковлева, Великий Князь Сергей Михайлович и управляющий его делами Федор Михайлович Ремез, князья Иоанн Константинович, Константин Константинович, Игорь Константинович и князь Владимир Павлович Палей. Узники прибыли в Алапаевск 20 мая 1918 г. и были помещены в каменном здании, называемом Напольной школой, на краю города. «Убийство их произошло ровно через сутки после убийства Царской Семьи. В ночь на 18 июля к зданию школы, где они все проживали, были поданы экипажи-„коробки“. Князьям объявили, что, ввиду приближения к городу чехословаков, они должны переехать на Синячихенский завод в приготовленное им помещение. Они, конечно, подчинились. Спустя некоторое время вдруг около здания школы народ услышал стрельбу. Следствием было установлено, что еще с вечера комиссары держали наготове отряд красноармейцев и затем приказали им обстреливать школу, которую якобы заняли белые, похитившие князей. Но в школе уже никого не было. Инсценируя нападение белогвардейцев, большевики убили тут же одного крестьянина, который содержался у них уже в течение двух недель до этого при совдепе, и оставили его труп около школы как белогвардейца. На другой же день они расклеили по городу объявления, что князей похитили белые, что есть жертвы с обеих сторон. 28 сентября 1918 года по занятии Алапаевска были обнаружены трупы всех указанных лиц. Они были найдены все в одной шахте, в 12 верстах от Алапаевска. Все они были жестоко истязаемы перед тем, как быть брошенными в шахту, а шахта была взорвана гранатами. У Сергея Михайловича только в голове была пулевая рана. Это преступление, также организованное Свердловым, было выполнено при покровительстве Белобородова, председателя Уральского совдепа, местными комиссарами во главе с комиссаром „юстиции“ Соловьевым» (Вильтон Р. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005. С. 106). Следствием Соколова было установлено, «…что смерть Великого Князя Сергея Михайловича произошла… вследствие огнестрельного ранения. Все остальные были брошены в шахту живыми, и смерть их произошла от полученных ими кровоизлияний, вследствие ушибов» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 351–352). Следственная комиссия Белой армии поднимала тела убиенных мучеников из шахты в течение нескольких дней. Сохранилось свидетельство жительницы Алапаевска М. А. Чехомской, которая девочкой носила еду узникам туда, где они содержались. «Их положили в гробы и сначала поставили возле Напольной школы. А затем от школы привезли к Алексеевскому собору, где после торжественного отпевания похоронили в склепе собора» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 395).

241

Он был выслан из Гатчины в феврале месяце 1918 года и жил в Перми, пользуясь сравнительной свободой, в гостинице купца Королева. […] При допросе у меня камердинер Государыни Алексей Андреевич Волков показал: «В одной тюрьме с нами (в Перми) сидел камердинер Великого Князя Михаила Александровича Василий Федорович Челышев. С ним я встречался в коридоре, и он мне рассказывал, как он попал в тюрьму. Михаил Александрович проживал в Перми в королевских номерах, где в другом номере жил с ним и Челышев. Там же жил и его секретарь Джонсон. Приблизительно недели за 1 1/2, как говорил Челышев, до нашего прибытия в Пермь, ночью часов в 12 пришли в королевские номера каких-то трое вооруженных людей. Были они в солдатской одежде. У них у всех были револьверы. Они разбудили Челышева и спросили, где находится Михаил Александрович. Челышев указал им номер и сам пошел туда. Михаил Александрович уже лежал раздетый. В грубой форме они приказали ему одеваться. Он стал одеваться, но сказал: „Я не пойду никуда. Вы позовите сюда вот такого-то. (Он указал, кажется, какого-то большевика, которого он знал.) Я его знаю, а вас я не знаю“. Тогда один из пришедших положил ему руку на плечо и злобно и грубо выругался: „А, вы, Романовы! Надоели вы нам все!“ После этого Михаил Александрович оделся. Они также приказали одеться и его секретарю Джонсону и увели их. Больше Челышев не видел ничего и не знал, в чем и куда увезли Михаила Александровича. Спустя некоторое время после этого (когда Михаил Александрович уже был увезен), Челышев сам отправился в совдеп, как он мне говорил, и заявил там об увозе Михаила Александровича. По его словам, на это заявление не было обращено внимания, и спустя час, как он мне говорил, большевики стали делать что-то вроде погони за Михаилом Александровичем, но в чем она выразилась, Челышев не говорил. На него же они произвели то впечатление, что они нисколько не спешили догонять Михаила Александровича и вообще как бы не обратили должного внимания на его заявление. Я забыл еще сказать, что, когда Михаил Александрович уходил из номера, Челышев ему сказал: „Ваше Высочество, не забудьте там взять лекарство“. Это были свечи, без которых Михаил Александрович не мог жить. Приехавшие как-то обругались и увели Михаила Александровича. Лекарство же так и осталось в номере. На другой же день после этого Челышев был арестован и, как я потом читал в Тобольске в газетах, был расстрелян». […] Данными моей агентуры установлено, что Великий Князь вместе с Джонсоном был увезен пермскими чекистами в соседний с Пермью Мотовилихинский завод, где они оба и были убиты. Их тела были там же, видимо, сожжены. После этого большевики распространили в Перми слух, что Великий Князь был увезен монархистами, а в Москве они распространили должное известие, что в Екатеринбурге убит Государь Император (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 353–355).

242

«В Перми вместе с камердинером Государыни Алексеем Андреевичем Волковым содержались графиня Анастасия Васильевна Гендрикова и гоф-лектриса Императрицы Екатерина Адольфовна Шнейдер, которые сопровождали Августейших детей из Тобольска в Екатеринбург и по прибытии туда 23 мая 1918 г. были от них отделены, арестованы и заключены в тюрьму. Графиня Гендрикова и Шнейдер сидели в одной камере вместе с княгиней Еленой Петровной. Виделись мы с ними издали только на прогулках и в церкви. […] Потом княгиня рассказала мне [Смирнов Сергей Николаевич — секретарь княгини Елены Петровны] про уход Анастасии Васильевны и Екатерины Адольфовны. Точно так же назвали их фамилии. Они спали. Анастасия Васильевна вскочила, сказала: „Çа у est“ („Уже“ — фр.), быстро оделась, подошла к столу, на котором лежала какая-то книга, написала на ней карандашом в адрес своей сестры Балашевой в Кисловодске. Затем она сказала княгине: „Si quelque chose m’arrive“ („Если что-то случится“ — фр.), и их обеих увели. Через некоторое время княгиня узнала, что их в чека допрашивали. Анастасию Васильевну спросили, добровольно ли она поехала за Царской Семьей. (Она ответила утвердительно и гордо.)» (Волков А. А. Около Царской Семьи. М., 1993. С. 90–91). На допросе следователю Н. А. Соколову Волков показал следующее: «В ночь на 22 августа по старому стилю меня привели из камеры в контору. Тут же были и Гендрикова со Шнейдер. Отсюда нас повели в арестный дом и ввели в особую комнату, где было 8 человек. Здесь же было 22 вооруженных человека. Это были, очевидно, палачи. Среди них были и русские, но по большей части были не русские, а, видимо, латыши, хотя, быть может, были и мадьяры. Командиром у них был какой-то человек в матросской одежде. Мы сидели, ждали света. Гендрикова мне шепнула, с чьих-то слов, что нас отведут в пересыльную тюрьму, а потом отправят в Москву или Петроград. Я не стал ей возражать, хотя и ясно видел, куда нас поведут. Повели нас за город. Кончились строения, показался лесок. Стали мы подходить, должно быть, к месту казни нашей, потому что наши палачи стали услужливо предлагать свои услуги: „Позвольте, я понесу ваши вещи“, очевидно, каждый желал сейчас же завладеть нашими вещами, чтобы потом не делиться ими с другими. Потом нас остановили. Я улучил минуту и перепрыгнул канаву, которая была около меня. Я бросился бежать. В меня было выпущено три пули. Я упал, потерял шляпу и слышал вдогонку мне слово: „Готов“. Но я тут же поднялся и снова побежал (упал я после второго выстрела). В меня был произведен третий выстрел, но Господь Бог меня сохранил, и я убежал» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 355). Все остальные были расстреляны тогда же в ночь с 3 на 4 сентября в окрестностях Перми. Трупы Гендриковой и Шнейдер удалось обнаружить и опознать следствием 7 мая 1919 года [н. ст.]. Генерал Дитерихс похоронил их на местном кладбище в Перми. В течение 43 суток Волков блуждал по округе, пока не вышел на территорию, контролируемую белыми войсками.

243

Генерал Илья Николаевич Татищев и князь Василий Александрович Долгоруков сопровождали Августейших детей из Тобольска в Екатеринбург и сразу же по прибытии туда 23 мая 1918 г. были от них отделены, арестованы и посажены в политическое отделение тюрьмы. Они были взяты из камеры 10 июля 1918 г. и расстреляны в глухом месте за Ивановским кладбищем в Екатеринбурге. Через несколько дней после взятия города белыми войсками их трупы были обнаружены, опознаны и преданы земле на местном кладбище. Из воспоминаний Жильяра: «Спустя несколько дней после взятия Екатеринбурга антибольшевистскими войсками, в то время, как все занимались восстановлением порядка в городе и хоронили мертвых, были найдены два трупа недалеко от тюрьмы. При одном из трупов была обнаружена расписка в получении 80.000 рублей на имя гражданина Долгорукова, а на основании показаний свидетелей было установлено, что это действительно тело князя Долгорукова. Что же касается второго трупа, то есть основание полагать, что это было тело генерала Татищева» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи. М., 1992. С. 176).

244

Элиот, Чарльз (1862–1931), окончил Кембриджский университет. В 1886–1892 гг. — третий секретарь посольства в Санкт-Петербурге, затем в Константинополе, затем временный поверенный в Марокко, Болгарии, Сербии, секретарь посольства в Вашингтоне. Комиссар Британской комиссии и главнокомандующий Британским военным контингентом в Сибири с 16 августа 1918 г. по 1919 г. В ноябре 1919 г. назначен послом в Японию. Много лет провел на востоке. Автор монументального труда о буддизме и индуизме. В 1926 г. был избран членом Императорской академии в Японии.

245

Престон, Томас Гильдебранд (1886–1976), сын Вильяма Томаса Престона из Гордона. Закончил Вестминстер, Тринити холл и Кэмбридж. В 1913 г. женился на Элле Генриетте фон Шикенданц. Проводил геологические экспедиции в Сибири и на Кавказе. Британский Генеральный Консул в Екатеринбурге в 1919 г. Затем занимал дипломатические посты в Италии и Литве. В 1941 г. один из королевских советников в Каире. Позже был посланником в республики Литва. В 1947 г. назначен постоянным представителем на Ближнем Востоке в Международный комитет по беженцам. В том же году вышел на пенсию. Вновь поступил на службу в 1948 г. в секретариат Совета по иностранным делам. В 1949 г. работал в компании «Thos to la Rue & Co». Являлся штатным и внештатным советником в британской части НАТО. Автор музыкальных произведений и двух балетов, исполненных публично в Лондоне и других городах. Автор воспоминаний: Before the Curtain. London: Murray, 1950.

246

Фишер, Уильям Джеймс Инглиш — «дядя Уилл» — (1850–1924), имеется в виду дядя Гиббса, родной брат его матери. Родился в Уолворте, графство Суррей, Англия. Выживший сын покойного Уолтера Фишера. Вошел в штат газеты «Шеффилд Дейли Кроникл» как редактор международного отдела в 1883 г. Главный редактор (1899–1904). Был мировым судьей в Лондоне с 1906 г., председателем Холбурнского отделения юстиции. Член лицензионного комитета графства с 1910 г. Как председатель правосудия посещал тюрьму Скрабс в Вормвуде с 1915 г. Директор компании Эдмонд Коигнет и других общественных компаний. Проживал в Лондоне. Первым браком был женат на Эмме Флорак, одной из двух выживших дочерей покойного Д. Д. Флорака. В 1897 г. женился во второй раз на Эдриен Дейлорес. Увлекался рыбной ловлей, плаванием и игрой в гольф. Член Реформ клуба и гольф-клуба Мид Суррей.

247

Дальнейший текст письма в записках и архиве Гиббса найти не удалось. Тем не менее следующая фраза, которая присутствует в книге Тревина на с. 120–121, говорит о том, что это письмо имеет продолжение. В записках Гиббса сохранилось и письмо, написанное во Владивостоке 26 марта 1919 г. для капитана Берга, где Гиббс пишет: «Дорогой капитан Берг, в моем письме к моему кузену г-ну Фишеру, которое вы любезно берете, я сказал ему, что буду очень рад позволить вам распечатать мои фотографии, но речь не идет об авторском праве на них. Если вы будете общаться с ним в Лондоне, у меня нет сомнений, что вы можете организовать это дело наилучшим образом. Очень искренне ваш. Сидней Гиббс». Интересно отметить также, что в бумагах Гиббса имеется часть списка с описанием 100 фотографий, переданных им капитану Бергу. Вот он: «Непроявленные пленки ПРОМО ФИЛМ упаковка № С. 1. Фотография сделана на борту парохода „Русь“ после ланча, когда все путешественники были в сборе. Мы ожидали команды сходить на берег, потому что пароход прибыл в Тюмень. Группа включает: Великий Князь Алексей Николаевич; Великие Княжны Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна и Анастасия Николаевна; графиня Гендрикова, баронесса Буксгевден, мадмуазель Шнейдер, генерал Татищев, мисс Теглева, мисс Эрсберг, мисс Тутельберг (служанка Великих Княжон), месье Жильяр и, вероятно, некоторые из слуг. Сфокусировано на 4 или 5 ярдах. Снято в 1 час пополудни 21 мая 1918 г. Диафрагма 6,8. Выдержка 1/25 секунды. Эта и следующая недостаточная выдержка. 2. Эта вторая фотография из уже упомянутых выше. Так как не возможно было собрать всех на одной фотографии, и одно фото заполняет другое фото. Насколько я помню, эта фотография включает Алексея Николаевича, а других нет. Время, дата, фокус и выдержка почти такие же, что и в номере 1. Сфокусирована с расстояния 3 или 4 ярдов. Эта также не достаточно выдержанная. 3. Вид из поезда после того, как вышеперечисленная группа людей покинула причал и села в поезд. Сфокусирована в бесконечность. Снято в 2 часа 30 минут пополудни. 21 мая 1918 г. Диафрагма 6. Выдержка 1/25 секунды. 4. Фото сделано в поезде утром по нашем прибытии в Екатеринбург в 9 утра 22 мая 1918 г. Сфокусирована с 5 ярдов. Диафрагма 6.8. Выдержка 2 секунды. 5. То же, что и № 4, но другой вид. То же время и дата. Сфокусирована с 4 ярдов. Выдержка 2 секунды. 6. Вид поезда, в котором Августейшие Дети ехали в Екатеринбург. Сделана 24 мая 1918 г. Сразу перед тем, как поезд был расцеплен. Выдержка 1/25 секунды. 7. Красный флаг, развевающийся в Екатеринбурге над некоторыми зданиями Советов на главном проспекте. 8. Я думаю, что это дом Ипатьева, где находилась в заключении Царская Семья. Сделана в 3 часа пополудни 28 мая 1918 г. На этой фотографии виден забор в первоначальном своем виде. Только окна были видны сверху. Этот забор был поставлен, когда Император и Императрица прибыли в конце апреля. Выдержка 1/25 секунды. 9. Та же самая, что и предыдущая, но снята с другой точки. Время, дата и диафрагма та же самая. 10. Площадь в Екатеринбурге, показывающая постамент, с которого была снята фигура Александра II. 1 час пополудни 29 мая 1918 г. Яркое солнце. Выдержка 1/25 секунды».

248

Дитерихс Михаил Константинович (1874–1937), генерал-майор (06.12.1915), генерал-лейтенант (1919). Окончил Николаевскую академию Генерального штаба (1900). Участник Русско-японской войны: с 28 мая 1916 г. — командующий Экспедиционным корпусом (2-я Особая пехотная бригада русской армии) в Салониках (Греция). Вернувшись из Греции, назначен начальником штаба Особой Петроградской армии (командующий — генерал Крымов). С началом Белого движения бежал на Украину, назначен начальником штаба Чехословацкого армейского корпуса (03.1918—01.1919). 8 января 1919 г. перешел на службу в Русскую армию адмирала А. В. Колчака. Специальным предписанием от 17 января 1919 г. на Дитерихса было возложено «общее руководство по расследованию и следствию по делу об убийстве на Урале Членов Августейшей Семьи и других членов Дома Романовых». С января по июль 1919 г. — командующий Сибирской армией и Восточным фронтом. Одновременно — начальник штаба Верховного правительства России адмирала Колчака и военный министр его правительства (12.08–06.10.1919). Для спасения от полного разгрома и уничтожения Сибирских армий Восточного фронта 15 ноября 1919 г. предложил адмиралу Колчаку отвести остатки войск Русской армии за Обь. Принимая во внимание, что 14 ноября 1919 г. советским войскам был сдан Омск, после отклонения плана адмиралом Колчаком подал в отставку и эмигрировал в Маньчжурию, Харбин (12.1919—07.1922). Избран 11 июня 1922 г. на Земском соборе во Владивостоке правителем Дальнего Востока и земским воеводой, а также командующим Земской Ратью — остатками бывшей Дальневосточной армии, перешедшей южное Приморье. 8 июля 1922 г. возглавил Земское Приамурское Временное правительство во Владивостоке (преемник Меркулова). Земская Рать генерала Дитерихса была разбита в боях сентября — октября 1922 г. войсками народно-революционной армии Дальневосточной Республики. 25 октября 1922 г. советские войска вошли во Владивосток. Остатки войск Земской Рати генерала Дитерихса отступили на юг, к заливу Посьет. Летом 1923 г. с женой и дочерью перебрался из Харбина в Шанхай. Здесь он состоял в должности председателя Дальневосточного отдела Русского Общевоинского Союза (РОВС), работал главным комиссаром Франко-китайского банка. Его семья помогала детским приютам, занималась благотворительностью. Дитерихс видел возможность возрождения монархии не в династических спорах о старшинстве того или иного представителя Дома Романовых, не в поисках «чудом спасшихся» царевича или царевен, а в построении русской государственной власти на принципах «идеологии исторического национально-религиозного самодержавного монархизма», которая, в свою очередь, должна основываться только на «учении Христа». В последние годы жизни из-за усиливающейся болезни легких не мог уже руководить Союзом. 8 октября 1937 г. скончался. Почти весь русский Шанхай пришел проститься с генералом. Он был похоронен на кладбище Лю-Ха-Вей. На могиле был установлен каменный крест в старорусском стиле с лампадкой и надписью: «Воевода Земской Рати, ген. — лейтенант Михаил Константинович Дитерихс».

249

Мюррей, Джеймс Вольф (1880–1930), родился в графстве Сюррей, сын генерал-лейтенанта сэра Джеймса Вольфа Мюррея. Получил звание лейтенанта в 1902 г., состоял на службе Его Величества (H. M. S.). Участвовал в Первой мировой войне 1914–1918 гг. C 1919 г. — командир британского крейсера «Кент», стоявшего тогда во Владивостоке. В звании капитана с 1920 г.

250

В итоге, генерал Дитерихс лично принес и передал вещи Императорской Семьи (драгоценности, одежда и прочее) коммодору Эдвардсу с «Кента», находившегося тогда во Владивостоке (Wilton, R. «The Outlook in Siberia», Journal of The Royal Central Asian Society, 1921-01-01. Vol. 8, No. 3, p. 130). «Огромное количество реликвий было найдено в магазинах и домах Екатеринбурга и других местах на Урале. Большинство этих вещей не интересовало следователя, и адмирал Колчак решил отправить их родственникам несчастной Императорской Семьи» (Wilton, R. «The Rush for Siberia: Causes of the Present Crisis in the Pacific», Fortnightly Review. London, 1921. Vol. CX (New series). Vol. CXVI (Old series). July to December 1921. Р. 795).

251

Изображение этой карточки в книге Джона Тревина воспроизведено на с. 87. Вот перевод этого текста с английского: «Молю, Чтобы Христос в сей Праздник Рождества Свое Вам нисподал благословение И наставлял бы Вас Он в суете мирской, Вам заповедав к святости стремленье, Чтоб в радости Он стал надежным Другом и даровал в несчастьях утешенье. Молю, Чтоб трудный путь, ниспосланный судьбой, привел к Его Божественному свету, Чтобы Господь Вас к небесам приблизил за Ваше послушание Завету, И воссияв Звездою в сумраке ночи, принес Вам радость, ангелом воспету. Молю, Чтобы Господь, Христос новорожденный, Которому пришли мы поклониться, Наполнил Вашу душу благодатью и Вы могли с невзгодами проститься. Чтоб Вы как воплощенье чистоты за Ним бы шли без страха оступиться. 1917. Тобольск. Александра».

252

Речь идет о «Памятной книжке на 1917 год», в которой записи вели Жильяр и Гиббс с 1/I4 января по 14/27 февраля. Записывалось времяпрепровождение и состояние здоровья Наследника Цесаревича.

253

Дневник графини Анастасии Васильевны Гендриковой — это «клеенчатая записная книжка с размерами 18,11 и 1 ½ сантиметра. Клеенка черного цвета. Книжка эта заключает в себе записи — дневник женщины за 1918 г., начиная с 1 января и кончая 4 мая (даты указаны по старому стилю). Все записи сделаны чернилами черного цвета» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф./М., 1987. С. 226). В списке предметов, найденных по делу о судьбе Царской Семьи и указанных в томе, принадлежавшем лично генералу М. К. Дитерихсу, есть упоминание еще об одном дневнике (несколько тетрадей) графини А. В. Гендриковой, который она вела с 1906 г. Он был найден следственными властями после ее смерти.

254

«…Город Харбин и одноименная станция КВЖД располагаются на правом берегу р. Сунгари. 23 апреля 1898 г. в деревушку Харбин [имеются разночтения] пришла партия изыскателей во главе с инженером А. И. Шидловским. Они преступили к строительству первого барака, где должны были разместиться будущие железнодорожники. 30 мая прибыла группа главного инженера Юговича, который купил у китайцев небольшой участок земли с развалинами ханшинного завода. Впоследствии это место получило название Старого города. Приступая к разбивке своего лагеря, первостроители КВДЖ заняли поселок, который находился в 8 км от Сунгари и назывался Сан-фан. Происхождение топонима Харбин имеет несколько версий. По одной из них, поселок назывался по-маньчжурски Хаара-хин, что при написании китайскими иероглифами превращалось в Харбин. Во время Боксерского восстания 1900 г. были уничтожены первые постройки. На следующий год правление и управление КВЖД были переведены в Новый город, который возник в 1900 г. после уничтожения Старого. Он располагался на возвышенном месте и являлся топографическим центром Харбина. Торгово-промышленные предприятия расположились на прибрежной части, получившей название Харбин-пристань. Новый город соединился с Пристанью при помощи большого виадука. Около 90 процентов русского населения Харбина жило в районе Модягоу. Большое количество магазинов, кондитерских, кафе Азадовского, кинематограф, библиотеки, больницы, амбулатории и аптеки в полной мере обслуживают жителей Модягоу, если не считать нужду в верхнем платье, шерстяных материях и обуви. В Маньчжурии Православие сохранило наиболее прочные позиции, чем где-либо в Китае. Прежде всего это произошло благодаря тому, что здесь проживало наибольшее число православных. Все православные церкви в Северной Маньчжурии с 1907 г. находились в ведении Владивостокской епархии и составляли отдельный благочиннический округ. После 1917 г. был утвержден временный Маньчжурский окружной церковный совет из шести выборных членов. Наибольшее количество православных церквей и соборов в Китае находилось в Харбине. Большинство русских храмов в Харбине и Маньчжурии было построено при помощи КВЖД. Самая первая церковь, открытая в феврале 1898 г. в простом бараке, носила имя Святителя Николая Мирликийского Чудотворца. Вскоре храмы были воздвигнуты на всех станциях КВЖД» (Хисамутдинов А. А. Следующая остановка Китай. Владивосток, 2003. С. 3, 200, 201). «С 1917 по 1924 г. в том же Харбине возвели 13 церквей. Во всех храмах Маньчжурии служили около 460 священников» (Мелихов Г. В. Российская эмиграция в Китае (1917–1924 гг.). М., 1997. С. 67).

255

Жильяр женился на Александре Теглевой, няне Великих Княжон и Цесаревича. Александра Теглева вместе с Царской Семьей находилась в заключении в Царском Селе и Тобольске. Затем она последовала за ними в Екатеринбург и была одной из тех, кого отправили обратно в Тюмень. — Прим. автора.

256

Когда 20 января 1919 г. глава британской Дипломатической миссии Верховный комиссар Его Королевского Величества сэр Чарльз Элиот предложил Чарльзу Сиднею Гиббсу должность секретаря, он немедленно выехал в Омск. Он переводил, шифровал и расшифровывал депеши о военных операциях белых войск. В ноябре 1919 г. сэр Чарльз Элиот был назначен послом в Японию, а его должность с резиденцией в Иркутске занял Майкл Лэмпсон. Вскоре после этого в марте 1920 г. работа британской Верховной комиссии в Сибири закончилась, а вместе с ней завершилась и служба Гиббса в ней. Жильяр покинул Тюмень и отправился в Омск, где 13 февраля 1919 г. вошел в состав Французской военной миссии, которую Франция командировала состоять при Омском правительстве. Работал в службе разведки до января 1920 г. «Я поступил на службу в том чине, какой у меня был в швейцарской армии. […] Каждое утро я читал журналы, находившиеся в Омске, и выписывал оттуда все, что, как мне казалось, могло интересовать различные службы миссии. Многочисленные копии этих статей в моем переводе распределялись по различным бюро в штабе. Потом я шел в операционное бюро и, помогая русскому коммюнике штаба адмирала Колчака, отмечал на большой настенной карте расположение фронтов. Затем я то же самое проделывал в кабинете генерала» (Жирарден Д. Рядом с Царской Семьей. М., 2006. С. 8). Жильяр уехал из Омска 8 ноября 1919 г., за пять дней до того, как отряды большевиков захватили город. После эвакуации французских и английских отрядов поезд французской военной миссии 16 декабря 1919 г. прибыл в Иркутск, где был задержан на многие дни из-за восстания, поднятого социалистами-революционерами. Наконец, покинув Иркутск, в Верхнеудинске Жильяр встретился с А. А. Теглевой. Они вновь отправились в дорогу в конце января 1920 г. В конце февраля они достигли Харбина, а в начале апреля наконец добрались до Владивостока. 14 апреля они поднялись на борт старого американского корабля «Kronprinzessin Cicilie» — военного трофея, переименованного в «Mount Vernon», и через Японию, Сан-Франциско, Панамский канал прибыли в Норфолк (штат Вирджиния). Здесь в течение трех недель ожидания из-за поломки корабля они отправляются далее в Европу через Гибралтар и прибывают в порт Триест 9 августа 1920 г. Проехав через Прагу, где Жильяр должен был получить разрешение на увольнение со службы, они доехали до Швейцарии.

257

Баронесса Буксгевден вспоминала: «Мсье Жильяр и мистер Гиббс поехали первым военным поездом, следовавшим до Екатеринбурга. Я должна была остаться, поскольку женщинам не разрешалось ездить на таких поездах. Жильяр вернулся через несколько дней (Гиббс остался в Екатеринбурге). Он принес плохие вести. Ему не удалось обнаружить никаких следов ни Императорской Семьи, ни наших коллег. Все исчезли. Прошел слух, что Императора убили» (Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 426–427). 2 ноября 1918 г. Гиббс также посетил Ипатьевский дом. В своем дневнике он оставил описание подвальной комнаты, где произошло убийство. См. Приложение.

258

Автор ошибается. В данном случае речь идет о «Памятной книжке на 1917 год», переплетенной в деревянный с медной застежкой переплет. В ней записи воспитателей Царевича Гиббса и Жильяра о времяпровождении и состоянии здоровья Наследника. Она стоит под № 242 в списке вещей и книг, найденных при осмотре дома Ипатьева судебным следователем по важнейшим делам А. Наметкиным.

259

Летемин Михаил Иванович (1882–1918), происходил из крестьян Сысертского завода Екатеринбургского уезда, по профессии портной. Состоял на службе в команде Дома особого назначения с 24 мая и до снятия с дома охраны. Вот что он показал на допросе следователю Сергееву: «Из вещей, предъявленных мне Вами […] часть мною подобрана как брошенная, а часть мне разрешил взять комиссар Жилинский, приехавший в дом Ипатьева 22-го июля. Белье мне выдал из кладовой один из помощников коменданта. Отобранные у меня деньги в сумме 575 рублей — мои собственные деньги, заработанные мною своим трудом. Перед отъездом большевиков из города Павел Медведев выдал мне жалованье за полтора месяца вперед — всего 675 рублей. Собачку, принадлежавшую Царской Семье, по кличке „Джой“, я взял себе, потому что она уже ранее привыкла ко мне, и я просто пожалел ее, опасаясь, что она пропадет с голода» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 110).

260

Вильтон (Уилтон), Роберт Арчибальд (1868–1925), корреспондент газеты «Таймс». Родился в Кринглфорде (графство Норфолк, Англия) в британской семье горного инженера, работавшего в России. В 1889 г. стал сотрудником европейского бюро «Нью-Йорк Геральд», где работал в течение 14 лет и занимался освещением российской и немецкой тематики. После этого принял предложение стать корреспондентом «Таймс» в Санкт-Петербурге и получил известность проницательного обозревателя событий российской действительности в течение последних лет царского правления. Служил в российской армии в течение Первой мировой войны, награжден Георгиевским крестом. После революции переехал в Сибирь. Участник следствия по делу об убийстве Царской Семьи. По просьбе следователя Н. А. Соколова помогал ему фотографировать многие места и вещи, переводил с английского письма Императрицы, которым Соколов придавал огромное значение. Он первый в мире рассказал правду об убийстве Царской Семьи. Совместно с Г. Тельбергом выпустил книгу «Last Days of the Romanovs», которая вышла в Лондоне в 1920 г. на английском языке (издательство «Thorton Butterworth»), а в 1923 г. — на русском. Она переиздавалась с 1921 по 1923 г. пять раз. После выхода английского издания он потерял работу в «Таймс», подвергшись травле и преследованиям. После поражения правления Колчака ему удалось уехать из России и приехать в Париж, где в 1920 г. он вновь стал работать в газете «Нью-Йорк Геральд». В 1924 г. перешел в газету «Париж Таймс» (выходившую на английском языке). Скончался от рака в Хертфорд Бритиш Хоспитал в Париже. Написал также книгу «Russia’s Agony» (издательство «Edward Arnold», Лондон, 1918). Имел в своем распоряжении копию следственного дела Н. А. Соколова. После его смерти эта копия была продана его супругой 15 июня 1937 г. в Лондоне частному лицу. Этот экземпляр позже был пожертвован в Хаутонскую библиотеку Гарвардского университета, где и находится до настоящего времени.

261

«27 июля утром к военному коменданту 8-го района Екатеринбурга капитану В. А. Гиршу явился поручик А. А. Шереметевский. Он рассказал, что, скрываясь от красных в деревне Коптяки (в 18 километрах к северо-западу от города), узнал от местных крестьян о подозрительной деятельности красных в лесу, неподалеку от деревни — в районе урочища „Четырех Братьев“, в последние дни до эвакуации города. При этом он передал военным властям разные предметы, найденные крестьянами в кострищах около заброшенных шахт. Некоторые из найденных предметов навели крестьян и Шереметевского на мысль, что деятельность красных у „Четырех Братьев“ не лишена связи со смертью Николая II и исчезновением его семьи. То же решили и военные власти. Начальник гарнизона распорядился начать расследование происшествий на руднике при участии судебной власти. Екатеринбургский окружной суд находился еще в состоянии полного разгрома, и уцелевшие в революционных бурях местные работники юстиции сидели по домам. Удалось все же найти одного из них — судебного следователя по важнейшим делам А. Наметкина. В штабе гарнизона ему предложили принять участие в расследовании, но он отказался — до получения официальной санкции начальства в лице прокурора Окружного суда. Начались поиски прокурора. По слухам, товарищ прокурора местного суда А. Т. Кутузов проживал в дачном поселке Шарташе, недалеко от города, но его долго не могли найти. Молодые офицеры горели желанием действовать. Не дождавшись официальной санкции прокурора, несколько военных взяли с собой двух лиц из окружения Царской Семьи, рано поутру 30 июля явились к Наметкину и, силой вытащив его из постели, повезли с собой обследовать бывший рудник у Коптяков. Там были найдены еще другие предметы, вероятно, принадлежавшие Царской Семье. […] 1918 года июля 17/30 дня. Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам [А. Наметкин], в присутствии нижеподписавшихся понятых, производил осмотр места, на котором крестьянином дер. Коптяков, Верх-Исетской волости, Михаилом Дмитриевым Алферовым найдены обгорелые остатки разных вещей и Мальтийский крест, причем оказалось: По дороге из деревни Коптяков, Верх-Исетской волости, в гор. Екатеринбург приблизительно в 4-х верстах от этой деревни и 16-ти от Екатеринбурга, в 150-ти саженях вправо от дороги, в большом лесу расположен Исетский рудник, под названием „Ганина Яма“. Сама яма представляет собой маленькое озеро. Саженях в 50-ти от озера имеется шахта в виде двух смежных колодцев почти квадратной формы. Стенки их выложены мелкими бревнами, длина их в 1-м колодце около 1 1/2 аршин и во втором около 2 1/2 аршин. Саженях в 3-х от поверхности вода, на которой видны свежие сосновые ветки и древесная кора. Спущенный на веревке в шахту камень показал большую их глубину и присутствие льда под водою. Саженях в 3-х от шахты к Ганиной Яме расположена небольшая глиняная площадка, на которой разбросано немного мелких углей и найдена обгорелая старая дамская сумочка. В соседней конусообразной яме валяются мелкие обгорелые сосновые палки. К югу, саженях в 12-ти от шахты, на лесной тропинке обнаружены признаки небольшого горелого места, на котором найдены обгорелые мелкие тряпки, пуговки, пряжки, обрывок кружева и какие-то черные блестящие обломки. Тут же присутствовавшим при осмотре капитаном Ростиславом Михайловичем Политковским найден сильно загрязненный водянистого цвета и значительной величины камень, граненый, с плоской серединой в белой с мельчайшими блестками оправе. Очищенный от грязи, он проявил большую игру и безукоризненную чистоту бриллианта. Недалеко от этого места и ближе к шахте найдены два небольших загрязненных осколка изумруда и жемчуга. В этом же месте обнаружен небольшой обрывок полосатой материи с сильным запахом керосина» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 7, 8, 31). Среди вещей Царской Семьи, найденных на руднике, — драгоценный крест, обозначен под № 46. «Основной его металл — платина. Он состоит из изумрудов, бриллиантов и жемчугов». Экспертиза определила: «Крест хорошей художественной работы. Он, несомненно, подвергался действию огня. На это указывает вид платины, а главным образом то, что имеющийся на одной из его игл шарик представляет собой сгоревший жемчуг». Бриллиант обозначен под № 47. Его основной металл — платина, внизу зеленое золото. Он осыпан алмазами. Вес его 10 карат. Экспертиза определила: «Брильянт представляет высокую работу и, несомненно, является лишь частью другого украшения: подвес. Вид платины свидетельствует, что камень подвергался действию огня, но своих свойств и ценности не потерял». М. Г. Тутельберг свидетельствовала: «Я категорически опознаю бриллиант и крест. Эти вещи принадлежат Ее Величеству. Бриллиант — подарок Ее Величеству от Его Величества по случаю рождения одной из княжон. Крест — подарок Ее Величеству Государыни Императрицы Марии Федоровны» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 284).

262

Проведя собственное расследование обстоятельств гибели Царской Семьи, судебно-медицинский эксперт, ученик д. м. н. профессора В. Л. Попова Юрий Григорьев в своей недавно опубликованной книге пишет, в частности, следующее: «На самом же деле возле шахты трупы выгрузили и РАСЧЛЕНИЛИ. Об этом свидетельствуют следы рубящих воздействий на сохранившихся предметах. Затем трупы принялись сжигать. За этим занятием и застал своих коллег Юровский, приехавший во второй половине 17 июля. Похоронщики пожаловались: трупы плохо горят. Тогда была организована доставка в лес серной кислоты, бензина, керосина. […] Пока все названное привезли, сжигание трупов не прерывалось. Проконтролировать уничтожение трупов приезжал Голощекин. […] Под бдительным оком Голощекина трупы были уничтожены ПРАКТИЧЕСКИ ПОЛНОСТЬЮ. Небольшие обгорелые останки тщательно выбрали из погашенных кострищ. Далее с ними могли поступить по-разному. Могли растолочь в порошок. Могли захоронить в отдалении от шахт в одном месте. Но вероятнее всего, после измельчения их закопали понемногу в разных местах. При этом в пепле костров остались мелкие металлические предметы, осколки стекол, но главное — свинец из пуль. Об уничтожении трупов путем сожжения с применением кислоты говорят многочисленные факты. Впоследствии возле шахты обнаружили три небольших костра, а позже еще один, но уже огромный, без малого три метра в длину. Если быть точным — 2,8 м. Малые костры не были замаскированы. Было видно, что из них извлекали недогоревшие головешки (их нашли в шахте и в траве поодаль). Было установлено, что малые костры заметали. То есть принимали меры к тому, чтобы нельзя было установить, что в этих кострах находилось. Тем не менее еще Н. Соколов установил и доказал, что в малых кострах СЖИГАЛИ ОДЕЖДУ расстрелянных. Большой костер был тщательно замаскирован. Найти его удалось не сразу, и у Н. Соколова не было времени на его тщательное изучение. Сам факт маскировки костра говорит о том, что именно в нем происходило то, что никто не должен узнать. […] В этом костре нашли большое количество предметов, подтверждающих сожжение в нем трупов. В том числе множество пуль, свинец из пуль и единичные оболочки от пуль. Находки в костре говорят о том, что он не был частью плана дезинформации, отвлекающим маневром убийц. В нем, и только в нем могли сжигать трупы. Малые кострища для этого непригодны. Костер маскировали не для того, чтобы его нашли. Нет, его старались спрятать так, чтобы его вовсе никто не смог обнаружить. Трупы сжигали с применением большого количества керосина, бензина, спирта. Кроме того, для уничтожения биологических тканей использовали серную кислоту. О применении кислоты говорит тот факт, что в кострище было найдено МНОГО свинца из пуль и всего ОДНА оболочка от пули. […] Есть только одно объяснение. Оболочки пуль были из меди. А медь под воздействием серной кислоты, да еще при нагревании, РАСТВОРЯЕТСЯ. […]» (Григорьев Ю. Последний Император России. Тайна гибели. М.; СПб.; Владимир, 2009. С. 356–359).

263

«В конце мая — начале июня [1919 г.] Соколов предпринял осмотр района урочища „Четырех Братьев“ и подступов к нему. Он [первый] пешком проделал и описал весь путь к урочищу и подробно осмотрел район рудника и близлежащую местность. В это же время, под руководством ген. Дитерихса, начались поиски в заброшенных шахтах, а после его назначения в июле главнокомандующим Сибирской армией были продолжены под руководством его помощника ген. С. А. Домонтовича. Для ведения работ и охраны в лес было прислано свыше 1000 солдат. Во время осмотра местности и работ на руднике опять было найдено много частей одежды, украшений и прочих предметов. Некоторые из них, видимо, подвергались действию кислоты, и многие из найденных вещей показывали следы рассечения режущим предметом. Были найдены на урочище страницы, вырванные из медицинской книги на немецком языке. Обнаружены были и остатки костей, а также „салоподобного вещества“ (они экспертизе так и не подверглись). 25 июня в воде, заполнявшей одну из шахт, был найден труп собачки. Она была опознана как любимая собачка Анастасии Николаевны — Джемми. [Английская собачка породы кинг-чарльз.] Но тем временем на Восточном фронте гражданской войны положение развивалось неблагоприятно для белых. 1 июля красные войска взяли Пермь. Фронт приблизился вплотную к Коптякам, и 10 июля работы на руднике пришлось остановить, а на следующий день Соколов получил от ген. Дитерихса секретное предписание выехать из Екатеринбурга и вывезти с собой следственное дело и вещественные доказательства. 15 июля 1919 г. Екатеринбург пал» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 13).

264

Гиббс свидетельствовал: «Большая пряжка, весьма вероятно, что от пояса Государя офицерского образца» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 284).

265

«Теглева: „Пряжка от пояса Мальчика — это, безусловно, пряжка от пояса Алексея Николаевича“. Так же категорически определяют ее свидетели: Жильяр, Гиббс, Эрсберг, Тутельберг, Занотти, Волков, Кобылинский и Битнер. Пряжка подвергалась сильному действию огня» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 284).

266

А. А. Теглева свидетельствовала: «Две пряжки от туфель — это пряжки от туфель одной из Княжон. У них у всех были такие пряжки на туфлях. Такие же, впрочем, пряжки были и на туфлях Императрицы» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 284).

267

Из показаний Гиббса: «Серьга, безусловно, Государыни. Это были ее любимые серьги, и она часто их носила». А вот свидетельство М. Г. Тутельберг: «Я вижу фотографическое изображение серьги. Я положительно утверждаю, что на этом снимке изображена одна из парных серег Ее Величества. Это были любимые серьги Ее Величества. В них она приехала из Тобольска» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 289–290).

268

Этот значок сделан из серебра, покрытого золотом. Одна его сторона покрыта белой и темно-оранжевой эмалью. На оборотной стороне выгравировано: «1803 17 1917». М. А. Тутельберг свидетельствовала: «Этот значок принадлежит Ее Величеству. Ее Величеству он был поднесен командиром Уланского полка Орловым, а Ее Величество была шефом этого полка» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 283).

269

«Среди них свидетели Теглева, Эрсберг, Тутельберг, Занотти, Жильяр и Кобылинский признали материю от костюмов Княжон, Государыни, Демидовой и Боткина. Резко заметно, что материя или грубо отрывалась от костюма, или иногда грубо отрезалась при помощи ножа. Многие кусочки ее полуобгорели» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 288).

270

Вероятно, речь идет о дорожной, складной портретной рамке. «Она сделана из настоящей кожи, внутри обложена шелком. На ней имеется клеймо: „Эдуард Аккерман Берлин“. Вместе с ней найдены обрывки фотографической карточки… Свидетели Жильяр, Гиббс, Теглева, Эрсберг, Занотти показали, что таких рамочек было много у Царской Семьи. Обычно они брались с собой в дорогу. Тутельберг показала, что в такой рамочке был у Государя портрет Государыни» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 283).

271

Осколки позднее были закопаны, говорят, на русском кладбище под Парижем. — Прим. автора. Эта версия получила некоторое подтверждение после выхода книги Яна Ворреса «Последняя Великая Княгиня», где Великая Княгиня Ольга Александровна утверждает, что «ларец [со Священными Останками Царской Семьи] был возвращен во Францию, где и нашел последний приют вместе с некоторыми другими останками на русском кладбище в пригороде Парижа» (Vorres, Ian. Last Grand Duchess. London, 1964. P. 171).

272

«Экспертиза определила: 1. Палец представляет собой две фаланги: ногтевую и среднюю. Вероятнее всего, это указательный палец. 2. Этот палец принадлежит, по всей вероятности, руке человека, знакомого с маникюром, и имеет вид выхоленный. 3. Экспертиза более склонна признать, что этот палец — женщины, имевшей тонкие длинные пальцы. 4. Он отделен по линии межфалангового сустава. Края сустава и кожи представляются ровными. Поэтому экспертиза предполагает, что палец, скорее всего, отрезан каким-либо острым режущим предметом. 5. Палец принадлежит взрослому человеку средних лет» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 294). Полковник Кобылинский свидетельствовал следующее: «Изображение пальца, которое я вижу… мне напоминает палец Государыни. У нее пальцы были длинные, тонкие. Он похож на Ее пальцы в верхней его части. Конец его на фотографии, видимо, изменился: сморщился. Ногти у Нее были длиннее конца пальцев и были полукруглые. За ногтями Она ухаживала. Ни Государь, ни Боткин, ни Демидова маникюром не занимались» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф./ М., 1987. С. 311).

273

«Оба кусочка кожи отделены от руки человека, но от какой именно части руки и какой именно, определить не представляется возможным» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 284).

274

Они все сильно обожжены, разрезаны и разрублены. Крушение власти Адмирала не позволило мне произвести научное исследование этих костей, какое бы я желал. Однако врач Белоградский, которому они были предъявлены мною при допросе, показал: «Я не исключаю возможности принадлежности всех до единой из этих костей человеку. Вид этих костей свидетельствует, что они рубились и подвергались действию какого-то агента». Все эти кости были найдены исключительно мною. Но их в действительности было найдено больше. Лесничий Редников показывает: «Я категорически удостоверяю, что тогда мы в костре у шахты нашли несколько осколков раздробленных и обгорелых костей. Это были осколки крупных костей крупного млекопитающего и, как мне тогда казалось, осколки трубчатых костей. Они были сильно обгорелые» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 295). К этому следует добавить, что были также обнаружены «куски сальных масс, смешанных с землей. Все эти предметы были найдены в районе открытой шахты: на глиняной площадке в кострах или вблизи их, около открытой шахты в траве. Заметные для глаза предметы, как, например, палец, труп Джимми, многие кости, были найдены на дне открытой шахты, где они (в малом колодце) были засыпаны землей с глиняной площадки» (Там же. С. 295).

275

«Жильяр, Гиббс и Эрсберг показали, что доктор Боткин носил искусственную челюсть» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 285).

276

Гиббс позже свидетельствовал: «Он имел некоторые фантазии: собирал в Тобольске старые гвозди» (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., 1998. С. 289).

277

«Назначение Соколова было воспринято отрицательно теми кругами в сибирской столице, которые не хотели верить в гибель Царской Семьи. Причем отрицательное отношение к себе он испытал в равной степени со стороны как правых, так и левых представителей уральской и сибирской общественности. С одной стороны, эсеры и прочие социалисты, не простившие Колчаку разгона Директории, стремились, где только это было возможно, подточить его власть и, естественно, не могли сочувствовать следствию, ведущемуся под его непосредственным руководством. С другой стороны, некоторые правые монархические круги, лишенные возглавителя из Императорской фамилии (наиболее популярный член которой, Великий Князь Николай Николаевич, от этой роли отказался), предпочитали не верить в гибель Николая II и бывшего наследника и безнаказанно заниматься своими политическими делами под их знаменем. Факты, утверждаемые следствием, их раздражали» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф./М., 1987. С. 11). Колчаку пришлось принять меры, чтобы защитить Соколова от различных нападок и интриг, вследствие чего 3 марта 1919 г. им был подписан акт о беспрекословном и точном исполнении законных требований следователя и оказании ему всяческой поддержки.

278

После того как 23 июля 1918 г. в советских газетах появилось сообщение под заголовком: «Казнь Николая Кровавого», где говорилось о расстреле бывшего Царя: «…казнен один Николай II, и дальнейшая судьба членов его Семьи не уточнялась, зато с того времени разными людьми, близкими к советской власти на Урале, стали широко распространяться неофициальные рассказы о том, что Александра Федоровна и ее дети были увезены в Пермь во время эвакуации Екатеринбурга и находятся там в заключении. Одновременно поползли и слухи о бегстве всей Семьи или отдельных ее членов в Сибирь или за границу» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 18). «Официальное сообщение разносит на весь мир ложь о том, что расстрелян только „Николай Романов, а Семья эвакуирована в надежное место“. Более того, большевики продолжают вести официальные переговоры об отъезде Семьи казненного Николая II за границу» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 353). Здесь же автор дает интересную ссылку: «СПА, ф. 41, оп. 1, д. 149, л. 269. Впрочем, по своим секретным каналам большевики говорили открыто. Князь А. Щербатов (Нью-Йорк) в Смоленском архиве Чека (во время войны вывезенном на Запад) обнаружил секретный бюллетень „Новости Чека“, в котором была опубликована телеграмма от 21 июля 1918 года под грифом „совершенно секретно“, адресованная зав. Оперативной частью Смоленской Губчека т. Рубинштейну: „Николай Романов и семья расстреляны в Екатеринбурге по приказу ЦИКа“. Телеграмма была подписана Ф. Дзержинским». Наш современник. 1992. № 9. С. 192.

279

Речь идет о немецко-советских переговорах, состоявшихся в Москве летом 1918 г. и продолжавшихся до 15 сентября, когда немцам удалось выяснить, что Советы не могут указать местопребывание семьи, так как она находится при военной части, отрезанной от остальной армии: «В июле немецкому представителю, барону Ритцлеру, было официально сообщено, что Александра Федоровна с дочерьми была перевезена в Пермь и что „немецким принцессам“ ничто не угрожает. Ритцлер сначала беседовал по этому поводу с Радеком, который ответил, что Великим Княжнам-немкам можно будет разрешить уехать, если германское правительство так заинтересовано их судьбой. […] С начала августа, сперва с Чичериным, потом с Радеком, вел переговоры в Москве о судьбе Царской Cемьи немецкий консул Гаушильд. Речь шла в основном об условиях освобождения Александры Федоровны и ее дочерей: за разрешение им выезда в Германию советские власти запрашивали у немцев различные „компенсации“. В течение нескольких месяцев большевики Радек и Карахан морочили голову немецкому посольству в Москве, „торгуя тенями“ Царевича Алексея и Великого Князя Михаила Александровича с целью смягчить немецкие требования. В сентябре 1918 года в Берлине А. Иоффе вел переговоры об обмене Царицы на Карла Либкнехта. А месяцем раньше Г. Чичерин и К. Радек вели речь об освобождении членов Семьи в обмен на передачу им Лео Тышки (Иогихеса), третьего после К. Либкнехта и Р. Люксембург» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 355–356).

280

Последняя запись в дневнике Николая II датирована 30 июня (13 июля по н. с.). Вот выдержка из комментария историка И. Непеина, который изучал подлинник дневника Николая Романова: «Согласно правилам хранения архивных документов, в конце каждого дела ставится штамп, где указывается количество листов, содержащихся в деле. В данном случае сделано странное исключение: в деле два штампа — один, видимо, более ранний, другой поставлен позднее, и на нем отмечено не количество листов, как того требуют правила, а количество страниц — „сто сорок три“. В раннем штампе проставлено количество листов — „всего 77“… Выходит, в дневнике не хватает последних 11 страниц, или 5,5 листов» (Григорьев Ю. Последний Император России. Тайна гибели. М.; СПб.; В., 2009. С. 94).

281

Шеридан, Ричард Бринсли (1751–1816), английский драматург, театральный деятель. Окончил аристократическую школу Харроу. В 1780–1812 гг. — член парламента. Драматургическую деятельность начал в 1775 г., написав комедию «Соперники». Автор комедий «Школа злословия» и «Критик». Был директором театра «Друри-Лейн». Перестройка театра в 1794 г. и пожар в 1809 г. его разорили. Скончался в Лондоне в нищете.

282

Это являлось одной из специальных операций организованной лжи, проведенной чекистами. Речь идет о процессе против левых эсеров, на которых большевики решили переложить вину за убийство Царской Семьи, в том случае, если бы их режим пал. «17 сентября 1919 года в доме Исполнительного Комитета Совета в г. Перми большевики осудили 28 человек за убийство бывшего Царя и его семьи. Полную картину этого убийства и суда дает газета „Правда“. Революционный суд рассматривал дело об убийстве бывшего Царя Николая Романова, его жены, принцессы Гессенской, их дочерей Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, их свиты. Всего было убито 11 человек. Среди 28 обвиняемых в этом убийстве находились три члена Екатеринбургского Совета: Грузинов, Яхонтов, Малютин; две женщины: Мария Апраксина и Елизавета Миронова. Революционный суд обсудил следующие обстоятельства, сопровождавшие убийство: Царь, его семья и свита были расстреляны. Яхонтов утверждал, что он организовал убийство с главной целью — дискредитировать советское правительство, чтобы оно было приписано последнему. Яхонтов сделался противником советского правительства после того, как примкнул к левым социалистам-революционерам. План убийства Царя был составлен еще в Тобольске, но тогда он не удался ввиду строгой охраны Царя. Убийство можно было осуществить лишь в Екатеринбурге, когда местный совет, обеспокоенный наступлением чехословаков, растерялся и допустил Яхонтова стать во главе Исполнительного Комитета. Тогда Яхонтов и дал приказ об убийстве Царя и его семьи, причем всю ответственность принял на себя. Но Яхонтов не признал себя виновным в похищении драгоценностей и других вещей Царской Семьи. По словам Яхонтова, перед своей смертью Царь сказал: „За смерть Царя Россия отплатит большевикам“. […] Яхонтов был осужден в убийстве Царя и приговорен к смерти. Грузинов, Малютин, Апраксина и Миронова были обвинены в ограблении и также приговорены к смерти. На следующий день приговор суда был приведен в исполнение» (Вильтон Р. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005. С. 96–97). Интересно отметить, что американский журналист Исаак Дон Левин был первый, кто опубликовал сообщение о гибели всей Царской Семьи: «В 1919 г. он был в Москве и собирал материалы об убийстве Царской Семьи. Среди полученных им сведений были данные, переданные ему старым сотрудником Ленина, проф. Михаилом Покровским, который тогда заведовал Центральным Архивом. В результате своих розысков и используя материалы, полученные от Покровского, Исаак Дон Левин тогда же отправил телеграмму, которая была напечатана в чикагской газете „Дэйли Ньюс“ от 5 ноября 1919 года: „Николая Романова, бывшего Царя, его жены, четырех дочерей и их единственного сына Алексея, без всякой тени сомнения, нет в живых. Все они были казнены ночью 17 июля 1918 г., и их тела были сожжены“. В 1923 г. тот же Исаак Дон Левин сопровождал группу американских сенаторов, возглавляемую сенатором Вильямом Кингом. Они посетили тогда и Екатеринбург, где имели случай лично осмотреть дом Ипатьева» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 356–357). Сам факт убийства всей Царской Семьи большевиками был признан в 1921 г., когда в Екатеринбурге появился сборник «Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты», где была помещена статья П. М. Быкова «Последние дни последнего Царя». Однако многие детали злодейского убийства в этой статье были сфальсифицированы.

283

Лейб-гвардии Петроградского полка штабс-капитан П. П. Булыгин, помогавший Соколову в расследовании убийства Царской Семьи, вспоминал: «Если я скажу, что самозванцев была дюжина, я буду недалек от истины: материалы расследования [Соколова] содержат ссылки на одиннадцать человек, появившихся в разное время в разных частях света и заявлявших, что являются членами замученной семьи. Мастерство претендентов вскоре достигло такого уровня совершенства, что были предъявлены подлинные съемки Государя и Наследника (фотографии с японских оригиналов). Государь был изображен с выросшей длинной бородой, а Цесаревич, соответственно, выше и старше, чем он был во время своего пленения. Слухи о волшебном побеге мучеников Царской Семьи были преувеличенно многочисленными и, иногда сверх всякой меры, фантастическими. Я хочу упомянуть лишь о самом нелепом: Царская Семья спаслась и была на борту корабля, который плавал и плавал по Белому морю, так и не останавливаясь ни в одном порту!.. К сожалению, все эти истории, несмотря на их дикость, ложились на благодатную почву. Монархисты отказывались верить, что их Император мертв. Соколова, как носителя плохих известий, избегали. Даже когда присутствие Жильяра (или мое) рядом с ним убеждало некоторых людей в его честности, они начинали воображать, что все мы были посланы, чтобы разыграть тщательно разработанный обман, чтобы отвлечь внимание Москвы и дать возможность узникам бежать. Люди говорили намеками, которые предполагали, что Жильяр должен раскрыть тайну, и умоляли Соколова сказать лишь одно слово „да“, чтобы сделать их счастливыми» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 118–119).

284

В сентябре 1928 г. Гиббс отправился в Оксфорд и стал готовиться к посвящению в духовный сан в богословском колледже св. Стефана. — Прим. ред.

285

Чайковская Анастасия (другое имя — Анна Андерсон; в действительности — Франциска Шанцковская, в замужестве — Манахан; 1896–1984), одна из наиболее известных женщин, выдававших себя за Великую Княжну Анастасию, дочь последнего российского Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны, которая была расстреляна вместе со своей семьей 17 июля 1918 г. Первое упоминание об Анне Андерсон в связи с историей «спасшейся княжны Анастасии» относится к ночи 17 февраля 1920 г., когда неизвестная женщина пыталась покончить с собой, бросившись в воду с Бендлерского моста в Берлине. Дежуривший неподалеку полицейский сумел спасти неизвестную, после чего она была доставлена в ближайший полицейский участок. На вопросы она не отвечала, как будто не слыша их. Полицейские сошлись в том, что перед ними сумасшедшая, и неизвестную доставили в Елизаветинскую больницу для бедных. В протоколе медицинского осмотра указано, что пациентка «склонна к сильным приступам меланхолии» и серьезно истощена. Было рекомендовано доставить ее в психиатрическую клинику в Дальдорфе. В Дальдорфе неизвестная провела полтора года. Немецкой полицией было проведено расследование, которое установило, что «именующая себя Чайковской и претендующая быть спасенной Великой Княжной Анастасией Николаевной в действительности является работницей Франциской Шанцковской из местечка Боровилаша (в Германии)» (Двуглавый орел. № 27. 1929. С. 128). В Германии ей грозил суд за присвоение чужого имени. Но заинтересованные лица решили переправить ее в Америку. Сын лейб-медика доктора Боткина Глеб признал в ней Великую Княжну и получил полномочия состоять при ней спутником и опекуном на время ее пребывания в Соединенных Штатах, где самозванка получила широкую известность. В 1927 г. герцог Лейхтенбергский Дмитрий, внук Великой Княжны Марии Николаевны, пригласил Анну Андерсон в свой фамильный замок Зеон в Баварии. В 1928 г. Анна Андерсон по приглашению княжны Ксении Георгиевны (младшей дочери Великого Князя Георгия Михайловича и Великой Княгини Марии Георгиевны, урожденной принцессы Греческой и Датской) переезжает в США, где некоторое время живет в ее доме. В начале 1929 г. ее принимает у себя некая Анни Б. Дженнингс, богатая и одинокая дама, желающая видеть у себя «дочь последнего русского Царя». Здесь она остается вплоть до 1930 г. Все это время Анни Дженнингс продолжает ее опекать, оплачивает счета за лечение. В августе 1932 г. Андерсон возвращается в Германию, так как готовится судебный процесс, с помощью которого она пытается добиться официального признания ее Великой Княжной и доступа к гипотетическому огромному наследству Романовых. В 1949 г. принц Саксен-Кобургский предоставляет в ее распоряжение дом, перестроенный из помещения бывших казарм, в небольшой деревне в Шварцвальде. В 1968 г., когда судебное разбирательство уже подходит к концу, Андерсон, к тому времени 70-летняя женщина, возвращается в Соединенные Штаты, где выходит замуж за своего многолетнего почитателя профессора Джона Манахана и поселяется в его доме в Шарлоттсвиле (штат Виргиния). Скончалась в психиатрической лечебнице от воспаления легких. Согласно завещанию, тело Андерсон предают кремации, а пепел хоронят в часовне замка Зеон в Баварии. Ее генетическую близость к семье Шанцковских подтвердили два независимых друг от друга теста ДНК, произведенные после ее смерти. Более подробно см.: Курт П. Анастасия. Загадка Великой Княжны. М., 2005.

286

Моретт, Марсель (1909–1972), французский драматург.

287

Эти строки Лев Троцкий поместил в своих воспоминаниях «Дневник в изгнании, 1935», написанных в эмиграции. Историк А. Г. Латышев в авторской книге «Рассекреченный Ленин», комментируя эти строки Троцкого, пишет следующее: «Обманывал он — ибо, как свидетельствуют документы, накануне екатеринбургской трагедии из Москвы почти не выезжал и даже присутствовал на заседании Совнаркома 18 июля 1918 года, на котором было принято решение „принять к сведению внеочередное сообщение Свердлова“» (Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 131).

288

Имеется в виду найденный у охранника Летемина сафьяновый синий сундучок Императрицы Александры Федоровны, в который были сложены все найденные останки членов Царской Семьи.

289

Лэмпсон, Майлс Веддерберн (1880–1964), 1-й лорд Киллерн, британский дипломат. Сын Нормана Лэмпсона и Элен Блэкберн. Получил образование в Этон Колледж. С 1903 г. начал работу в Министерстве иностранных дел. Верховный комиссар Его Королевского Величества в Сибири с ноября 1919 г. по 1920 г. В 1920–1933 гг. — британский посол в Пекине. С 1934 г. верховный комиссар, в 1936–1946 гг. посол Великобритании в Египте. В 1946–1948 гг. особый комиссар Великобритании в Южной Азии. Позже на дипломатической работе в Египте. Получил звание лорда в 1943 г. С 1912 г. был женат на Рэйчел, с которой имел сына и двух дочерей.

290

В декабре поезда Колчака оказались блокированными в Нижнеудинске чехословаками и задержаны на несколько недель. Адмирал был взят под охрану Чехословацким корпусом. 4 января он отказался от своих полномочий, после чего чехи пообещали ему беспрепятственный въезд в Иркутск, где он будет передан союзникам. По решению Антанты 6 января 1920 г. командование Чехословацким корпусом было передано от генерала Жанена Иркутскому большевистско-левоэсеровскому Политцентру. 14 января 1920 г. в обмен на свободный проезд Жанен выдал адмирала Колчака советским властям. Это произошло на станции Иннокентиевская близ Иркутска. Колчак был арестован в Иркутске на следующий день. Расстрелян вместе с генералом А. Н. Пепеляевым 7 февраля 1920 г. бойцами большевистского иркутского Военревкома. Выстрел в затылок был произведен сыном бедного еврейского сапожника Самуила Чудновского, который предварительно ограбил адмирала. Все это произошло вблизи Иркутска, на льду у слияния рек Ушаковки и Ангары, притока Енисея. Тела расстрелянных были спущены под лед реки. Более подробно см. статью: Трофимов А. С. Цена предательства, или Судьба русского золота // Русский Дом. 1999. Декабрь. С. 261.

291

«1 июля красные войска взяли Пермь. Фронт приблизился вплотную к Коптякам, и 10 июля работы на руднике пришлось остановить, а на следующий день Соколов получил от генерала Дитерихса предписание выехать из Екатеринбурга и вывезти с собой следственное дело и вещественные доказательства. 15 июля 1919 Екатеринбург пал» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 13). «Выехав из Екатеринбурга и постепенно продвигаясь к востоку, Соколов сперва остановился в Тюмени, а затем переехал в г. Ишим, где оставался до середины августа. Вскоре следователю пришлось перебраться в Омск, и уже в начале сентября он покинул сибирскую „столицу“ по направлению к Чите. Несмотря на тревожное время и ряд трудностей, связанных с отступлением войск и развалом сибирской власти, Соколов и в пути продолжал вести расследование» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 13). Капитан Булыгин вспоминал: «Путешествие — это единственно верное слово для этого продвижения. Нормальная поездка должна была занять около четырех дней, но та, которую совершали мы, была далека от лучшего случая. Но это не имело значения: мы даже в Омске жили в поезде, поэтому единственным изменением было появление резких толчков и грохота. „Офисом“, если так можно выразиться, был пассажирский вагон, служивший также жилищем Соколову, его жене (она была нашей машинисткой), официальному наблюдателю, приставленному к нам Омским судом, и приставу Кулькову. Остальные жили в той самой переделанной теплушке, которая, естественно, была промаркирована: „81 лошадь — 20 человек“. Это были: мой помощник есаул Грамотин, который был со мной с Крымских дней, когда мы вместе охраняли Вдовствующую Императрицу; подпрапорщик Усольцев, самый ловкий из ловких, который в свое время был мастером-шахтером и потом возглавил поисковые работы на шахте „Четырех Братьев“; мой ординарец улан Шалимов — доброволец, из средней школы с Урала, и, наконец, я сам — в данный момент телохранитель и помощник Соколова» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 104). «В декабре 1919 года в Читу приехал ген. Дитерихс и, ввиду создавшихся условий, решил изъять у Соколова дело, чтобы предотвратить его возможное уничтожение. 19 декабря дело было перенесено в поезд Дитерихса и увезено в Верхнеудинск, где генерал должен был пребывать. Соколов нехотя согласился на эту вынужденную меру и позже даже упрекал Дитерихса в попытке уничтожить или присвоить себе дело. Некоторое время спустя Соколов, которого охранял приставленный к нему Дитерихсом офицер, и сам уехал в Верхнеудинск. […] Переданные Соколову в Омске протоколы дела и вещественные доказательства оставались у него до декабря 1919 года. Они пополнялись новыми показаниями и предметами, обнаруженными следствием. Все найденные останки, вероятно, останки тел членов Царской Семьи, были сложены в сафьяновый синий сундучок Александры Федоровны, найденный у охранника Летемина» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 13–15).

292

«Н. А. Соколов пытался объяснить трагическую судьбу Царской Семьи возникшим задолго до революции немецким планом разрушения монархии в России. Некоторые исследователи считают, что это одна из ошибок следствия. Но сейчас, располагая архивными источниками и новыми публикациями о немецкой помощи большевикам в 1917 г., можно с уверенностью сказать, что Н. А. Соколов был близок к раскрытию исторической правды о роли Германии в крушении монархии в России и судьбе Императорской фамилии. В фондах РГАСПИ хранятся документы по названной теме, которые еще не введены в научный оборот» (Лыкова Л. А. Следствие по делу об убийстве российской Императорской Семьи. М., 2007. С. 13).

293

«Переехав в Читу, в столицу дальневосточного „государства“ атамана Семенова, Соколов остался в этом городе от начала октября до конца 1919 года. Это было время окончательного крушения власти адмирала Колчака, и с начала января 1920 года Семенов возглавлял единственное сохранившееся на востоке белое правительство. Атаман был под сильным влиянием право-монархических кругов, считавших Соколова чуть ли не революционером и стремившихся помешать его работе. У следователя возникли большие трудности с местной властью» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 14). Помощник Соколова капитан П. Булыгин вспоминал: «…Соколову не разрешалось даже изложить свое дело. Причины этому были разные: дискредитация, в которую попало расследование из-за неэффективности работы первых двух следователей; абсолютная честность и справедливость Соколова, которые привели его к защите „тюремщиков“ Царя, таких как полковник Кобылинский, и к обвинению „спасителей“, подобных Соловьеву; частая путаница, существовавшая между следователем Соколовым и другим Соколовым, известным революционером, который подписал декрет, приведший к дезорганизации армии; и, наконец, преднамеренные обманы, используемые людьми в самозащите. Все эти факты рождали подозрения, неприязнь и даже открытую враждебность по отношению к Официальному Следователю. […] Атаман Семенов не сдержал своего обещания помогать нам и защищать нас. Ряд заклятых врагов Соколова появился в Чите вскоре после нашего прибытия, и оказалось, что они в большом доверии у Правителя. История о том, что Соколов — бывший революционер и преднамеренно скрывает, что Государь все еще жив, получила широкое распространение. Началась травля Следователя. Но власти ничего не делали, чтобы предотвратить это. […]» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 105, 109). «Здесь его преследовали наймиты атамана Семенова, считавшие своим интересом распускать слухи, что семья Романовых жива, в целях организации всяких смут в будущем. Этим лицам было необходимо так или иначе добыть документы и избавиться от Соколова; уничтожить неопровержимые доказательства, что Царь и вся его семья убиты» (Вильтон Р. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005. С. 39).

294

«Генерал Дитерихс оставил командование ввиду чрезвычайно рискованного решения Колчака отложить эвакуацию жителей Омска — решения, повлекшего за собой бесчисленные жертвы и смерть самого Верховного правителя» (Уилтон Р. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005. С. 39).

295

«Слухи о том, что Семье якобы удалось спастись, были выгодны всем прогерманским партиям и официальным лицам, поскольку их спасение считалось заслугой немецкой стороны. Русские монархисты наивно верили этим фантастическим слухам, поскольку это давало им надежду на возрождение монархии» (Уилтон Р. Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами. Париж, 2005. С. 41).

296

Имеется в виду король Великобритании Георг V, «Джорджи» (1865–1936).

297

Трупп Алексей (Алоизий) Егорович (1856–1918), родился в дер. Колногово Режицкого уезда Витебской губернии (ныне — территория Латвии). Католик (этот район населяли белорусы, многие из которых исповедовали католицизм). С 1883 г. служил по придворному ведомству, с 1 февраля 1895 г. — лакей 1-го разряда по комнатам Императрицы Александры Федоровны. Поехал с Царской Семьей в Тобольск, сопровождал Августейших детей в Екатеринбург. Расстрелян вместе с царственными мучениками в ночь на 17 июля 1918 г. 1 ноября 1981 г. Русской Православной Церковью Заграницей канонизирован как святой мученик Алексий.

298

Харрис, Эрнест Ллойд (1870–1946), родился в округе Джаспер, штат Айова. В 1891 г. закончил Корнелл Колледж в штате Айова со степенью бакалавра философии, а в 1895 г. получил ученую степень магистра гуманитарных наук в университете в Хайделберге, где с 1896 г. как доктор юридических наук читал лекции по юриспруденции. С 1898 г. работал консульским агентом в Айбенстоке. Далее на дипломатической работе: 1905–1906 гг. — консул в Хемнице; 1906–1911 гг. — Генеральный консул в городе Смирна, Турция; 1911–1916 гг. — Генеральный консул в Стокгольме. С 1917 г. — сотрудник Нэшнл Сити Банка Нью-Йорка, Московское отделение. В 1918–1921 гг. — Генеральный консул в Иркутске. Затем занимал должности Генерального консула: в 1921–1925 гг. в Сингапуре, в 1925–1929 гг. — в Ванкувере, Британская Колумбия, в 1929–1935 гг. — в Вене. В 1935 г. вышел в отставку. Помог следователю Н. А. Соколову переправиться из Верхнеудинска в Харбин на своем поезде, направлявшемся во Владивосток, — вместе с коробкой, которая стала частью консульского багажа. В Харбине багаж Соколова, практически постоянно находившийся при нем на пути из Екатеринбурга в Харбин, — два тяжелых чемодана и две коробки — со всем содержимым был передан под расписку британским официальным лицам.

299

Керзон, Джордж Натаниэл (1859–1925), английский публицист, путешественник и государственный деятель. Старший сын 4-го барона Скарсдейла. Член палаты общин, консерватор. Выступал преимущественно по вопросам иностранной, особенно восточной политики. С 1895 г. в кабинете маркиза Солсбери занимал пост заместителя министра иностранных дел. В 1898 г. был назначен вице-королем Индии. Благодаря Керзону был спасен от разрушения и отреставрирован Тадж-Махал. В 1899 г. стал пэром Ирландии с титулом «барон Керзон из Кедлстона» в графстве Дербишир, а 12 лет спустя был возведен в графское звание. В 1921 г. стал маркизом. В 1919–1924 гг. — на посту министра иностранных дел Великобритании. Автор большого труда «Russia in Central Asia and the Anglo-Russian question» (Лондон, 1889).

300

«К концу 1919 г. все материалы следствия и вещественные доказательства были собраны в Верхнеудинске и оттуда, благодаря помощи английского и американского дипломатических представителей на востоке России, были увезены в Харбин (в январе/феврале 1920). Соколов приехал в Харбин в поезде американского консула, приехали туда и ген. Дитерихс, Вильтон и Жильяр. В городе было неспокойно, вспыхнула забастовка русских железнодорожников. Материалы дела были спрятаны в вагоне Вильтона и каждую ночь, по очереди, их сторожили русский следователь и английский журналист» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 15). Капитан Булыгин вспоминал: «Генерал Дитерихс понимал, что Чита для нас теперь не будет безопасна даже на один день. Когда пришло время двигаться на Восток из-за приближения красных, он решил провезти материалы следствия через Читу скрытно, не сообщая об этом атаману Семенову, который был уже явно зачислен в наши враги. Чемоданы с нашими отчетами поэтому были поручены полковнику Муру, командующему американским батальоном, расквартированным в Верхнеудинске и сейчас отправлявшемся во Владивосток. Переданы они были Дитерихсом как его личное имущество. Полковник Мур обещал оставить чемоданы либо в Харбине Британскому Верховному комиссару Лэмпсону, либо его помощнику Ходсону — консулу во Владивостоке. Соколов должен был сопровождать полковника Мура. У Соколова было письмо генерала Дитерихса, в котором тот просил британских чиновников организовать переезд Следователя, его отчетов и сопровождающих офицеров (Грамотина и меня) в Англию: Вдовствующая Императрица жила в то время в Лондоне. Чемоданы с отчетами были помещены в вагон полковника Мура, служебный вагон Соколова прицепили в хвосте поезда, и американский военный состав тронулся в путь. Когда мы подъехали к злосчастному Яблоновому хребту, вновь случилась неприятность. Поезд был разделен: передняя часть состава продолжила движение вперед, а хвостовая была задержана из-за ссоры между атаманом Семеновым и отступающими чехами, которая закончилась бы кровопролитием, если бы не вооруженное вмешательство японцев. Когда мы, наконец, добрались до Читы, полковник Мур уже давно покинул город, и у нас были большие трудности в получении разрешения от Семенова, чтобы Соколов ехал в Харбин с сомнительной целью допроса свидетеля, якобы отказавшегося приехать в Читу. Как обычно, с Грамотиным и со мной обошлись лучше: атаман Семенов снабдил нас как паспортами, так и деньгами для путешествия в Европу. В Харбин мы снова опоздали: полковника Мура уже не было. И более того, Лэмпсон оказался в Пекине, а Ходсон — во Владивостоке. Чемоданы с материалами следствия были обнаружены у Британского консула господина Слайя, но его предупредили, что в чемоданах личное имущество генерала Дитерихса, и не дали никаких инструкций на передачу их кому-либо еще» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 114). «В начале марта в вагоне Вильтона собрались генералы Дитерихс и Лохвицкий, а также Соколов и Вильтон. Надо было решить, что делать дальше с материалами дела. Ген. Дитерихс долго не соглашался на отправку дела за границу, которую предлагали три остальных участника встречи, но, в конечном счете, удалось его уговорить. Было решено, что дело нужно вывезти в Европу. Один экземпляр дела решили отправить с Соколовым; Вильтону, который обещал помогать Соколову и в Европе, был поручен на хранение еще один экземпляр дела. Затем обратились за помощью к английскому комиссару в Харбин» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С.15).

301

Слай, Генри Эдвард (1876–1932), британский консул в Харбине. Изучал искусство перевода в Китае с 1897 г. Первый помощник посла в 1905 г. Вице-консул в Кантоне (1906–1908), консул в Харбине (1912–1922). Член государственного военного суда с 1914 г. Генеральный консул в Индокитае в Юннань-Фу (1922–1924). Вышел в отставку в 1925 г. По возвращении из Индокитая проживал в Лондоне.

302

Булыгин Павел Петрович (1896–1936), штабс-капитан Лейб-гвардии Петроградского полка. Родился в имении Михайловское Гороховецкого уезда Владимирской губернии. Происходил из старинного дворянского рода. Сын Петра Павловича Булыгина (1858–1915), писателя и земского деятеля. С 1900 г. семья жила во Владимире, затем в Михайловском. Окончив Владимирскую гимназию в 1915 г., поступил в Александровское военное училище в Москве. В 1916 г. начал службу в Лейб-гвардейском Петроградском полку. Участвовал в боях Первой мировой войны, был ранен. В декабре 1917 г. вступил в Добровольческую армию и участвовал в 1-м Кубанском походе. Получил ранение. Летом 1918 г. участвовал в неудавшейся попытке освобождения Царской Семьи. Был арестован большевиками, но смог бежать. Сумел добраться до Крыма, где был назначен начальником личной охраны Императрицы Марии Федоровны. По ее распоряжению отправился в Омск к адмиралу А. В. Колчаку, чтобы выяснить судьбу Императора Николая II и его семьи. Прибыв туда лишь в августе 1919 г., поступил под начало следователя по особо важным делам Н. А. Соколова. Их совместная работа по расследованию дела об убийстве Царской Семьи была продолжена затем за границей. Живя во Франции и Германии, впервые публикует свои произведения в журнале русской эмиграции «Двуглавый орел» (Берлин). В 1922 г. в Берлине в издательстве «Град Китеж» вышел его первый сборник «Стихотворения». В 1924 г. уехал в Эфиопию и поступил военным инструктором в Императорскую армию. Прожил в этой стране десять лет, служа с 1926 г. управляющим государственной кофейной плантацией. В январе 1934 г. переехал в Прибалтику, где близ г. Риги жила мать его жены. И в этом же году он вместе с женой отправился в Южную Америку, в Парагвай. Получил приглашение возглавить группу русских старообрядцев-колонистов, переселяющихся в эту страну. Занимался организацией русской деревни — колонии «Балтика». Скончался в Парагвае от кровоизлияния в мозг. Похоронен там же. Автор воспоминаний «Убийство Романовых», вышедших в Лондоне в 1935 г.

303

Скидельский Соломон Леонтьевич (1878–1952), родился в Гродненской губернии. Старший сын основателя династии Скидельских купца 1-й гильдии из Екатеринослава Леонтия Скидельского, который в 1893 г., презрев закон империи о проживании евреев в черте оседлости, появляется в Южно-Уссурийском крае. Леонтию Соломоновичу удается получить государственный подряд на строительство Северо-Уссурийского участка железной дороги Владивосток — Хабаровск. В итоге, под его руководством было выполнено 30 % всех земельных и до 50 % всех искусственных сооружений северного участка СУЖД. Это не осталось не замеченным властями. В 1896 г. в качестве купца 1-й гильдии Скидельский был причислен к г. Владивостоку, а вскоре вместе со всей семьей окончательно поселился здесь. Основанная им строительная фирма «Скидельский и сыновья» возводила мосты и станционные здания, корпуса железнодорожных мастерских и портовые сооружения, доходные дома и особняки во Владивостоке. Только земельные участки в центре города, которыми он владел, оценивались в 676 тысяч рублей. Товарный знак «Скидельский и сыновья» становится известным на рынках Восточной Азии, вплоть до Австралии. Отделения фирмы появляются в русско-китайском Харбине, японском Кобэ и даже в Лондоне. В 1910 г. Скидельские принимают участие в образовании компании по разведке нефти на о. Сахалин. Они щедро жертвовали средства на развитие медицины и образования, на помощь раненым и увечным воинам Русско-японской войны и на финансирование Общества изучения Амурского края. За свои заслуги Леонтий Скидельский в 1908 г. был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, а в 1910 г. был удостоен звания потомственного почетного гражданина Владивостока. Его сыновья Соломон и Симон (1885–1948) после смерти отца в 1916 г. в Одессе наследовали промышленную империю, объем капитала которой составлял около 9,5 миллиона (царских!) рублей. Для борьбы с бесчинствующими бандитами в районе Зыбунных копей, которыми владели Скидельские еще в 1911 г., из Гродеково была переброшена сотня 1-го Нерчинского казачьего полка и расквартирована в волостном селе Кневичи. Одним из взводов этой сотни командовал хорунжий Григорий Семенов. С февраля 1914 г. и ведет отсчет знакомство будущего генерал-лейтенанта атамана Семенова и Скидельских. Из телеграммы атамана Г. Семенова Соломону Скидельскому, датированной зимой 1919 г.: «…извещаю, что Ваше щедрое и доброхотное пожертвование на 100 тыс. рублей получено. Ваш благородный порыв и помощь армии послужат добрым примером для других граждан…» Угольные шахты Сучана и ведущая к ним железная дорога полностью контролировались красными. Зыбунные копи, таким образом, остались главным угледобывающим предприятием, снабжавшим приморскую столицу. И хотя по всей Майхинской долине активно действовали партизанские группы большевиков, копи продолжали выдавать тысячи тонн топлива. Власти «белого Приморья» всеми способами держали их под контролем и защитой. В конце октября 1922 г. Владивосток был занят Красной армией. В мае 1923 г. все финансовые активы, предприятия и недвижимость, принадлежавшие Скидельским, были национализированы. К тому времени Соломон Скидельский уже эмигрировал в Маньчжурию, где оставалась значительная часть капиталов и предприятий компании. К действующим Джалайнорским копям он вскоре прибавил новые — Мулинские. К середине 1930-х гг. под покровительством властей Маньчжоу-Го Скидельский сумел восстановить свое прежнее положение лесного и угольного короля. В 1945 г. был арестован в Харбине советскими властями. Позже осужден 15 июля 1950 г. военным трибуналом войск МВД СССР в Московской области на 25 лет лагерей.

304

Седова-Троцкая Наталья Леонтьевна (1882–1962), урожденная Скидельская. Родилась в богатой семье. Дочь купца 1-й гильдии Леонтия Скидельского и польки из шляхетского рода. Получила домашнее образование. Училась в институте благородных девиц в Харькове, но была исключена за вольнодумство и чтение радикальной литературы. Уехала в Париж, изучала в Сорбонне курс истории искусств. Входила в состав группы «Искра», которой руководил Ленин. В 1902 г. познакомилась с Л. Д. Троцким в Париже в русской колонии, где он читал лекцию. Вскоре оставила своего мужа (Седова) и в 1903 г. ушла к Л. Д. Троцкому. В первые годы советской власти работала в отделе искусств Наркомпроса РСФСР. В 1928 г. последовала в Алма-Ату вместе с высланным мужем. Жила с ним в изгнании за границей. После гибели Троцкого в 1940 г. сохраняла виллу в Койо-акане (Мексика), где они жили. Согласно завещанию мужа, получила права на доходы от издания его книг. Передала архив в библиотеку Гарвардского университета. Умерла в предместье Парижа. Похоронена в Койо-акане рядом с Л. Д. Троцким.

305

Уокер (H. S. Walker), капитан, офицер для связи от английского командования в Сибири при атамане Семенове. Личный друг П. Булыгина и Н. Соколова. Помог Соколову и есаулу А. Грамотину вырваться из Читы из-под угрозы ареста атаманом Семеновым и вывез их в Верхнеудинск в своем личном вагоне.

306

«Жильяр поехал с генералом Жаненом. Соколов уехал в Европу несколько дней спустя через Пекин и Шанхай с нашим хорошим другом Робертом Уилтоном, корреспондентом газеты „Таймс“, который часто присутствовал на допросах во время расследования» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 116). «Отказавшись вручить дело представителю французского Министерства иностранных дел, генерал Жанен некоторое время хранил материалы в своем доме недалеко от Гренобля. Затем он решил передать дело Великому Князю Николаю Николаевичу, но Николай Николаевич не только отказался от следственных материалов, но даже не пожелал принять Жанена и Соколова. Обратившемуся к нему Жанену он указал, через посредство состоявшего при нем барона Стааля, что дело следует передать М. Н. Гирсу, бывшему послу Временного правительства в Риме, а ныне — председателю Совещания русских послов за границей. По своей просьбе Жанен получил об этом от Великого Князя письменное распоряжение» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 16). «Великий Князь заявил, что он „является частным лицом, а таковое не может быть хранителем вещественных доказательств екатеринбургского злодеяния и останков Царской Семьи“. Называя себя частным лицом, Великий Князь Николай Николаевич отнюдь не отрекался от своих великокняжеских прав и несколько позже, в обход основных законов, объявил себя претендентом на российский престол…» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 403). Из воспоминаний капитана Булыгина: «Великий Князь Николай, двоюродный брат Государя, которого считали естественным главой русских монархистов, отказался принять отчет и записи Соколова. Это был тяжелый удар как потому, что, казалось, делало долгую и трудную задачу Соколова ненужной, отвергнутой с презрением, так и потому, что это было проявлением все той же незаслуженной враждебности и неприязни, которые следователь испытывал в Сибири. Еще тяжелее был удар, нанесенный известным русским дипломатом, который сообщил следователю от имени Великой Княгини Ксении, что она не желает его видеть, потому что почти чувствует, будто Соколов — чуть ли не один из убийц. […] Надо помнить, что наш первоначальный план заключался в том, чтобы привезти материалы следствия Вдовствующей Императрице Марии и работать под ее опекой. Но сначала этот план был нарушен отказом Британского правительства впустить нас в Англию. Затем, когда по предложению Великого Князя Дмитрия (он даже договорился, что датская королевская яхта возьмет нас на борт) мы собирались увидеться с Вдовствующей Императрицей в Дании, неожиданно пришла телеграмма от Великой Княгини Ольги: „Упросите Соколова и Булыгина не приезжать…“ Как раз когда встал вопрос, что с нами будет, князь Долгорукий, к счастью, передал Соколову от имени Вдовствующей Императрицы сумму в тысячу фунтов стерлингов. Расследование было спасено, и дела пошли лучше потому, что замечательная работа Соколова и его абсолютная честность стали получать признание. […] Во время пребывания Следователя в Берлине (в 1921 г.), в доме полковника Фрейберга, на квартиру был совершен налет вооруженной группы русских и немецких коммунистов под предводительством Грузенберга (кличка — поручик Лутохин). Они назвались полицейскими и даже оставили в прихожей одетого в полицейскую форму мужчину. Нет необходимости говорить, что искали они, главным образом, Соколова и его бумаги, хотя имели счеты и с полковником Фрейбергом. После этого инцидента Грузенберг был вскоре арестован, и я присутствовал при его обыске. В его бумажнике была визитная карточка известного одесского палача Раппопорта, а в карманах нашли небрежно смятую пачку банкнот на общую сумму до 30 000 марок. Главная добыча, доставшаяся налетчикам, — семь томов официального расследования, которые я хранил по просьбе Соколова. В соответствии с информацией, полученной из немецкой полиции, эти тома были отправлены через Прагу в Москву» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 114). «Соколов не хотел передавать дело М. Н. Гирсу, которому он не доверял по политическим причинам [из письма Соколова: „…Гирс посол в Риме, друг Львова и Ко., т. е. тех людей, которые по заранее существовавшему плану учинили арест Государя, обусловив тем самым его убийство“. Пагануцци П. Правда об убийстве Царской Семьи. Джорданвилль, 1981. С. 29], но ему пришлось подчиниться воле Великого Князя. Выход из положения он все же нашел и описывает его в письме от 22 апреля 1922 года: „Мне не оставалось ничего больше делать, как попытаться изъять то, что можно было, дабы изъятое — идеальный дубликат подлинника, мог бы заменить подлинное дело“. […] Обеспечив себя таким образом необходимой документацией, Соколов опять начал разыскивать и допрашивать свидетелей. Ему удалось получить показания ряда крупных политических деятелей эпохи: например, кн. Львова, Керенского, Милюкова, Гучкова… и многих менее заметных фигур. […] Несмотря на свое нервное состояние, порою на грани отчаяния, Соколов продолжал свои поиски, ездил по Европе, собирая сведения, и побывал даже в Америке. […] Собрав много материалов (в апреле 1922 года к семи первоначальным томам его копии дела прибавилось уже семь других) и желая поделиться с широкой общественностью результатами своей работы, Соколов написал книгу „Убийство Царской Семьи“, опубликовав в ней многочисленные выдержки следственных материалов и немало фотографий. […] Изнуренный непосильным трудом и разными огорчениями, Николай Алексеевич Соколов скончался 23 ноября 1924 года: его нашли мертвым в саду дома во французском городке Сальбри (в департаменте Луар-э-Шэр), где он тогда жил. Похоронен он был на местном кладбище: там и поныне стоит над его могилой крест с надписью: „Правда Твоя — Правда вовеки“. После смерти Соколова собранные им материалы хранились у его вдовы» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 16–17). «Документы, хранившиеся у Соколова, по свидетельству его дочери, не совсем законным образом [см. запись беседы с ней в многосерийном документальном фильме С. Мирошниченко „Убийство Императора. Версии“] в апреле 1990 г. всплыли на аукционе лондонской фирмы „Сотбис“. Причем последняя объявила их сначала принадлежащими некоему мифическому „графу Орлову“, потом его племяннице (при этом никак не называя ее) и, наконец, самой фирме. По одной из версий, в конце 1920-х гг. Орлов, женившись на американке, переехал в США. После смерти супруга-вдова продала их какому-то лицу за незначительную сумму. Будучи проданы на аукционе в 1990 г. анонимному покупателю, материалы на некоторое время вновь исчезли из вида. В 1997 г. они были переданы в Россию купившим их принцем Лихтенштейна Хансом Адамом II в обмен на семейный архив. В связи со сказанным рано или поздно исследователям предстоит установить всю цепочку обладателей дела, обстоятельства передачи и личную характеристику каждого из них. Лишь зная эти факты и проведя тщательную археографическо-криминалистическую экспертизу самого дела, можно будет ответить на весьма важный вопрос: не было ли само дело (на каком-то из этапов) фальсифицировано, как изъятием, так и добавлением каких-либо документов, их подчистками и т. д.» (Фомин С. В. …И даны будут жене два крыла: Сб. статей. М., 2002. С. 645).

307

Впервые книга вышла на французском языке в Париже: Sokoloff N. Еnquête judiciaire sur l`assassinat de la Famille Imperiale Russe. Paris: Payot, 1924. В связи с ее изданием интересные подробности описаны в эмигрантской газете «Новое время»: «Когда уже был заключен договор с Пайо, к нему явились неизвестные ему до того времени три лица и пригласили его с ними позавтракать. Эти три незнакомца оказались: кн. Львов, Маклаков и Милюков. Во время завтрака указанные трое русских патриотов советовали Пайо не издавать книги Соколова, стремясь подорвать веру в достоверность установленных Соколовым фактов и угрожая провалом книги, ввиду отсутствия общественного интереса к затронутой в ней теме. Пайо внимательно выслушал своих доброжелателей, но вынес из разговора с ними совершенно обратное впечатление: он понял, что появление книги почему-то очень беспокоит как князя Львова, так и Маклакова с Милюковым» (Ирин А. На могиле Н. А. Соколова // Новое время. Белград, 1924. № 1095. 19 дек. С. 2–3). Через год издание книги на русском языке осуществил князь Н. В. Орлов (1896–1961), уже после смерти автора, с кратким предисловием (Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Берлин, 1925). Репринт был издан в Буэнос-Айресе в 1978 г.

308

Жанен, Пьер Тибо Шарль Морис (1862–1946), французский генерал и дипломат. Родился в Лотарингии в семье военного врача. Учился в Военной академии в Сен-Сире. Окончил Французскую академию Генерального штаба (1892). В 1891–1892 и 1910–1911 гг. стажировался в России, причем второй раз — при Императорской Николаевской академии Генерального штаба. С весны 1916 г. возглавлял чрезвычайную французскую военную миссию в России при Ставке Верховного главнокомандующего русской армии. В конце 1917 г. отозван во Францию. 24 августа 1918 г. был назначен верховным главнокомандующим Антанты маршалом Ф. Фошем командующим войсками Антанты в России. Основной задачей Жанена была эвакуация войск Чехословацкого корпуса во Владивосток и отправка их в Европу для пополнения сил союзников на Западном фронте. C ноября 1918 г. — начальник французской военной миссии при Российском правительстве адмирала А. В. Колчака, главнокомандующий чехословацкими войсками в России. 14 декабря 1918 г. прибыл в Омск. Заместитель Колчака на действующем фронте. C января 1919 г. — представитель Высшего межсоюзного командования и главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке. В октябре 1919 г. по директиве французского правительства приступил к эвакуации союзных войск на Восток. В ноябре покинул Омск вместе с чехословацкими эшелонами. Вернувшись во Францию, проживал с семьей на своей вилле в пригороде Гренобля Ля Тронш, а затем в другом своем имении Сен-Изар в долине Драка, около Манс. Автор воспоминаний: Janin, general Maurice. Ma Mission en Siberie. 1918–1920. Paris: Payot, 1933.

309

Капитан Булыгин вспоминал: «Так случилось, что через Харбин в то время проезжал генерал Жанен. […] С ним в поезде был бывший гувернер Наследника господин Жильяр, который предложил попросить французского генерала позаботиться о материалах следствия. […] Вопрос обсудили, и Жанен согласился взять чемоданы» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 116). «18 марта 1920 генерал Дитерихс, два его ординарца, Соколов и Жильяр взяли три „тяжелых чемодана“ и ящик с материалами дела и отнесли их к поезду Жанена, стоявшему на некотором расстоянии от Харбинской станции. На следующий день Дитерихс принес ему и сундучок с останками Царской Семьи» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 16). Поезд отправился во Владивосток. Жанен «…предоставил Соколову купе в своем поезде. Благодаря этому обстоятельству Соколов благополучно прибыл в Пекин и немедленно же направился к русскому послу (князь Николай Александрович Кудашев, 1859–1925), прося отпустить средства для отвоза следствия в Европу — в Лондон или Париж. Хотя в распоряжении российского посла имелись большие казенные суммы, но, однако же, средств, потребных на нужды следствия об убийстве Императора, не нашлось. Посол принял Соколова очень холодно и отказал ему в какой-либо помощи, в том числе, конечно, и материальной, так как в его смете подобного расхода не предвидено» (Фомин С. В. …И даны будут жене два крыла: Сб. статей. М., 2002. С. 651). «Материалы дела были опечатаны дипломатической печатью и погружены в Тяньцзине на французское транспортное судно, уходящее в Марсель. Согласно Э. Ростангу (Regards sur le passe de Mens. Без. Изд.) французский пароход „Арман Бедик“, на котором были отправлены ящики из Китая, пришел в Марсель 15 июня 1921 г. Оттуда ящики были перевезены генералом Жаненом в его имение Сэр Изар в деревню Сэн Себастиэн (деп. Изер), где они пробыли до 16 октября. Затем ящики были перевезены в пригород Гренобля Ля Тронш и позже переданы Гирсу» (Росс Н. Гибель Царской Семьи. Ф/М., 1987. С. 571). «Пока Жанен хранил чемоданы у себя. Он их отвез в другое свое имение в долине Драка, около Мане. Только 16 октября генерал Жанен встретился с Димитриевым. Димитриев передал Жанену письмо Гирса. В письме Гирc уполномочивал Димитриева быть его представителем. Кроме того, было передано письмо Великого Князя, который просил Жанена „лично передать М. Гирсу документы, а равно все то, что было ему доверено ген. Дитерихсом по делу об екатеринбургском следствии“. Относительно передачи был составлен в трех экземплярах протокол, после чего генерал Жанен считал, что его миссия окончена» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 405).

310

Щелоков Иван Тихонович (1878–1947), крупный предприниматель, издатель и общественный деятель «русского Харбина». Родился в с. Борщ Сапожковского уезда Рязанской губернии в крестьянской семье. О его детстве и юности практически ничего неизвестно. Окончил гимназию. Вероятно, находясь на военной службе в Забайкалье, во время восстания ихэтуаней оказался в Китае. Один из русских отрядов, направленных для разгрома китайских войск в Маньчжурию, возглавлял генерал Н. А. Орлов. В составе его отряда попал в Харбин. В 1901 г. отряд был расформирован, а Иван Щелоков был переведен на службу в Харбинскую телеграфную контору на чиновничью должность. Через четыре года открыл свой писчебумажный магазин. Со временем стал владельцем крупного книжного магазина «Русско-маньчжурская книготорговля в Харбине». С 1909 по 1921 г. являлся монополистом в этой области. В 1913 г. основал в Харбине патриотическую газету «Харбинский день». В 1918 г. стал председателем Российской конституционно-монархической партии в Маньчжурии и возглавлял ее вплоть до 1925 г., тесно сблизившись с крупным идеологом монархического движения в Китае, присяжным поверенным В. Ф. Ивановым. Целью партии было объединение русского населения, проживающего в полосе отчуждения КВЖД, и установление монархического строя в России через Учредительное собрание. При Временном правительстве демонстративно украсил свой дом национальными флагами, а витрины своего книжного магазина — портретами Императора Николая II и Царской Семьи. По его инициативе в Харбине была отслужена панихида по Царской Семье в 40-й день их мученической кончины. Приобретая все больше влияния и авторитета, он занимал посты в 33 различных обществах, комитетах, банках (Русское патриотическое общество, Славянское братство, Общество русских эмигрантов и др.). В годы Гражданской войны жертвовал средства юнкерам и военнослужащим Белой армии. В знак благодарности в марте 1921 г. Союз Георгиевских кавалеров Российской Восточной окраины принял его членом-соревнователем в свой состав. Жертвовал он также в пользу харбинских студентов и беженцев, являясь почетным членом Русского студенческого общества и участником Харбинского комитета помощи русским беженцам, одной из крупнейших общественных организаций Харбина. С 1924 г. возглавлял Дальневосточный отдел Лиги борьбы с III Интернационалом. Достаточно близко общался с атаманом Г. М. Семеновым. Временно предоставил под штаб-квартиру атамана свой дом на Почтовой улице и получил некоторую толику от «семеновского золота». В 1926 г. стал вице-председателем Общества русских эмигрантов в Трех Восточных Провинциях Китая. С 1910 г. был женат на «вдове ротмистра Иванова», «женщине культурной и начитанной», которая сумела из его магазина создать крупное торговое дело. (Смирнов С. В. (2018). Иван Щелоков — «Человек маньчжурского фронтира»: статья в сборнике статей. В А. М. Буяков (Ред.), Вопросы истории Китайско-Восточной железной дороги и города Харбина (120-летие строительства): сборник статей (стр. 127–131). Владивосток). Сыновья: Алексей (1919—после 2005), в ноябре 1936 г. из Харбина через Иокогаму (Япония) на пароходе «Tatsuta Maru» эмигрировал в Сан-Франциско. В 2005 г. проживал в Атланте; Константин (1911–1989), в США приехал до 1936 г. При переписи населения США за 1940 г. проживал с женой в Сан-Франциско, детский врач. Свою трудно произносимую фамилию сменил на более простую — Shelly. Жена — Helen Olsen (1919–2010), в 1940 г. работала врачом. Дочь (имя неизвестно) также проживала в США. В сентябре 1945 г. И. Т. Щелоков был задержан в Уссурийске и отправлен в Востокураллаг. Следственное дело, в котором содержится множество документов, фотографий, изъятых писем, хранится в Государственном архиве административных органов Свердловской области, и, судя по нему, более всего следователей интересовали тесное общение Щелокова с лидером монархического движения в Маньчжурии Василием Ивановым, близость с атаманом Семеновым и тот факт, что в 1919–1920 гг. на харбинской квартире Щелокова останавливался судебный следователь по особо важным делам Соколов… Следствие было выстроено многоступенчато, обвинений было предъявлено более чем достаточно, однако, не успев толком начаться, этот процесс прекратился. Иван Тихонович скончался 6 февраля / по другим источникам — 7 февраля/ 1947 года в лазарете Восток-Ураллаг… (Старосельская Н. Д. Повседневная жизнь «русского» Китая. М., 2006. — 373 с. // http://forum.vgd.ru/614/31743/ Русский Харбин. Дневник Gul). Похоронен на кладбище лагерного пункта «Карьер».

311

Капитан Булыгин, осуществлявший поиски у шахты вместе с Соколовым, вспоминал: «Сжатый человеческий палец был обнаружен на скате, ведущем вниз к шахте № 7. В отчете экспертов утверждается, что палец принадлежит женщине среднего возраста, и подробно описывается общий вид ее руки. Ноготь — наманикюрен. Палец был удален очень аккуратно, очевидно кем-то, кто хорошо знал хирургию. Это был палец Императрицы, возможно, отрезанный для того, чтобы снять слишком плотно сидящее на нем кольцо. Этот палец помещен в спирт и содержится сейчас в том же ящике, где и остальные доказательства» (Булыгин П. Убийство Романовых. М., 2000. С. 99).

312

Речь идет о небольшой деревянной шкатулке, обтянутой в Харбине сиреневым муаром и принадлежавшей ранее Государыне Императрице Александре Федоровне. В ней находилось 311 различных предметов, найденных в Ипатьевском доме и в окрестностях рудника в урочище «Четырех Братьев», которые были тщательно завернуты в ткань. …Жанен писал в 1933 году: «20 марта вечером Дитерихс вместе с Жильяром и одним из офицеров прибыли, неся с собой три тяжелых чемодана. 21 марта Дитерихс принес мне ящик с человеческими останками и еще более важными вещами. Человеческие останки насчитывали около тридцати обожженных частей костей, немного человеческого жира, вытекавшего на землю, волосы, отрезанный палец, который экспертиза определила как безымянный палец Императрицы. Кроме того, там были обожженные фрагменты драгоценностей, иконки, остатки одежды и ботинок, металлические части одежды, такие как пуговицы, застежки, пряжка Цесаревича, окровавленные кусочки обоев, револьверные пули, документы, фотографии и так далее. Зубов не было. Головы были отчленены от тел и отправлены неизвестно куда назвавшимся Апфельбаумом, в специальных ящиках, наполненных опилками (выделено нами. — П. М.)» (Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… М., 2008. С. 738–739). По другому источнику генерал Жанен сдал следственные материалы Гирсу в Париже в 1921 г. Таким образом, поступок Великого Князя вызвал возмущение в монархических кругах. Как отмечал Н. Былов, «Николай Николаевич как член Дома Романовых должен был бы прежде всего предоставить родственникам Царской Семьи право распоряжаться Останками. Великих Князей проживало тогда в эмиграции много, но никакого совещания их по этому поводу созвано не было. Кроме того, в Дании проживала Вдовствующая Государыня Мария Федоровна, мать Государя Мученика. Казалось бы, что самой естественной хранительницей останков сына и внуков должна была быть она. Если бы останки были перевезены в Данию, то там, в королевской резиденции, они, несомненно, сохранились бы и по сей день. Несомненно, были бы преданы земле. Но ни один из этих естественных вариантов не удостаивается В. К. Николая Николаевича, и он делает хранителем останков посла Временного правительства. И с этого момента начинается печальная, загадочная, позорная в своей загадочности и недомыслии история останков, которая, в конце концов, привела к тому, что останки исчезли без малейшей надежды быть когда-либо найденными» (Былов Н. О судьбе священных останков Царственных мучеников // Владимирский вестник. № 80, 1959. Сентябрь. С. 23). Представитель Гирса Дмитриев, который забрал священные останки, позже вспоминал: «Насколько я помню, первое время они хранились в имении Гирса под гор. Драгиньян (деп. Вар), в часовне, и незадолго до своей смерти он передал их для хранения графу В. Н. Коковцову, который положил их в сейф Русского для Внешней Торговли Банка… Перед своей смертью граф Коковцов передал все последнему оставшемуся российскому послу В. А. Маклакову. Где хранил сданные ему вещи В. А. Маклаков, я не знаю…» (Платонов О. А. История цареубийства. М., 2001. С. 404). После Второй мировой войны Маклаков заявил, что хранимые им материалы в одном из парижских банков были изъяты немецкой полицией 8 февраля 1943 г. Более подробно см. также: Кинг Г., Вильсон П. Романовы. Судьба Царской династии. М., 2005. С. 626–648.

313

Фрейзер, Джон Фостер (1868–1936), британский журналист и автор книг о путешествиях. В июле 1896 г. с двумя своими друзьями Э. Ланом и Ф. Г. Леве совершил кругосветное путешествие на велосипедах. За два года и два месяца они проехали 19 237 миль через три континента и 17 стран. Свою поездку он описал в книге «Round the World on a Wheel» (1899).

314

Харбин (Пиньинь) — город в северо-восточном Китае, был основан русскими в 1898 г. как железнодорожная станция Трансманьчжурской магистрали, из-за чего более старые районы Харбина до сегодняшнего дня отмечены преобладанием архитектуры, типичной для Сибири. Одним из основателей города был специалист по железнодорожным постройкам Николай Сергеевич Свиягин (1856–1924), руководивший строительством КВЖД. После октябрьского переворота многочисленные русские беженцы направились в Харбин и внесли большой вклад в его развитие и возвышение. В 1932 г. город был оккупирован японской императорской армией. Интересно отметить, что «в 1923 г. Русской Православной Церковью в Харбине был основан Дом милосердия как приют для сирот, больных и бедных пожилых людей. Его первым заведующим стал отец И. Сумневич. […] 17 мая 1936 г. на участке Дома милосердия состоялось освящение часовни — памятника венценосным мученикам Императору Николаю II и королю Югославии Александру I. Часовня была построена по проекту инженера М. М. Осколкова. Часовня возвышается перед церковью, увенчанная широким куполом в виде шапки Мономаха. Перед часовней с улицы находится чугунная ограда, украшенная художественными литыми медными двуглавыми орлами — даром полковника С. Д. Иванова от Русского Шанхайского волонтерского полка и К. Э. Мецлера от Русского эмиграционного комитета в Шанхае. Эти орлы украшали прежде Российское Императорское Генеральное Консульство в г. Шанхае как стражи русской славы на рубеже Дальневосточных стран. Над входом в часовню простирает свои царственные крылья огромный двуглавый орел. На колонных постаментах справа и слева у входа в часовню возвышаются императорские и королевские короны — венцы царственных Страдальцев, которые сменили они на мученические венцы. Об этом мученическом избранничестве Государей вещают слова церковной молитвы, начертанные над входом в часовню: „Вселенная приносит Ти, Господи, Богоносныя Мученики“» (Хисамутдинов А. А. Следующая остановка — Китай. Владивосток, 2003. С. 47–48).

315

Вероятно, речь идет об Александре Степановиче Мартынове, находившемся на должности советского консула в Маньчжурии с 1923 по 1925 г., или Илье Моисеевиче Гейцмане, который занимал эту должность с февраля 1925 по май 1927 г.

316

В оригинале порт означен как Lahososu. — Прим. ред.

317

Сунгари — река на севере Китая, самый крупный приток Амура. На реке Сунгари находятся города Гирин, Харбин, Цзямусы. В нижнем течении река протекает по Маньчжурской равнине с исключительно ровным рельефом.

318

Багио — город, находящийся на севере острова Лусон — самого крупного острова Филиппинского архипелага. Расположен на высоте 1500 м. Основан американцами в 1900 г. С 1903 г. — горный курорт и летняя резиденция правительства Филиппин.

319

Имеется в виду доктор Джордже Джурич (1880—?), выпускник юридического факультета, в феврале 1912 г. являлся доцентом Университета в Белграде, где работал до 1922 г. С 1922 по 1925 г. был членом Королевской делегации в Комиссии по репарации в Париже. Выполнял дипломатическую миссию в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра в Королевском посольстве в Лондоне в период с 28 апреля 1925 г. по 19 июня 1931 г. В период с 19 июня по 19 ноября того же года занимал должность министра финансов, а потом снова вернулся работать в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра I должностной группы в Королевском посольстве в Лондоне до 1 марта 1935 г. Вышел на пенсию 1 марта 1936 г. Женат не был.

320

Речь идет о младшей сестре Гиббса Уинифред Аделин (1880 — после 1935), с которой он сохранял дружбу и после того, как она вышла замуж за священника и покинула их семейный дом в Нормантоне.

321

Марстон — деревня на севере графства Уоркшир в Англии.

322

Гиббс ошибается. На самом деле тела Алапаевских мучеников были доставлены в Пекин 3/16 апреля 1920 г.

323

Более подробно см.: Фомин С. В. Алапаевские мученики: убиты и забыты // Русский вестник. 15.01.2005.

324

Гробов было восемь.

325

Той ночью также были убиты сестра Императрицы, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, ее келейница Варвара и Великий Князь Константин Константинович (младший). В 1981 г. Русская Православная Церковь Заграницей прославила в лике святых всех Алапаевских мучеников (кроме Ф. М. Ремеза). Великая Княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара были прославлены в 1992 г. Русской Православной Церковью как преподобномученицы.

326

Имеется в виду Федор Семенович Ремез (1878–1918), управляющий делами Великого Князя Сергея Михайловича. В Петрограде у него осталась семья. Этот близкий князю человек добровольно пошел с ним на страдание и смерть.

327

Иннокентий (в миру — Иван Аполлонович Фигуровский; 1863–1931), митрополит. Родился в семье священника в сибирском селе Пановское. В 1892 г. закончил Петербургскую духовную академию. В 1890 г. был пострижен в монахи и принял имя Иннокентий. В 1894 г. рукоположен в сан архимандрита и стал ректором духовной семинарии в Петербурге. В 1896 г. его назначили начальником 18-й Духовной миссии в Пекине, где он ревностно проповедовал Православие. В 1900 г. во время восстания боксеров-язычников из 1000 православных китайцев было убито около 300. Архимандрита Иннокентия чудом удалось спасти от озверевших язычников. Он бесстрашно продолжал служить и проповедовать. Окончательно его судьба определилась в Петербурге, куда он был вызван для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Однако владыка Иннокентий не только отстоял Православие в Китае, но и возродил Миссию. 3 июня 1902 г. был рукоположен в сан епископа, с присвоением титула Переславский. В 1921 г., согласно постановлению Синода и указу Патриарха Тихона, владыка Иннокентий был возведен в сан архиепископа и вскоре возглавил созданную в 1922 г. Пекинскую и Китайскую епархию. В 1928 г. был удостоен сана митрополита. Похоронен в склепе церкви Всех Святых Мучеников на территории Духовной миссии. Перед приходом новой власти в Пекин его останки были спрятаны под землей.

328

«Хлопотами сестры Великой Княгини Елизаветы Феодоровны Принцессы Виктории в ноябре 1920 г. гробы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны и инокини Варвары в сопровождении игумена Серафима были отправлены пароходом в Шанхай, а оттуда в Порт-Саид. Здесь, в маленькой часовне при греческой церкви, они находились до 27 января 1921 г., когда поездом последовали в Иерусалим, где и нашли приют в крипте русской церкви Св. Равноапостольной Марии Магдалины в Гефсиманском саду, у самого места страданий и Воскресения Спасителя. 21 февраля 1921 г. благолепное погребение тел Св. Мучениц в Гефсимании совершил Патриарх Иерусалимский Дамиан. В праздник Св. Жен Мироносиц, 1 мая 1982 г., мощи Преподобномучениц перенесли в самый храм Св. Марии Магдалины» (Письма святых Царственных Мучеников из заточения. СПб., 1998. С. 395).

329

Вторжение японских войск в Маньчжурию произошло 8 сентября 1931 г., а 9 марта 1932 г. было создано марионеточное государство Маньчжоу-Го под контролем Японии.

330

Синтоизм — традиционная религия Японии. Основана на анимистических верованиях древних японцев, объектами поклонения являются многочисленные божества и духи умерших. Основа синто — в обожествлении природных сил и явлений и поклонении им. Главным духовным принципом синто является жизнь в согласии с природой и людьми.

331

Нестор (в миру — Николай Александрович Анисимов; 1885–1962), митрополит. В мае 1907 г. был назначен миссионером на Камчатку. Создал Камчатское православное братство. С 1913 г. — игумен. В 1914–1915 гг. находился на фронте Первой мировой войны в качестве священника Лейб-гвардии Драгунского полка, организовал санитарный отряд «Первая помощь под огнем врага». С 1915 г. — архимандрит, был отозван с фронта и продолжил свою миссию на Камчатке. В 1916 г. была учреждена Камчатская епархия, и 16/29 октября 1916 г. он был рукоположен во епископа Камчатского и Петропавловского. В 1917–1918 гг. участвовал в работе Поместного собора Русской Православной Церкви. Во время боев в Москве между большевиками и юнкерами оказывал помощь раненым на московских улицах. Написал брошюру «Расстрел Московского Кремля», содержавшую описание ущерба, нанесенного Кремлю вооруженными красногвардейцами во время революционных событий 1917 г. В 1918 г. покинул Москву, выехал в Петроград, а оттуда в Киев, где передал генералу Ф. А. Келлеру шейную икону Божией Матери «Державную» и просфору от Патриарха Тихона. Летом 1919 г. прибыл в Омск, где неоднократно заявлял в интервью сибирским газетам о переданном им Верховному Правителю России адмиралу А. В. Колчаку и православным жителям Сибири благословении Патриарха Тихона с призывом объединяться против большевиков. Активно поддерживал Белое движение, выступал с проповедями в православных храмах Омска и других сибирских городов, призывая к «крестовому походу» против большевизма. В 1920 г. эмигрировал в Китай, стал одним из видных деятелей русской эмиграции в Маньчжурии. В Харбине встречал тела Алапаевских мучеников, вывозимых из России в Пекин. В 1921 г. создал Камчатское подворье в Харбине, где организовал Дом милосердия и трудолюбия. Основал приюты для детей-сирот русской и китайской национальностей. С 1933 г. — архиепископ. Несколько раз совершал паломничества на Святую Землю. В 1945 г. приветствовал в Харбине Красную армию. В том же году перешел в юрисдикцию Московского Патриархата, был назначен управляющим вновь в его составе созданной Харбинской епархией. С 1946 г. — митрополит Харбинский и Маньчжурский. В июне 1948 г. арестован китайскими властями и отправлен в СССР. Был приговорен к 10 годам лишения свободы. В 1948–1956 гг. находился в лагере в Мордовии. Освобожден в январе 1956 г. С 18 июля 1956 г. — митрополит Новосибирский и Барнаульский. В 1958 г. назначен управляющим Кировоградской и Николаевской епархией. Скончался в Москве. Похоронен в Переделкино, в ограде храма Преображения Господня. В последний путь его провожал в числе других Святейший Патриарх Алексий. После участия во II Всеэмигрантском Соборе, который состоялся в августе 1938 г. в Сремских Карловцах с участием епископов, клириков и мирян, он приехал в Лондон, чтобы представить Гиббса пастве и возвести его в сан архимандрита. «В 1910–1911 гг. будущий Владыка, являясь еще молодым иеромонахом, несущим тяжкое бремя миссионерского служения на Камчатке, дважды приезжал с докладом в Петербург. Во время этих посещений столицы он удостаивался аудиенций у Государя Императора и Государыни Императрицы, где подробно излагал нужды Камчатского края, просил помощи в устранении препятствий к дальнейшему развертыванию там миссионерской деятельности, а также в создании задуманного им Камчатского Братства. 14 сентября 1910 года, при решающем содействии Св. Государя Императора Николая Александровича и Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, во Владивостоке было открыто Благотворительное Камчатское Братство, а вскоре его отделения в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и других городах Российской империи. В предреволюционные годы на средства, пожертвованные Братству, на Камчатке были построены десятки церквей, часовен, школ, приютов, больниц, лепрозориев и амбулаторий. Действенную материальную помощь Братству оказывала Царская Семья. Были подарены церковь, утварь, денежные средства, даны льготы по перевозке грузов. Трогательную заботу проявляли Свв. Императрица Александра Феодоровна и ее дочери Ольга, Татиана, Мария и Анастасия, связавшие своими руками несколько шерстяных платьев для взрослых и детей Камчатки. По высочайшему повелению официальным Покровителем Братства с 1911 г. стал Св. Цесаревич Алексей Николаевич. Об этой царской милости владыка Нестор помнил всю свою жизнь и пытался отплатить добром за добро. После революций владыка Нестор был в числе тех нескольких иерархов Церкви, которые не смогли смириться с насильственным отречением, арестом и ссылкой Государя и членов Его семьи. В конце 1917 — начале 1918 г. епископ Нестор стал идейным вдохновителем и организатором единственной непритворной попытки спасения Царской Семьи. На сей счет в последние годы появились убедительные документальные подтверждения. Попытка оказалась неудачной, поскольку в сложную цепь этой хорошо задуманной операции прокрался провокатор. Сам Владыка в своих воспоминаниях об этом никогда не писал, а в частных беседах ограничивался лаконичным: „Было — не получилось“… В дореволюционные годы деятельно помогала Камчатскому Братству Св. Преподобномученица Великая Княгиня Елисавета Феодоровна… Как знак высокого доверия следует рассматривать ее решение пригласить находившегося проездом в Москве молодого камчатского миссионера о. Нестора для участия в освящении одного из храмов руководимой ею Марфо-Мариинской Обители… Опубликовано свидетельство (Монахиня Сергия (Клименко). Минувшее развертывает свиток… // Благо. 1998. С. 109–110), которое верующие люди рассматривают как чудесное проявление Провидения Божьего. Осенью 1919 г. или в самом начале 1920 г. владыка Нестор находился в Чите, где совершил литургию в соборе Богородицкого монастыря. Сведения о том, что в этом храме под спудом погребены тела Алапаевских Мучеников, держались в глубокой тайне. Даже владыке Нестору об этом сразу не сообщили. Во время совершения Малого входа, как и полагается по Чинопоследованию Божественной Литургии, все священнослужители вышли из алтаря на середину храма с Евангелием, свечами, дикирием, трикирием, рипидами. Епископ Нестор стоял посредине храма на приготовленном для него возвышении. В это время Владыка увидел, как из левого придела, живая, выходит Елисавета Феодоровна, молится пред алтарем и подходит к нему. Он ее благословляет. Все переглядываются. Кого он благословляет? Пустое место? Никто ничего не видит. „Владыка, Малый вход!“ Но владыка Нестор никого не слышит. Радостный, сияющий, он входит в алтарь. В конце обедни говорит настоятелю: „Что же ты скрываешь? Елисавета Феодоровна жива! Все неправда!“ Тогда настоятель заплакал: „Какой там жива! Она лежит под спудом. Там восемь гробов“. Но Владыка не верит: „Я видел ее живую…“ Это чудесное явление глубоко поразило Владыку. До 1945 г. он на Соборной площади Харбина, привселюдно, а после — тайно совершал ежегодно 17 июля панихиду по убиенной в Екатеринбурге Царской Семье и Алапаевским Мученикам. В 1948 г. это обстоятельство, как и сам факт строительства Часовни-Памятника (памяти Венценосных Мучеников в г. Харбине), послужили, среди прочего, основанием для обвинения владыки Нестора в антисоветской деятельности и заключения его в сталинские лагеря» (Караулов А. К., Коростелев В. В. Часовня — памятник памяти Венценосных Мучеников в г. Харбине // Русская Атлантида. в г. Харбине // Русская Атлантида. № 12. Челябинск, 2004. С. 19–37).

332

Иннокентий (Фигуровский) (1863–1931), епископ, затем митрополит Русской Православной Церкви.

333

Имеются в виду архимандрит Ювеналий (Килин; 1875–1958), будущий епископ Синьцзянский, архиепископ Камчатский и Петропавловский Нестор (Анисимов; 1885–1962) и епископ Хайларский Димитрий (Вознесенский; 1871–1947).

334

Ювеналий (Килин; 1875–1958), епископ Синьцзянский, викарий Пекинской епархии, с 1941 г. — епископ Цицикарский, викарий Харбинской епархии, а с 1946 г. — Шанхайский, викарий Пекинской епархии. В 1947 г. возвратился в Россию. Епископ Челябинский и Златоустовский (с 1947 г.), Иркутский и Читинский (с 1948 г.), архиепископ Омский и Тюменский (с 1949 г.), Ижевский и Удмуртский (с 1952 г.). Перед кончиной принял схиму с именем Иоанн.

335

Казанский Богородицкий мужской монастырь в окрестностях Харбина на Крестовском острове. Основан в 1922 г. по благословению архиепископа Харбинского Мефодия (Герасимова; 1856–1931) архимандритом Ювеналием (Килиным). С 1 сентября 1922 г. он стал его первым настоятелем и строителем, но в том же году был откомандирован в Сербию. В 1924 г. обитель была перенесена в Новый Модягоу (поселок Гондатьевский) в черте города Харбина и содержалась на пожертвования. Архимандрит Ювеналий снова стал ее настоятелем с февраля 1924 г. Им были построены трехпрестольный храм в честь Казанской иконы Божией Матери, типография, келии для многолюдной монастырской братии, больница имени врача В. А. Казем-Бека для братии и бедного населения, аптека. Обитель издавала многочисленную литературу, духовно-нравственный журнал «Хлеб Небесный» — главное периодическое издание Харбинской епархии. К 1933 г. в монастыре жили 68 человек, в их числе 22 временных насельника, 10 престарелых и калек, а также 5 мальчиков-сирот. Среди насельников были прозорливые старцы схиигумен Игнатий и схимонах Серафим.

336

Имеется в виду архиепископ Камчатский и Петропавловский Нестор (Анисимов).

337

Димитрий (в миру — Димитрий Вознесенский; 1871–1947), епископ Хайларский, викарий Харбинской епархии, с 1944 г. — архиепископ. Отец Первоиерарха Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) митрополита Филарета (1903–1985). В 1946 г. вернулся в Россию, где находился на покое в Псково-Печерском монастыре. Скончался в Ленинграде, похоронен на Охтинском кладбище.

338

Ектения́ (также ектенья́, эктения́; поздн. греч. ἐκτενὴς — «распространение, протяжное моление»), в богослужении — название последовательности молитвенных прошений. — Прим. ред.

339

Серафим (в миру — Александр Иванович Лукьянов; 1879–1959), митрополит Русской Православной Церкви (в различных юрисдикциях); Экзарх Патриарха Московского и всея Руси в Западной Европе (1946–1949). В 1900 г. поступил в Казанскую духовную академию. В 1902 г. был пострижен в монашество и рукоположен в иеродиакона. С 1907 г. — ректор Таврической духовной семинарии в сане архимандрита. С 1918 г. был утвержден епископом Финляндским и Выборгским. В 1920 г. был возведен в сан архиепископа. До 1924 г. возглавлял Православную Церковь Финляндии, получившую 6 июля 1923 г. автономию в составе Константинопольского Патриархата. 1 января 1924 г. был уволен финляндским правительством за противодействие учреждению автономии в юрисдикции Константинопольского Патриархата. Проживал на покое в Коневецком монастыре. В 1926 г. был выдворен из Финляндии по приговору суда. 30 июня 1926 г. поселился в Лондоне по приглашению митрополита Евлогия (Георгиевского) на правах викарного епископа. В 1927 г. откололся от митрополита Евлогия. С 26 января 1927 г. состоял в епископате РПЦЗ с титулом архиепископа (с 7 декабря 1938 г. — митрополита) Западно-Европейского (в Париже при Знаменской церкви) до 31 августа 1945 г. В августе 1938 г. участвовал во Втором Всезарубежном Соборе Заграничной Церкви. По вхождении в клир Московского Патриархата 9 августа 1946 г. в сане митрополита был назначен Патриаршим Экзархом Западной Европы. 17 мая 1954 г. приехал на жительство в СССР. В 1956 г. перемещен на покой в Гербовецкий монастырь.

340

Отец Николай вернулся в Англию в 1937 г. и поселился на ферме в Стормуте, где проживал его приемный сын Георгий. Он превратил помещение, где ранее сушился хмель, в келью, куда удалялся для сна, молитвы и богомыслия. Но его присутствие создавало атмосферу строгости для молодой семьи Георгия, и он начал искать другие возможности для устройства храма. «Приблизительно в это время отца Николая пригласили погостить в Уолсингхем, где его близкий друг, преподобный Альфред Хоуп Паттен, наблюдал за ремонтом англиканской церкви-святилища. Он показал отцу Николаю место, где он намеревался „на лестничной площадке южного придела устроить уголок с иконами“, но после того, как они оба осмотрели его, отец Николай убедил своего друга, что „места достаточно для того, чтобы устроить небольшой православный домовый храм, если врезать в иконостас две двери“. При поддержке англиканского администратора храма-святилища брата Файнс-Клинтона отец Николай спроектировал иконостас таким (изогнутым) образом, что оказалось достаточно места для Царских врат. Правда, для дверей с иконами Архангелов места не хватило, но поскольку иконостас был достаточно удален от восточной стены, то священники могли беспрепятственно входить и выходить из алтаря. Когда в 1938 году происходило освящение храма-святилища, на нем присутствовали архиепископ Нестор и отец Николай. На следующий день в храме была отслужена православная литургия. В то же время возник план (автором которого, вероятно, был отец Николай) построить православную церковь рядом с храмом-святилищем, но началась война, и внимание Церкви было направлено на другие цели. В 1944 году, когда сооружение иконостаса было закончено, храм освятил архиепископ Савва Гродненский из Польской Церкви в изгнании» (Бенаг К. Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 258).

341

Храм святого апостола Филиппа был построен герцогом Вестминстерским на своей земле и подарен англичанам. Затем Англиканская Церковь передала его Русской Православной Церкви Заграницей. Просторный храм был легко приспособлен под православный и, сохраняя свое наименование, одновременно стал называться Свято-Успенским, как и все предыдущие русские храмы в Лондоне. После прихода большевиков к власти возникли разногласия. Русская Православная Церковь в Англии разделилась на две группы. Одну составляла Русская Церковь в изгнании, а другая находилась под юрисдикцией митрополита Евлогия, экзарха Западной Европы, со штаб-квартирой в Париже. В то время между двумя группами отношения были довольно дружественными, и службы проводили поочередно через неделю по воскресеньям. Церковь была закрыта в 1955 г. Имущественный департамент Англиканской Церкви продал ценный участок земли, на котором стоял храм св. Филиппа, а церковь была снесена в 1957 г. Сейчас на этом месте находится автобусная стоянка.

342

Отцу Николаю «был чрезвычайно необходим церковный хор, поскольку без музыкального сопровождения его прихожане не смогли бы ощутить все великолепие православной церковной службы. В Югославии ему довелось услышать вокальную группу молодых женщин, которым хотелось попасть в Англию. Им был нужен учитель английского языка, а ему — хор. Поэтому отец Николай занялся их переездом в Англию и обеспечением жилья. За это они должны были выступать в качестве певчих. Они знали тексты гимнов на церковнославянском языке, и отец Николай перевел их на английский таким образом, чтобы они легли на знакомую им мелодию. Сотрудничество оказалось удачным, и певчие его храма даже стали известны как „Белградские соловьи“. После того как разразилась Вторая мировая война, молодые женщины не смогли вернуться домой и в большинстве своем навсегда обосновались в Лондоне» (Бенаг К . Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 261–262).

343

Рядом с церковью св. Филиппа находился дом, принадлежавший Русской Православной Церкви Заграницей, в котором жил приходской священник. В этом доме на цокольном этаже отец Николай держал квартиру, где и проводились службы.

344

24 августа 1940 г. немецкая авиация нанесла первый бомбовый удар по Лондону.

345

Отношения в приходе св. Филиппа в Лондоне были уже не такие теплые, как раньше. Когда в 1940 г. немецкая авиация начала сбрасывать бомбы на Лондон, отца Николая отправили в Оксфорд, чтобы создать там приход из эмигрантов, бежавших в этот университетский город.

346

В покупку этих коттеджей отец Николай вложил бóльшую часть своих сбережений. Он постоянно посылал основную часть жалованья своему брату Перси, прося его, чтобы тот положил деньги в банк на самых выгодных условиях. На это шла и его пенсия, получаемая за работу в китайской таможне. О своих затратах о. Николай говорит в письме профессору де Шмидту — основателю русского православного центра в Нью-Йорке, написанном им в 1949 г. В письмо он вложил статью — воспоминания о своей жизни рядом с Царской Семьей. (См. Приложение.) В конце 1946 г. в одном из зданий отец Николай основал дом Св. Николая как память о его почитании Царя Николая II, которого он считал святым, хотя официально храм был посвящен святителю Николаю, Мирликийскому чудотворцу. После ремонта здания он разместил здесь хранимые более тридцати лет в своих сундуках и коробках вещи, принадлежавшие Царской Семье. Бóльшая часть их была найдена в доме Ипатьева в 1918–1919 гг. и перевезена с разрешения генерала Дитерихса в Пекин. С того времени он возил их повсюду с собой. Личные апартаменты о. Николая находились на втором этаже, а первый этаж использовался как храм. В центре храма висела люстра с розовыми стеклянными лилиями из Ипатьевского дома. Рядом с алтарем отец Николай поместил царские валенки. Он всегда поминал имена Царской Семьи на каждом богослужении. Он предполагал использовать три дома в Оксфорде для создания в них музея, используя свои бумаги и заметки, а также намеревался привлечь новые экспонаты от других людей прихода и таким образом превратить музей в русский культурный центр для проведения лекций и вечеров. Финансовые возможности не позволили сделать это. Но кое-что ему удалось: «Отец Николай превратил кабинет-библиотеку, расположенный сразу за храмом, в миниатюрный музей. Здесь он демонстрировал многие фотографии, которые снял в Царском Селе, Тобольске и Екатеринбурге, вместе с тетрадями Марии и Анастасии; некоторые предметы фарфоровой посуды из Тобольска с Императорскими гербами; пенал, некогда принадлежавший Наследнику; колокольчик, с которым тот играл; бронзовый герб с яхты „Штандарт“; коллекцию укреплявшихся на конских дугах колокольчиков и множество других предметов, которые он сохранил» (Бенаг К. Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 265–266).

347

Уэдхем Колледж — один из колледжей Оксфордского университета в Великобритании. Расположен в южном конце Паркс Роуд в Оксфорде. Был основан Николасом и Дороти Уэдхем, богатыми землевладельцами графства Сомерсет, во время правления короля Якова I (1566–1625).

348

Район Оксфорда, где расположен студенческий городок.

349

Имеется в виду Русская Православная Церковь Заграницей (РПЦЗ), которая является одной из юрисдикций, образовавшихся в пореволюционном русском церковном зарубежье, и западноевропейский, так называемый «евлогианский», церковный округ, находящийся в юрисдикции Константинопольского Патриархата. В 1945 г. отец Николай принял решение, «…которое повредило ему как настоятелю храма, чего он не ожидал. В том году он признал Московскую Патриархию, в убеждении, что ее возрождение означает полное изменение политики Русской Православной Церкви посредством объявления ее независимости. […] Решение отца Николая произвело шок и вызвало уныние среди его друзей, членов Русской Церкви в изгнании, приведя к болезненной для него изоляции. Он больше не мог ни служить, ни причащаться в приходе, с которым был так тесно связан и где его искренно любили» (Бенаг К . Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 268–269).

350

Спустя некоторое время отец Николай почувствовал, что нуждается в помощи. В 1956 г. из-за ухудшения здоровья ему пришлось отказаться от половины своих обязанностей. В ответном письме к своей старой знакомой баронессе С. К. Буксгевден он писал: «Прошло уже четыре года после того, как я пригласил к себе сына столыпинского министра земледелия*, который 25 лет монахом провел на Афоне после того, как получил ученую степень в Сорбоннском университете. Эти годы он провел над изучением рукописных трудов святых отцов. Отец Василий стал теперь довольно известным ученым, по-прежнему занимающимся той же работой. На второй год после его приезда я договорился о его рукоположении и назначил его на должность настоятеля. После того как на него были возложены все обязанности по службе в храме, я стал свободен и могу приезжать и уезжать, когда мне заблагорассудится». […] В оксфордской общине то и дело происходили столкновения. После войны большинство эмигрантов уехало из Англии, и руководству Церкви стало ясно, что если православию суждено процветать в Оксфорде, то это произойдет не на Марстон-стрит. В 1959 году русский приходской совет решил переехать на Кентербери-роуд, где д-р Николай Зернов основал храм св. Василия и св. Макрины (в настоящее время — церковь Св. Троицы и Благовещения в Оксфорде). Туда переехал и отец Василий Кривошеин, впоследствии рукоположенный в сан архиепископа. Отец Николай очень огорчился, но поделать ничего не смог (Бенаг К. Англичанин при Царском Дворе. СПб., 2006. С. 268–269). *Имеется в виду сын царского министра Александра Васильевича Кривошеина Всеволод (1900–1985) — участник Гражданской войны в рядах армии П. Н. Врангеля. Церковный деятель, принял монашество с именем Василий. Архиепископ Брюссельский и Бельгийский Русской Православной Церкви, известный богослов.

351

Георгий покинул ферму вместе с семьей и переехал в Кемден. К этому времени он взял фамилию Гиббс. — Прим. ред.

352

В начале 1990-х годов после кончины приемного сына архимандрита Николая, Джорджа Гиббса, «Дом Святителя Николая» был закрыт. Затем некоторое время памятные вещи из коллекции Гиббса хранились в поместье Лютон Ху (Luton Hoo) в графстве Хартфордшир, но финансовые трудности привели к закрытию и этого помещения. В настоящее время они являются частью коллекции Вернера в Гринвиче.

353

Фактическая ошибка: Сибирь — обширный географический регион в северо-восточной части Евразии, ограниченный с запада Уральскими горами, с востока — водораздельными хребтами у Тихого океана, с севера Северным Ледовитым океаном, в то время как Екатеринбург находится в центральной части Евразии, в 1667 км к востоку от Москвы.

354

Фактическая ошибка: дом был конфискован у инженера Николая Ипатьева; до него он принадлежал богатому купцу Редикорцеву. — Прим. ред.

355

14 футов приблизительно равно 4 метрам 26 сантиметрам (1 фут = 30,48 см). — Прим. ред.

356

Источник данной версии неизвестен. — Прим. А. Мановцева.

357

Так рассказывал Юровский, которому это было выгодно. По версии Ю. Григорьева, приведенной в книге «Последний император России. Тайна гибели» (СПб., 2009), пули не могли отскакивать от зашитых в одежду драгоценностей. — Прим. А. Мановцева.

358

Мнение автора, не подтверждаемое воспоминаниями и документами — Прим. А. Мановцева.

359

Мнение автора, не подтверждаемое воспоминаниями и документами — Прим. А. Мановцева.

360

Приведенное «наблюдение» опровергается дружескими отношениями с жизнерадостными царскими детьми — Прим. А. Мановцева.

361

Это мнение автор не подтверждает каким-либо документом. Более того, сама же Ф. Уэлч обоснованно опровергает слухи о сексуальных отношениях между Гиббсом и его приемным сыном Георгием. — Прим. А. Мановцева.

362

Ныне Университет Аберистуита. — Прим. ред.

363

«A Pair of Lunatics» by W. R. Walkes (1904 г.). — Прим. пер.

364

«A Row in the Pit; or the Obstructive Hat» by F. Anstey (Thomas Anstey Guthrie) (1892 г.). — Прим. пер.

365

Одна английская миля равна 1609 метрам, 15 миль составляет приблизительно 24 километра. — Прим. ред.

366

Упоминаемый случай приводится во многих книгах. Его нельзя считать «закончившимся конфликтом», и Гиббс пишет о нем с юмором. — Прим. А. Мановцева.

367

К сожалению, автор не указывает источник, из которого взяты сведения об этом эпизоде. Ни в одной из общедоступных книг о Царской Семье этот эпизод не упоминается. Император, как видно из разных воспоминаний, неукоснительно пресекал шалости Цесаревича, а вовсе не потворствовал им. — Прим. А. Мановцева.

368

Некорректная оценка поведения Императора Александра III. Случай со скручиванием вилки в узел связан не с «потехой», но с разговором о внешней политике России: Государь наглядно показал, что при желании можно сделать с Австрией. — Прим. А. Мановцева.

369

Автор передергивает. См. подробнее об этом высказывании в Предисловии. — Прим. А. Мановцева.

370

Автор использует в своих целях воспоминания Юлии Ден «Подлинная царица» (М., 2003), смысл которых — показать читателю правдивый образ благородной и самоотверженной Царицы. — Прим. А. Мановцева.

371

Очевидно, имеется в виду один из самых знаменитых скандалов, приписываемых Распутину. Только автор путает Петербург и Москву. Случай с эксгибиционизмом якобы имел место 26 марта 1915 г. в московском ресторане «Яр». В книге Ричарда (Фомы) Бэттса «Пшеница и плевелы. Беспристрастно о Григории Распутине» (М., 1997) недвусмысленно и однозначно показано, что этот скандальный случай был сфабрикован московской полицией. Заметим, что книга Ф. Уэлч «Романовы и мистер Гиббс» впервые вышла в 2002 году, следовательно, автор вполне могла быть знакомой с книгой Р. Бэттса. — Прим. А. Мановцева.

372

Желание Государыни, неплохо выраженное столь чуждым нам автором, не носило императивного характера. — Прим. А. Мановцева.

373

Мнение редакции не совпадает с мнением автора. — Прим. ред.

374

Ф. Уэлч на страницах своей книги неоднократно упоминает историка Георгия Каткова, не испытывавшего симпатии к Императору, автора фундаментального труда «Февральская революция». По его мнению, февральская революция была результатом заговоров и предательства, а не результатом народного возмущения. — Прим. А. Мановцева.

375

В действительности Император был возмущен попыткой Бьюкенена давать ему советы и вмешиваться во внутреннюю политику Российской империи. Известен (например, по книге Р. Мэсси «Николай и Александра», в русском переводе см. издание: М., 1995. С. 434, о которой не могла не знать Ф. Уэлч) весьма резкий характер упоминаемого разговора. Что же касается пресловутой «нерешительности» Государя, то это было, скорее, нежелание применять жесткие меры — притом что скоро должна была быть одержана победа над Германией. По воспоминаниям генерала А. И. Спиридовича, Государь был вполне осведомлен и о народных волнениях, и о зревших заговорах, но он все откладывал до победы. При этом он недооценивал степень предательства в высшем свете и среди армейского командования. — Прим. А. Мановцева.

376

Это была Царскосельская икона Знамения Божией Матери из церкви Знамения. — Прим. А. Мановцева.

377

Эпизод, описанный в воспоминаниях Анны Вырубовой, был однократным, Цесаревич не поступил в услужение бывшему слуге. — Прим. А. Мановцева.

378

С. К. Буксгевден приехала в Тобольск 23 декабря 1917 года. — Прим. ред.

379

Автор ошибается. Яковлев лишь делал вид и говорил так, что окружающие сами заключали, будто Царя везут в Москву. Более подробно о действиях комиссара Яковлева можно узнать из книги П. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до мерти…» (СПб., 2006). — Прим. А. Мановцева.

380

Данные сведения взяты автором из книги Г. Кинга и П. Вильсон «Романовы: Судьба царской династии». (Пер. с англ. С. Головой и А. Голова. М., 2005). Ни в одном из многочисленных воспоминаний людей, сопровождавших царских детей из Тобольска в Екатеринбург, нет ни одного свидетельства в пользу указанного предположения. Мы встречаемся здесь с ярким примером рождения исторического мифа. См. Приложение в конце книги. — Прим. А. Мановцева.

381

Автор ошибается: Татищев и Долгоруков были сразу же отправлены в тюрьму. — Прим. А. Мановцева.

382

Камер-юнгферами при Императрице Александре Федоровне много лет служили две женщины — старшая камер-юнгфера Магдалина Францевна Занотти и младшая камер-юнгфера Мария Густавовна Тутельберг. Первая была англо-итальянского происхождения, а вторая — немецкого (из Прибалтики). Они не носили привычную для их работы униформу или кружевные чепцы, как обычные горничные. Обе женщины жили во дворце — их комнаты находились напротив комнат Великих Княжон.

383

Вероятно, речь идет об официанте Франце Журавском. — Прим. ред.

384

Это произошло не ранее 1923 года, когда в доме Ипатьева был организован Уральский филиал Музея Революции и Антирелигиозного музея. — Прим. А. Мановцева.

385

Рудник, где находилась шахта, носил название «Ганина Яма». «Четыре Брата» — название урочища, где расположен рудник. Урочище находится в 2,5 км к северу от поселка Шувакиш и в 4 км на юго-восток от деревни Коптяки возле г. Екатеринбурга. — Прим. ред.

386

На самом деле согласно официальному расследованию следователя Н. А. Соколова было обнаружено четыре костра: малый костер для окуривания от комаров, вблизи которого были найдены сосновые дощечки; костер у старой березы, где сжигались остатки одежды; костер севернее открытой шахты с частью глиняной площадки и костер западнее открытой шахты, на расстоянии двух аршин от нее, где сжигались останки тел Царской Семьи. Последний был засыпан глиной, взятой с площадки, а размеры его были приблизительно около четырех аршин (2,8 м) в диаметре. В связи с вынужденной эвакуацией из Екатеринбурга Н. А. Соколов не успел изучить этот костер. — Прим. ред.

387

Насчет «екатеринбургских останков», обнаруженных в Поросенковом Логе и захороненных в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга в 1998 г., а также останков еще двух тел, предположительно Великой Княжны Марии и Цесаревича Алексея, найденных там же (в Поросенковом Логе) в 2007 году, не существует единого мнения среди ученых и верующих. По утверждению следователя В. Н. Соловьева и группы его сторонников, останки Царственных мучеников и их приближенных были обретены в Поросенковом Логе, недалеко от Ганиной Ямы. Главный научный аргумент в пользу этой версии — генетическая идентификация. Однако в 2009 г. в Санкт-Петербурге вышла книга судебного криминалиста Ю. Григорьева «Последний император России. Тайна гибели», в которой показаны противоречия официальной версии и ее неубедительность с исторической точки зрения. Григорьев придерживается версии следователя Н. А. Соколова, согласно которой тела всех узников были сожжены в Ганиной Яме. Церковь не раз заявляла о том, что она не признáет найденные останки принадлежащими Царской Семье, пока в обществе не будет достигнуто согласие. — Прим. А. Мановцева.

388

Останки найдены не были. — Прим. А. Мановцева.

389

Джой не ослеп. См.: Баронесса Софья Буксгевден . «Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России». Т. 1, кн. 2. М., 2012. — Прим. А. Мановцева.

390

Бракосочетание состоялось в 1922 году. — Прим. ред.

391

Граббе Михаил Николаевич (1868–1942), русский генерал-лейтенант, последний наказной атаман Войска Донского, герой Первой мировой войны. После Февральской революции подвергнут аресту, в мае уволен от службы по прошению с мундиром и пенсией. После Октябрьской революции эмигрировал в Югославию, в 1925 г. переехал в Париж. Участвовал в Рейхенгалльском монархическом съезде и других монархических собраниях. Был одним из основателей (1932), членом приходского совета и старостой (1935) православного прихода храма Христа Спасителя в Аньер-сюр-Сен. Состоял членом Союза ревнителей памяти Императора Николая II (1936), Российского центрального объединения (1936), Российского имперского союза (1936), Совещания при Комитете взаимопомощи русских беженцев во Франции (апрель 1941). Был председателем Ниццкого монархического общества. После нападения нацистской Германии на СССР способствовал созданию Русского корпуса. Умер в Париже. Жена — Софья Ивановна Всеволожская (1869–1952), фрейлина, дочь обер-гофмейстера И. В. Всеволожского. Дети: Елизавета (1892–1962), Александра (1893–1953), Ирина (1894–1979).

392

Блайтон, Энид Мэри (1897–1968), известная британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы. Это приключенческая детская литература, иногда с элементами фэнтези, иногда с привлечением магии. Ее книги были и до сих пор остаются чрезвычайно популярными в Великобритании и во многих других странах мира, в том числе и России. — Прим. ред.

393

Джонс, Уильям Эрл (1893–1968), английский детский писатель. Во время Первой мировой войны служил в авиации, в сентябре 1918 г. попал в плен к немцам, был освобожден после капитуляции Германии. Позднее приобрел известность как автор многочисленных (96) историй о подвигах храброго летчика капитана Джеймса «Бигглза» Бигглсворта, а также книг о приключениях «наземного варианта» Бигглза, разведчика Джимлета. Первый роман о Бигглзе, «Верблюды идут», был опубликован в 1932 г. Герой проходит через обе мировые войны, а в гражданской жизни становится членом летающего гарнизона Скотланд-Ярда и попадает в разные страны. Последний роман о Бигглзе вышел в свет незадолго до смерти автора в 1968 г. — Прим. ред.

394

Гиббс ошибочно полагал, что после избрания Патриарха Русская Православная Церковь обрела независимость от властей. — Прим. А. Мановцева.

395

Уэр, Тимоти Ричард (в монашестве — Каллист) (р. 1934), митрополит Диоклийский (2007), викарий Фиатирской архиепископии. Родился в английском г. Бате, Сомерсет, в англиканской семье. Принял Православие в 1958 г. В 1963 г. провел шесть месяцев в монастыре Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) в Канаде. В середине 1960-х гг. возвращается в Великобританию и становится секретарем Афинагора II (Коккинакиса), архиепископа Фиатирского. Диакон (1965). Продолжительное время провел в монастыре святого Иоанна Богослова на острове Патмос (Греция), где принял монашеский постриг (1966). Иеромонах (1966). Возвращается в Англию и становится профессором богословия Оксфордского университета (1966–2001). Епископ Диоклийский, викарный епископ Константинопольского Патриархата в Великобритании (1982). После епископской хиротонии остался в Оксфорде, где продолжал возглавлять греческий православный приход и читать лекции в университете. После ухода на пенсию в 2001 г. продолжает активно публиковать свои работы и читать лекции о Православии. Возглавлял совет директоров Института православных христианских исследований в Кембридже. Председатель группы Friends of Orthodoxy on Iona («Друзья Православия на острове Айона»). Председатель смешанной комиссии по православно-англиканскому диалогу. — Прим. ред.

396

Василий (в миру — Всеволод Александрович) (Кривошеин) (1900–1985), архиепископ. Сын министра земледелия Российской империи А. В. Кривошеина (1857–1921) и Е. Г. Карповой (1870–1942). Родился в Санкт-Петербурге. Учился на историко-филологических факультетах Петербургского и Московского университетов. Окончил филологический факультет Сорбонны. Воевал в Добровольческой армии, в конце 1919 г. был вывезен из Новороссийска в Каир, откуда переехал в Париж. Участвовал в деятельности Русского христианского студенческого движения. В 1925 г. совершил паломничество на Афон, после которого остался послушником в Свято-Пантелеимоновом монастыре. В 1926 г. был пострижен в рясофор с именем Валентин, а в 1927 г. — в мантию с именем Василий. Всего прожил на Афоне 22 года. Изучил греческий язык, во время пребывания на Афоне занимался научной работой. Выступил против ограничительных мер греческих властей, которые препятствовали приезду на Афон монахов, имеющих иностранное гражданство, в частности русских беженцев. В результате, в сентябре 1947 г. был вынужден покинуть Святую Гору. С февраля 1951 г. жил в Оксфорде. С 21 мая 1951 г. — иеродиакон, с 22 мая 1951 г. — иеромонах. Был помощником архимандрита Николая (Гиббса). С 1951 г. находился в юрисдикции Московского Патриархата. Во время работы в Оксфорде участвовал в подготовке издаваемого Оксфордским университетом Богословского словаря греческого языка. С марта 1959 г. — настоятель Благовещенского храма в Оксфорде. 14 июня 1959 г. в Лондоне, в храме Успения Пресвятой Богородицы, была совершена его хиротония во епископа Волоколамского. С 21 июля 1960 г. — архиепископ Брюссельский и Бельгийский. Доктор богословия (1964). Посвятил многие годы изучению трудов преподобного Симеона Нового Богослова. Переводил на русский язык труды преподобного Макария Египетского. В сентябре 1985 г. приехал в Ленинград (всего начиная с 1956 г. посещал СССР около 20 раз), где скончался от инсульта. Похоронен на Серафимовском кладбище в Петербурге. — Прим. ред.

397

«Дело Дерека Бентли» — один из примеров судебной ошибки в истории британского и мирового правосудия, в результате которого был казнен невиновный человек. 2 ноября 1952 г. 19-летний Дерек Бентли и его друг 16-летний Кристофер (Крис) Крейг собрались обокрасть лавку мясника. Но когда они пришли, то увидели, что там кто-то есть. Они решили не рисковать и направились дальше. Крис знал, что рядом есть склад. Он предложил забраться туда, Дерек поддержал идею. Они забрались на крышу склада, но их заметили из соседнего дома и вызвали полицию. Через пять минут подъехали двое полицейских детективов. Они приказали грабителям остановиться, но те отказались. Завязалась борьба между грабителями и полицейскими. В ходе драки Дерек сказал Крису: «Давай ему устроим!» В итоге, Крис застрелил одного из детективов. Друзей арестовали. Дерек утверждал, что не знал о пистолете Криса и не имел к этому пистолету никакого отношения. Крис сказал, что не хотел никого убивать. Главной уликой явилось то, что Дерек сказал: «Давай ему устроим!» — что было воспринято как призыв к убийству. Их обоих признали виновными и приговорили к смертной казни, но так как Крис был несовершеннолетним, его не могли казнить. 28 января 1953 г. Дерек Бентли был повешен в тюрьме Уандсворт. Спустя 45 лет, в 1998 г., суд отменил обвинительный приговор Дереку. Он страдал от эпилепсии, не умел читать и писать, а его умственное развитие было на уровне 11 лет. — Прим. ред.

398

Рут Эллис (1926–1955) убила своего любовника, после чего сразу добровольно сдалась в руки правосудия. Была повешена 13 июля 1955 г. в лондонской тюрьме Холлоуэй. Стала последней женщиной, казненной в Великобритании. — Прим. А. Мановцева.

399

Гарланд, Николас (р. 1935), известный британский политический карикатурист. Родился в Лондоне. Его отец был врачом, мать — скульптором. Он был вторым из шести детей. Семья эмигрировала в Новую Зеландию в 1946 г. В 1954 г. вернулся в Лондон, где стал студентом Школы изобразительных искусств Слейда (Университетского Колледжа Лондона). Работал в театрах. С 1964 г. посвятил себя карьере карикатуриста. В 1966 г. назначен первым политическим карикатуристом «Дейли телеграф» («The Daily Telegraph»), где работал до 2011 г. (с небольшим перерывом). В 2012 г. был назначен карикатуристом на Олимпийских играх в Лондоне. Его работы представлены в Британском музее, Музее Лондона и др.

400

Школа изобразительных искусств Феликса Слейда* (Slade School of Fine Art) была создана в 1871 г. на базе факультета искусств и гуманитарных наук Университетского Колледжа Лондона.

*Феликс Слейд (1788–1868) — британский коллекционер, филантроп.

401

Кинг, Г., Вильсон, П. Романовы. Судьба Царской династии. М., 2005. С. 940.

402

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 394

403

Там же. С. 394. Как видно из оригинального фрагмента, только часть этого предложения принадлежит баронессе Буксгевден, а остальное — вымысел Кинга. Подлинные слова баронессы в книге Кинга не заключены в кавычки, и, таким образом, все предложение приписывается Буксгевден.

404

Volkov, Alexei. Souvenirs d’Alexis Volkov, Valet de Chambre de Tsarina Alexandra Fedorovna, 1910–1918. Paris: Payot, 1928. С. 126

405

Баронесса Софья Буксгевден. Жизньи трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 330. Слова баронессы не заключены в кавычки.

406

Volkov, Alexei. Souvenirs d’Alexis Volkov, Valet de Chambre de Tsarina Alexandra Fedorovna, 1910–1918. Paris: Payot, 1928. P. 126. Фраза «дикая оргия» имеется только в воспоминаниях Волкова на французском языке. В русском тексте воспоминаний ее нет.

407

Gilliard, March 5, 1919, in SA, vol. 2, doc. 55; Gilliard P. Thirteen Years at the Russian Court. N. Y., 1923. P. 265; Kobylinsky, April 6—10, 1919, in SA, vol. 3, doc. 29; Tegleva, July 5–6, 1919, in SA, vol. 5, doc. 36; Volkov, P. 126; Частная беседа Георгия Гиббса с Грэгом Кингом в мае (в гостевой книге Гиббса стоит дата 6 июня) 1989 г. Как видно ниже, фраза, заключенная в кавычки, не принадлежит никому из авторов воспоминаний, а целиком выдумана Кингом, который дает ссылку на приводимые источники.

408

Российский архив. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие. 1919–1922 (протокол допроса А. А. Теглевой 5–6 июля 1919 г.). М. 1998. С. 129.

409

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 394.

410

Неточность перевода. В оригинальном английском тексте стоит слово «leered» («приглядывать, поглядывать, смотреть из-под глаз» — англ.), что следует из контекста всех воспоминаний авторов.

411

Эта фраза в воспоминаниях Волкова имеет совсем другой контекст, ничего общего не имеющий со смыслом, который дает Кинг в своей книге.

412

Эти фразы взяты из частной беседы Кинга с Георгием Гиббсом. В воспоминаниях, письмах и бумагах из архива Гиббса они не обнаружены.

413

Согласно Волкову, погода в течение всего путешествия была теплая и оставалась такой до прибытия Августейших детей в Екатеринбург, когда, как он написал, «она стала очень холодной». Volkov, Alexei. Souvenirs d’Alexis Volkov, Valet de Chambre de Tsarina Alexandra Fedorovna, 1910–1918. Paris: Payot, 1928. P. 127.

414

Речь идет о фотографии на с. 103 в книге Джона Тревина «Учитель Цесаревича», вышедшей в Лондоне в 1975 г. Под этой фотографией стоит подпись: «Алексей и Ольга на корабле „Русь“ в начале их последнего путешествия».

415

Имеются в виду события на пароходе «Русь», которые описывает баронесса Буксгевден в своей книге «Минувшее: 14 месяцев в Сибири во время революции. Декабрь 1917 — февраль 1919» на с. 394–395, и другие очевидцы этих событий. Эту фразу в кавычках, как и другие, Кинг приписывает Георгию Гиббсу, который передал ее ему во время частного разговора в июне 1989 г.

416

Ошибка перевода. Чарльз Гиббс — учитель Цесаревича — не писал этих воспоминаний. В оригинальном английском тексте было «might well account for Gibbs» — т. е. не «о которых писал», а «которые вполне могли бы считаться принадлежащими Гиббсу».

417

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, Императрицы России. М., 2012. С. 394.

418

Хранятся у Чарльза Гиббса — внука приемного сына Ч. С. Гиббса.

419

Оригинальный текст манускрипта дан в русском переводе с английского. Представляет собой рукопись более 40 страниц и хранится в личном архиве С. Ч. Гиббса в библиотеке имени Бодлея в Оксфордском университете (MSS Facs. C. 100—7 и E. 51). Игумен Николай (Гиббс) был возведен в сан архимандрита архиепископом Камчатским и Петропавловским Нестором (Анисимовым) в церкви Святого Филиппа в Лондоне 23 апреля 1938 года.

420

Коронационный сборник. Т. I., СПб., 1899. С. 157.

421

В оригинале дневников так. — Прим. ред.

422

Печатается по: Приходской Листок Соборного Храма Христа Спасителя. Нью-Йорк, 1949. С. 50–58.

423

Стиль и орфография оригинала сохранены. — Прим. ред.

424

Король разрешил г-ну Чарльзу Сиднею Гиббсу — наставнику Цесаревича, своей королевской властью, носить ленту ордена святого Станислава второй степени, который был пожалован ему русским Императором в знак признания его заслуг.

425

Гиббс был в подвале Ипатьевского дома несколько раз. Он оставил в своем дневнике описание одного из посещений этого места, которое произошло 2 ноября 1918 г.

426

Вероятно, в 1949 г. у Гиббса не было точной информации о дальнейшей судьбе дома Ипатьева. После принятия им в 1945 г. юрисдикции Московской Патриархии он лишился общения со многими своими прежними друзьями и фактически находился в информационной изоляции. См. ком. о доме Ипатьева в гл. XIV данного издания.

427

В начале 1990-х годов храм был закрыт. Затем некоторое время памятные вещи из коллекции Гиббса хранились в поместье Лютон Ху (Luton Hoo) в графстве Хартфордшир, но финансовые трудности привели к закрытию и этого помещения. В настоящее время они являются частью коллекции Вернера в Гринвиче.

428

Печатается по: Приходской Листок Соборного Храма Христа Спасителя. Нью-Йорк, 1949. С. 58–60. Стиль и орфография оригинала сохранены. — Прим. ред.

429

Ф. 588, оп. 3, д. 6, л. 235 (документальные материалы следствия следователя омского окружного суда (при «Верховном правителе» России адмирале Колчаке) Н. А. Соколова по делу о судьбе Царской Семьи. 11 февраля 1919 г. — сентябрь 1922 г.). Это личный том следственного дела, принадлежавший генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу.

430

Вероятно, речь идет о сборнике церковных песнопений викария Ричарда Р. Чопа, вышедшем в Лондоне в 1894 г.

431

Сюлли-Прюдом, Рене (наст. имя — Рене Франсуа Арман Прюдом) (1839–1907), французский поэт и эссеист, член группы «Парнас», в 1901 г. стал первым лауреатом Нобелевской премии по литературе. Стихотворение «Разбитая ваза» впервые было опубликовано в 1883 г.

432

Ростан, Эдмон (1868–1918), французский поэт и драматург неоромантического направления. Драма в шести актах в стихах «Орленок» была переведена с французского Т. Л. Щепкиной-Куперник и вышла в Москве (Издание С. Рассохина, Типо-литография А. П. Поплавского) в 1912 г.

433

«Принцесса и гоблин» — детский фантастический роман Джорджа Макдональда. Книга была опубликована в 1872 г. в издательстве Strahan & Co.

434

Скорее всего имеется в виду книга «Благодеяния Богоматери роду христианскому через Ее святые иконы» (Издание книгопродавца И. Л. Тузова, Санкт-Петербург, 1905 год).

435

Особый вид литературных трудов святителя Феофана Затворника (в миру Георгий Васильевич Говоров, 1815–1894) представляет собой его большую переписку, которую он вел со всеми, кто просил у него советов и поддержки. Преосвященный, уединившись в Вышенском затворе, где провел 28 лет, никогда не прерывал духовной связи с миром. Со всех концов России летели к нему в Вышенскую пустынь письма. Из ответов на письма разных людей с течением времени святитель Феофан составил и издал сборники под различными заглавиями, в том числе и книгу «Письма о христианской жизни». В этой книге святитель отвечает на разнообразные вопросы: как жить по воле Божией, как бороться со своими страстями, как исправлять греховную жизнь, как избегать искушений и различных соблазнов, как молиться, как готовиться к Исповеди и Причастию.

436

Вероятно, речь идет о «Собрании писем блаженныя памяти оптинского старца иеросхимонаха Амвросия к мирским особам» (Ч. I. М., 1906). Преподобный Амвросий (Гренков; 1812–1891) — оптинский старец.

437

«Моя жизнь во Христе» — главное произведение праведного Иоанна Кронштадтского (1829–1908), опубликованное в 1894 г. Состоит из двух томов.

438

Мэтисон, Джордж (1842–1906), шотландский богослов и проповедник. Родился в Глазго в купеческой семье. Был старшим ребенком из восьми. Он получил образование в университете Глазго, где окончил факультет логики и философии. В 20 лет стал полностью слепым и отдал себя богословским и историческим исследованиям. В 1879 г. в Университете Эдинбурга получил почетную докторскую степень. Королева Виктория пригласила его проповедовать в Балморал. У нее были его опубликованные проповеди. В 1886 г. он переехал в Эдинбург, где был пастором приходской церкви Св. Бернарда в течение 13 лет. В 1890 г. стал членом Королевского Общества Эдинбурга. Автор многих работ по богословию и философии. С 1899 г. читал лекции в университете в Абердине. Скоропостижно скончался от инсульта и был похоронен в Некрополе Глазго.

439

Миллер, Джеймс Рассел (1840–1912), популярный христианский писатель в конце XIX — начале XX вв. Во время войны между Севером и Югом служил в христианской комиссии США, а позже был пастором в штатах Пенсильвания и Иллинойс, а также в качестве помощника министра пресвитерианского совета по публикациям. Эта книга содержит ряд коротких простых для чтения проповедей назидательного христианского характера.

440

Книга была написана епископом Гермогеном (Добронравиным; 1820–1893) — бывшим протоиереем (до пострига носил имя Константин). Протоиерей Константин служил кладбищенским священником. Книга была написана после смерти жены. Вышла в издательстве «Мрежа» в 1898 г.

441

Речь идет о книге на историческую тему для молодых людей Лидии Алексеевны Чарской (1875–1937). Книга была издана в Санкт-Петербурге в 1908 г.

442

Валуев Петр Александрович (1814–1890), граф, государственный деятель. В конце царствования Императора Александра II и в начале — Императора Александра III явился противником космополитических реформ гр. М. П. Лорис-Меликова, приведших к убийству Александра II. Оставив службу, занялся литературной деятельностью. Им были изданы романы «Лорин» (1882), «Черный бор» (1887) и «Княгиня Татьяна» (1891), а также «Сборник кратких благоговейных чтений на все дни года». Это изящно изданный большой том, содержащий в форме хрестоматии тексты из Священного Писания, выборки сочинений из проповедей наших и иностранных богословов, в особенности из сочинения Фомы Кемпийского «О подражании Христу» и из немецкой книги «Часы благоговения».

443

Филарет (Гумилевский) (1805–1866), архиепископ Черниговский и Нежинский, святитель, историк церкви, богослов, патролог, библеист. Получил известность своими проповедями в Харьковской епархии во время Великого поста, опубликованными под названием «Беседы о страданиях Господа нашего Иисуса Христа» (1858 г.).

444

Чистякова Софья Афанасьевна (1817–1890), детская писательница. Автор сочинений: «Рассказы из жизни животных» (1875), «Собрание русских народных сказок» (1880), «Жизнь и приключения Робинзона Крузо» Д. Дефо, в обработке для детей (1882) и др. Первое издание «Истории Петра Великого», составленное по Голикову, Устрялову и Соловьеву, вышло в 1875 году и быстро стало библиографической редкостью. Издание 1903 года было допущено в библиотеки средних учебных заведений и в бесплатные народные читальни Российской Империи. Книга была написана в виде интересного историко-биографического очерка, строго основанного на фактах.

445

Великий покаянный канон Андрея Критского читают в самом начале Великого поста — четыре части в первые четыре дня. В среду вечером пятой недели Великого поста он прочитывается полностью. Автор канона — преподобный Андрей Критский (ок. 660–740), христианский богослов, проповедник и автор духовных гимнов.

446

Дю Шайю, Поль Беллони (1831/1835?—1903), американский путешественник, исследователь Африки, этнограф, зоолог и писатель французского происхождения. Родился, по разным данным, в Париже или Новом Орлеане. В юности сопровождал своего отца, сотрудника французской компании, занимавшейся африканской торговлей, в путешествиях по западному побережью Африки. В Габоне занялся изучением этой страны. В 1852 г. опубликовал ряд статей по данной теме в нью-йоркской прессе и в 1855 г. был направлен Академией естественных наук в Филадельфии в африканскую экспедицию. С 1855 по 1859 г. занимался исследованием областей Западной Африки в районе экватора. Считается первым белым человеком в новейшей истории, наблюдавшим и описавшим горилл. Написал несколько книг для молодежи, основанных на своих африканских приключениях. Книга «Король Момбо» вышла в 1902 г. В Северной Европе занимался изучением Лапландии и первобытной истории Скандинавского полуострова. Умер в Санкт-Петербурге.

447

Написана в 1870 г.

448

Написана в 1871 г.

449

Бристольская бумага — плотная проклеенная бумага, которая употребляется для акварельной живописи, для рисунков карандашом.

450

Авенариус Василий Петрович (1839–1923), русский писатель. Окончил курс в Петербургском университете. Был старшим чиновником по учреждениям Императрицы Марии. В 1865 г. вышла его повесть «Современные идиллии», высмеивающая материалистически настроенную молодежь. Много шуму наделала повесть «Поветрие», в которой автор от сатиры перешел к чрезвычайно резкому обличению нигилистов и лже-реалистов. Это вызвало многочисленные нападки в печати. Позже он приобрел большую популярность в педагогической литературе. Большим успехом пользовались биографические повести «Юношеские годы Пушкина» (1887), «Гоголь-юноша» (1896), а также «Книга былин». Из детских его сказок наиболее известны: «Сказка о пчелке-мохнатке» и «Что комната говорит?», премированные петербургским Фребелевским обществом. Повесть «На Париж» — это дневник юноши, участника кампании 1813–1814 гг., позже отставного полковника Андрея Серапионовича Пруденского. Авенариус издал его по просьбе родственников полковника в Санкт-Петербурге в 1914 г. с 12 картинами художника Н. Н. Болдырева.

451

«Розы и кольцо» — сатирическая повесть-сказка Уильяма Теккерея (1811–1863), вышедшая в 1855 г. в Англии. Действие происходит в вымышленных странах Пафлагонии и Крымской Татарии. История вращается вокруг жизни и судьбы четырех молодых королевских родственников, принцесс Анжелики и Розальбы и князей Бульбо и Гиглио. Первое издание вышло c иллюстрациями У. Теккерея.

452

Речь идет о книге для чтения и изучения родного языка «Отблески» В. И. Попова, изданной в Санкт-Петербурге в 1913 г.

453

Лажечников Иван Иванович (1790–1869), русский писатель, один из творцов русского исторического романа.

454

Нилус Сергей Александрович (1862–1929), русский религиозный писатель и общественный деятель. Благодаря ему увидели свет знаменитые записки Н. А. Мотовилова о его встречах и беседах с преподобным Серафимом Саровским, передающие также его пророчества о будущем России. Книга «Великое в малом» впервые была издана в 1903 г.

455

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1880–1925), русский писатель, сатирик, драматург и театральный критик, редактор журналов «Сатирикон» (1908–1913) и «Новый Сатирикон» (1913–1918). Сборник рассказов «Синее с золотом» был издан в 1917 г.

456

В 1912 г. в Петербурге издаются «Рассказы для выздоравливающих» А. Т. Аверченко, после чего за ним закрепляется звание «Короля смеха». Рассказы его инсценировались и ставились в петербургских театрах.

Content

Джон Тревин, Френсис Уэлч
НАСТАВНИК
Учитель Цесаревича Алексея Романова
Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса

Предисловие (от издателей)

Предисловие к книгам Джона Тревина и Френсис Уэлч

Джон Тревин Учитель Цесаревича: подробное описание последних лет жизни Царской семьи, составленное на основе документов Чарльза Сиднея Гиббса

Глава I Царская погода

Глава II Императорская классная комната

Глава III Наследник престола

Глава IV Рядовой

Глава V Ставка

Глава VI Николай Романов

Глава VII Дворец и тюрьма

Глава VIII Не впускать

Глава IX В Сибирь

Глава X Дом губернатора

Глава XI Обучение в Тобольске

Глава XII Сибирская зима

Глава XIII Письмо к мисс Джексон

Глава XIV Место назначения неизвестно

Глава XV Последнее путешествие

Глава XVI Дом особого назначения

Глава XVII Выжившие

Глава XVIII Дипломатический секретарь

Глава XIX Урочище «Четыре брата»

Глава XX Самозванцы

Глава XXI Дорожный сундучок

Глава XXII Таможенник

Глава XXIII Отец Николай

Глава XXIV Эпилог

Френсис Уэлч Романовы и мистер Гиббс: История англичанина, учившего детей последнего русского Царя

Приложение

Дневники Ч. С. Гиббса, написанные летом 1916 года

Воспоминания Ч. С. Гиббса о Царской Семье, написанные им после принятия священного сана архимандрита в 1938 году

Десять лет с русской Императорской семьей

Дом Святителя Николая Чудотворца в Оксфорде

Документы из личного архива генерала-лейтенанта М. К. Дитерихса

Список литературы

Примечания