Дмитрий Гаричев

Lakinsk Project

Мой последний друг,

(как бывают последние вещи), я пишу это в третьем часу ночи, стараясь таким способом справиться с тревогой, нелепо, но плотно разросшейся во мне после того, как мы с К. посмотрели «найденную пленку» Hell House LLC, непонятно как до сих пор не попавшуюся нам на глаза: все-таки это наша, скажем так, отрасль, «сколько видено зла никакого» за эти десять общих лет проклятых туннелей и брошенных строек, столько слышано скрипа эктоплазменных червей, что удручить нас легко, удивить же много сложнее, но на этот раз, оставляя К. ночевать вне обыкновения в большой комнате, а сам отправляясь в дальнюю, где спит наша пятилетняя дочь, я из мелочного озорства заметил, что как раз в гостиной по ночам не всегда все благополучно, и не более десяти минут спустя, когда я еще не успел отключиться, К. вошла ко мне и сказала достаточно строго, чтобы я поменялся с ней комнатами, раз уж сам ее запугал, на что я посмеялся, но сейчас же встал, забрал свое одеяло и перебрался впотьмах на привычное место, хотя и не с самым спокойным сердцем, потому что считаю К. во всем более смелым, чем я, человеком и легко заражаюсь ее волнением, ведь если уж она чем-то обеспокоена, это значит, что я должен быть обеспокоен вдвойне, так что стоило мне улечься под потолком гостиной со сгустком фальшивой лепнины по центру, который, должно быть, и смутил как-нибудь К., как подступивший было сон прошел и я вытянулся дураком на кровати, сам присматриваясь то к потолку, то к маленьким отблескам в створках книжного шкафа напротив, в электрической тишине, пробегаемой разве что шорохом снега на крыше, ровно так, как лежал в пятнадцать лет в соседнем доме в одной комнате с умирающей бабушкой, пока мама работала в ночную, и всем слухом своим, как если бы у него были руки, держался за игрушечный свист ее дыхания, населявший невидимый воздух, умоляя его продолжаться еще и читая про себя «рыбы скользкие поют, звезды падают с луны», чтобы укачать несдающийся мозг, но лицом отвернувшись к спинке дивана: как и во всех наших квартирах, проход в другую комнату располагался посередине смежной стены, и тьма, собиравшаяся в этом месте, была невыносима, на нее было невозможно глядеть прямо, не говоря уж о том, чтобы пасти ее боковым зрением, закрыть же вовсе легкую белую дверь представлялось опасней всего, и, вспоминая все это теперь, я удивляюсь, как мне вообще удавалось заснуть в те ночи две тысячи третьего года и спать крепко, пока не возвращалась мама, после чего мы вдвоем перестилали бабушке простыню, та же следила за нами с полуиспугом-полуобидой, но уже давно не удостаивала нас ни единым словом, и только ночной ее свист, слышимый, разумеется, и днем, но лишь по ночам обрастающий смыслом, еще связывал меня с ней, а когда она наконец умерла, я несколько месяцев не решался оставаться здесь один в мамины ночные смены и уходил тогда к своей доброй тете, где спал, впрочем, плохо, но скорее от непривычки, чем от страха, рождающегося сейчас на кончиках моих пальцев и вынуждающего их набирать эти слова, семенящие и припадающие, стыдные, никакие, но способные все же удержать его где-то возле ногтей и не дать расползтись, раз уж мне больше не за что здесь ухватиться, кроме разве что старого рассуждения о том (хотя это тоже слова), что в этом же доме еще семьдесят девять квартир, а на этой улице еще шесть таких же домов с дверью посредине смежной стены, а в городе еще четыре или пять кварталов той же застройки, а в стране еще несколько тысяч таких городов, и допускать, что именно в той комнате, где сейчас нахожусь я, отворится чудовищный коридор, просто математически тщетно, но, в конце концов, весь наш опыт просмотра, чьи жемчужины сохранены в папке «жуть», научил нас, что чем внимательнее персонаж к оставляемым для него недобрым знакам, чем охотней он подозревает вмешательство тьмы в свои текущие дела (и зовет к себе парапсихолога, и вскрывает пол, и приносит богатую жертву), тем верней достается он ей, никогда не спешащей и ждущей порою годами, потому что власть ее неполна без работы с другой стороны, хотя есть, конечно, исключения, но их грубость так бессовестно очевидна, что ими вполне можно пренебречь: само собой, черному демону из Jeepers Creepers все равно, верят в него или нет, но как раз поэтому он и не может дотянуться до нас, а Кагутаба из Noroi (зачем только я называю сейчас это имя), заставляющий своих корреспондентов вязать бессознательные узлы из подручных шнуров и душить голубей на балконе, так отчаянно настоящ, что я попросил у К. в подарок футболку с его маской, желая, видимо, выказать этим дешевым приемом свое бесстрашие, но, по-хорошему говоря, японские екаи не слишком меня настигают, выражаясь забытым школьным языком, все-таки это так далеко и так мало похоже на нас, и если до конца задуматься, какая же из вероятностей на самом деле пугает меня, все окажется просто, как у женщины с кассы: что явится покойный отец или та же покойная бабушка, обещавшая, кстати, меня навещать, – ничего, пошучу, сверхъестественного, страх за триста, обиженные мертвецы, угрожающие обернуть тебя в свои гнилые пелены, натолкать земли в почищенный на ночь рот: с папой может возникнуть вдобавок кто-нибудь из советских друзей, возможно, еще с мертвым эрдельтерьером, с напевом про «бедного лемура» в разбитых зубах, попрекнуть меня тем, что я дешево продал отцовские осциллографы, а пластинки снес в мусорный контейнер, оставив лишь Гульда, которого все равно было не на чем слушать, потому что вертушки я снес туда же, – словом, даже не морок, а гнет виноватых воспоминаний, несдержанных обязательств, вроде как давно прощенных себе, но вот нет, и от мысли, что это и есть моя тьма, мне становится легко и глупо, но на деле это не освобождает, а ожесточает меня, как удар молотком по пальцам, и не это ли вынуждает копать еще новые списки на IMDb или Letterboxd, причащаться то индонезийских, то филиппинских кошмаров, среди которых, стоит отметить, нет-нет да попадаются недурные работы, уже, однако, слишком слипшиеся в моей голове для того, чтобы я мог сейчас что-то внятно пересказать, как в ноль пятом добрых полчаса пересказывал тебе наконец посмотренную с диска «четыре в одном» «Пилу», зимним вечером в незапертом школьном саду, развалясь в жарких сугробах и дыша подожженной сандаловой палочкой, принесенной тобой из каких-то гостей, не из дома же ей было взяться, под военными звездами, поворачивающимися в черном небе и черных же окнах школы, погасшей навсегда, но как будто хранящей взаперти мой испуганный призрак, влюбленный в лед подоконников и все так же ходящий в библиотеку на втором этаже «заниматься метафизикой», то есть разглядывать репродукции де Кирико в энциклопедии, пока я поднимаюсь в половину шестого и еду зевать на филфак, а по вечерам выхожу с тобою на час-полтора только ради того, чтобы побыть около тебя, чувствовать, как уверенно ты движешься рядом со мной, сообщая и мне ясный, неотменимый вес, который исчезнет наутро в седьмом вагоне, но тогда, в огромном снегу, мы были тяжелы как земля, и раскаленное пятнышко, мелькавшее между нами, выглядело почти как комета, что вернется через тысячу лет и застанет нас здесь же, и так нелепо не помнить теперь ничего из того разговора, кроме того, что я пересказал тебе фильм (кстати, не знаю, посмотрел ли ты его когда-либо потом), что, наверное, вообще было пыткой, которую ты терпел из одной только воспитанности, а я, раз начав, не мог уже ни остановиться, ни закончить все это скорее, свернув подробности, ведь без них это все вообще было бы напрасно, и к тому же я считал своим долгом развлекать тебя, верный роли, взятой на себя еще в дальнем детстве, когда мы гуляли в разрушенном парке под присмотром твоих стариков, переживших тебя вот уже на три четвертых твоей собственной жизни, и я не нахожу в себе сил звонить им чаще, чем раз в полгода, что, конечно, в сто раз нелепей, учитывая, что мы живем в соседних домах и еще пять или шесть лет назад я приходил к ним говорить, сидеть в твоей комнате, перебирать книги, тяжкие кляссеры с монетами, просто дышать там, но всякий раз не мог избавиться от ощущения, что это мое мелькание только больше гнетет их, и с тем стал замедлять это мелькание, уверяя свое «не могу» в том, что «и не надо», как это делают те, кого я называю теперь своими друзьями, возводя кисельную крепость теории вокруг твердокаменного провала практик, но все это обычные серые хлопоты, положенные нам, вроде замены масла, замены резины, и мое озлобление здесь ни к чему, то есть лучше сказать, что я больше зол на себя, чем на кого-либо другого, что, наверное, как-то еще говорит в мою пользу, но тоже минимально, проблема скорее в том, что за перечислением своих оправданий остановиться или опустить детали еще труднее, чем пересказывая первую «Пилу», к тому же теперь зима, в городе темно и глухо, и чем ближе лес (а лес все ближе), тем глуше и темней, и когда мы выходим с моей смешной собакой под его оснеженные сосны, я вообще много говорю про себя о себе, обращаясь даже не к деревьям, а словно куда-то под землю, убежденный, похоже, что меня там слышат, раз год от года эти речи становятся все обстоятельней, так что когда собака ныряет вдруг в мелкий овражец, скрываясь из виду, и задерживается так на какое-то ощутимое время, я начинаю подумывать, что она отыскала проход и ждет меня, чтобы двинуться дальше и глубже, но вот она выныривает наружу и несется ко мне, взрывая снег: ничего никогда не случится на этой земле, о которой я не знаю даже того, что мне следовало бы знать, и одной детской галлюцинации, случившейся здесь же в лесу, мне хватило, чтобы и по сегодняшний день не отказываться окончательно от мысли о протяженных подземных цехах, где производятся наши сны, посылаемые по вентиляции к нам в дома, а заняты этим как раз люди вроде тебя, умершие так странно, что мы не то чтобы не поверили, а опять-таки заподозрили спецоперацию, провернутую тем не менее с таким убедительным неизяществом (достаточно вспомнить твое лицо в гробу), что нельзя, нет явных оснований для того, чтобы раз навсегда принять что-то одно, а потом на осенней прогулке от известной поляны поднимается волокнистый пар, которому имени нет, или летом, пробравшись сквозь гибельные завалы вплотную к речному истоку, встречаешь невесть как проникшего сюда старика в льняной рубашке, или еж выдвигается на тебя из подлеска и дышит так страшно, как будто готов растерзать, но говорить об этом все равно не с кем: в честных глазах К. это все пусть и негрубое, но мифотворчество, «ненайденная пленка» по моему сценарию, и хотя именно вдвоем с К., а не с тобой я по-настоящему открыл эти леса, плутал в них и мок, то молчаливое согласие, что было у нас с тобой на этот счет, с ней уже не повторилось, чему есть, разумеется, много очевидных причин, все-таки мы познакомились уже далеко не детьми, но, говоря откровенно, я и не пытался достичь этого с ней, потому что какие-то вещи и должны оставаться неповторимыми, как неповторима осталась и наша способность верить в сны друг друга, то есть не просто разгадывать их, а идти по их следу, и если тебе снилось, что дверь общества книголюбов можно открыть при помощи китайской заколки, то я лез в мамины ящики, где хранились обломки отслужившей свое bijouterie, и добывал оттуда не одну, а несколько заколок, и вечером мы топали в город со скачущим сердцем, чтобы вынести с книжных полок все, что нам нужно, но для отвода глаз прихватить несколько боевиков в прокаженных обложках, которые потом все равно будет можно, допустим, продать или подарить кому-то из недалеких друзей, только затем нам и нужных, чтобы сбывать такой шлак вкупе с той неизбежной черной мужской накипью, что заводится и в самых чутких, бросая их на трубы за общежитием, а то на футбольное поле, где ты единственный из всего поселка действовал хуже меня, в основном ходя тупо пешком подальше от возни за мяч, и хотя это вряд ли было осознанным жестом благородства (ты был действительно неповоротлив для этой игры), я не могу до конца отмести эту гипотезу, потому что это была как раз твоя роль, взятая тобой вскоре вслед за тем, как я выбрал свою: ты всегда прикрывал меня, убирал за спину от идущих навстречу в поздних аллеях и первым поднимался на чердаки к темным приятелям, и нужно ли объяснять, что твое исчезновение меня обнажило, оставило на расклев всем, от кого ты меня заслонял все эти девять общих лет с несколькими, впрочем, длительными размолвками, во время которых я чувствовал себя пусть одиноко и, может быть, кинуто, но не так уязвимо, как это началось четырнадцатого октября ноль седьмого и, как видим, все еще подступает ко мне и сегодня, раз неосторожный ночной просмотр заставляет меня обращаться к тебе с этой сбивчивой речью, воображая ее движение вниз по вентиляционной шахте и дальше, под двором, спортплощадкой, самодельными гаражами и лесом, туда, где развернут ваш подробный труд, тщательное производство, вид которого в моем представлении схож с текстильными коридорами, куда меня в первом классе приводила мама, – все эти полупрозрачные нити, вздрагивающие пересечения их, – хотя, может быть, дело здесь всего лишь в том, что это единственное промышленное место, в котором я побывал в своей жизни, протекающей, как это хорошо тебе известно, с шести лет в библиотеках и с тринадцати в разного рода редакциях, но, как бы то ни было, представляя себе эти подземелья в самых дурацких подробностях и бродя по ним до потери рассудочных сил, я, кажется, не вижу там вообще никого из тех, кто мне как-то знаком (при том что я фотографически помню, допустим, всех наших школьных охранников), что, с одной стороны, разочаровывает меня, но с другой – придает этим залам тот мертвый блеск ненавязчивой подлинности, который удается находчивому постановщику, даже если тот снимает очередную счастливую семью в несчастливом доме, и лица, сами по себе не обещающие вроде бы ничего, начинают обещать сразу все, но как раз тогда я и теряюсь, прогулка схлопывается, мне показывают заново какой-нибудь дешевый сон из университетских времен, за который и тогда было неловко, а наутро и потом еще требуется усилие, чтобы подумать об этом не как о насмешке, непонятно откуда упавшей мне в череп, звякнувшей и прогоревшей, но, даже считая это насмешкой, нужно все же ответить себе, кто ее отпустил, уронил, и я вспоминаю, как в один из твоих приступов душной одиннадцатилетней мудрости ты сказал, что наше с тобой главное отличие состоит в твоем умении – и моем, стало быть, неумении – смеяться над собой: прости, но я уверен, что ты выцепил это из вкрадчивой песенки-хуесенки, звучавшей во время титров сам-себе-режиссера, что, однако, не отменяет твоей правоты: я действительно никогда не умел посмеяться ни над своими неудачами, ни над собой в целом, но не потому, что как-то особенно серьезно к себе отношусь, а, видимо, потому, что «всякий человек достоин только жалости», и эта моя неспособность, только окрепшая с тех далеких лет, не дает мне допустить, что я дразним своей собственной выдумкой, отнявшей у меня довольно времени и теперь развивающейся самостоятельно и бесконтрольно, но по-прежнему только в моей голове, что оставалась, так скажем, на месте и в самые дерганые времена, когда наши с тобой одноклассники громоздили себе перед сном человеческий лес из поставленных друг на друга ровесниц, пирамиду из скользких бокалов, по которой вместо шампанского стекало их бесконечное семя: стоит ли говорить, что нам тоже хотелось, но мы все-таки были скромнее в нашем воображении, и нам все равно больше нравилось фантазировать о смерти, чем о чутких девичьих недрах (здесь, конечно, сыграло роль и то, что ты достиг их раньше меня и широко пользовался ими как раз в самую долгую нашу ссору): так, в одну из последних уже зим, вечером, когда ты вдруг оказался небывало свободен, мы ушли на городское кладбище, и там, среди одинаковых синих сугробов, ты сказал, что если свести твой мысленный рай к одной картинке, то это будет август и высокий берег реки перед грозой, а что ты говорил про ад, я уже не припоминаю, – возможно, что не говорил вообще ничего: мы не очень в него верили, даже не почитав еще Бердяева (ты его все равно так и не почитал), потому что даже для нас это было, наверное, слишком просто, проще, чем самое древнее папино порно, хотя, строго говоря, это сравнение нехорошо: до папиных кассет еще было нужно добраться, выбрать время и продумать отходные маневры, так что сама извилистость этого пути с отступлениями сообщала материалу серьезность и тяжесть, тяжесть и нежность, которые абсолютно не принадлежали ему изначально, но сделаем вид, что мы обращались к самой сути вещей, и продолжим: кажется, в тот кладбищенский вечер я не стал позорно торопиться с ответной картинкой рая, не стану спешить и теперь, но скажу, что ад пару месяцев назад заметно обжег мне эти самые пальцы, когда один из двух моих школьных товарищей, с которыми я как-то общаюсь, добавил меня в чат «ВСТРЕЧА ВЫПУСКНИКОВ!!»: сперва я отключил уведомления, а где-то через час, когда счетчик непрочитанных сообщений перевалил за полтысячи, заглянул наконец внутрь, и все эти полуграмотные пошучивающие голоса, стремительно поднявшиеся ко мне с темного дна и потянувшие к себе, оказались невыносимы настолько, что я потерпел еще какое-то небольшое время и слился из чата, и еще через время товарищ, добавивший меня, спросил, почему я ушел и не обижен ли я на что-либо, но ты знаешь прекрасно, что «это у них со мной были проблемы», а я мучился разве что тем, что мне не с кем было поговорить, и с досады искал, как задеть их, то есть я был обыкновенный надменный мудак со словарным запасом, а по прошествии многих лет, видимо, поверил в своем подостывшем мудачестве, что всех победил и отменил просто потому, что никого из них больше не вижу, и вдруг нарисовавшаяся перспектива увидеть всех их сразу живыми и, скорее всего, вполне счастливыми людьми при своих делах меня так пошатнула, но спасся ли я, затворив этот говорящий ящик, оставив их там поворачиваться и светиться самим для себя, – как сказать, как сказать: меня уничтожает не само их беспечное и ненужное мне продолжение, а моя неготовность стоять с ним лицом к лицу, смиряться с ним, как с погодой или новым отбитым законом: я не желаю им ничего плохого, как это было сразу после тебя, когда я хотел, чтобы все, кому сейчас тоже двадцать, тоже были мертвы, но я все еще не могу подобрать для них оправдание и словно бы закрываю глаза на то, что меня с ними объединяет одна фундаментальная тема: нам повезло, мы остались, и нам не стыдно, потому что и мы пили в странных компаниях и городах, возвращались домой опасными поездами и вообще выебывались не меньше твоего, но беда обошла нас, нас максимум пару раз хорошо отлупили, или менты отобрали все наши деньги, а тебе, да, не повезло в одной-единственной вылазке в Лакинск, город, в чьем имени я, кажется, ненавижу каждую букву отдельно, и старики, что привезли тебя оттуда в наш родной ногинский морг, во всяком разговоре потом повторяли, что ты так наглупил с этим Лакинском, как будто в каких-нибудь Петушках или Киржаче с тобой бы точно ничего не случилось: нет, ты жил, как тебе было нужно, и ездил туда, куда тебя влекло, и я отпускал тебя со спокойным сердцем, уговаривая свою ревность тем, что чувствовал стоящую в тебе тьму и полагал, что тебе необходимо больше пространства, чтобы ее рассеять, а потом, когда она вновь стечется к тебе со всей Мещерской низменности, снова уезжать прочь к людям, которых я знать не хотел, и не слать сообщений, я готов был терпеть это вечно, но мне, как и было сказано, повезло, как и тем из выпускного чата, а тебе нет, ты проиграл раньше нас, и мне было бы интересно знать, куда делась та самая тьма, чьим сосудом ты был, пока жил, не примешана ли она к зимней ночи, где я это пишу, не стоит ли она сейчас в нашей ванной, нельзя ли как-то ее испытать, помнит ли она форму твоего тела, твой запах, твои пятна нейродермита, сколько ей лет, как она оказалась в наших краях и как выбрала тебя, называл ли ты ее каким-нибудь именем, предлагал ли другое вместилище, случалось ли так, что ты плакал, говорил ли ты ей обо мне.

Я гоню: это было написано не за одну ночь и не за две, какие-то куски вообще писались днем, но начато было как сказано и кончено тоже ночью: после я снова долго не мог уснуть, слишком много всего еще дергалось в голове, но в третьем часу последние мысли погасли и вместо них меня оцепил тихий, медленно идущий кругом неуют, такой, что накрывает порой в гостинице или чужом доме, но в конце концов, когда эта квартира была моей: за эти шесть лет я ничего не устроил здесь так, как мне бы хотелось, потому что мне и не хотелось. Но об этом я тоже подумал потом, а тогда, лежа лицом к стене и опасаясь пошевелиться, я, уже было засыпая, услышал за спиной слабый хруст, от которого у меня взмокли ладони: это был совсем воздушный, но и совсем отвратительный звук, к счастью, не повторившийся больше (я ждал), а наутро К. догадалась, что это шумнул отсохший и отпавший от растения на подоконнике лист, и я было опять рассмеялся, но все же осекся, подумав, как запросто я примирился с этим хрустом за своей засыпавшей спиной, причина которого между тем была совершенно темна мне: я не ухаживаю за нашими растениями и едва ли когда вспоминаю о них, то есть у меня не было даже отдаленного объяснения этому звуку, и я решил, что так и надо, мне нужно спать и не думать, что что-то прямо сейчас пошло не так; и теперь, когда я пишу это, меня больше всего озадачивает эта моя готовность принять любую причину и всякое возможное следствие того, что я услышал (стоит, впрочем, полагать, что если бы это был не хруст, а, допустим, какое-то слово, то я бы повел себя иначе, но и в этом я не могу быть уверен: может быть, от ужаса я бы только скорей провалился в сон).

Дело, видимо, отчасти в том, что за месяцы эпидемии и удаленной работы эти вшивые стены напитались моими соками настолько, что я уже почти перестал представлять свою жизнь развивающейся где-либо снаружи них: говоря совсем коротко, я по общей инерции допускаю, что здесь я и умру и этот потолок с поддельной лепниной из полистирола будет последним, что я увижу, а раз примирившись с местом, примиряешься и с остальным: если я согласен с тем, что это случится здесь, почему я должен как-то особенно восставать против того, что это случится сейчас. Хотел бы я знать, что страшило тех, кто жил здесь до меня (может статься, что я все никак не замечу чего-то), а также существуют ли живые люди, боящиеся, например, войны или голода, как о том пишет литература, а не шоркнувшего ночью сухого комнатного листа, не навязчивого хрипа в собственных легких, не шумящих в подъезде ебланов; а еще: не от голой ли тоски я населяю свое жилище, куда уже долго не ступала никакая дружеская нога, этими папиными мертвецами, тяну их наружу из давно простывших могил, как будто мне есть или когда-либо было чтó сказать им? Отец делил с дядей Валерой сарай возле Новых домов: полный необъяснимого старья, внутри он казался маленьким театром, в котором вот-вот должен начаться спектакль для меня одного. Чуть подальше был расположен участок неприятного мне дяди Юры, туда вела тесная тропа меж чужих заборов: хозяин его возникал еще на середине пути со своим животом, волнующимся под слепяще-белой майкой, неотвратимый, как статуя: как и отец, он любил надо мною подтрунивать и тоже страдал идиотской привычкой пожимать мою пяти- или шестилетнюю кисть так, словно ему было предсказано погибнуть от этой руки, если та еще хоть немного разовьется; несколько таких рукопожатий спустя я улучил подходящий момент, когда взрослые были заметно расслаблены затянувшимся разговором, и без какого-либо повода пнул стоящего передо мной дядю Юру ногой в живот (как я понимаю, мне пришлось ее порядочно задрать). Не думаю, что я причинил ему явную боль, но отпечаток своей подошвы на майке я помню прекрасно; отец же, чей стиль общения со мной, как я уже сказал, не сильно отличался от дядиюриного, будто бы осознавал мои мотивы, и я не помню, чтобы он заставил меня извиниться за этот выпад. Дядя Юра: я не знаю о тебе ровно ничего, кроме того, что здесь записано, и того, что ты давно мертв, но, кажется, я все еще жду твоего ответа: ты мог бы просто вырасти вслед за своим животом из этого выпуклого белого пятна над моей головой, но сперва за окном должны взяться два черных высохших дерева, что были видны тогда далеко за сараями, если чуть привстать на мысках у бесплотного дощатого забора: я приподнимался и тотчас опускался обратно, не смея глядеть на их задранные когти дольше, наверное, полутора секунд, а еще страшней было бы приподняться еще раз и увидеть, что они пододвинулись ближе ко мне; от этой жуткой догадки мне хотелось перестать расти, и, дойдя наконец до проклятого двора дяди Юры, я жался там к уродливым, но живым яблоням, обещавшим мне хоть какое-то покровительство.

Отец родился в этих самых Новых домах: тогда им было всего полвека, теперь сто и еще двадцать лет, но зовут их все так же; умер же он в соседнем квартале, в квартире у сестры, перед этим успев напоследок вернуться в ДОМЪ 3, где разместилось наркологическое отделение, а следом и в ДОМЪ 2, для психических: это последнее грустное приключение, точных причин которого я уже не вспомню, заметно его раздосадовало, он чувствовал, что с ним поступили несправедливо; в наркологии же, где он лежал даже дважды, папа ощущал себя вполне по-свойски и в один из моих приходов передал мне обернутую в газету стопку жестяных мисок, которые посчитал нужным увести с больничной кухни. Замызганные изнутри и снаружи, Новые дома оставались непоправимо великолепны: окна их бесконечно вытягивались ввысь, а кирпич, потемнев, будто бы обращался в гранит; под самыми же их крышами широко белели просторные козырьки, и именно здесь я единственный в жизни раз видел Бога: он стоял на центральном, возвышенном от двух других навесе, большой, в длинном словно бы мраморном платье, недышащий и гудящий как провода над просекой, но ему недоставало головы, над круглыми его плечами не было ни сияния, ни какого-нибудь, скажем, контура или каких-нибудь, пусть неизвестных мне, букв; гул же все возрастал и плотнел, и я, не совсем зная, как мне быть, лег вниз лицом на теплую летнюю землю, чтобы он точно понял, что я узнал его, но как только перед моими глазами встала земляная темнота, гул стремительно превратился в бешеный свист, как если бы это был авианалет; я затрясся, и все затряслось вместе со мной, и отец, всегда что-то знавший об этом, но не хотевший мне говорить, вдруг произнес прямо в мой затылок: видишь, это совсем не так, как написано в священной истории.

Самый странный кошмар об отце был таким: я терял его в сером, безлиственном лесу, по всем ощущениям похожем на успенский, где я и сегодня хожу как чужой, а потом, разыскивая, находил его у себя под ногами, на тропке: он был как бы весь скрыт под землей и только лицо оставалось видно, но едва я заглянул в его глаза, как оно обратилось в лужицу пепла, будто от небольшого костра. После этого я оказывался у него дома, один, в полностью ободранной и от этого казавшейся огромной квартире, с внезапно бесшумной горьковской трассой за голыми окнами, а потом отец появлялся за балконной дверью, как раз напротив входной, не просясь внутрь, а как бы в виде памятника или большой птицы, и хотя нас разделяло всего только стекло, он был таким далеким, как если бы я увидал его лицо на луне. Был отец жив или мертв, когда мне это снилось, – этого я уже не могу сказать наверняка, но я помню точно, что проснулся с полными глазами слез, так я был раздавлен. Его не стало, когда мне исполнилось пятнадцать, и за несколько последующих лет я написал об этой смерти три или четыре рассказа, каждый раз объясняя все заново, но ни в одном из них не был до конца честен, не буду и в этот раз; сейчас половина второго ночи, мои крепко спят, и я набираю это на пожилом, но верном ноутбуке, сидя в комнате, где ничего не может произойти, краем глаза следя за откатившимся к книжному шкафу салатовым фитболом, с которым куражилась вечером дочь: форма его одновременно благородна и зловеща, внутри него заключено мое дыхание: почему я уверен, что оно не обратится против меня? Но все-таки вещи никогда меня не преследовали, разумеется, если не сводить до просто вещи карамельного Иисуса в плоской металлической раме, которого я выпросил у бедной мамы в период своего увлечения той самой священной историей и сопутствующими картинками: пухловатый и женоподобный, чуть задремывающий на стене над моей кроватью, он с самого своего появления в нашем жилье вел себя ненадежно, не столько по ночам, сколько днем наполняя квартиру тонким веянием тревоги, от которого можно было скрыться единственно в туалете, а когда, переждав приступ, я выходил и решительно шел в дальнюю комнату, где висела картинка, чтобы выказать ей свое запоздалое бесстрашие, на карамельном лице чуть расцветала презрительная усмешка.

Несмотря на мой склочный в то время характер, ни в школе, ни во дворе у меня не было каких-то вечных недругов, и эта дуэль с Иисусом, растянувшаяся почти на десяток лет, стала главной войной моего детства, его, может, не самой отчетливой, но самой постоянной нотой. Томно приглядывавший за мной днем, он не оставлял меня и в снах, где я подвергался дурацким, но и обескураживающим прилюдным казням за то, что недостаточно крепко в него верил: мне то насыпали камней вместо картошки на рынке, то в очереди писали на спине паскудные слова, о которых потом еще и сообщали в газетах, то поднявшийся на площади ветер срывал с меня всю одежду. Сам Иисус при этом никогда не покидал своей железной рамки, довольствуясь гнилыми ужимками внутри нее: отращивал лишние пальцы или поворачивался ко мне спиной с латунными вентилями вместо лопаток: так он спроваживал меня из дому; когда же я, загнанный чередой неудач и издевок, устроенных им, в отчаянии возвращался к себе в комнату, неся ему свое окончательное признание как собственное сердце на широком блюде, он встречал меня раскинув руки, с улыбкой Микки Мауса, обещавшей прощение и долгую покорную жизнь. Безобразное испытание кончалось, и я просыпался; днем же, оставшись в квартире один, я отыгрывался за ночные унижения и, допустим, подолгу качал головой, глядя прямо в лицо на стене, или же снимал перед ним трусы, потому что не знал в исступлении, как сильнее его оскорбить; как-то, весь сжавшись внутри, я щелкнул его по носу или по лбу, не помню, но ни разу не посмел плюнуть в это лицо или что-то сказать ему вслух. Еще немыслимей было вовсе снять картинку и куда-то убрать: я читал о наших иконах, умевших перемещаться без посторонних усилий, подобно японским зонтикам, и, если бы снятый и спрятанный Иисус очутился вновь на своем месте, я бы окаменел перед ним или стоя истлел. Постепенно я пришел к выводу, что для меня здесь установлен некий необъявленный порог и я волен еще сколько-то раз показать Иисусу язык или нарочно задеть его щеки стесавшимся веником, обмахивая с потолка паутину, но однажды положенный мне предел будет все же пересечен, и тогда наконец я буду наказан как надо: как ни томительна была эта выдуманная неизвестность, я свыкся с ней без особых усилий; лишь иногда мне непреодолимо хотелось что есть сил разогнаться в направлении финишной черты, и тогда я совершал сразу несколько мерзостей кряду, рассчитывая надорвать Господнее долготерпение и получить то, чего заслуживаю, но это мне так и не удалось.

Вершина этого противоборства оказалась тем не менее достигнута осенью две тысячи третьего года, в одну из маминых ночных смен, когда я, небывало набравшись смелости, отправился спать в свою комнату затылком к никак себя не проявившей за этот вечер картинке. Ночь прошла так же безмятежно, а под утро, в бледном свету, ко мне вдобавок забрался наш кот, обыкновенно устраивавшийся подальше от нас: я обрадовался и затащил его к себе на грудь, мне уже не спалось, и мы лежали так, слушая бабушкин свист за стеной, пока я не увидел, что кот увлеченно смотрит ровно туда, где висел нежный Иисус. Не особенно взволнованный этим, я все-таки чуть повернулся и похолодел как иголка: над глазированным саккосом в кремовых розах белела пустота, великий архиерей куда-то отпустил свою голову. Я почувствовал, как бесконечный вдох наполняет мое тело, неспособное остановить и выдохнуть это, зажмурился, стиснул кота и взглянул на стену снова: Иисусова голова была на месте, такая же, как всегда, без единого изъяна, но и в этой подчеркнутой привычности теперь скрывался едва ли не больший подвох, я остался лежать неподвижно, кое-как укротив дыхание, и когда через несколько минут мамин ключ наконец завозился в дверном замке, облегчение было так огромно, что меня будто бы подняло над постелью. Почему ко мне применяли эти фокусы с исчезающей головой – об этом, наверное, стоило бы поговорить с тобою, но мне не хватило решимости завести такой разговор; в жизни я ни разу не оказывался рядом с обезглавленным телом, ты же сам всегда снишься мне в полном порядке, ладно одетым и выбритым, и лишь однажды, всего пару лет назад, явившись к твоим старикам после неразборчивого ночного звонка, я увидел тебя другим: лицо твое было на две трети стерто, оставшийся глаз глубоко чернел из кое-как слепленных вместе костей, рот висел чуть не у самой груди, и весь череп твой превратился в какой-то раскопанный курган: тебя вернули наконец после опытов в институте, куда ты угодил из реанимации после того, как вы с товарищем разбились на его мотоцикле где-то под Муромом; ты грузно сидел на стуле посредине комнаты в растянутом в одеяло зеленом свитере, и я обошел тебя кругом, не зная, что и сказать. Старики объяснили, что ты многое помнишь, но память возвращается к тебе приливами, то короткими, то затяжными, и тогда ты негромко и складно говоришь о рыбалке или книгах, но все это просто разрозненно плавает внутри тебя; по всему, это твое состояние их огорчало, я же был почти счастлив: все эти годы таким неровным вспоминанием занимался я, и теперь ты вернулся сменить меня, я мог наконец отдохнуть.

Мыслимо ли: ты умер, не успев завести себе страницы, от тебя не осталось ни одной переписки, но это не прибавило ничего к твоей смерти, а, наоборот, отняло у нее: те друзья, кому не повезло чуть позже тебя, и сейчас в замороженном виде предстают под стеклом (я проверил, прежде чем написать), собирая поздравления на дни рождения от неотступных добряков, и в этой стеклянной подвешенности, недостойной человека, они оказываются много мертвее тебя, не бросившего здесь никакого дешевого якоря. Есть твои фотографии, но фотография вовсе не имитирует продолжение жизни, а именно что четко фиксирует ее уничтожение в момент щелчка затвора: те, кто попался, уже никуда не уйдут; фотоальбомы твоих стариков честней соцсетей: их по крайней мере можно отправить в костер. На снимке с какого-то семейного праздника ты сидишь с краю стола, в кадре еще два твоих плохо знакомых мне ровесника, никто из вас не смотрит в камеру, цвета размыты, и сам снимок сделан так неуклюже, что крайнюю правую четверть его, как раз рядом с тобой, занимает чернота того самого дверного проема, словно это кто-то четвертый, кого хотел сфотографировать тот, кто взялся за аппарат. Тебе здесь не больше двенадцати (после двенадцати ты уже так не одевался), перед тобой стоит высокий стакан с желтым соком, и эта чернота, держащаяся чуть позади тебя, словно бы стесняется своей пойманности, но в отличие от вас троих смотрит все-таки прямо в объектив. Когда нам с К. впервые показали это фото, я был, можно сказать, поражен и чуть было не спросил у твоих: вы же видите это? Твой дед, подполковник ракетных войск, читал Блаватскую и гулял по квартире со спицами вместо радаров: если и он ни на что не наткнулся в ваших комнатах, на что тогда годен я; не потому ли на самом деле я перестал навещать их, что почувствовал, что мне совсем нечего там ловить? Как-то так же меня никогда не тянуло на кладбище: я носил тебе цветы потому только, что так меня приучили, но нигде я не ощущал настолько полного отсутствия тебя, как перед твоим надгробием с неплохо, кстати, выполненным портретом; думаю, что если бы ты успел этим озаботиться, ты бы строго завещал не опускать тебя в нашу глину, а сжечь и рассыпать, наверно, с Панфиловского моста, на котором я в последний раз снял тебя на маленький «сайбершот».

Никуда не переброшенные, фотографии эти пропали потом и с карты памяти, но я заметил это исчезновение уже приличное время спустя, и хоть оно было мне и горько, и малопонятно (кроме меня, к камере никто не прикасался), я не почувствовал в нем никакой нездешней руки. Я ходил на Панфиловский мост вдвоем с К. и вместе с друзьями, приезжавшими из других городов, теперь мы гуляем там с дочерью, и всякий раз нарастающему над рекой ветру отвечает голос моей растерянности: открыв мне это место, ты напоследок советовал не приходить сюда без тебя, чтобы не пострадать в одиночку от тоже сновавших здесь недоносков с ближних казарм, и не то чтобы я и теперь жду, что меня атакуют, но, видимо, в этом месте мне приходится, пусть и на автомате, принимать каждый раз заново все, что произошло. Волей какой-то местной иллюзии наш поселок выглядел с моста так отдаленно, что его почти можно было любить: жирные швы между плитами зданий, черные крыши казарм, трубы давно оставленных фабрик, больные огромные липы, решетки и колья дач. В марте, когда зима уже ползла и проваливалась и небо висело темно и низко, вид его становился совсем сиротским, и хотелось укрыть его хотя бы газетой. Едва ли нам что-либо угрожало здесь, несмотря на все разговоры и россказни; за все наши прогулки до нас доебались единожды наши же собственные мрачные знакомые, еще чуть не при Ельцине: для них это была такая пробная охота, вчетвером против двоих, и хотя с непривычки я тогда перепугался, все закончилось безболезненно и, кажется, не слишком унизительно для нас обоих.

Вопреки тому, как меня воспитывали дома и в школе, я рано начал носиться со своей исключительностью, но справляться с этим в одиночку мне было трудно, и я счастливо разделил это бремя с тобой, мало-помалу убедив и себя, и тебя в том, что мы были лучшим, что могла произвести эта тугая, неповоротливая земля: на гребне этой уверенности, когда я записывал по стихотворению в день, а по вечерам жег с тобой за котельной деревянные ящики, принесенные с рыночной свалки, мне казалось очевидным, что она охраняет нас и не подпустит к нашему огню никого из своих неудачных детей. Сотни ящиков сожгли мы, не истратив и половины спичечного коробка, не потревоженные ни патрулем, ни досужим каким испытателем; поселок был тих, как во времена, когда эти дома еще не заселили люди и собаки и поезда на Москву отправлялись пустыми из нашего тупика. Справа от нас высоко уходила пестрая и во тьме стена глуховской бани, слева черно скалился из-под навеса бывший музей «трудовой славы», сдаваемый теперь под бродячие распродажи; все это было в одинаковой степени плотно и проходимо насквозь, как обычный воздух, обычная ночь; легкое дерево сгорало быстро, и лицо твое снова становилось цвета асфальта, и мир замыкался, отменяя будущее, которого никто из нас и не хотел; ну хорошо: это я не хотел, и я получал свое. В том, что касалось будущего, меня заботили только две вещи: избегу ли я армии и пересплю ли когда-нибудь с девочкой; и почти наверняка зная, что мне не удастся ни одно, ни другое, я боялся грядущей пропасти, должной пролечь между нами, когда ты побываешь у кого-то внутри (а в том, что тебе нарисуют диагноз для «ограниченной годности», сомневаться не приходилось вообще, и ты сам был вызывающе спокоен на этот счет, но я все равно не любил тебя меньше). Впрочем, когда (уже скоро) это действительно случилось и ты с исключительным достоинством ответил на все заданные мной вопросы, все будто бы обошлось: я был рад за тебя и благодарен за то, что ты ничего от меня не скрыл; мы гуляли в честном осеннем лесу, промытом долгим дождем, и березы его были такие же рыжие, как пизда твоей подруги; упругие капли срывались и со стуком падали в траву вокруг нас, мы шли напиться на дачный родник, убранный в бетонное кольцо, охваченное понизу черно-зеленым мхом. Этот оловянный свет, начинавшийся здесь в сентябре, шел тебе даже больше, чем желтые отблески костра; летом тебе было тяжко, ты встречал его каждый год нехотя, проживал ворча, и первое похолодание становилось твоим маленьким сосредоточенным праздником, когда вечером нужно было поднять глаза к немногочисленным звездам поселка и сказать, что они становятся выше, нам будет легче под ними.

Как это ни было удивительно, я переспал со своей подругой и оформил ограниченную годность лишь немногим позже тебя (ты был еще и на год старше) и так вопреки всему обнаружил себя в том самом будущем, что так томило меня за котельной и на мосту; то есть мы очутились в нем оба: самые страшные, казалось бы, вероятности одинаково разрешились в нашу пользу, но еще более поразительным и пугающим образом оказалось, что будущее все еще не взято до конца, оно тянется так далеко и само себя не понимает; я отсидел первый курс на русской филологии, потом поступил наново в иняз, принеся этот год на филфаке в жертву опять-таки будущему, которого я боялся теперь еще хлестче, а ты учился вечерним порядком на соцработника в соседней Электростали, в подвальном филиале мутной московской конторы, которая переживет тебя совсем ненадолго, и все еще выглядел и разговаривал так, как будто тебя совершенно не волновало, что будет дальше, сможешь ли ты заработать себе на еду и презервативы (знал бы ты, сколько они стоят теперь; и кто-то по-прежнему их покупает). Ты возвращался домой на дурной электричке: в самых поздних здесь обычно как раз спокойно, это я уже выучил сам, а вот в тех, что приходят часам к десяти, что-то регулярно идет не так, и к тебе тоже приступали, но ты умудрялся со всеми разойтись (хотя многих, наверное, мог бы убить): однажды ты рассказал, как ты ехал в тамбуре с сигаретой и мимо тебя в начало состава прошли веселые хачи, явно над тобой посмеявшись (пальто, длинные волосы, невозмутимое лицо: это ведь на самом деле довольно смешно), а ты продолжал курить, наблюдая хребты перелесков, и через полминуты вижу: бегуут, протягивал ты это «у» ровно столько, сколько нужно, подчеркивая природную естественность и словно бы заранее понятную тебе неизбежность настающей сцены: твои насмешники ломились напропалую прочь от околофутбольной команды, бившейся за чистоту пригородных поездов; и хотя теперь я уже не совсем уверен, что ты правда при этом присутствовал в своем пальто, я люблю пересказывать эту историю, потому что мне нравится видеть тебя в этой точке, в этом тамбуре с черными окнами: это единственное место, которое только может занять хоть что-то понявший об этой земле человек, где еще ему быть здесь: на встрече одноклассников? на интеллектуальной викторине? на поэтическом вечере? на народном сходе против мусорного полигона? Только в тамбуре место его, на тряской границе, одинаково равнодушно раздвигающей свои двери и сдвигающей их, и поехали дальше. Нам не нравились ни скины, ни нерусь, ни Ельцин, ни Путин, ни Союз правых сил, ни коммунисты, ни Ногинск, ни Электросталь. Мы хотели бы вечно смотреть на них в четверть глаза, лицом к темноте, проездом.

До четырнадцати ты был юный турист, вы куда-то ходили по нашим лесам и деревням, но рассказывать здесь было особенно нечего (а там, где было что вспомнить, оказывалось нечего показать), земля эта лежала ровно, как бетонная плита без особых засечек, и даже когда я в отчаянии брался в читальном зале за краеведческие сборники, напечатанные энтузиастами уже в девяностые годы, ощущение это не ослабевало: будто бы движимый той же самой тоской, ты во время одной из прогулок поведал историю о древних морозовских сомах, по сей день обретающихся в Черноголовском пруду с вживленными в лбы перстнями. Полностью понимая, что ты это только что сам сочинил (я почти видел, как разрастается сказка у тебя в голове), я не стал никак тебя разоблачать, потому что был вполне ошеломлен тем, как выдумка эта ложилась на нашу невзрачную местность, которая, казалось, только ее и ждала. То есть из нас двоих ты и это попробовал первым, а сам я, хоть и в несколько других масштабах, занялся таким уже много после: ближе к концу школы, когда мне случилось написать свои первые рассказы, я считал, что «письмо должно быть честным», и мне следует, раз уж я начал, говорить о том, как умирал мой надорвавшийся отец или как кто-то похожий на меня преследует кого-то похожего на А. из соседнего класса, не зная, как понравиться ей, и задирает каких-то еще знакомых девочек, чтобы утешить свое неудачничество. Эта убежденность продержалась еще долго, и я не очень помню, когда именно почувствовал, что все это в самом большом смысле неприлично и мне нужно вырабатывать другие повадки; но что меня к этому подтолкнуло, еще кажется восстановимо: этот неаккуратный город, населенный ненужными мне людьми, сам по себе давно не внушал мне никаких отвлеченных чувств, и вместе с тем только здесь я со все растущей частотой ощущал что-то, что можно было условно назвать оцепенением: это обычно происходило со мной в каком-то людном центральном месте, я продолжал идти куда шел или ждать кого ждал, но внутри и вокруг меня все обращалось в ноющее как под чужими пальцами стекло, один бескрайний кусок стекла, в который плоско вмерзали крыши, куртки, мобильные телефоны, автобусы, мои руки и губы. Это длилось несколько секунд и не было сродни ни блаженству, ни ужасу: это было восхитительно никак, я не то чтобы исчезал, а мелко рассеивался, и единственным, что я чувствовал в эти моменты, была тонкая горечь их ускользания, неизбежность скорого истекания их. Мир возвращался ко мне не шумней и не яростней прежнего, а таким, каким был всегда, но с каждым подобным превращением в стекло и обратно я доверял ему немного меньше; так мне показалось важным научиться задерживать это оцепенение, и поскольку добиться этого каким-то физическим усилием было невозможно (а сторонние вещества мне, как известно, запретил еще лично Шевчук), я стал пытаться делать это на бумаге: мне хотелось бы знать, что бы ты во всем этом прочел без моих объяснений, но что-то подсказывает мне, что, будь ты жив, я писал бы совсем по-другому.

Зимой после того, как тебя закопали и я остался в городе один, произошел мой единственный сколько-то значимый срыв по мотивам случившегося: рано вернувшись из Москвы, я бросил дома сумку и ушел в прилегающий к поселку лес, недалеко, на первую просеку, тянувшуюся от стадиона до пятой школы, и прометался там около часа между темных грузных деревьев, то вдаваясь глубже в сугробы, то опять рассекая прохожую часть и поминутно резко оглядываясь с тем, чтобы так уловить тебя, якобы следящего за мной из-за стволов и кустов; я порядком себя разогнал, голова скользко кружилась, но ни в одно из этих оглядываний ничего не мелькнуло ни прямо, ни побоку, ни вдалеке. Эта просека, понятно, помнила нас еще детьми и порознь, а в ноль пятом или ноль шестом, осенью, мы пришли сюда вечером после того, как во всех новостях объявили о побеге значительных московских арестантов, а ты при встрече добавил (не знаю, откуда ты вообще это взял), что часть из них двинулась в направлении Владимирской области как раз через наши леса; словом, тонкий сентябрьский воздух дополнительно натянулся над нами, и мы стояли ровно посередине дороги в шероховатых сумерках: я помню, как дергалась мышца в плече и тянуло холодным дымом с полигона, и ты рассказывал о своей позапрошлой подруге, что была нашисткой, но это тебе не мешало кататься к ней на дачу каждое воскресенье, а потом со стороны стадиона на просеке возникли две неровные тени и замерли, увидев нас впереди. Даже за двести метров в сумерках было ясно, что эти люди пьяны: ты сжалился над их ужасом и предложил отойти с дороги в лесной кустарник; я подумал, что так мы станем только вдвойне им подозрительны, но не стал с тобой спорить, полагая, что ты, в силу разных обстоятельств чаще и плотнее моего пересекавшийся с подобным сбродом, все же лучше угадываешь, как они должны себя повести. Мы отошли ближе к деревьям и встали, по грудь окруженные хлипким малинником, и ты закурил, отвернувшись, чтобы точка огня не демаскировала тебя; по твоей команде мы продолжили разговор еще тише обычного (голоса наши и так всегда были негромки), но уже скоро услышали дурные крики тех, кому мы освободили дорогу: они звали нас выйти обратно со всем, что у нас с собой было, и зарезать их здесь же; вспоминая сейчас эти стылые вопли в серой тьме, я не могу не предположить, что, внушив мне мысль о рыщущих именно в наших лесах беглых убийцах (повторюсь, не имею понятия, откуда ты взял это), ты каким-то образом внушил ее и этим двум бедолагам, теперь призывающим смерть от кривого ножа. Голоса их не приближались, но поносили они нас все убийственнее, словно уже смирившись с тем, что мы перережем им горла; в этом чокнутом рвении было что-то воистину неисцелимое: если им было так страшно идти дальше просекой, никто не мешал им вернуться от стадиона в поселок и проследовать куда было нужно по улицам, заложив некоторый крюк, но ничем не рискуя (разве что ты не устроил так, что их путь к отступлению был отрезан каким-то еще видением: стеной пламени или сворой двухголовых собак). Казалось, твой план не сработал, а мои опасения сбылись, но тогда ты скомандовал опуститься на корточки – так, чтобы малинник скрыл нас с головою; все еще не смея тебе возражать, я сделал как ты сказал, и не долее чем через минуту мы услышали рядом их растерянные шаги и сдавленные слова: давясь от восторга, я развел в стороны руки, собираясь (или нет) хлопнуть в ладоши, когда они будут совсем близко, но ты сделал мне запрещающий знак.

Насколько тот мой припадок был связан с нашим приключением вокруг чужого побега, сказать все-таки сложно: я ушел тогда искать тебя на просеку в первую очередь потому, что это было ближайшее к моему дому место, где никто не мог помешать мне метаться; но оба этих воспоминания уже порядочно руинированы, так что из них не составит труда собрать все что угодно. И все же глупо было бы совсем отмахнуться от того, как вели себя те двое, которых я никогда не смогу ни о чем расспросить: легко видеть, что ты управлял ими, как беспилотниками (этого слова еще не существовало), сперва внушив им рыхлый страх, а затем отменив его самым дешевым способом; но и в самом появлении их на вечерней тропе одновременно с нами нельзя не угадывать какой-то странной работы, словно бы ты устроил все это представление ради меня, избегая, допустим, прямых указаний на свое могущество (которое и тебе самому могло быть не вполне ясно, как знать), и все же, как это понятно мне теперь, оставляя достаточно улик, чтобы я и тогда мог о чем-то задуматься, но пока ты был жив, у меня это, кажется, так всерьез и не получилось. Кого только из поселковых мы не были сами готовы уличить в темных практиках, когда были детьми: любая самодовольная старуха и всякий одинокий сосредоточенный мужик легко казались нам магами, которых не следовало зря раздражать; а ты, брошенный отцом и, по сути говоря, матерью, воспитанный стариками, учившийся за деньги в непотребном месте, все равно всегда был для меня вечным удачником, любившим удовольствия и всегда добивавшимся их (или они сами тебя находили и брали), которому, да, мешала жить непрестанная возня с неустойчивой мамой, но уж точно не так, как мне мешали контролеры в поездах, скользкие платформы, безмозглые однокурсницы, дорогие книжные магазины, нацболки, продающие «Лимонку» на Бауманской: ты их даже не видел (и тебя, как уже было сказано, устраивали и нашистки), а я видел и знал, что никогда до них не дотянусь; понимал ли я в те шестнадцать или семнадцать лет, что моя жизнь уже движется резко не в сторону захвата администраций и свального секса, как мне бы (наверно) хотелось, – какая, в общем, теперь кому разница; что же касалось тебя, я был убежден, что твое течение ровно таково, как ты сам его направлял: не потому ли меня так ранила твоя смерть, что я улавливал в ней, может, и не прямой твой выбор, но по меньшей мере предвосхитимое последствие некой договоренности, без спроса заключенной тобой? В столовой, куда мы приехали с кладбища (почему, черт возьми, после этого предписано что-то есть, и непременно всем вместе?), была неизвестная мне одинокая девочка, без слов, с каштановыми волосами: она почти не поднимала глаз, не отнимала локтей от тела, и по мере того, как я следил за ней, тоска, окружавшая ее, все плотнела, так что постепенно начало казаться, что все мы, собранные в этом бледном зале, стянуты сюда единственно силой ее каменной скорби. То, что ей тоже нужно было как-то справляться с этим, господи, супом и чем там еще, а потом пить компот, казалось так унизительно; она бралась за приборы как за инструменты анатома и каким-то чудом удерживала их в руках не роняя. Я был, однако, сам слишком подавлен и стерт для того, чтобы подступиться к ней, а потом, на девятый день, когда ближний круг собрался у твоих стариков, ее уже не было, и твоя плывущая мать, растроганная тем, что все снова пришли, но все же дождавшись, когда с ней рядом останусь я один, полушепотом и ни на кого не ссылаясь рассказала мне, что ты жил с девочкой, и никто об этом не знал, но почему же они ждали, нужно было рожать детей; и хотя эта удивительная новость и рифмовалась с появлением на поминках каштановой несчастницы, я не стал предпринимать никаких выяснений на этот счет, все было так поздно, а мама, в конце концов, тогда могла просто нести взбредшую ей от отчаяния околесицу. Без тебя она протянула в тупом алкогольном тумане еще полтора года: как-то я провожал ее от стариков до квартиры, где на вешалке еще жило твое пальто, и она попросила меня подождать в коридоре, а сама ненадолго исчезла в дальней комнате; я ждал, что она вынесет мне какую-то внезапную твою вещь, но мама вернулась с пустыми руками и мягко спросила, почему я совсем ею не интересуюсь: у тебя же были девочки? – она успела что-то проглотить в той комнате и стремительно опьянеть; я опешил и, от ужаса впав в малоумие, переспросил, о чем она говорит, и она так же мягко сказала, что хочет заняться со мною любовью. Мелко выругавшись, я распахнул дверь и ссыпался вниз по лестнице, подгоняемый тут же хлынувшей вслед мне истерикой; говоря совсем коротко, в следующий раз я увидел твою маму только на ее отпевании. Переспать с ней в доме, где еще висела твоя одежда и стояли книги, было бы совсем древнеримским актом, схлопыванием моего главного горизонта: к двадцати ты попробовал многих и мог, хоть и мертвый, собою гордиться, но я переиграл бы тебя, побывав там, откуда ты взялся на свет.

Старики продали вашу с мамой квартиру еще до того, как мы с К. накопили на свою, но если бы мне всерьез хотелось ее купить, я бы, наверное, как-то договорился с ними (а там бы вскрыл пол, пригласил духознатца, растерзал жену): деревья обнимали балкон, и в комнатах было прекрасно темно, вы жили на втором, над кошачьей квартирой с выпростанной из окна в палисадник длинной доской для тех, кто уже не мог запрыгнуть сам; ближе к холодам под то же окно приваливали нелепые бродячие собаки (как-то полупоехавшая хозяйка и ее отягощенная зобом подруга представили нам пса по кличке Пидарас): поселок был известно полон алкоты, но почему из всех возможных здесь обстоятельств именно проживание на первом этаже практически гарантировало тяжелую зависимость – это ведь неплохая загадка для антрополога, так? За эти годы многие из них умерли или делись куда-то еще, а в жилища их вселились, за редкими исключениями в виде сорокалетних русских семей, азиатские съемщики: было бы любопытно проверить, прервется ли на них это проклятие, но сам я, конечно, хотел бы переехать отсюда и оставить пост наблюдателя кому-то другому; хотя бы и никому. Я еще как-то держусь за наш лес, хотя и в него приходится забираться все глубже, чтобы это действительно означало «побыть в лесу»; ночью в мае за последними дворами вырастает черной пузырящейся стеной лягушачий хор; зимой грузовые поезда кричат так по-птичьи, что хочется обнимать их; а в одну душную летнюю заполночь я вышел на балкон и увидел, что справа от поселка, уже где-то за Клязьмой, в совершенно пурпурном небе, сцепившись в ком, катаются белые девятихвостые молнии, не издавая ни щелчка, ни шороха: оглушенный этим беззвучным неистовством, я вспомнил твой рассказ о том, как в июне девяносто восьмого ты вылез с военным биноклем на крышу дома, чтобы следить за приближающимся ураганом. В тот вечер я не мог составить тебе компанию, так как отбывал унылую (первую и последнюю в жизни) смену в детском лагере за городом; мало того, я оказался чуть ли не единственным из всех, кто все пропустил, потому что крепко спал, и стихия, добравшаяся до нас уже после отбоя, не сумела меня разбудить даже при поддержке всех подорванных ею солагерников, почему-то, впрочем, не ставших считать меня особенным существом после того, как все улеглось. Слушая утром их все еще напуганные речи, я ни секунды не завидовал им и считал, что мне более чем повезло; но история твоей одинокой и бесстрашной вылазки произвела на меня совсем другое впечатление и еще долго потом сосала мне сердце: все так непоправимо совпало тогда – я сходил с ума в лагере, где мне было не с кем хотя бы поговорить, а ты стоял на крыше, держа в руках бинокль размером с твою собственную голову (у меня дома лежал только театральный, из имитирующей кость пластмассы). И вот в эту ночь с бесшумно беснующимися молниями мне стало так же по-детски жаль, что ты не видишь, что творится в небе за нашей рекой: что вообще успела тебе показать эта земля: я даже не знаю, водили ли вас с рюкзаками на Старопавловскую дорогу, к памятнику Герасиму Курину, в лес за Молзино, на Карабановский мост. Все это при желании установимо: можно прийти к вам на станцию юных туристов (вы говорили почти по-французски: сютур) поднять списки и фотоальбомы, но мне кажется, что такие усилия оказались бы как раз разрушительны: чем меньше я знаю наверняка, тем податливей мир, а найти тебя в выцветшей детской толпе на фотографии у памятника древнему партизану означало бы просто, что в этой точке уже ничего не возможно, точно так же, как в квартире твоих стариков или на просеке от стадиона до школы.

Первый год без тебя я провел в стыдных дрязгах со всеми, кто попадался под руку, но больше, конечно, с самим собой: мне было настолько не в чем себя винить, что это только сильнее меня распаляло; подражая тебе, я выдумал несколько песен под гитару, которые до сих пор не могу полностью позабыть, и надеюсь только, что у тех немногих, кому их довелось услышать, память хуже моей. Как-то в тогдашней тоске меня навестили сероглазая А., в которую я был влюблен в последний школьный год, и наш общий веселый сержант из Электростали: она училась на философском, он ночевал в ее комнате в Новогирееве, но я в своей святой ушибленности был уверен, что они не более чем друзья, и сыграл им свою поделку на стихи Блока: ты ушла на свиданье с любовником, я один, я прощу, я молчу; все-таки, думаю я теперь, ты распространил на меня дар смеяться над собой, пусть и вот так запоздало (если бы еще сколько-то лет спустя, когда наш сержант уже застрелился из табельного пистолета, А. не рассказала бы мне обо всем сама, я бы, наверное, так и не догадался о них). Зимой я переехал жить в Пушкино к бедной Ю., слишком на меня надеявшейся; все это с самого начала пошло не так, как нам хотелось (каждому, очевидно, по-своему), и к осени, когда мне пришел срок отправляться на семестровую стажировку, мы сказали друг другу, что нам будет лучше не съезжаться обратно, когда я вернусь. Я улетел в Женеву, два дня не отвечал на звонки и сообщения (Ю. уже передумала), но на третий сдался и тоже отыграл все назад: это не принесло мне большого облегчения, но, пока впереди еще были три месяца небрежной жизни и учебы на швейцарские деньги, я мог позволить себе не особенно думать, что делать потом. Еще по дороге в город из аэропорта я вообразил себя покойником, отпущенным погулять на Пасху: так ослепительно солнечно было на улицах и огромные ненужные цветы склонялись из каменных клумб; я еще не так легко объяснялся en français, но за четыре года учебы во мне собралось столько раздраженной усталости от заносчивых москвичей и озлобленных в поездах и метро подмосковных (почему они все были живы?), что не слышать вокруг себя русскую речь тоже было подарком (уйти от нее до конца в Женеве было все-таки трудно, и всякий раз, когда рядом со мной на улице вспыхивали русские слова, я ощущал дуновение паники и старался не смотреть в ту сторону). Тугой на все новое, в ту самую осень я стал неуклюже разбирать без меня накопившиеся этажи инди-рока и легко отыскал свое счастье на пластинках New Pornographers и The Decemberists, а еще погодя, докатившись поездом до Лозанны, пришел на площадь перед Palais de Rumine, занятую фермерской ярмаркой и туманом с озера, наплывавшим во все прибрежные города и державшимся там до обеда так плотно, что не стоило расчехлять фотоаппарат (на первые же полученные франки я купил себе новый: «сайбершот» был уже плох), и, плутая между рядов с голубыми, зелеными и оранжевыми сырными головами, тускло светящими в добром полуденном сумраке, почувствовал, что впервые со дня твоей смерти, впервые за этот год, полный тоски и кретинских обид, мне стало на время легко и свободно и я больше не ненавижу себя за то, как это все так случилось. Я понял, что связь наша выстояла и не ослабла, что она сохранится и дальше, даже если я сам однажды вдруг захочу от нее избавиться; я не то чтобы смотрел на эти сказочные ярмарочные сыры твоими глазами, нет, но я находился там и за тебя: раз уж мы больше не могли вдвоем быть посланцами наших болот и собачьих промзон ни на швейцарской, ни на какой другой неизвестной земле, мне не оставалось ничего другого, как справляться за нас обоих.

Университетская résidence находилась в очаровательном и пустоватом кленовом предместье, где однажды в ночи у автобусной остановки мне мелькнула медная в фонарном свете лисица, в чем я после стал склонен видеть предсказание о К.; на выходных мои соседи разъезжались, и я оставался один на краю Женевы, с видом из комнаты на вечно безлюдное футбольное поле и сонные особняки, полуспрятанные в листве. Ровно в том сентябре неподалеку отсюда запустили и скоро сломали коллайдер, к которому я сам в силу гуманитарных привычек относился скорей настороженно и смеялся (привет еще раз) над тем, что моя первая в жизни вылазка за границу отправляла меня поближе к месту, откуда должен был начаться конец света, но случившийся квенч отменил его, что, понятно, добавило этой поездке ощущения глупого чуда. Разница в два часа с Москвой играла мне на руку, и, переписавшись вечером с Ю. и отправив ее спать, я включал кино: там я впервые увидел «Груз 200» и «Необратимость», после которых до изнеможения отжимался, чтобы то ли развеять, то ли утвердить чувство собственного бессилия, но и многое из того, что пересматриваю и сегодня; самым, однако, любопытным оказался опыт со второй частью Jeepers Creepers, где беспощадно чуткий к запахам демон принимается за целую баскетбольную команду с чирлидершами, застигнутую им в автобусе на шоссе. Досмотрев эту размашистую бойню без больших содроганий (разве что ожерелье из перепонок, дыбом вставших на голове демона, когда тому понадобился дополнительный психологический перевес в затянувшемся дольше обычного противостоянии с атлетом, заставило меня чуть отстраниться от ноута; ровно того же, на котором я теперь это пишу), я лег на узкую постель, и из глубокой субботней тишины чужой и стерильно-чистой страны ко мне поднялся голос детского ужаса, мелочный звон, изводящий рассудок и всякое терпение, и, хоть я был уже вовсе не мальчик, та преграда, что отделяла от меня отработавшие свое кошмары с отцом или Иисусом, вдруг показалась мне тонкой и мутно-прозрачной, как целлофан или те самые перепонки. За недозадернутым окном белела пожарная лестница, на которой Крипер мог бы развернуть арсенал своих скользких ужимок, упав сюда из темного европейского неба; лежа лицом к потолку и для надежности избегая лишних мелких движений, я понимал, что если сейчас не удержусь на границе, то скачусь в окончательный морок, где ничего не будет различимо, как в кипящем котле: мне подумалось, что переживать в двадцать лет тот же самый страх, с которым имел дело в шесть или десять, так же опасно, как взрослому болеть ветрянкой, и это почти медицинское соображение, выдавленное близким к отчаянию мозгом, выручило меня от катастрофы.

Очевидно, что я не владел тогда нынешними навыками преодоления ужаса посредством простой математики и не усвоил еще, что в безусловности появления демона скрыт ключ от победы над ним здесь, по эту сторону чужой фантазии: этому меня научили, хотя и на обратном примере, японские хорроры, за которые я взялся уже вместе с бесстрашной К., через два с лишним года после той памятной ночи с пожарной лестницей в окне, в совсем другой жизни. У тебя всегда есть возможность посмотреть и узнать, как они собирали чудовище, как натягивали на него слои силикона, накладывали когти, отягощали лицо, но такая победа никогда не будет достаточно убедительной уже потому, что она не твоя и к тому же вообще ненастоящая, в отличие от пережитого страха: демона нужно принять целиком, объяснить его себе в общем и через это определить его уязвимость, которая, надо ли повторяться, никак не заключена в накладных когтях, что скребут по металлическим перилам, высекая из них тонкие искры: это, конечно же, контаминация, но красно-зеленый джинн из спрингвудской котельной, чьи лезвия пописали не одно поколение, игривый выродок, действовавший в единственно не расчерченной никакими соглашениями среде, не мог не проскрестись в этот разговор. Я впервые увидел его на плакате в квартире приятеля, еще до того, как начальную часть показали по НТВ, и картинка казалась попросту неприятной, даже не неуютной, в отличие от моего Иисуса, еще неизвестно что таящего под похожим на торт облачением; но и тот живой и танцующий полосователь из семи исторических серий не был сам по себе генератором ужаса (никогда при этом не опускаясь до посмешища, что непросто для вечного героя): ужас был в том самом звенящем воздухе школьных коридоров и утопленных в зелени suburbs, так мало и так невыносимо похожих на наши дворы: призрачно тонкий в первом фильме, он плотнел до восковой густоты уже во втором, но выживал и длился, оплетал наши турники и текстильные башни, строгие библиотечные ряды и зияющий недострой, в чьих гулких стенах вот-вот должно было раздаться усыпительно-жуткое детское пение под звук чиркающей по асфальту скакалки; лето протягивалось далеко, за просторные грибные леса и деревни с плотинами, пропитанное тяжелой сладостью гибели, круглой и желтой, как солнце, как пицца с увязшими в сырной паутине головами: эту часть я смотрел совершенно один, в чужом доме, пока привезший меня отец о чем-то тер с дядей Виталей; порой я думаю, что это был лучший подарок, который он мне когда-либо сделал.

Что же до Иисуса, то явление детоубийцы с набором хитрых выдумок на какое-то время нас с ним примирило, я оставил кривляться перед нежным Спасителем: не знаю, как у меня получилось не застрять тогда на короткой торжественной реплике «вот тебе Бог», что Крюгер бросает еще в первой части овечке Тине перед тем, как настигнуть ее и изрезать; видимо, что-то всегда останавливало меня от предположения, что по ту сторону спрятанной под стекло картинки может находиться совсем другое лицо. Мне подарили еще до первого класса несколько детских Библий, но почти ничего не говорили о Боге, кроме самых общих пугающих фраз о всеведенье и неотвратимости его наказания, и так я усвоил, что ему единственно нужен мой страх, из которого должно вырасти все остальное, но тоже нескоро, как минимум после выдачи первого паспорта, а до этого времени мне предстоит питать его своим страхом и стараться, чтобы ни части его не досталось кому-то еще, будь то Ф. К., строгий учитель или Салман Радуев. Городские церкви, в которые меня приводили, были обычными пустыми пространствами, где могло помещаться все что угодно, как это было успешно доказано в советские годы, когда в Тихвинской был устроен кинотеатр, в Богоявленской – сапожный цех, а в Успенской – ремонтные мастерские; новые иконостасы смотрелись практически так же, как мой Иисус, а голые белые стены, с которых давно были сбиты все росписи, мозолили глаза своей плоской поруганной правотой. Мне покупали здесь небольшие священные вещи из пластика, которые я выпрашивал сам, вероятно, надеясь таким посредством если не приручить Бога, то хотя бы чуть лучше привыкнуть к нему, как к принимаемому в малых дозах яду; привычка, однако, так и не взялась, и к пятнадцати я стал тихим безбожником, но это и так хорошо известно: ты не упускал случая поддеть меня за этот изъян, как жестокие дети подтрунивают над калеками, но тогда, с десяти до четырнадцати, когда меня испытывал кремовый Иисус, я почти не говорил с тобой о нем, то есть говорил непропорционально мало тому, как много гадал про себя, к чему все это движется и чем мне грозит.

Не думаю, что дело было в смущении: мы легко и подолгу обсуждали, что делать с пробившимися волосами в паху и чем удобна увеличенная крайняя плоть: должно быть, меня тормозило то, что и библейский, и комнатный Иисусы возникли в моей жизни значительно раньше тебя, это была такая старая война, и мне надлежало разобраться с каждым из них в одиночку. Смешно писать это, но ты был похож на того-со-стены: детские совпадали глаза и щеки, а когда ты на ходу сочинял ту сказку про сомов, лицо твое светилось таким же высоким отрешением; с возрастом глаза твои стали другими (что уж говорить о щеках), но взялись длинные Иисусовы волосы, которые, кажется, особенно ценила твоя мама, а я делал вид, что ничего не замечаю. Единственным Иисусом, чей образ я когда-либо примерял сам, был и остается бичуемый желтый Христос из альбома репродукций Пушкинского музея: золотой фонд мазохизма, безвольное, бескостное почти тело, растением обвившееся вокруг столба; сейчас при взгляде на него меня всякий раз обжигает ледяной стыд. Тот-со-стены уже много лет покоится на шкафу в комнате, где я больше не живу: я снял его в год, когда окончил школу, после безуспешных маминых молитв о моем поступлении на журфак, о которых она имела неосторожность мне рассказать; почти что скрипя от злости зубами, я сделал то, о чем так долго боялся даже подумать, но и в эту минуту, изводимый сразу многими чувствами, все же не до конца был бесстрашен и не совсем исключал, что руки мои сейчас отнимутся или ноги врастут, как положено, в пол. Все, однако, обошлось, Иисус улегся ровно и почти сразу был чем-то дополнительно придавлен; впереди была еще половина подмосковного лета с летящим по улицам песком, без тебя, потому что мы были в ссоре и не здоровались, если встречались: до соцсетей было проще держать эту обиженную многомесячную оборону, о которой я, désolé, жалею сегодня не так, как, наверное, мог бы, но это, если задуматься, легко объяснимо: тот бледный опыт долгого и болезненного одиночества кое-как подготовил меня к жизни, начавшейся в октябре ноль седьмого и так все еще не прошедшей, непройденной; кажется, даже этим своим суетливым, разбегающимся конформизмом я все еще пытаюсь кому-то напомнить тебя.

Когда в сентябре мы сошлись заново, мне невозможно хотелось спросить, каково тебе было все это время, вспоминал ли ты что-нибудь из наших общих событий, не разговаривал ли ты с пустотой, представляя меня: ты простил бы мне это кокетничанье, но вряд ли ответил бы честно; скорее всего, ты прекрасно справлялся один, учась самоучкой гитаре, не хлопоча о московских бюджетных местах и катаясь по городам на чужих мотоциклах. Дело было не в том, что ты меньше во мне нуждался: со временем я понял о себе, что стремлюсь пожрать любого человека, с которым хоть сколько-то сближаюсь, и едва ли ты не ощущал это уже тогда, но после месяцев, прожитых порознь, что-то все же подтолкнуло тебя обратно (или не удержало, или ты был слишком добр, чтобы забыть обо мне); так или иначе, ты вернулся, а еще через несколько дней Ю. на улице Фридриха Энгельса сказала, что любит меня, и застала врасплох: еще не оправившийся от недавней неудачи с А., я сморозил в ответ что-то такое, отчего она почти расплакалась, но дорога домой была, как всегда, долгой, этих слов мне никто еще не говорил; Ю., о которой я мало что знал (а она обо мне), была мне скорей интересна, чем нет, и еще до того, как поезд уткнулся в знаменитый тупик, я решил, что нам с ней стоит попробовать. Эта осень, где у меня были ты, Ю. и отсырелая серая Москва вокруг Яузы, и беспощадное количество книг к прочтению, пересобрала меня после такого долгого бардака (может быть, не совсем удачно, но лучше, чем никак), и хотя ты мертв, а с Ю. мы все разнесли, и только чужая Москва все еще стоит на своих берегах, я по-прежнему думаю о ней как об одном из абсолютно счастливых кусков моей жизни и не могу убедить себя посмотреть на все это по-другому.

На стадион приезжал губернатор, и муниципалитет разломал наш с тобой дом в Аптечном переулке, чтобы тот не смутил его: два с половиной этажа полегли страшной грудой вместе с остатками столетних газет на стенах, хранивших новости с Первой мировой, и той белой и плоской, как лист бумаги, мумией кошки с чердака; все это не успели вывезти и обнесли забором, не скрывшим уродливую гору и наполовину, губер приехал и уехал, гора осталась гнить дальше, и в один из вечеров мы влезли на ее вершину не ради какого-то траурного ритуала, а просто потому, что это тоже было занятно. Там, наверху, я говорил тебе о Ю. и помалкивал об А., обе они казались одинаково ненастоящими в позднем воздухе, полном дачного дыма и твоего строгого тепла; ты успел завести много новых знакомств, ты окреп так, как я не окреп до сих пор, ты рассказывал не самые красивые истории, в которые нельзя было не поверить. Ты хотел, чтобы мы когда-нибудь, но все же как можно скорее взяли на двоих мотоцикл: я не очень чувствовал эту заношенную романтику (не чувствую и теперь), мне всегда казалось, что разъезжать на мотоцикле ровно так же претенциозно, как верхом на лошади, но доверие, звучавшее в этом неправдоподобном приглашении, было вполне оглушительно: впервые ты сам говорил о каком-то общем будущем, где нам поровну принадлежала огромная шумная глупость, которую мне предстояло научиться любить и беречь. Мы засиделись на развалинах до темноты и только тогда поняли, что спускаться следовало раньше: теперь было не разобрать, куда ставить ноги в черном наломанном месиве. Пожалуй, это был повод вызывать спасателей, но это даже не приходило в голову: нас учили, что в трудной ситуации любой звонок ментам, врачам и иже с ними лишь все усугубит; вдобавок мы незаконно проникли за муниципальный забор, чтобы забраться сюда, и было не по себе представлять, как нас могут за это отделать. Вроде бы ты как бывший юный турист должен был предугадать эту западню, но тебя никогда не водили в горы, забудем; нам нужно было выбрать между тем, чтобы до рассвета коченеть наверху, и тем, чтобы все-таки попробовать слезть по беспорядочным руинам, что, конечно, выглядело гораздо опасней, и здесь ты спохватился, что в твоей «нокии» с хрустящими, как солдатские мозоли, клавишами встроен фонарик. Этот ломкий луч, шарящий в ощеренных бревнах и балках, кирпичах и торчащих костях обрешетки, я помню так, словно все это случилось сегодня, но в целом я помню так мало и так ненадежно, что порой ощущаю себя запертым в чужой комнате со стенами в постерах групп, из которых я знаю не больше четверти, и занимаюсь тем, что перевешиваю их с места на место, чтобы самому себе доказать, что все это не просто так. Я не могу с ходу, без фотографий, описать твои ладони или плечи, не уверен насчет твоих сигарет («Бонд»?) и не знаю имени ни одной из тех, с кем ты спал; уже несколько лет назад мной был минован беспокоивший меня рубеж: тот отрезок жизни, что я живу без тебя, стал длиннее, чем тот, что я прожил бок о бок с тобой, и с тех пор все растет. Бог знает почему меня так волновало переваливание этой отметки, но по ту сторону, где я сейчас нахожусь, я чувствую, что твое присутствие в моем личном воздухе лишь возросло, и это не те спазматические вспышки, что преследовали меня в октябре, ноябре, декабре седьмого года и еще потом, когда на любом городском углу, где мы успели постоять вдвоем, мне хотелось усесться на землю и спрятать голову между колен; ты стал ровным неразмываемым фоном, обставшим наши дворы и леса, и это внушает мне то же спокойствие, что внушал мне ты сам в вечернем парке с глухими голосами у воды. Этот город с тех пор не стал ни дружелюбнее, ни безопасней, скорее все наоборот; от него в принципе мало что осталось – не только от того, что мы здесь любили и звали своим, а от города вообще, он почти что не виден из-под железных коробок ларьков и автомоек, из-за талых потеков растяжек, но ты окончательно пропитал его, если не сказать озвучил, и когда, возвращаясь домой в первом часу ночи, я перехожу мост над черной, запачканной Клязьмой, тащащей свои воды сначала к Павловскому Посаду, где жила твоя первая, и дальше, к менее удачным городам, мне слышен этот бессмысленный, почти радостный гул, начавшийся, можно подумать, еще до монголов, но теперь даже не населенный, а присвоенный тобой, тобой направляемый (всегда в одну точку) и тобой же снимаемый к утру (если перед работой везешь ребенка к врачу на ранний прием, то не слышишь вообще ничего, как под водой).

Что вообще произошло здесь с того октября: у меня больше никто не умер; те, с кем я был знаком еще при тебе, в основном мне никак не видны, и не надо; Настя Морозова, пару раз (с твоих слов) повисевшая у тебя на шее и подарившая тебе что-то из своего белья, стала Настей Афанасьевой, но в это все равно никто до конца не поверил, а тот, чья фамилия осталась ей (и твой тезка), покончил со всем сразу в заброшенном зернохранилище под Киржачом; прекрасная А. давно замужем и больше не ходит в церковь, а я не хожу в городское лито даже ради пастырского визита; мою школу и сад, где мы дышали зажженным сандалом, обнесли хорошим забором, теперь туда так легко не попасть, а там, где стоял дом с газетами, поставили новый компактный ЖК, но это место по-прежнему снится мне таким, каким я его помню; администрация отменила газету «Волхонка», куда я писал донесения с мероприятий и вольные лирические мелочи и чье имя известно смущает москвича; на ближних казармах повесили охранную табличку, а в Электростали стало сильно пахнуть; стадион перестроили, в «Знамя» купили потертых Самедова и Павлюченко, но команда как будто все еще никуда не взлетела. Мы перестали покупать одежду на городском рынке, я стал охотнее пить: мне кажется, что в какие-то выдающиеся вечера мы с К. выпиваем больше, чем я успел с тобой за всю нашу общую жизнь: у меня было сильное предубеждение, и обычно я покупал колу или просто смотрел, как ты пьешь, и жалел тебя, но и себя, потому что считал, что с каждым глотком ты становишься от меня дальше, ускользаешь, сплываешь, и я не могу это остановить, а если и выхвачу твой коктейль, ты, конечно, не вломишь мне, но станешь меня избегать, и те незнакомые мне иногородние, к которым ты ездишь и с которыми пьешь наравне, победят навсегда, ты останешься с ними: собственно, чем-то таким это все и закончилось, пишу я теперь, оставив великодушие; но у меня нет с тобой счетов, я продолжаю с того места, где ты остановился, слушая гул над ночной рекой, в которую ни разу не заходил и по щиколотку. Клязьма только мешает городу (как мешал в свои последние годы упраздненный теперь трамвай): вечная давка на подъезде к обоим мостам, завалы пластика в прибрежных кустарниках (иногда натыкаешься на этикетки от чего-то, что не продается уже много лет), незадачливые перебежчики, ушедшие под неверный лед, не говоря уже о тех бесконечно несчастных видах, что открываются с этих самых мостов в начале весны. Я думаю, что это прохождение реки через город напоминает мое: меня вряд ли можно куда-то отсюда деть (и сам я никуда не планирую деться), но я вписан сюда так неудачно, что мне в самом деле было бы правильнее устраниться, запрозрачневеть, если бы такое только было осуществимо; также можно осторожно предположить, что однажды в ночи Господь восхитит меня отсюда вместе с рекой, отчего это место станет если и не уютней, то собранней.

Какой-то из крепких прошлых зим, еще до ребенка, конечно, мы с К. решили прогуляться из центра по льду и уже перед тем, как подняться на берег, в нашем поселке недалеко от станции наткнулись на выброшенный в снег паспорт: он весь заледенел, мы его отогрели: внутри был чувак немного постарше нас, прописанный в девятиэтажке у парка. Мы пошли по адресу, полагая, что чувак заснул в электричке и его обокрали; к нам в пенал вышла женщина и глупо сказала: где же вы были раньше; оказалось, что это был ее сын, которого похоронили вчера, и пропажа паспорта, видимо, осложнила это скорбное предприятие. Как мы поняли, в его смерти был замешан кто-то из могущественных соседей по дому (кто-то из живущих выше, судя по тому, как она посмотрела на потолок, объясняя); может, они успели набрать микрозаймов на этот паспорт, пока он еще не был закрыт или погашен, я не знаю, как правильно. Мама приняла нашу находку (то есть можно представить, что она лежит и сейчас в какой-нибудь супнице, где полусоветские люди хранят документы и давно потемневшее золото), мы попрощались и ушли, и, спускаясь по лестнице, я почувствовал, что колени мои подгибаются, так меня поразило открывшееся: я сказал об этом К., но она, кажется, не поверила мне. Как давно это было: я не могу назвать имени покойного, но на две, скажем, трети уверен, что его звали так же, как и тебя с Афанасьевым: я вообще привык считать это имя чреватым несчастьем; хорошо, что больше никто из моих товарищей его не носит. Что же до этих плохих квартир – нас пугали ими с детства, и мы до школы еще знали, у каких дверей лучше не задерживаться, проходя, и вот я ловлю себя на том, что и сейчас абсолютно по-детски воображаю себе, что могло находиться за этими самыми дверьми: разумеется, там всегда ночь и медный электрический свет, звучит тупая, но мужественная музыка, в ровно стоящем табачном дыму возникают красивые страшные лица почти что без тел, на круглом столе посреди большой комнаты слышно преет осыпающаяся гора фруктов, из комнаты же дальней видна всклокоченная постель и над ней большое деревянное или металлическое распятие, черное с желтым, и загвоздка в том, что нельзя догадаться, держат ли они Спасителя в заложниках или это какой-то другой, разбойничий Христос, способный накостылять тому из моей священной истории; да: в распахнутом мини-баре лежат, умножаемые зеркальной стенкой, разноцветные пачки денег. В один январский вечер ты отвел меня в подобное место: старики разрешили тебе потратить часть твоей первой пенсии-по-потере-кормильца на выкуп марок у старшего из братьев Зайцевых, и мы в страхе пришли в их сырое логово возле самого леса с тремя или четырьмя сотнями свободных рублей: мой отец тогда еще не умер, я не мог и подумать о подобном богатстве. Старший Зайцев был чуть опрятнее младшего, с которым мы больше знались (чем они там промышляли, дачным цветметом, разбавленным бензином?..); свет горел только над низким столом с разложенными альбомами, денежных пачек или хотя бы небрежных комков из банкнот нигде не наблюдалось, зато на виду была стопка оплаченных коммунальных платежек, и я сделал братьям комплимент за аккуратность, который тотчас же показался мне совершенно мудацким, но теперь я почти уверен, что они (о коварство) специально подсунули нам под нос эти платежки, потому что другого способа как-то обозначить свой достаток у них не было. (Боже, в тридцать восьмом автобусе нам однажды попалась кондуктор с таким количеством предположительно золотых цепочек на обеих руках, что было бы впору пошутить про кондукэтора, но тогда я еще не знал этого слова). Ты со знанием дела (как по мне) торговался, вытягивал завоеванные марки пластиковым пинцетом из кляссера и убирал в принесенный с собою почтовый конверт; я помню еще, что тебе не уступили бурундийскую серию, попросту и сразу пресекли всякий разговор: старший Зайцев откуда-то знал, что ее следует придержать; по дороге домой я признал, что ты превосходно держался с этим зверьем на его территории и вышел победителем, и ты чуть вымученно улыбнулся в ответ: наверное, ты и сам все понимал и даже волновался о том, чтобы мы вышли оттуда живыми. Эти ватные, больничные зимы хранили нас словно пустая ракетная шахта, мы любили их огромную тьму: из наших подъездов мы спускались словно бы сразу под землю, пропадая из виду, и в мягкой толще ее прогрызали ходы и делали себе норы и лежбища: проще всего было устроиться сразу за моим домом, на черном крыльце неврологического отделения (невралгии, говоря по-семейному) с широкими каменными перилами, на которые получалось улечься спиной и еще оставалось куда положить обе руки. Ты мог указать Полярную звезду, а больше никаких, и небо плыло над нами спокойной открытой книгой, знавшей, что мы в ней ничего не прочтем.

Домой нас ждали к девяти, мы никогда не позволяли себе задержаться или даже вернуться впритык, и только в новогодний вечер все было не так: в десятом часу мы лишь выбирались на улицу, чтобы особенно медленно обойти поселок, сам по себе не подававший заметных признаков праздника: улицы были пусты и бесшумны, мало кто украшал свои окна, не было даже слышно, чтобы у кого-то подчеркнуто громко вещал телевизор, но и молочный пар, висящий над плитами теплотрассы, и вечно взмокшие навесы пожарной казармы, и черные бревна нашего дома с газетами, тогда еще стоявшего, обнимало прямо сейчас развивающееся волшебство: оно росло не у нас на глазах, а сразу позади нас, то есть мы проходили и знали, что оно поднимается там, за нашими спинами, подобное северному сиянию или нездешнему флагу на водонапорной башне. Это было печальное, но подлинное торжество: так печально бывает смотреть на фотографии Земли с МКС; десять с чем-то лет спустя я наугад включу за работой «Рождественский концерт» Локателли, и с первых движений его все узнáю: выжидающий снег, угольные кровли, ритмическое их вздымание, позеленевший аптечный кирпич; в нерешительном величии этой музейной музыки так же, как и в наших медленных праздничных прогулках, угадывалась попытка пересоставить замерший и будто бы готовый к этому пересоставлению мир, которая не удается не потому, что у того, кто ее предпринимает, недостаточно средств, а потому, что он скоро опоминается: мир, такой, как он есть, совершенен и чист, и будет лучше оставить его таким. Мы почти не успели послушать приличную музыку: я только и помню, как уже на первом курсе своего второго вуза привез из Москвы недавнюю пластинку Opeth и мы поставили ее у тебя в комнате, но оба не были как-то потрясены; нас воспитали «ДДТ» и «Алиса», в меньшей степени Rammstein, про твои жаркие чувства к группе «Ария» неловко и говорить; твой крымский двоюродный брат, игравший в какой-то вымышленной группе, составил тебе список важных альбомов розовой ручкой на листке в линейку: там точно были Pink Floyd и Led Zeppelin, но при этом и всякая странная чушь; добыть все кассеты сразу, разумеется, было нельзя, ты выбирал их в аудиоларьках наугад, и то, что попалось первым, скорее разочаровало и тебя, и меня, так что мы охладели к списку. Нам было позволено от старших читать журнал COOL (твои, впрочем, канцелярским клеем склеивали разворот с секспросветом, боясь, чтобы ты не узнал слишком многого), но о музыке там писали еще отвратительнее, чем о сексе (мои ничего не склеивали, и я мог оценить), а смотреть вещавшее до двенадцати тридцати эм-ти-ви у нас обоих получалось совсем редко: словом, нам еще в самом начале не перепало никакого развития слуха, что сказывается на мне и теперь. Я не могу отделаться от досады на то, что тем последним мной, которого ты знал (а ты знал обо мне почти все), остался обидчивый неуч со сложной подругой, даже Селина еще не читавший, – но с музыкой был провал полный, уже были записаны Funeral, Turn On the Bright Lights, Neon Golden, The Moon & Antarctica, а я не слышал и не любил еще ничего; я легко прощаю себе свои задавленные юношеские тексты, потому что тогда я не мог написать их иначе, и мне не стыдно, что ты читал все распечатки и что-то высказывал мне по их поводу (я не помню ни слова): ничего другого, подписанного своей фамилией, я и не мог тебе предложить; но то, что на свете было столько музыки, что могла бы стать нашей, а досталась лишь мне одному, не перестает изводить меня. Мне не жаль, что я не могу показать тебе свои новые тексты, но неспособность поставить тебе Yo La Tengo – We’re an American Band (это девяносто седьмой год, в нашем парке еще догнивала остановленная советская карусель) или акустическую версию The Moon от The Microphones (две тысячи первый) с моим параллельным переводом мучает меня вечно: я смирился с тем, что в чужой музыке меня больше, чем в моих собственных стихах (в целом это, наверное, не так уж и худо), но отказываюсь понимать, почему это не компенсировано каким-то шлюзом, по которому я бы мог передавать тебе хотя бы один трек в месяц: не письмо и не голосовое, не фото с женой и ребенком, а один-единственный трек даже без претензии на то, чтобы узнать, понравился он тебе или нет. На этих словах я иду на кухню, включаю свет и поднимаю голову к ночной вентиляции, вижу, как за решеткой дрожит в черноте паутина: никаких звуков не долетает ко мне оттуда, но я знаю, что если встать на табурет и приложиться к решетке ухом, то что-то точно станет слышно, и именно сейчас я не хочу ничего слышать, совсем. Я много говорю о том, как мне хотелось бы, чтобы это твое подземелье действительно существовало, но, возможно, на самом деле я ни к чему не готов и просто скорчусь и обосрусь на полу, если услышу из вентиляции что-то, вдруг напоминающее твой голос, qui sait.

Подземелья никогда не увлекали меня: даже московский метрополитен с детства казался мне зловещим местом (зубчатый край, под который утягивалась лента эскалатора, угрожал разрезать меня на шнурки, если я замешкаюсь); во всяком подвале я чувствую себя муторно и стараюсь скорее выбраться наружу; в старицких каменоломнях, куда нас с К. однажды отвезли друзья, я был близок к панике, и та летучая мышь, что метнулась от нас в глухой известняковый рукав и билась там в свете фонаря, не понимая, куда ей деваться, будто бы обозначала мое состояние. Друзья рассказали сказку о мощной дубовой двери, в которую кто-то однажды уткнулся в далекой глубине этих штолен, мне понравилась эта картинка; но, когда мы наконец вернулись на поверхность, я понял, что затащить меня обратно не сможет даже тот, кто пообещает провести меня к этой самой двери. Ведь даже если бы эта дверь там и правда была, чем бы это меня обнадежило: во-первых, это та самая тайна, от которой лучше, раз приблизившись, отступиться; во-вторых, Старица находится в трехстах километрах от нас, и вряд ли стоит предполагать, что ее сырые ходы как-то соединены с чисто убранными коридорами под нашим лесом; но с другой стороны, не неосторожно ли отвергать загодя всякую связь между этими схожими, в общем, пространствами и тогда же напрашивающуюся мысль о едином федеральном агентстве, которому они принадлежат и в рамках которого, может быть, и возможен перевод из одной структуры в другую: а то, что в известные каменоломни так нетрудно спуститься, в то время как в наши цеха вход пока что не обнаружен, объясняется, видимо, тем, что какой-то серьезной работы под Старицей давно не ведется: мы же видели этот город и всю эту область, пустую, как небо. Стоит думать, что это скорее оттуда должны направлять к нам подобных тебе: исчезнувших рано и странно: в ноль седьмом я считал, что второй такой истории быть не могло на земле, но с тех пор мне хватило времени узнать, что историй таких еще отвратительно много, и как-то сжиться с этим знанием, ничего, само собой, не отменяющим и не снижающим, а, наоборот, приводящим все к общему знаменателю; меня в целом даже не так заботит то, чем вы все там заняты, как то, происходит ли между вами какое-то взаимодействие, «трудовые выкрики» или каждый работает поодиночке в отдельно устроенных пазухах и никто из вас на самом деле не знает, зачем совершает назначенное и что соберется из общих усилий. При всей его подразумеваемой сложности предприятие ваше видится мне неиерархичным, за тобой никто не следит, ты выполняешь все по никем не зачитанной инструкции с механической неукоснительностью, но явно не потому, что боишься взысканий (например, перевода куда подальше от родных дворов): ты исполнен свинцовой ответственности, заставляющей вспомнить о лицах машинистов того же метро, и движения твои одновременно скупы и торжественны, словно ты трудишься в средневековой печатне. Никто не окоротил тебе волосы, они по-прежнему достают до лопаток, но в этих тоннелях с искусственным светом и воздухом цвет их стал совсем картонным; зато схлынул твой фирменный нейродермит, ты не похудел, но и не раздался еще, на большом пальце твоей правой руки надето незнакомое мне широкое кольцо из бледного металла. Ты как-то занят с ворохами магнитной ленты или, может быть, просто спишь на ней; на твоей полке стоят, почти склеившись друг с другом, несколько темных книг: что-то вроде справочников инженера или отраслевых словарей, к которым ты, конечно, не прикасаешься: можно подумать, что они достались тебе от моего отца: я тогда не решился выбросить их и убрал всем скопом на антресоль, куда больше никогда не заглядывал, квартира продалась вместе с ними. Да и магнитная эта лента тянется словно бы с тех же самых антресолей (я успел застать игры на кассетах на отцовском компьютере), что в известной оптике, наверное, выглядит слишком объяснимо и дешево, но что с этим поделать: все наше детство было вдоль и поперек опутано этими черными шелестящими водорослями, украшавшими наши пустыри, свисавшими с невостребованных турников и разболтанных качелей; лента оплетала сараи и мусорные баки за спортплощадкой, вилась под ногами сидящих на молодежной скамейке по прозвищу «пэха», струилась, привязанная высоко на фонарном столбе, выбрасывалась сумасшедше из летнего подъезда, мелко дрожала на осеннем ветру вместе с кустарником, в котором она заплутала; летела над площадью Ленина, пока та еще была площадью с ползущим в кармане трамваем, и свисала с широких уродливых ворот городского кладбища; она махала с долгих грузовых составов, вывозивших наш лес и песок: единственный честный флаг, под которым все мы ходили тогда. Насквозь проросший травой стадион с уроненными под трибуны шприцами, опасные развалины пионерского лагеря на Ковершах, разлапистый памятник ФРОНТ – ТЫЛ у самой Клязьмы и приваренный к земле истребитель на ближнем полигоне были обвязаны ею. Она болталась из окон дома с газетами и опоясывала дырявые панцири пригорóдних остановок с желтыми прямоугольниками расписаний, ползла непрерывно вдоль серых бань с отвалившейся со стены буквой Б и шумных овощных палаток; зацепившись за необъяснимый шест над рыжим рыночным туалетом, тряслась и вытягивалась, вдруг перечеркивая низкое вздутое небо; также употреблялась вместо мишуры на поганых елках, по придумке городского головы вручаемых заведениям, «формально отнесшимся к новогоднему оформлению». Она исчезла чуть позже брошенных пакетов с клеем и чуть раньше ларьков с пиратскими дисками, и вот где оказались ее оттрепетавшие километры: гиблые залежи памяти, которую нечем считать, негде воспроизвести (и, наверное, не особенно хочется); чужие голоса и звуки, все же остающиеся жить странной непроверяемой жизнью после того, как высохли и стерлись голоса и звуки тех, кто был тогда около: переиначивал слова в пьяном танце на дачном празднике, ворошил слабеющие угли и, путаясь, вызывал такси до города. Даже не знаю, почему мне никогда не снится эта музыка, не смываемая с объединенной подкорки поколения (и только лучшие друзья с большим гуманитарным стажем способны признаться, что они тоже слышали это, а что-то и ждали услышать еще раз): вероятно, я просто не верил и не отдавался ей, потому что мне не нравились люди, которым, как я мог судить, удалось ей отдаться: они были как-то опасно приподняты над землей, и в этой их оторванности крылось нечто зловещее, от чего мне точно стоило держаться подальше. Свою же последнюю компакт-кассету я купил в ноль четвертом году, почти уже из одного чудачества: это было «Смертное» «Инструкции по выживанию», вряд ли я приносил тебе эту безделку.

Почему почти всегда это была узкая аудиопленка, а не широкая видео, в общем понятно: видеокассеты имели совсем другой статус, я не могу представить себе кого-либо способного разломать и пустить по ветру видеокассету; и все же мне затруднительно полагать, что среди всего того, что свалено в твоем подземном закуте, нет ни отрывка из античного порно или «Кошмара на улице Вязов», хотя это не так интересно, мы это оба смотрели, и если отпускать рассуждение дальше, то мне хотелось бы верить, что где-то внутри этой непролазной копны проползает легендарная мэрилендская пленка, на которой, как на иконе, выступают святые слезы Хезер: здесь я могу заявить уже определенно, что другой истории, куда бы я с такой уверенностью и таким пристрастием вписывал себя, тебя и К., на свете еще не рассказано. Новоанглийские ее леса никак не отличаются от тех, что начинаются уже за Ковершами, и каждую осень я снимаю это заново: мы выступаем стеклянным утром, пересекаем все восемь улиц Ильича, провожаемые стынущим в воздухе лаем, перебегаем шоссе, потом движемся в дачном коридоре из разного профнастила, переходим узкую реку по узкому же мосту; после, спустя еще немного попачканных детьми загородок, сперва открывается поле, а затем плотный строй юного сосняка по правую руку; за ним наконец возникают тонко натянутые озера, а за озерами нетесный лес, почти лишенный кустарника, всегда сонно-светлый, не строгий и не выжидающий, безразличный к нам, как и положено, стряхивающий нам на плечи лосиных блох. Приозерные березы уступают ельнику, но скоро над нашими головами опять разливается полное море потертой листвы, и мы плывем в нем дальше, к покинутой базе отдыха и пороховому заводу, лисьим норам, кабаньим местам; мы касаемся мокрой коры и роскошно голубеющего мха; вокруг нас рассыпаются очереди неправдоподобных грибов. Зачем мы здесь? – чтобы исчезнуть всем вместе, но поодиночке; у нас нет никакого другого задания, никто не знает, куда мы ушли. Наша с К. грибная тропа привычно загибается влево, еще и еще, но как-то слишком уже долго, ей пора выпрямляться и выводить нас на песчаную просеку, но она все скручивается и наконец возвращает нас к тому же расстрелянному из воздушки указателю кабеля, с которого она начиналась; ты смеешься над нами так, что это нас лишь ободряет (но к чему – вот хороший вопрос), и мы отправляемся вновь той же дорогой, она опять загибается, но уже как-то так, что мы с К. понимаем: это уже не она; и когда в конце ее мы все же выходим на просеку, небо над ней оказывается металлически ровным, как если бы нас уже убрали в один железный пенал. Но пленка еще далеко не иссякла, нам нужно продолжать идти, пока не настанет ночь, и мы идем как умеем, вспоминая анекдоты, пересказывая книги и фильмы; в какой-то момент я настаиваю, чтобы ты выдал нам все, что ты делал с девочками и что они делали с тобой, и хоть К. и пытается вразумить меня, я остаюсь неумолим, потому что догадываюсь, что на самом деле ей тоже хотелось бы знать. У нас ничего с собой нет, кроме воды в твоем рюкзаке и, наверное, пары ножей; двигать по нескончаемой прямой скучно, мы сворачиваем в лес, с полчаса продираемся сквозь низкие ветви, снимаем друг с друга напáдавших насекомых и вновь оказываемся на все той же самой просеке, ее чистом мелком песке, скрипящем под нашими ногами почти как рождественский снег. Мы не сходим с ума, не звереем, не мечемся, а когда наконец начинает смеркаться, просто устраиваемся втроем на красивом мху, слушая сосредоточенных вечерних птиц; ты, как и в жизни, исчезаешь первым, от тебя не остается ни рюкзака, ни ножа, только несколько переломленных веток на месте, где ты спал; а то, что начинается дальше, касается, как легко догадаться, только нас с К., и я не буду никак об этом распространяться. Эти леса, о которых я знаю в общем немного, всегда были к нам с ней снисходительны: как бы мы ни блуждали в них, мы всегда выбирались наружу, почти не ободравшись; единственный раз они испугали нас в неподвижный летний день тринадцатого года, когда мы, обойдя пруд с северной стороны, присели на теплой поляне: скоро из деревьев у нас за спинами послышался треск и писк мелкой и жестокой драки: мы подбежали и увидели в траве полурастерзанного птенца, еще подрагивающего в агонии; хищник уже скрылся, мы не успели его обнаружить. Нужно признать, что этот случай меня обескуражил: до него я был почему-то неспособен помыслить, что всего в трех шагах за мирной лесной стеной можно, совсем к этому не стремясь, стать свидетелем подобной расправы. Это возвращало меня к моему детскому ужасу летнего дня: в эпоху борения с Иисусом граница, разделяющая мир явный и неявный, казалась мне более нестойкой именно днем, нежели ночью, и я до сих пор не могу внятно объяснить почему. По-видимому, дело в том, что я был и, кажется, еще остаюсь подвержен приступам слепого страха вне зависимости от того, насколько светло за окном, и если ночью этот страх объясним и тем преодолеваем, то днем это не работает, и тогда нужно ждать, пока все пройдет само по себе, без исследований и уговоров.

Этот спор дня и ночи сказался и в том, как я воспринял сперва твою смерть, а два с половиной года спустя – гибель одногруппника на станции «Лубянка», взорванной вместе с «Парком культуры». Сам я в тот день поленился ехать в Москву и узнал о произошедшем из первых новостей: к тому времени на факультете все давно обзвонили друг друга, и только наш Володя и еще девочка Лена, не слишком известная мне, оставались недоступны; список вывесили только вечером, хотя уже к полудню все было, конечно, понятно, и понимание это не переставало еще тяжелеть, наливаться, так что, когда фамилии были официально предъявлены (Володина еще и с ошибкой: на прижизненных перекличках его постоянно ударяли не на тот слог, и он сурово поправлял, а тут уж и он был не в силах), я не выдержал и разревелся один в квартире Ю.: это была чистая уничтожающая жалость, я не чувствовал ни страха, ни опустошения выжившего (даже если бы я поехал на занятия в тот понедельник, я никак не мог оказаться ни на одной из атакованных станций по дороге с трех вокзалов), не испытывал ясной злости ни к тем, кто это устроил, ни к тем, кто им не помешал. Володя был не совсем ровным мальчиком: у него будто бы были ослаблены тормоза: о чем бы он ни говорил, он всегда словно бы быковал, а от стороннего резкого движения или звука на лице у него коротко проступала абсолютная растерянность; при этом он был добродушен и в общем беззлобен, хотя однажды и разбил лицо пиздогрызу из японской группы, решившему спросить, все ли у него в семье такие. Как-то на латыни он сидел напротив меня и, видимо, вспоминал что-то веселое: его корчило от беззвучного смеха, он все не мог взять себя в руки: это было ужасно, и я старался туда не смотреть. Стремясь, очевидно, к тому, чтобы ему не задавали бестактных вопросов, Володя яростно отжимался на кулаках, наращивая боевую плоть, отчего его костяшки превратились в сочащиеся сукровицей надолбы; учился же как придется, любил пауэр-метал, шутил про построк и глубоко болел за «Спартак», а незадолго до взрыва лишился девственности с профессионалкой и признался нам, что ему не слишком понравилось: когда я в конце того самого дня пересказывал все это К., она, и тогда, и теперь нетерпимая к пустым словам, написала: может, то, что еще ждало его в этой жизни, немногого стоило; и хотя это было так неожиданно жестоко, я не мог не признать ее правоту. Чуть ли не всем университетом мы забирали Володю из морга на Бауманской, у окрестных цветочных ларьков был удачный день; потом нас долго везли в церковь по Садовому в длинных автобусах, и почерневший Коля, сидевший вместе со мной, сказал: хотелось бы просто так ехать и ехать, всегда; на отпевании в битком набитой церкви недалеко от меня стоял, склонясь головой, тот побитый японец, и сквозь всю тошноту я подумал тогда, что он, должно быть, чувствует себя отомщенным: не потому, что я чувствовал бы себя так же в его ситуации (я бы в ней и не оказался), а просто потому, что знал, что японец гондон. Все это произошло уже совсем накануне разрыва с Ю.: мы уже месяц украдкой переписывались с К., я слышал, как передо мной открывается новый внимательный мир, и больше всего боялся его потерять; Ю., наверное, тоже что-то слышала и все чаще впадала в истерики, потому что я не мог ничего ей сказать: я был уверен, что она покончит с собой, если я объявлю ей, что больше не буду с ней жить. Кое-как я выстроил план отступления, который в итоге сработал, но это другая большая история, и речь сейчас не о том: я хочу сказать, что смерть однокурсника, который был никак мне не нужен и едва интересен, потрясла меня не меньше и даже сильней, чем твоя: ты не то чтобы ходил по краю тьмы начиная с шестнадцати лет, а она сама распухала в тебе все эти годы; загадочность, украшавшая тебя, была будто бы и не твоей; ты нес на себе что-то вроде печати наподобие той, что искал Герман-старший, подбирая актера на роль Лапшина (хотя, говоря по справедливости, Лапшин – это скорее я). То есть в том, что ты в двадцать лет умер ночью в далекой чужой квартире, была почти та же самая логика, что и в без явной причины берущемся ночном ужасе; Володя же со своим «Спартаком», пауэр-металом и отжиманиями (еще и блондин) весь принадлежал жизни, он всегда был так чисто одет, ровно выбрит, носил портфель и прикладывал линейку, когда хотел что-то подчеркнуть в конспекте: смерть никак не вязалась с ним и казалась надругательством не только над его молодостью, но и над всем Володиным существом: может быть, его несостоявшееся будущее и правда стоило немного (а мое?), но оно должно было все же случиться, это шумное подвижное московское пространство под проект человека в беговых кроссовках, с энергетиком и в хорошей машине больше предназначалось ему, нежели нам: он мог быть здесь хоть как-то счастливым: любоваться билбордами, покупать новые одеколоны, ходить на футбол и концерты, поехать в четырнадцатом на Донбасс, наскучив фасцинацией; а мы: чтó мы думали о счастье, чего желали себе: твой предгрозовой речной берег тоже ведь был проектом на «после всего», а чтó могло сделать тебя счастливым, пока ты был здесь, – на этот счет у меня нет совсем никаких предположений. Я не думаю, что ты был счастлив в тех городах, куда уезжал от меня; еще глупей было бы верить, что ты был счастлив со мной на наших улицах, захваченных песком с апреля по октябрь. Может быть, qui sait, нам стоило больше доверять этому самому шумному миру, помогать разорять его склады, ждать новых завозов: это очень смешно, но я не стану это стирать. Если бы мы всерьез захотели какого-то приличного нам счастья, мы бы просто пришли на Панфиловский мост среди ночи с одной банкой колы и сандаловой палочкой и стали бы ждать, когда нас заберут.

Этой зимой поселок весь как-то сквозит: от старой аптеки улица просматривается вплоть до самого шоссе, как на фотографиях из тридцатых годов, где все эти липы еще молоды и угловаты и на них намотаны как будто бинты. То, что воспитанная югом К. согласилась жить со мной здесь, все еще кажется мне не вполне объяснимым (скажем так: еще менее объяснимым, чем то, что она выбрала меня): думаю, если бы я мог посмотреть на эти места посторонним взглядом, я бы искренне посочувствовал их обитателям; но раз я остался на этой земле, а ты нет, мне пришлось заняться ею единственным доступным мне способом: одевать ее в одну длинную, как чулок, сказку, избегая возни с архивами и старожилами: все, что мне нужно, я могу выдумать сам. (Ровно поэтому я никогда не пытался установить, что за девочка так тосковала тогда на поминках: даже если она была той самой, с кем ты, по пьяным словам твоей гребаной матери, жил, я сегодня не чувствую необходимости знать, как у вас с ней все было и как ты, допустим, рассказывал ей обо мне.) Будь я в курсе того, как устроена вентиляция в этих домах, я бы, скорее всего, не додумался до твоего сложного подземелья, но, в конце концов, кто верит советским чертежам и кто выяснит, снятся ли одинаковые сны всем живущим по одной вентиляционной шахте; но дело и не в выяснении, а в том, чтобы, наоборот, удаляться от ясности, и вот эти вдруг засквозившие улицы искушают меня своей бессовестной прямотой, и мне непонятно, почему раньше этого не было: никогда от аптеки не было видно не то что шоссе, а даже крáя, например, невралгии, до которой оттуда чуть больше сотни шагов; со смятением я представляю себе, что еще может открыться глазу, если так пойдет дальше: наш лес с родником, пожарные пруды, карабановская просека, пугливые воды Шерны, торфяные кооперативы, бродячие полустанки Владимирской области: я не хочу этого видеть. Мне не нравятся сервисы типа Street View, и хотя они пока что многого не разглядели, я боюсь, что однажды они доберутся до всех наших троп и урочищ; я подозреваю, что спутники, как и сотовые вышки, сглаживают землю и выравнивают на ней все, что неровно лежит и стоит: здания и деревья, реки и улицы, шлагбаумы и столбы; если бы я был совсем одинок и, как следствие, больше ожесточен, я бы нашел время и средства на то, чтобы этому помешать. Но пока я не одинок и слаб, этой работой заняты ураганы, шатающие наши места в среднем раз в два лета: они обыкновенно случаются ночью, и утром мы спускаемся в заваленный сучьями двор и выходим на разгромленные улицы: уже скоро на каждое бревно оказываются брошены до десяти оранжевых человек с инструментом, ветки тонут в измельчителях, но все это в городе и в совсем ближнем лесу, а там, куда мы забираемся ради грибов или ягод, полегшие скопом стволы навсегда отменяют какие-то важные нам и еще нескольким увлеченным пути; задранные корни встают треугольной стеной, открывая полные подвалы мельчайшего, неугомонно движущегося песка; мы карабкаемся или пробуем обойти бурелом, не слишком отклоняясь от курса, но с нашими скудными навыками ориентирования у нас чаще всего ничего не выходит; то есть этот неведомой волей творимый бардак не доставляет особых проблем никому, кроме нас с К. и еще ускользающе малого числа как-то так же лирически связанных с лесом людей. Что же, говорю я, мне достаточно и этого, и к тому же: не разминка ли все это, не учения ли перед настоящим, все сминающим и снимающим смерчем, рядом с которым ураганы девяносто восьмого и семнадцатого годов померкнут до серого пустяка: он выкосит леса как простую траву, расплещет пруды и узлом завяжет просеки, рассыплет на иголки опоры ЛЭП, под которыми нас било током во влажные дни, а от городской застройки, стоит ли проговаривать, останется разве что моя десятая школа (хорошо, твоя пятая тоже, хоть она не в пример скучней), стадионы, конечно же, стертые до эллинских амфитеатров, Дом учителя с восхитительной черной мебелью в подземном каминном зале, ну и кладбище, хотя это и маловозможно, но я бы хотел сохранить эти камни с идиотскими фамилиями и эпитафиями (кресты пусть уносит: к могильным крестам у меня нет никаких чувств, кроме раздражения). Тот наш зимний вечерний бросок, когда мы дошли до середины центральной аллеи, уже не был, конечно, испытанием воли: мы были давно не дети и ничего себе не воображали, и все же, как это ясно теперь, что-то было нам важно, мы все еще скрытно на что-то рассчитывали, не признаваясь друг другу или скорее как-нибудь глупо шутя: но говорили тише обычного, не отступая от приличной месту почтенности, немногим громче, чем снег скрипел под ногами. Посередине аллеи, на едва освещенном одним фонарем перекрестке, где воинский участок смотрел в лицо иудейскому, мы остановились постоять, но зачем: если бы мы были тогда чуть осведомленней, мы могли бы попробовать обратиться оттуда к Гекате, но мы ничего еще толком не знали; думаю, нас всего лишь увлекала близость к граничной черте, у которой мы чувствовали себя если не живей, то спокойней в каком-то совсем повседневном смысле: что-то похожее я ощущаю теперь в пустеющих к конечной ночных электричках, один в обернутом тьмой вагоне, когда почти нельзя даже представить, что весь этот состав волочится не сам по себе и по крайней мере в кабине его еще кто-то есть.

Все-таки мы не сунулись глубже, в условную новую часть, которая была, впрочем, еще путаней и неудобнее старой: в той стороне стояла такая плотная тьма, что казалось, мы упремся в нее, как в скалу; на своем же месте мы держались совсем невозмутимо, и только та тишина, что начинала звучать в паузах (лучше было бы: в пазухах) разговора, проникала в меня будто бы все острей в каждом новом промежутке, и я старался, чтобы этих промежутков не возникало: наверное, если бы ты вдруг сказал мне: давай просто немного помолчим, я бы здорово испугался и ответил бы: все что угодно, но только не это. Мы простояли так с четверть часа, слова о рае были произнесены, я толкал тебя, чтобы не мерзнуть, то одним, то другим плечом, но не мог подвинуть и на полшага, а потом мы одновременно увидали, что с той стороны, где находятся главные ворота (сами мы пришли через лес), к нашему перекрестку плывет маленький белый комок: он нервно подрагивал на весу и приближался к нам слишком растерянно для того, чтобы внушать угрозу, но мы замерли и замолкли, всматриваясь, пока не поняли, что смотритель с фонариком совершает вечерний обход: в том году охотники за металлоломом сковыривали с надгробий эмалевые пластинки с фото, фотоовалы (потому-то я склонен дергаться и хохотать, когда друзья-москвичи говорят «тучные нулевые»: и вспоминаю тогда же, как в ноль шестом новгородские дети подобрали за нами с Ю. невкусную сахарную вату, которую мы, не доев, опустили в парковую урну), и мы поспешили удалиться с открытого места, пока смотритель был еще далеко, чтобы не встрять ни в какую историю (кто его знал). Но вот что меня занимает теперь: этот свет фонаря был неправильный: он был весь как-то собран в один, повторяюсь, комок, к нам не протягивалось даже слабого луча; почему-то мне кажется, что кладбищенскому обходчику полагался фонарь повнушительней, такой, что способен был сразу же выхватить нас и преследовать, пока мы, задыхаясь на бегу, не провалимся обратно в лес, а этот словно бы нес перед собой подсвеченный изнутри елочный шар, подскакивающий в такт его шагам: думаешь: мы слишком рано слили́сь, можно было хотя бы немного еще задержаться, чтобы теперь, через пятнадцать лет, не приглядываться заново к вздрагивающему пятну в невидимых руках, и тотчас же признаешь, что мы отошли именно вовремя, увидев ровно то, что нам было положено увидеть. Все, что у нас действительно есть, – это наше незнание ничего до конца; наше место было всегда на поверхности вещей и всей земли, и там мы должны были оставаться, скользить дальше, как два конькобежца (и то сказать: конькобеженца), но тебя повело вглубь, и самого меня тянет как будто вслед за тобой, иначе бы я и не завел этот разговор; другое дело, что мне хочется разглядеть что-нибудь подо льдом, оставаясь на льду, как бы дешево это сейчас ни звучало. Лучшим местом для такого разглядывания представляется, несомненно, наш пруд, застывший еще до того, как улегся снег: оливковый морок сжимает в себе некрасивые черные водоросли и чистые полости воздуха, я подолгу смотрю на них и сквозь них, дожидаясь, наверное, что внизу проползет рыба (сом с рубиновым перстнем во лбу); этот лед, на который все здесь выходят, как только научаются ходить, навсегда задает ясное натяжение между этой и той сторонами, как тонкий срединный отрезок, разделяющий нижний и верхний миры на шаманских бубнах, и натяжение это ощутимо не головой, а прямо ногами: до сих пор самый первый шаг с берега получается у меня слишком, что ли, значительным, как, впрочем, и тот, что возвращает меня обратно на прочную землю, и я не могу избавиться от этого чувства: на льду я становлюсь абсолютно случаен, я подброшенная монета, пакет на ветру; мне никогда не нравилась эта подвешенность, но в ней есть своя честность: может быть, единственная из доступных мне на этой земле.

Из здешних утопленников (всех их, конечно, не пересчитать) я более-менее знал двоих: о Леонове-младшем, сыне видного аккордеониста, я когда-то сочинил целое стихотворение, а вторым оказался хозяин той комнаты, где я впервые увиделся с Ф. К.: оба несчастных злоупотребляли всем, что попадалось им под руку, и истории эти совершенно прозрачны, из них нечего выжать. Лет в пятнадцать-шестнадцать (только умер отец) я был склонен, на волне всех тогдашних расстройств, видеть эту местность как бы зараженной неким невымываемым и изворотливым злом, изо всех умственных сил отмахиваясь от того, как здесь все очевидно, и мог воображать себе сколь угодно изуверские аппараты за стенами больницы, где держали отца, шеренги поблескивающих растворов, длинные списки на уничтожение, а сейчас даже под алкоголем все обнажено (даже больше, чем без алкоголя): в учреждениях этих не стоит никаких пыточных верстаков, ни накрытых прикипевшей клеенкой алтарей; люди, работающие там, были бы рады там не работать; тот зловещий и шумный приступ, что случился с отцом на наших глазах, был разгадан мной сразу, потому что я читал учебник «Психиатрия» 1971 года, одну из немногих увлекательных из тех вообще немногих книг, что стояли у нас дома; а потом отец умер и умер, съеденный раком меньше чем за полгода, и в последние недели мне хотелось только, чтобы он поскорее отделался, и мы вместе с ним. И твой лакинский финиш был тоже сперва совершенно понятен, даже в те минуты, когда я, повесив трубку после звонка от твоих стариков, как рассказывает моя мама, орал и не мог остановиться: все казалось объяснимо, как в разобранной перед классом задаче: ты чудовищно много курил (сигарета каждые четверть часа), у тебя водилось столько мутных друзей, магазины Владимирской области были полны левой водки: все это так исключительно складывалось, и еще долго я оставался отчасти и зол на тебя за то, что ты не мог не предвидеть, куда тебя тащит. И все-таки отмести эти доводы так же несложно, как и принять их, потому что речь все равно не о том, почему это произошло: меня с самого начала не заботила причина: прекрасная А., приехавшая на похороны поддержать меня, зачем-то пробросила, что остановку сердца обыкновенно пишут тем, кого уебали менты, и хотя я до сих пор помню даже тот дымно-горький и вместе с тем небрежный тон, которым эти слова были сказаны, они меня не взволновали: тебя могли забить хоть менты, хоть колдыри, тебя мог на всех парах снести нижегородский поезд, твои мутные друзья могли накурить тебя до смерти, и все это не имело ровно никакого значения в мире, где тебя больше не было. Я не представлял себе ни той комнаты, откуда тебя увезли в наш морг, ни тех, кто был там с тобою: мне известно, что исчез твой MP3-плеер и чуть не пропали дорогие ботинки (лакинские их слегка припрятали, но приехавшие старики обнаружили и отобрали), но и только; и даже это немногое кажется мне ненастоящим, как твое лицо перед тем, как закрыли гроб, и я полагаю, что если бы я знал сколь угодно больше, это ни в чем бы меня всерьез не убедило. Это глупо, конечно, но все именно так: я знакомился с какими-то новыми людьми, рассказывал им о себе, рано или поздно ты всплывал в разговоре, и я сообщал, что мой главный друг умер совсем по-дурацки, во сне после веселого вечера в чужом городе, в двадцать лет; но сам понимал про себя, что эти мои слова не более чем отмашка, и воспринимали их именно как отмашку: никто, кроме К., ни разу не задал мне не то чтобы вдумчивого, а вообще никакого вопроса о тебе, будто бы все они чувствовали, что в действительности я не хочу ни о чем говорить, и были, в общем, правы: мне было важно обозначить свое вдовство и не более, но не угадывали ли они в то же время еще и того, что я сам не до конца верил в сообщаемое им: это, наверное, могло бы отчасти объяснить, почему большинство тех, с кем мне хотелось бы сблизиться, предпочли этого сближения избежать; не может ли оказаться так, что они вообще сочли эту историю выдуманной («памяти моего незабвенного единственного сына В. В. Нотенберг») и это естественным образом (я и сам не стал бы особо сходиться с Вильгельмовой мамой) отшатнуло их от меня? К. поверила мне, но в конечном счете я предоставил ей и доказательства: мы ходили вместе к твоим старикам, носили цветы на могилу (каждый раз я подолгу ищу ваше с мамой пристанище, а однажды едва не ушел, так и не отыскав), так что у нее не должно было остаться сомнений в случившемся, а заниматься таким с остальными было не вполне удобно; но мне, говоря совсем откровенно, не так уж важно, верят они мне или нет и какие делают для себя выводы: едва ли они способны мне как-то помочь: если я когда-нибудь и подступлюсь к твоему подземелью, то сделаю это один, без людей и собаки.

Просидев этот год взаперти (и сидел бы так дальше: курсе на третьем я выбрал своим героем Пьера из La Chambre, потом это прошло, и вот вернулось), я стал, что ли, терпеливей, и моя убежденность в том, что я непременно должен как-то перемещаться сам, чтобы приблизиться к тебе, стала менее прочной: лежа под недружественным потолком в ту ночь после Hell House LLC, я, повторюсь, уговаривал себя тем, что не может так быть, чтобы здесь, и сейчас, и так далее, но поутру в беседе с К. предположил, что дело может быть все же не в статистической вероятности, а в том, насколько плотно совершается этот обманчивый труд вытеснения: то есть чем усердней я сопротивляюсь не вполне оформленной угрозе, тем больше помогаю ей оформиться и тем сильнее притягиваю ее к себе; язык был ватный после неровного сна, я говорил кое-как и думал, что К., спавшая тоже плохо, никак не ответит мне, но она отозвалась внезапно живо, сказав, что это makes sense, и от неожиданности я сам поспешил заговорить о чем-то другом. Очевидно, что я желал бы обойтись без каких-либо сближений в пространстве, которое зову своим домом, и здесь, кажется, происходит сбой: как бы мне ни хотелось вернуть тебя, я не допускаю мысли, что ты переступишь этот порог или сядешь за этот стол. Может быть, это мелко, но я не могу всецело и без оговорок доверять тебе после всех этих лет; мне кажется, что и твои старики не сразу бы решились пустить тебя в комнаты, возьмись ты в дверях, но, конечно, откуда я знаю. Когда я разбирал после отца его квартиру, из которой мама увезла меня еще в восемьдесят восьмом году, я почти не боялся, моя злость на все то, что со мной происходило, укрепляла меня; и только легкую дверь в выложенную белым кафелем ванную я открывал с опаской и всегда заранее включал там свет: при жизни отец был ко мне не особенно добр, и я был вправе ожидать от него какой-то грубой посмертной выходки, но он никак себя не проявил ни тогда, ни потом; разве что с ванной и вышла история: один раз я забыл оставить ту самую дверь открытой перед тем, как уехать домой (мама, прожившая здесь шесть лет, объясняла, что может завестись плесень), а на следующий, что ли, день, в доме случилась авария и в нем на приличное время отключили холодную воду, а горячую не отключили: из-за этого в ванной получился парник, и когда в следующий приезд уже вдвоем с мамой мы с трудом открыли вросшую в косяки дверь, все, что находилось внутри, было покрыто жирной изумрудной пленкой: плесень захватила стены и потолок, обвила табурет с тазами и машинку со связкой прищепок, облепила провисшие от сырости полки и каждую из десятка бутылок шампуня «Античный», хранившихся здесь едва ли не с конца восьмидесятых. Никогда раньше и никогда потом я не оказывался в настолько неправдоподобных декорациях; потолок цвел такими кругами, что хотелось бежать; мы были поражены (мама до дурноты боялась всякой гнили, и я, понимая, что ее сейчас почти трясет, не считал себя вправе реагировать сдержанней), но удивительно скоро пришли в себя, переоделись в давнее тряпье из шкафов и взялись за уборку, больше, конечно, напоминавшую погром. Я помню, как легко сломались в моих руках распухшие полки; как темно-зеленые слитки хозяйственного мыла один за одним со стуком ныряли в глубокий мусорный мешок; как спустя несколько недель я закрашивал потолок, скрывая последние несмываемые толком следы. Зная свою маму, я могу догадываться, что в том празднике плесени она как раз могла разглядеть безжалостный привет от отца, таким образом показавшего нам, на что в целом похоже его теперешнее обиталище, пригласившего нас заглянуть и вдохнуть; но, конечно, я никогда об этом у нее не спрошу.

С того дня, как он умер, скоро пройдет двадцать лет: я думаю о нем редко и скучно, все одно и то же; пожалуй, если бы это он пришел к нам на этаж, я бы не смутился пустить его в квартиру, показать ему свой фотоаппарат и макбук, только купленный К.; даже и прокатить на машине в какой-нибудь Сергиев Посад, как он возил нас когда-то. Пока отец был жив, он, случалось, нехорошо надо мною подшучивал, а однажды, по-видимому в абстинентном угаре, угрожал поломать мне лицо, но я все равно, как видим, доверяю ему больше, чем тебе: он умирал на моих глазах, ничего не скрывая, он кричал, когда мы поворачивали его на бок, чтобы сменить белье, от него страшно пахло, а когда тетя незадолго до конца без предупреждений привела священника для соборования, он, уже неспособный что-либо сказать, подмигнул присутствовавшей здесь же маме: «видишь, это уже решено», прочитала она. Отец много напутал в жизни, но ушел четко и ясно, в отличие от тебя: его уверенное, как ход целой планеты, погружение в алкогольный кошмар с недолгой онкологией на вязком дне было много прямее твоих рассказов о том, что в тебе говорит кто-то третий, или о том, что ты не хочешь ничьей любви. Воображая тебя на пороге своего дома, я сразу же вспоминаю сбежавшего из лечебницы Хори в дверях у Кобаяси (поразительно, но и этот фильм мы могли бы успеть посмотреть: он вышел в две тысячи пятом): зудливое, припадочное возвращение, распахивающее врата для окончательной катастрофы после того, как все будто бы улеглось; задыхающийся в собственном озаренном визге, трясущийся и бессвязный Хори во всем противоположен тебе, и при том я почти не сомневаюсь, что мой дом тоже не пережил бы твоего визита: вряд ли бы это был пожар или взрыв, вероятнее всего, нам бы просто пришлось поскорее уехать отсюда (если это опять же имело бы смысл), но и такие хлопоты мне не нужны. То затяжное свидание с тьмой, что начинается на ровной солнечной воде, а заканчивается (как нам это сперва кажется) в лесу среди растерзанных деревенских собак, все же задает единственно приемлемый для меня образ места, где такое событие разрешено: места, куда я всегда волен вернуться или не возвращаться никогда, если не захочу. Наша успенская плотина с развалинами водоочистной станции, старой синей церковью и ягодным лесом под боком как умеет косплеит тот японский пейзаж, и даже бетонные хребты заброшенных отстойников пытаются изображать что-то горное; и все же эта светлейшая из окраин города не вызывает у меня никаких особенных предположений, несмотря на свое замысловатое устройство. Японский же демон, питаемый плотью абортированных младенцев и являющий себя в узлах и петлях, подбирающийся так издалека и бросающий голубей-самоубийц в окна и на балконы, вселил в меня самое долгое темное чувство, что когда-либо было связано в моей жизни с кино: я не знаю, насколько я сам позволил этому произойти, но маленький идол с огромными ямами глаз, о котором я много и увлеченно думал, со временем попросился на место, оставленное снятым со стены Иисусом: разумеется, он не мог занять его полностью: мне как минимум уже почти не снились такие сны, но ему явно хотелось прибрать к рукам хотя бы мое ощущение уязвимости ночью в квартире: в этой торговле, конечно, не было и отдаленно того прежнего детского напряжения, и тем не менее в одну из ночей одиннадцатого года, когда мы поздно вернулись от друзей, я вошел в нашу спальню один, пока К. была в душе, и почувствовал, что на этих стенах (свет я не включал) что-то все-таки наросло, почти как в папиной ванной. Я почти был готов услышать бесстрастно и непоправимо произносимое под потолком имя и тогда решил поспешить и назвал его сам: вопросительным тоном, что было, наверное, одновременно и осторожно, и неосторожно; тьма никак не отозвалась мне (я не очень знаю, чего я ждал), и я лег и уснул, даже не рассказав ни о чем скоро подошедшей К. Сейчас я понимаю, что это был в любом случае грубый и в чем-то позорный ход: хотя бы из одного сочувствия ко всем перемолотым этой историей я не должен был позволять себе таких идиотских заигрываний; хорошо, что мне хватило тогда ума не исполнить тех самых хлопков и поклонов; и жаль, что с тобой у нас не было никакой договоренности ритуального свойства: видимо, мои метания на нашей просеке были как раз оголтелой попыткой обратным числом учредить и сразу же произвести ритуал, способный наверняка достигнуть тебя. Но что, если ты в самом деле видел меня тогда и следил, до чего я дойду; что, если мы до сих пор испытываем любовь друг друга и, пока я жду, что ты сделаешь явный шаг в мою сторону, ты ждешь явного шага с моей стороны? Пока мы были вместе, мы никогда не соревновались в гордости, но наша ситуация изменилась и, наверное, располагает к такому перетягиванию каната; однако это голое упрощение легко развенчать, хотя и поиск какой-то безопасной граничной полосы, где бы мог совершаться контакт, тоже многое упрощает, не в последнюю очередь этику, которой вас, кстати, учили в школе, а нас нет.

Я не показывал виду, но меня всегда подавляли чужие возможности и умения, чего бы они ни касались; с тобой же я мог не скрываться и, когда припекало, либо пытался свести к нулю твои полученные на очередном сютуровском занятии навыки, либо, если не было больше сил, сдержанно просил тебя прекратить похваляться. Про себя, не вслух, я всегда сознавал, что ты не то чтобы лучше, но точно удачней меня, но как-либо выразительно с этим примиряться я не хотел; мне было легче, когда все твои недоступные искусства оставались внутри тебя и не лезли мне на глаза: в двенадцать лет это проявлялось, конечно, иначе, чем в шестнадцать, когда я стал чуть более терпелив, но к тому времени и ты стал другим, и за твоей ровной социальной уверенностью, так, впрочем, никогда не нашедшей себе подтверждения, уже проступила глубокая неуверенность в чем-то действительно важном и больном: словом, ты первым преподал мне урок сомнения в собственной, как это лучше сказать, неподдельности, что ли: сомнения в том, что все то, что принято называть мной или тобой, на самом деле составляет нечто связное, очерченное одной непрерывной линией, а вовсе не рассыпающийся ворох привычек и страхов, набившихся обозначать нас и взявших себе наши имена. Кажется, у меня было достаточно своих поводов для того, чтобы почувствовать это рассыпание, но нет, те несчастья, что случились со мной во время нашего раздора, скорее собрали меня, чем разобрали, а ты, обросший приятелями, научившийся гитаре и так далее, оказался на выходе так странно надломлен: если в том, как ты рассказывал о своих новых знакомых, звучала почти та же самая детская гордость, с которой ты говорил о выученных узлах и выкупленных за бесценок марках, то в том, как ты объяснял мне теперь себя самого, было что-то глухо-стыдливое, и зажатый смешок, сопровождавший твои объяснения, только подчеркивал это чувство. Ты жил, как я это видел, веселой жизнью: тебя ждали и звали, ты проходил по краю каких-то опасных дел, ночевал где попало и возвращался попутками: такая программа уже мало влекла меня, но и ты сам был как будто не слишком увлечен: ты попал в это течение и был несом им, я точно не мог тебе позавидовать: тебя выбирали, но ты, казалось, никого не выбирал; хотя, конечно, откуда я это знаю. Все же я не давал тебе отдыха, мне всегда было мало тебя: я простил твой лакинский провал (страшные вещи прощаешь легче), но не могу отпустить тебе один летний вечер в том самом последнем году, когда я позвал тебя пройтись до Успенска, что-то забрать из отцовской квартиры, ты согласился, и я был так рад, но, когда мы вышли, ты настоял, чтобы мы сели в автобус, что сокращало наш вечерний путь в золотой полупригородной пыли как минимум на сорок минут; я был разочарован и открыто об этом сказал и попросил, чтобы хотя бы обратно мы вернулись пешком; ты ответил неопределенно и потом, когда мы забрали что было нужно, все же сказал: проверим расписание на остановке; я готов был ударить тебя, я начал, что называется, ныть, но мы все же приблизились к обкусанной желтой табличке: рейс был редкий, но мы пришли за несколько минут до восьмичасового: вечер схлопывался на глазах, я вслух тебя проклинал, ты вяло меня успокаивал, но автобус не пришел, что было, в общем, обычным делом, и так я отвоевал еще около часа с тобой, пусть и уже в отчасти отравленном воздухе. Я помню, как мы шли сдавленными успенскими улицами, между серых и черных бревенчатых стен, не чуемые ни одной собакой, и потом вдоль пустого шоссе, через рельсы и мост, в поднимающейся от земли и кустов серой мгле; этот низкий затянутый город со всеми живущими в его домах еще был зевающим приложением к нам, но это время уже истекало: то позднее возвращение из квартиры, где теперь уже неизвестно кто обитает, оказалось одной из последних попыток его задержать; без тебя мне пришлось договариваться с городом заново, подпустить его ближе к себе в самом бытовом плане: для меня одного он уже не мог быть декорацией и не доверял мне еще больше, чем я ему, но мало-помалу я освоил роль просто здешнего жителя, признательного за то, что его оставили еще потоптаться по этим и смежным местам.

Зимой все становится проще: зима учит нас смерти, как пожилых людей учат компьютерной грамотности: каждую зиму я все меньше верю, что эта снежная крепость в конце концов сдастся теплу, но это происходит вновь и вновь, каждый год все увереннее, и, когда зелень захватывает наши дворы, а пение птиц распирает лес, ко мне начинает подбираться некоторая дурнота: кажется, жизнь как форма, и способ, и прочее бросает мне вызов, на который я не в состоянии дать устраивающий меня самого ответ. Мы уходим с ребенком в глубокий лес, мы предпринимаем долгие пробежки с К., мы купаемся наугад в незнакомых деревнях – и все это не более чем отмашка, но я и не представляю себе, каким должно быть настоящее взаимодействие: я думаю, что только в смерти оно и осуществимо в том математическом смысле, что от покойника жизнь не хочет уже ничего, а он легко отвечает на этот пустой запрос, и уравнение наконец оказывается соблюдено; словом, зимой, никуда меня не зовущей, это равенство приближено ко мне больше, чем летом, и хотя приносимое этим спокойствие и темно по своей природе, я полностью принимаю его. Мы с тобой оба зимородки (я, конечно, в меньшей степени, чем ты, но так у нас со всем, в чем мы как-то схожи), и то, что самое тягостное из моих воспоминаний о нас двоих связано с летним вечером (почему ты так меня не хотел, в чем я был виноват?), неизбежно рифмуется с этим; а если бы мозг мой настолько иссяк, что врачи разрешили бы мне помнить о каждом из близких только что-то одно, я оставил бы от тебя наше маленькое январское путешествие в центр (мы говорили и говорим еще: в город) за книжкой, конкретно за «азбучным» Хармсом в зеленом переплете с картиной Филонова, которого, господи, никто бы другой не купил в этом городе, но я, тогда девятиклассник, раз увидев его в витрине, полмесяца сходил с ума от страха, что его успеют разобрать прежде, чем я скоплю нужные деньги. Мы купили его уже вечером и унесли в тонком синем пакете по улицам в пышных снегах; я плохо представлял, чтó внутри этой книги, но к концу зимы буду знать ее наизусть; у меня не осталось никаких денег на дорогу, возвращаться в поселок пешком было холодно и тяжело, и мы отправились ждать электричку на черный железнодорожный вокзал, внутри которого было так же темно, как снаружи (и так же шел пар изо рта), но стояла секция из пяти деревянных кресел с откидными сиденьями напротив слабо, как церковной свечой, освещенного окошка кассы: до бесплатной электрички оставалось чуть поменьше часа, читать было не видно, и мы, привалившись друг к другу, слушали с твоего плеера «25-й кадр», к тому времени уже почти год как вышедший, но нам все доставалось не сразу (ничего не могу с собой поделать, но эта пластинка до сих пор кажется мне кое-где выдающейся); еще в самом начале кассеты, на «мы легли на дно, мы зажгли огни», я поднял глаза к потолку и увидел, что крыша над нами разобрана: в квадратную дыру светили колючие, как спицы, звезды; их было так много для городского неба, и эта наша неприкрытость показалась мне по-дурацки тревожной, поэтому я ни о чем тебе не сказал, а ты сам так и не посмотрел туда до самой электрички. Хармс потом не очень тебя впечатлил, а я даже сделал какие-то иллюстрации, хотя никогда не умел хорошо рисовать, колыбельная же из «Истории сдыгр аппр» надолго стала моим ночным заговором; но тогда, в дырявом зимнем вокзале, все сошлось так подлинно: наша бедность, наша общая музыка, наше выдуманное на время бездомство в обнимающей тьме; хотя «выдуманное» как раз не то слово, все наоборот: укрывшись как будто в вокзале и вдруг обнаружив, что ты не прикрыт даже не где-то там сбоку, а прямо сверху и звезды прицельно следят за тобой, понимаешь (допустим, тоже не сразу), что все это так и было и будет всегда: глупо верить, что крыша дома, где ты проживаешь, бережет тебя от этих звезд, что они забывают о тебе, когда ты от них скрыт: твой разговор с ними не прерывается ни на минуту, и любое укрытие ложно и проницаемо: нечего думать о том, чтобы выйти из этой беседы. У тебя, помним, были некие счеты со звездами, так и не проясненные до конца (и не надо, не так ли): к двадцати ты вроде как перестал верить в Бога, но какой-то другой системы себе не собрал, а я все повторял тогда: мы уделяем всей этой возне слишком много внимания, но вот, мне тридцать три, и я стою почти там же, где ты меня покинул, подозревая тебя (если не вообще неизвестно кого) в ужасном подлоге: любое неверие тяжело в первую очередь тем, что оно утомительно, и только потом уже тем, что оно невозможно.

Твои старики отдали нам дюжину оставшихся от тебя оранжевых максфраев, я пролистал их в надежде обнаружить закладки или пометы на полях (очень смешно), а потом мы убрали все в шкаф, а еще потом вывесили объявление и скоро обменяли все собрание на невкусный торт: я отпустил эти книги без какого-либо сожаления напоследок: мне и сейчас плохо верится, что тебя могла занимать такая пурга. Нам пытались вручить еще твои диски с «Евангелионом», но мы вежливо отказались (и сейчас не хочу знать, что это за продукт): может быть, это все говорит о моем нежелании принимать тебя полностью, вместе со всей той мурой, которую ты читал или смотрел, и разбираться с тобой в ее свете, но у меня и так немного времени, а ты все-таки мог бы оставить какие-то записи в тех же максфраях, если бы для тебя это было хоть сколько-нибудь важно. Ты в принципе ничего не писал, единственный случай в кругу моих близких людей: у тебя был кошмарный, хотя и читаемый, почерк, такая лапша, оплетавшая бумагу, и строчки в твоих школьных тетрадях цеплялись одна за другую: я смеялся, но тебе было все равно. Кажется, я вообще никак на тебя не влиял: все мои домогательства и капризы шли мимо, равно как и чуть более взрослые попытки настоять на чем-то, чего тебе не хотелось, и было бы, наверное, опрометчиво думать, что в своем подземелье ты переменился: то есть если за все это время ты так и не сделал того самого явного шага, ты не сделаешь его и в дальнейшем; в самом деле: с 14/X/2007 я не столкнулся ни с чем, что можно было бы хоть отдаленно счесть приветом с твоей стороны, и когда какая-нибудь заслуженная говнарка в фб пишет, как во время собрания в память о другом заслуженном говнаре в независимой рюмошной вдруг зазвучала та самая песня, которую так любил покойный, я испытываю почти что зависть и досадую, что со мной никогда так не бывает. Что-то будто стоит кругом меня: даже бабушка, прямо угрожавшая приходить ко мне из могилы, не нашла, как проникнуть сквозь эту преграду, о которой я не просил и не думал (иначе бы не ходил ночевать к тете); точно так же меня не тревожит отец, у которого ко мне наверняка должно быть даже больше претензий, чем у бабушки, за которой я все выносил; да, живые друзья исчезают из моей жизни почти так же, уходя в тот же ноль (хотя у них точно еще больше претензий ко мне), но это не их приближает к зарытым на кладбищах, а зарытых на кладбище к ним: я всегда могу написать Ю. и быть уверенным, что она по крайней мере это прочтет (каким бы непрочитанным ни висело потом мое сообщение); то, что с тобой эта роскошь пока недоступна, представляется мне с этой точки рабочим вопросом, и работа эта, насколько возможно, продолжается; может быть, по отношению к Ю. с ее мужем и дочерью это сопоставление и не совсем честно, но в том, что я остался здесь без тебя, тоже не было ничего честного, я никак не заслуживал этой потери, и с тех пор, как она произошла, я чувствую себя вправе обходить подобные моменты так, как мне будет удобно. Ю., что говорить, натерпелась со мной, это всем здесь известно, а мне от нее достались два, наверное, худших моих кошмара, случившихся каждый по разу, но запомнившихся навсегда: в одном мне снилась неподвижная картинка, выполненная в стилистике учебника для младших классов: на ней лежала под капельницей девочка шести-семи лет (видимо, Ю. после той страшной детской операции), она спала под аккуратным одеяльцем, а внизу из-под больничной кровати вытягивались несколько тонких черных мохнатых ножек, и становилось понятно, что ей не дадут поправиться; другой же возник в одну из наших пушкинских ночей, когда я проснулся с пересохшим от духоты горлом и потянулся за стаканом с водой через спавшую с краю Ю., но вместо нее на постели было что-то вроде нефтяного пятна: формой оно напоминало человека, но едва ли ее, и поверхность его волновалась и вздрагивала; от ужаса я взмок всей спиной и зажмурился, а когда разжал веки, Ю. уже вернулась обратно; между нами тогда все было уже довольно безнадежно, но я был так подавлен увиденным, что не решился рассказать ей о нем ни наутро, ни когда-либо после.

О тебе у меня не было даже подчеркнуто печальных снов: любое твое появление, даже то с изуродованной головой, было вспышкой радости, но и во сне ты никогда не стоял совсем рядом с моей дверью, как Дэниел из первой полнометражки Флэнегана, уже со второй скатившегося в бесполезную срань: Absentia взяла меня не в последнюю очередь тем, как все в ней не верят себе и друг другу и хватаются за что попало, чтобы только отгородиться от подступившей из туннеля тьмы, но главная мука этого фильма даже не в том, как напрасна оказывается жертва Келли, а в том, как старательно он расшатывает спасительную максиму о необходимости отпустить умершего, не пытаться удержать его где-то близко от себя: на Панфиловском ли мосту, в пришкольном саду ли; разница между похороненным и исчезнувшим без вести человеком оказывается не так уж непреодолима и преодолевается не обретением останков, а душевным движением, пусть и ощутимо долгим: Триша, ждавшая мужа семь лет, наконец решается записаться вдовой и подает соответствующую бумажку, после чего истерзанный Дэниел встречает ее прямо у дома и тем мгновенно превращает в предателя: можно сказать, что здесь передают привет Крису Кельвину из «Соляриса», разве что время, которое Триша проводит с вернувшимся мужем, оказывается совсем кратко. Существо из туннеля, уже скоро отвоевывающее Дэниела обратно, а затем прибирающее и остальных, кроме неинтересного полицейского, как будто отменяет вопросы вины, верности и, наверное, свободы: бессилие засасывает нас, наша стойкость ничего не стоит; совет отпустить утрату читается как издевка: оставь его там, в запачканной туннельной стене, с полным желудком кошачьих костей; но и попытки вернуть заложника не только что обречены, а предельно опасны: не потому ли я так привязан к этому фильму, что он рассказывает об ошибках, которых я не совершил: не отпустил тебя и не вступил в торги с тьмой о твоем возвращении; но вот мне и самому становится противно от собственной правоты. Я и не примеряю на себя кроссовки Келли, я скорее медленный, как богомол, Крис-Банионис, наблюдающий за подосланной океаном Хари как за цветением опухоли: мой сегодняшний мысленный ритм вообще занят у Тарковского, если не у Белы Тарра, я вглядываюсь во все долго и порой туповато, как в художественном музее, когда хочу показаться смотрительнице понимающим посетителем; скорость, с которой обыкновенно развивается действие в среднем хорроре, больше соответствует тому, как я ощущал жизнь подростком, но и то лишь тогда, когда тебя долго не было рядом: с тобой меня меньше несло и вело: я чувствовал, что мир ко мне еще терпелив и на самом деле не ждет каких-либо стремительных поступков, а наблюдает за мной, как та самая музейная тетка, для которой будет лучше всего, если я не совершу резких и глупых движений, посмотрю и уйду. Будем считать, что страшное кино возвращает мне нечто ценное, что неопределимо присутствовало в позорных ноль третьем – ноль четвертом годах: что-то вроде чувства своей неотменимости, несмотря ни на что, но это сейчас я могу говорить так, а тогда даже и не пытался; в любом случае, с тобой это чувство было связано лишь через минус-прием: я был один в эти месяцы, и никто, даже ты, не сказал мне ни слова поддержки, но я не дал стереть себя до конца: мало того, ровно тогда же я влюбился в сероглазую А. и в мыслях о ней вытащил себя сам, и хотя ее итоговый, в автобусе из Москвы, отказ считать меня больше чем другом был жгуче больным (пусть я и понимал, что, вероятнее всего, она это и скажет), он тоже помог мне отстоять себя как целое существо; а еще через несколько дней я припал обратно к тебе, и уже совсем скоро эта целость начала мелко осыпаться, как роспись в заброшенной церкви, но с тобой я был готов идти до конечной черты: пусть бы мы разобрали друг друга до самого невыговариваемого дна, я любил тебя и не боялся такого. Мы, однако, успели совсем немного; позже, уже живя с Ю., я по мере сил завершал твою часть этого опыта, задавая себе после каждой нашей стычки с кривым рукоприкладством тошные вопросы и так же тошно на них отвечая; это оказалось пустым, нестоящим трудом, из-за которого я, наверное, и стал так болезненно относиться к любому анализу: впрочем, я допускаю, что с тобой результат мог быть вовсе иным: из нас двоих хотя бы один был фундаментально добр к другому, а с Ю. у нас это условие соблюдалось едва ли. Самым нашим с ней фильмом стал (не смешно) «Антихрист», одна из немногих вещей, на которые я ходил в кинотеатр: в маленьком зале на Новокузнецкой сидели еще три или четыре институтки, хихикавшие в наиболее мрачных местах; мы потом не особенно обсуждали, что видели, понимая вполне, что вектор наших отношений направлен в какую-то похожую сторону, и галлюцинаторный ребенок, являющийся Шарлотте, был мне по-своему близок: больше всего я боялся тогда, что Ю. забеременеет и у меня не останется выходов; и хотя в ней не было, конечно, явного ведьмовства (лютость ее росла из хорошо понятной мне почвы), Ю. и сама, продолжаю угадывать я, вряд ли бы выбрала что-то другое в качестве главного в нашей с ней жизни кино, пусть мы и плакали когда-то вдвоем над «Танцующей в темноте» и тем же «Солярисом», который, стоит признать, тоже схватывал кое-что о нас (скажем, мой страх того, что она вколет себе что-то непоправимое или выпьет жидкий кислород): думаю, если бы К. не взялась в моей жизни (и я не посмотрел бы с ней «Ведьму из Блэр»), то я наверняка вписывал бы себя, тебя и Ю. как раз в «Солярис»: про нее нечего объяснять, а ты в своей болоньевой куртке-бомжовке из наших детских зим прятал бы книги от проникающего в дом дождя, и потом мы бы делали возвращение блудного сына, и я не смущался бы таким двойным уже срисовыванием.

Мы почти и не собирались втроем: Ю. не нравилось, когда с нами оказывался кто-либо третий с моей стороны, и она старалась, чтобы это было как можно более ощутимо: ее мучительная для всех вежливость хотела бы сжечь своего адресата: исчезни, подсказывала она, тебя не должно быть здесь; тем неожиданней было услышать от Ю. вскоре после того, как ты от нас скрылся, что, если бы не я, она хотела бы быть в этой жизни с тобой: я не уверен, что это были искренние слова, но все-таки повторяю их здесь из соображений протокола; вообще Ю., кажется, до последнего не представляла себе, что мы с ней можем расстаться, но дело не в этом: когда она произнесла их, наше положение еще не было беспросветно, и я воспринял эту реплику скорее как некий укол, а уже через год я был бы непорядочно счастлив, если бы Ю. полюбила кого-то еще и выгнала бы меня вон (а лучше уехала бы к нему куда-нибудь в Москву и оставила меня жить в ее пушкинской квартире в благодарность за все, что мы отсмотрели с моей подачи), потому что не знал, как еще разомкнуть эту цепь, не рискуя; но она была слишком завязана на мне, и ждала, и ждала, чтобы я сделал что-то большое; словом, этот сценарий никак не мог воплотиться, но теперь, когда вы с ней почти одинаково далеки от меня, я могу, цепляясь за те сказанные мне в утешение слова, представлять себе, что все разрешилось тогда лучшим из способов: вы сошлись еще в ноль шестом (ноль пятый пусть все же пребудет моим), и я оставил вас в покое после недолгого объяснения (все понятно и так), просто исчез, отменив даже поздравления с вашими днями рождений и сам не веря в свое благородство; ты бы никогда не оскорбил ее и не тронул, а она бы не отпустила тебя в гребаный Лакинск (или, если бы ты все же уехал, развернула бы тебя где-нибудь в Киржаче надрывными сообщениями: она никогда не жалела денег на смс). Я неумолимо вижу вас вместе счастливыми, хотя понимаю умом, что с тем, как легко ты всем нравился, Ю. было бы сложно свыкнуться; и я тут же спохватываюсь о другом: в той неразгаданной девочке из поминального зала тоже отчасти читалась Ю.: все эти сжатые движения человека, которого крепко продуло, короткие мотания головой в ответ на обращения официантов: не знаю, почему я до сих пор не могу допустить, что это было подлинной страшной скорбью, связавшей ей все тело: только ли потому, что сам я вполне мог шевелиться, а вечером того дня смотрел матч с Англией и схватился обеими руками за лицо, когда мы забили второй? После игры я вышел постоять на балкон и долго слушал, как где-то возле казарм торжествуют, вывалив во двор, невидимые и ненужные люди: в те дни я удержался от каких-либо идиотских клятв, но голая ненависть к тем, кто остался в живых, накрывавшая меня тогда в поездах и инязовских коридорах, хоть и не возвращается теперь прямо (я постарел), все еще видится мне легитимной в тогдашнем изводе: в конце концов, она не ранила никого, кроме того, в ком жила: на самом деле я и не хотел, чтобы кто-то из них или все они сейчас же отправились вслед за тобой: меня бесило, что я оказался оставлен с теми, без кого я мог обойтись: в них не было никакого смысла, кроме самого гуманитарного; я не знал, что мне делать с этими людьми, а их это не волновало, они продолжались, и никто из них не стоил одного пятна нейродермита у тебя на локте. Я все так же, как и до того, заглядывал в словари на их КПК, играл с ними в футбол недалеко от туберкулезной больницы и пожимал всем им руки не походя, а с непременным кивком, так что вряд ли бы кто-то сказал, что от меня тогда чем-нибудь веяло (это точно была не та жуткая вежливость Ю., от которой хотелось спуститься на улицу и вызвать такси); но как еще я должен был себя вести: ты и сам никого не удавил бы, окажись ты на моем месте (а я на твоем); даже Ю. никого не убила, когда я исчез (хотя этого я тоже не могу знать наверняка): летом после того, как я убыл из пушкинской квартиры, она раз написала, что учится стрелять и скоро приедет вальнуть нас с К.: сейчас это очень смешно, но тогда я скорее занервничал: за то время, что мы прожили вместе, она смогла уверить меня, что в ней достаточно безумия для такого прыжка; кого я все-таки меньше хочу встретить во дворе, спускаясь ночью с собакой: ее или тебя? И с чего я вообще взял, что смогу узнать вас обоих столько лет спустя: когда какой-то сложной волной ко мне выбрасывает недавние фотографии тех самых однокурсников, я не сразу понимаю, кто эти люди.

То, что после тебя я ни с кем, кроме К., так не сросся, можно было бы выставить (перед кем? и к чему?) как свидетельство верности, но я всегда думал о верности как о чем-то занимающем некий ясный объем: это место, которое не должно опустеть и где не должно больше никого оказаться; внутри же меня ничего подобного не было и по-прежнему нет: там, внутри, кажется, способна жить только нехватка: плоский голый лист бумаги, невыносимо натянутый; верность есть выбор, а нехватка сама выбирает: она просто досталась мне, как достается болезнь или подкинутая ментами шмаль; говоря совсем коротко, я знал, что никто не может ее отменить. Все они были в первую очередь слишком грубы (и этот недостаток, вполне терпимый…), чего более чем хватало, чтобы не воспринимать их всерьез; полагаю, они точно так же не воспринимали всерьез меня. В черепичной Женеве (спасибо тебе, чужой город, построенный неизвестными людьми) мне было прекрасно от всех далеко, и вплоть до самого отлета я отказывался признавать, что мне придется покинуть это место. В самом конце ноября, когда дни потемнели и улицы облепил мокрый снег, я выбирал для своих небольшие cadeaux в пустых полуденных магазинах и слышал, как тихо оползает укрывавшая меня насыпь, за которой вырастает обратно пепельная Москва с ненужными мне людьми; хватаясь за последнее, я за два или три дня до самолета поехал в Берн, где еще не успел побывать, и там поднялся на стометровую колокольню собора, заранее зная, что вид будет плох: так и вышло: под сырым металлическим солнцем зимы горбатые бернские Альпы казались покрытыми обыкновенной плодовой гнилью: черной на склонах и мертво светящейся белой поверху; косое свечение это резало глаза и остальное лицо, и я глядел туда, все более ожесточаясь, потому что мне было нужно именно это: почувствовать себя здесь более лишним и чужим, чем там, куда мне предстоит вернуться. За две недели до Берна мне будто бы помогла с этим тонкая черная кошка из Беллинцоны, кантон Тичино: она долго ласкалась ко мне возле ближнего castello, уже поздним вечером, а потом без заметных причин огрела когтями по руке и тотчас провалилась во тьму; это было обидно, и я пришел в хостел растерянным: в Тичино я ощущал себя именно что безъязыким (дальше grazie и buongiorno я не знаю по-итальянски до сих пор), и кошка была единственным существом, с которым я оказался способен вступить в контакт, что закончился так бесславно; но этой обиды я не искал, а тогда, на колокольне, именно что старался ощутить эти горы прямо враждебными мне, выдворяющими меня вон, и это, в общем, легко удалось. Потом в очередном пустом магазине я почти на автомате купил себе шерстяной шарф, который ношу и теперь: это был, очевидно, совсем детский прощальный маневр, совершенный уже после явного разрыва: так мы с Ю. через полтора года обменивались вещами через общего друга. Места, люди, привязанности должны успеть исчерпать себя перед тем, как прекратиться: иногда это слишком затягивается, но все же; баба Маша из маминого подъезда показала, как это делают: родившись в двадцать девятом, она дотянула до двадцатого и все последние годы, живя без никого, по одной избавлялась от человеческих оболочек: клеветала на приезжавших два раза в неделю родных, одичало ругалась с соседями и всеми, кто попадался под руку в подъезде, путала день и ночь и в пять утра являлась к маме в одних кальсонах, чтобы попросить поменять батарейки в тонометре; через день вызывала то скорую, то полицейских; по ночам ее телевизор работал так, что снизу приходили выкрутить пробки: я хочу сказать, что перед тем, как совсем ненадолго уже слечь и угаснуть окончательно, она, как клубок, размотала свой рассудок, износила себя до конца, и в этом мне видятся честность и неподдельность, которые пусть тоже не были ее выбором, но все же случились, сбылись и заслуживают сочувствия, а может, и зависти: баба Маша ушла, истощив и себя, и всех, кто ее знал, так, что никто уже ничего не хотел, кроме того, чтобы все это кончилось. Когда я понимаю, что перестал ждать сочувствия от дружащей с телевизором мамы, я догадываюсь, что так и происходит пробное касание смерти: мама всегда была вместилищем любви, и вот это вместилище как будто опустевает или, наоборот, заполняется чем-то глухим, как камень: я рассказываю о каких-то ужасных вещах и чувствую, что внутри нее не происходит никакого движения, она будто бы превращается в древнего идола, но в этом, если не распаляться, тоже слышен слабый, но неумолкающий шепот заботы: почти тот же самый, что слышен теперь в том промежутке, который мы с тобой прожили порознь в ноль третьем – четвертом годах. И мне меньше всего хочется разбираться с тем, что я не могу атрибуировать эту заботу как вашу, но остаюсь за нее благодарен просто никому; точно так же, как не хочу думать, вспоминал ли ты обо мне вообще все те месяцы: если бы я всерьез допустил, что о тебе было все решено, когда тебе не исполнилось и шестнадцати, а для меня было устроено нечто вроде тренировочного периода, мне пришлось бы разбираться и с тем, для чего меня так опекали, был ли я как-то взвешен и определен и что будет, если я отклонюсь от своего определения, и не отклонился ли я от него, скажем, в десятом еще году. И да: если все было решено так давно и на тебе была нанесена некая печать, как могло так случиться, что ты ни о чем не догадывался: летом в наших дальних комнатах всегда было можно, прислушавшись днем, различить в самых стенах придушенную возню, мелкие песчаные трески, из которых ты был, я думаю, способен составить хотя бы подобие своей дорожной карты (потому что это у тебя, а не у меня был мистик-дед с «Розой Мира» и «Тайной доктриной» на полке, а с меня в этом плане вряд ли уместен какой-либо спрос: я был внук коммуниста и сын коммуниста, и даже о настигавшем Иисусе мне было не с кем доверительно поговорить, кроме разве что аккуратно ходящей в церковь тети, но я знал, что в ее понимании эта история оказалась бы какой-то больной, и она вряд ли могла бы что-либо мне подсказать). Но еще хуже предполагать, что ты как раз догадывался или знал что-то наверняка, и когда я в сентябре ноль четвертого без слов припал к тебе на остановке, ты выбирал между тем, чтобы отвергнуть меня мне же во благо, и тем, чтобы помочь мне сейчас же, тем самым ставя меня под отложенную на три года угрозу: то, в пользу чего ты склонился без заметных тогда колебаний, но опять же, как я могу утверждать это. И все же вероятней всего, хотя и прискорбней всего, что у тебя было вполне определенное знание о том, что тебе предстоит, но знание это оказалось ложным: те, от кого оно шло, обвели тебя вокруг пальца; они дали тебе некоторые свойства, достаточные, чтобы озадачить приятелей (вспомним снова, как ты управлял забулдыгами на вечерней просеке; странно было и то, что ты не упал, обескровев, когда шел в четыре утра через весь город в травмпункт с распоротой на Ковершах, где вы пили, рукой), и солгали о том, что ты отдашь взамен; я замечательно помню твою недоверчивость, включавшуюся и когда все казалось прозрачно, но здесь без большого труда представляю, как она отказалась вмешаться, и почти вижу твое лицо в ту минуту, когда договор был оформлен.

Разумеется, этот последний сценарий делает почти бессмысленными любые возможные усилия: если ты, обладавший таким ресурсом сомнения, был обманут, то на что могу надеяться я, готовый схватиться за всякое совпадение (и меня, я уже говорил, как будто берегут от них: в самом деле, за все эти годы ничего не совпало так, чтобы обжечь/приморозить; но и в этом проще всего усмотреть внешний умысел, так не бывает). За это время я, положим, успел что-то прочесть (и какие-то куски «Розы Мира» тоже, потому что должен вам с дедом) и стать (мне так хочется думать) чуть менее падким если не на легкие догадки, то хотя бы на легкие выводы: груз прочитанного тормозит меня, но порой (и чем дальше, тем чаще) я не вижу за этим ничего, кроме собственной тяги к бездействию, находящей себе удобное оправдание. В нашем доме не так много книг, но среди них нет даже брошенных на середине: единственный не дочитанный мной том я отдал Владу, чтобы тот увез его с моих глаз в свое Девяткино; и все равно я так мало что помню и еще меньшему смог найти какое-либо применение; при этом я лишь в последние полтора-два года стал принуждать себя читать по диагонали места, из которых мне заведомо нечего взять: прежде это казалось мне неприличным. Я помню детские ночи, когда у меня не получалось скоро заснуть, и висящая надо мной тишина обращалась в серый пересыпающийся шум, что мешал спать еще больше и постепенно становился мне жуток: он все рос и ширился, постель и всю комнату будто бы заваливало песком, я прятал голову под подушку; в одну из таких мучительных ночей я догадался, что этот шум производят книги на полке в углу спальни: все слова, что содержатся в них, начинают звучать одновременно, с одинаковой громкостью, а слышимые колебания обусловлены разницей шрифтов, которыми они напечатаны. Эта догадка успокоила меня, я стал легче засыпать; при этом книги с той полки остались как будто враждебными мне, и я ни разу не заглянул в них, когда подрос, но помню, как их звали: «Одолень-трава», «Ошибка Оноре де Бальзака», «Жизнь на грешной земле»: собственно, и без этой ночной истории у них было со мной мало шансов. Мои нынешние книги ведут себя исключительно тихо и смущают меня разве что тем, как немного я в них почерпнул; твои максфраи простояли здесь пять лет без малейшей подвижки и даже в ночь перед тем, как их должны были забрать, не пытались заставить меня передумать и никак не напоминали о себе после отъезда; пластинка Muse – Greatest Hits, которую я выпросил у тебя с пенсии, как подлиза внучок, и ходил слушать к тете, потому что у меня не было ни компьютера, ни проигрывателя, лежит ровно и холодно в маминой квартире; некоторый туман окружает лишь те самые твои ботинки, dead man’s shoes, которые старики тоже отдали мне уже году в двенадцатом, но я не стал носить их сразу же, а на следующую осень не смог нигде отыскать; впрочем, в этой истории я уже ни в чем не уверен: может быть, я еще в самом начале отказался забрать у твоих эти ботинки, что, во всяком случае, скорее похоже на меня. Вещи – это вообще не мое, я не умею ни как-то удачно использовать, ни хотя бы беречь их и предпочел бы, чтобы их не было вовсе: в ком-то нищее детство воспитывает нежность, достающуюся уже тем предметам, что возникают в их взрослой жизни, но со мной вышло иначе (люди, ухаживающие за своими автомобилями на виду у остальных, кажутся мне душевнобольными: я стараюсь хотя бы не зеркалить их повадки на мойке); все же я полагаю, что это связано не столько с нашей бедностью (как мы с тобой ликовали в снегу, когда Ельцин отрекся), сколько с тем, что в моем доме не было вовсе никакой вещи с историей, к которой я бы мог прилепиться душой: разве что полуубитая дедова губная гармошка и дедово же ружье, но оба этих предмета требовали каждый своего искусства в обращении, дистанция оказывалась слишком большой (для сравнения, у тети висели темная икона Николы Угодника и часы завода Буре: с ними мог бы возникнуть другой разговор, но это был не мой дом). Ружье мы потом продали, а через год новый владелец застрелил из него жену: скучная и опасная черная вещь нанизала на себя вдобавок к десяткам вальдшнепов и уток с зауспенских болот одно немолодое женское тело, это было так просто и так отвратительно; а что стало с тем переделанным под боевые патроны газовым пистолетом, что вручил тебе в Александрове беглый папа, я не знаю: не исключено, что он по-прежнему лежит в ящике твоего письменного стола: я не забирался туда и, наверное, уже не заберусь. Кто знает, как бы оно обернулось, если бы твои решили отдать мне не ботинки, а пистолет (думаю, тут я бы не стал упираться): то, что он сейчас действительно лежит там, за стеной соседнего дома, кажется сказочным и вместе с этим сообщает призрачной жизни твоих стариков какой-то недобрый вес; или дело не в одном пистолете, а сразу во всем: то есть в том, что в ваших комнатах когда-то (может быть, совсем скоро) будут жить другие люди, как живут уже давно в той квартире, где вы жили с матерью, но здесь я не могу себе это представить: я хочу, чтобы эти комнаты оставались пустыми, чтобы все в них рассохлось, покрылось коростой и пылью, но осталось бы на своих местах; даже не для того, чтобы я мог прийти туда: пусть оно будет заперто навсегда ото всех; мне было бы достаточно знать, что никто не способен ничему здесь навредить.

В одном давнем сыром январе мы с К., возвращаясь из Питера, заехали на полдня в Новгород: по дороге погода потухла совсем, повалил мокрый снег, суши-бар вблизи от кремля, украсивший наш прошлый приезд, исчез (это было больно), и, гонимые снегом, мы осели в кафе «Веснянка», где подавали кизлярский коньяк и пирожные; чуть за полдень мы были уже совсем счастливы и выбрались наружу, чтобы обойти что успеется. Новгород и в ясный летний день способен внушить к себе тихую жалость, а в тех зарослях слякоти его голые церкви выглядели истощенными заложниками с далекой планеты, удерживаемыми здесь силой притяжения; но под коньяком я понял, что как раз эти церкви находятся на своем месте, а весь остальной город и люди здесь лишние: это они взялись неизвестно откуда и должны исчезнуть, как исчез суши-бар, а эти не всегда изящно отесанные глыбы белого вечного льда простоят до последнего, какое бы ничтожество ни окружало их прямо сейчас на наших глазах. Мы заглянули в Софию и на какие-то безлюдные выставки, а уже перед тем, как двинуть в сторону вокзала, прошлись в виду кремлевской стены мимо захлопнутых сувенирных палаток, и тогда, разглядывая вечереющие купола и башни сквозь решетку деревьев, я почувствовал, что прикасаюсь телом к чистой печали, огромной и ровной, какой еще не ощущал в жизни: все, что мы любили на этой земле, должно было остаться, а мы нет, и в этом не было ни тоски, ни обиды, ни расстройства до слез, ни досады: чистый воздух печали обнимал нас, чей поезд отходил через час с небольшим. Мы могли быть уверены, что ни круглый кремль, ни Спаса-на-Ильине, ни улица Людогоща без нас не пропадут, и пытаться назвать это ощущение каким-либо другим словом, кроме слова «печаль», было бы так же нелепо, как назвать воду плечом или небо ресницей. С ней не нужно было смиряться, она сама по себе была утешительна, хотя это последнее объяснялось, конечно, присутствием К., угадывавшей все, что мне хотелось сказать: думаю, мы с ней легко согласились бы стать этим воздухом, если бы нам предложили такое, но нам никто этого не предложил. Воображая сегодня твою квартиру зарастающей пылью, но без никого внутри, я, судя по всему, рассчитываю вернуть себе то новгородское чувство: я ни разу не испытывал его, вспоминая тебя: было сколько угодно злости, благодарности и отчаяния, но спокойной печали ты мне не внушал никогда. Меня злит, что с тобой мы не побывали нигде: даже на Введенском, куда, как говорится, сам Бог велел, не говоря уж о Новгороде или Петербурге; даже те относительно ближние лесные места, что я люблю называть своими, были открыты уже нами с К.: у меня не укладывается в голове, что это не ты показал мне лесную дорогу до очистных и что мы никогда не сидели над покинутыми отстойниками, свесив ноги в десятиметровую пропасть; каким-то образом я ни разу не стоял с тобой на поле за сгоревшим домом офицеров, где мы теперь бегаем с К., и на бывших стартовых позициях под Воскресенским; мы успели лишь немного захватить Электросталь, куда следовало ехать, если выходил новый нужный альбом: до наших ларьков все добиралось немного позднее. Электросталь была заграницей для бедных, бесприютным городом с перечнем радиационных происшествий, где, как выяснилось уже много после и, соответственно, без тебя, долго жил комендант наук Сатуновский (а тебе я читал Стратановского, но это другое); у ее ДК были колонны (а у наших нет); купить себе куртку на Северном рынке было все равно что одеться где-нибудь в Польше (но не в Италии: даже тогда мы это понимали), но с началом Москвы это чувство, понятно, рассеялось. Что означают все эти наши города: тот же Сатуновский в Электростали – такая случайность, этот город не давал ему ничего, кроме зарплаты; Ногинск оправдан разве что тем, что в Берлюках (и то плюс двадцать километров) снимали «Цареубийцу» с Макдауэллом; про Орехово-Зуево вспомнят (и то немногие) «футбол», а про Павловский кроме древних платков еще скажут «Чухонцев», но таких вообще несколько человек; про Электрогорск или Киржач говорить и вовсе нелепо: все это не более чем неопрятные шанкры, выросшие вокруг рек и болот, точки сбора насилия и бессилия, где не случается ничего, кроме кровавых аварий и других безобразных смертей: пенсионеры стреляют друг в друга на дачах, а подростки валятся с доступных для залаза крыш: можно сказать, что я добиваюсь для себя печали на местности, чье имя разочарование: если бы я мог вернуться в девятый класс, я написал бы это слово на контурной карте области. Мне всегда хотелось встретиться с кем-то, кто мог бы раскрыть мне «значенья»: не прямым, разумеется, текстом, но самим своим способом нахождения здесь, прохождения, но все, с кем я только не сходился на этой почве, оказались пустоватыми и в общем скучными людьми, они ничем не могли мне помочь; многие скажут, что земля везде одинакова, но мне прекрасно известно, что эта земля не такая, как в Пушкино или в Женеве, и я не выношу этих приглаживаний; я скорее готов допустить, что эти места суть угодья змеиного бога из шатурских болот и таким образом выломаны из общего порядка: не до конца, но до той степени, что допускает, например, случившееся с тобой. Так работает темная, рябая прелесть «Ведьмы из Блэр»: в грибной сезон мы с К. зачастую наугад кружим по лесу, зная, что рано или поздно куда-нибудь выйдем, но легко можем вообразить себя ведомыми, игрушкой в незримых руках, направляющих нас к гибели, но потом все-таки отстающих (или это не мы возвращаемся домой, а кто-то еще вместо нас?); такая готовность подставиться говорит, вероятно, о неспособности принять мир целиком, то есть согласиться с тотальным отсутствием или присутствием в нем Бога: но мне и не нужен мир целиком, мне довольно своего места, и я был бы счастлив (пусть и недолго), если бы смог разгадать его или хотя бы внятными словами пересказать его загадку. Я все так же воспринимаю тебя как союзника в этих нескончаемых хлопотах, безответного резидента ногинской разведки: но я сам не так уж и пытался добиться ответа, если вывести за скобки тот истерический случай на просеке; я ни разу не докопался до друзей, занимавшихся радио, не случалось ли им слышать что-то такое, от чего становилось вдруг жутко, что не шло потом из головы и так далее; на собраньях у А. были люди, заговаривавшие о том, как реагирует вода на нарисованную на бутылке свастику, так что такой вопрос не прозвучал бы совсем удивительно в этом кругу, но мне не слишком хотелось вовлекать в эту историю кого-то третьего и четвертого ради не самой очевидной выгоды. Ко всему, я привык, что и А., и другие причастные нам (все равно в этом городе все вращается вокруг одних и тех же адресов) держат меня за как-то устроенного и устойчивого персонажа, и я уверен, что А., говоря с кем-нибудь обо мне, никогда не скажет, что ее тревожат мои мысли или мое поведение; размывать этот образ застольным признанием в том, что я почти пятнадцать лет рассчитываю до тебя доскрестись, мне тоже не хочется (а писать такое в личку еще глупее); то есть мы остаемся все так же вдвоем, как бы восхищены, будто на осветительной вышке стадиона «Знамя», когда некому было согнать нас оттуда (теперь такое едва ли можно представить). Мы залезли туда уже осенью, ветер хлестал и студил нас, а первые неудобные этажи отняли много сил, но ярусе на пятом темные ели на том берегу пруда оказались уже ниже наших подошв, а синеватые хрущевки за ними словно бы привстали на мысках; еще дальше лежало неизвестное нежно-ржавое поле, запертое лесом с трех ровных сторон и пустым шоссе с неровной четвертой, и вид этот стоил ветряных пощечин и ноющей боли в ноге, ушибленной при неловком рывке в самом начале подъема. Ты не захотел карабкаться выше (как меня злила твоя осторожность в такие минуты, ты казался почти стариком), а я был так вдохновлен открывшимся, что в одиночку преодолел еще этаж, огрызаясь на тебя за неучастие, но меня ждало, да, разочарование: три лишних метра высоты изменили все с дьявольской тщательностью: лес выказал проплешины и мертвые стволы, на крышах домов распахнулись огромные белые пятна, а на подступах к полю возник заваленный ломтями металлолома двор; обескураженный, оглушаемый рвущимся ветром, я спустился обратно к тебе и ничего не рассказал (а ты не спросил).

Тогда у нас еще получалось видеть в этом городе разоренный Рим, доставшийся варварам, что решили нас не истреблять, а оставить еще походить: большинство его производств, которые я, сын нормальных советских родителей, по наследству считал абсолютно великими, пали еще в девяностых, и то, что титанические здания, занимаемые ими, оказались теперь разделены между мелкими безвидными предпринимателями, внушало мне сложное чувство: хотя отец порой и изображал презрение к прошлой системе и почти самоистязательское любование теми, кто сумел подмять под себя новый мир (мы же сами им все отнесли, у нас никто ничего не отбирал силой), я еще долго оставался коммунистом и верил в радостный неотчужденный труд, но только не в свой: мне было бы весело видеть колонны рабочих, идущих на воскрешенные заводы и фабрики, и думать, что все они счастливы, но я никогда не планировал сам идти в этих колоннах (как и редактировать заводскую многотиражку); так ребенок подкидывает муравьям в парке что-то, как ему кажется, нужное им, надеясь, что они тут же поволокут это к себе на стройку или в амбар. Получалось, что даже этот воображаемый восторженный труд был мне ни к чему, и заведомая его неосуществимость создавала свободу, недоступную на деле ни одному коммунисту (по меньшей мере из городского отделения партии): лучшая из представимых моделей будущего отменялась вдвойне: моим к ней безразличием и ее собственной фактической невероятностью; этого двойного уничтожения как будто хватало для того, чтобы стереть будущее вовсе, но меня все же вынесло туда, где я нахожусь: как называется это место? Это больше не Рим (и давно; и ладно): то, как они отскоблили наши старые мануфактурные корпуса, ничего не вернуло; я иду вдоль них, не понимая, откуда все это взялось. Меня не нервируют вывески, я скорее им рад, даже самым тупым: из-за них ночью площадь выглядит как оцепеневшая в мою одинокую честь дискотека; думаю, в центре, куда мы ездили за Хармсом, уже невозможна такая чистая ночь, как в нашем поселке: без зевающих такси и блудного хламья, с желтой летней луной над заправкой. Белый Ленин, стоящий здесь с двадцать четвертого года и не опустивший поднятой руки даже в самые трудные для себя и для нас времена, остается (после гибели дома с газетами и стоявшего бок о бок с ним, боже мой, «комбината зеленого строительства» с мемориальной доской, которую мы однажды испоганили маркером) единственной, в общем-то, еще мыслимой точкой входа в тот римский слой: я почти что не пользуюсь ею, я, как сказано, справляюсь и здесь, но то, что эту статую уже наверняка не снесут, все же вселяет в меня чувство некой лишней надежности. Здесь вообще все достаточно перевернулось: в детстве у меня был кошмар о белом человеке, что настигал меня то на кладбище, то в подъезде, то в квартире (в одном сне он вышел из кладовой, и потом я еще много лет открывал ее дверь с непроходящей опаской), и я лишь совсем недавно понял, что это был Ленин, памятник с угрожающим и чуть монгольским лицом, неподвижный и выжидающий белый силуэт в терпкой городской тьме. Эти сны в свое время измотали меня, я боялся ложиться спать; раз на школьной перемене кто-то рассказал у подоконника свой кошмар, и остальные стали рассказывать свои, но у меня не повернулся язык поведать им о моем белом человеке (я звал его призраком), а когда прозвенел звонок и все хлынули в класс, я еще какое-то время смотрел в окно на голый осенний сад, занимавший задний двор, ожидая, что тот появится между деревьями. Помню еще, что в отчаянии, признать которое было стыдно, я обратился к маме с просьбой убедить меня, что призраки не существуют: я старался, чтобы это выглядело как естественнонаучный заскок, но мама, видимо, сочла, что я испытываю ее чувство юмора, и не стала приводить никаких опровержений; тогда я (в еще большем отчаянии) решил, что сам попытаюсь договориться со своим преследователем, но страх при его появлении всякий раз оказывался сильней, и лишь пять или шесть кошмаров спустя (это был не еженощный ужас, нет) у меня получилось как-то условиться с ним, и он оставил меня в покое; не знаю, должно ли меня напрягать то, что я не могу вспомнить в точности, как звучала моя часть договора: думаю, что, скорее всего, я пообещал больше не сомневаться в существовании призраков: так же как обещал Иисусу поверить в него и больше его не дразнить. Но если Иисус мучил меня еще долго после той моей клятвы и больше наяву, чем во сне (инцидент с головой случился, когда мне уже почти исполнилось шестнадцать), то белый человек отступил сразу же: он приснился потом лишь еще один раз и был безобиден, стоя на дальнем углу двора возле бомбоубежищ; разумеется, сейчас уже сложно сказать, воспринимал ли я его исчезновение как результат простой дипломатической уловки (все же я мог обещать что угодно) или как нечто действительно выстраданное мной самим (через приятие того, во что я не хотел верить). Но если верно последнее, то настойчивость Иисуса, так долго не отпускавшего меня, можно объяснить тем, что в него я не смог поверить даже нашивочно (и сейчас не могу): стоит ли говорить, что в любую мещерскую ведьму или ползучее филиппинское проклятие уверовать проще, чем в огромное всеблагое облако причин и смыслов: всякое зло не только объяснимей, но и значительно ближе добра. Иисус потратил на меня много сил, но так и не дотянулся; любопытно, что фокус с головой все же поддается истолкованию как раз в связке с белым человеком, а именно статуей, из которой тот произошел: в детстве я слышал городскую легенду о том, как одним советским утром она оказалась с отбитой башкой, и тотчас представил себе это зрелище, показавшееся тогда обжигающе жутким; то есть в том предрассветном бреду Иисус (а что он еще мог) перекидывал мост прямо к белому призраку, предлагая мне, что ли, одуматься, но и этот план не удался.

Он был, в конце концов, просто крупной картинкой, и такой неудачной, как заведомо неудачен любой хоррор с христианской составляющей: настырным священником, зловещей церковью, не закопанными как надо покойниками (разве что Borderlands неплохи, но кто их смотрел); девочка, пристегнутая к креслу ради экзорцизма, может называть себя какими угодно именами из гримуаров, и мы легко ей поверим, но что с того: нам не станет страшнее; когда Ф. К. в одной из концовок дырявят, кропя его кости святой водой, нам смешно это видеть, но вдобавок мы еще и знаем, что это точно не поможет; призвание на помощь архангела Михаила в какой-то части «Исполнителя желаний» кажется такой несмываемо позорной выходкой в том числе из-за того, что ангелы, как и священники, фундаментально принадлежат комедии, и мы не в состоянии воспринимать их хоть немного всерьез с их мечами и библиями (можно вспомнить еще тщательное изгнание демона из пресса для белья в хуперовской по Кингу «Давилке»). То, что такие интервенции, как правило, заканчиваются провалом, вроде бы призвано загнать нас еще дальше в ужас, но мы остаемся ровно там, где были, потому что надежды на внимание Господа у нас нет изначально; эпизоды эти разве что оживляют наше магическое сознание: мы можем еще понадеяться на умение посредника грамотно провести ритуал, который разблокирует запароленную Божью помощь, но это худшая из доступных жанру эксплуатаций. Мы включаем хоррор, не рассчитывая на спасение, и даже надежды на спасение нам не нужно: мы следим за пойманными в сложную мышеловку заброшенной психбольницы не затем, чтобы узнать, как они спасутся: нам единственно интересны те силы, что злобно гнетут их; из видовой солидарности мы ассоциируем себя с теплыми жертвами, но чудовища все равно заботят нас больше: их уродливое бессмертие и непобедимость оказываются способны потягаться в ценностном плане с нашей прекрасной хрупкостью. Мы не желаем сами становиться чудовищами, но мы согласны, чтобы нас забрали в ад (то, чему так сопротивляются теплые жертвы): говоря откровенно, мы элементарно не представляем себе, что нам делать в раю (вспомним наш зимний кладбищенский разговор), и по многим причинам не слишком надеемся там оказаться, а вариант задержаться в виде угольной тени, приставшей к стене комнаты в Kairo Куросавы или, в западном изводе, вечного пациента, плетущегося по пустым коридорам со связанными за спиной рукавами, кажется относительно сносным рядом с совсем неясной райской перспективой. Тот же «Солярис» (мы должны были к нему вернуться) дает нам пример героя, выбравшего ад и сносно устроившегося в нем, но это был ад советского человека, где он сам был хозяин окрепшим и нейтринною плотью одетым теням из своей головы: Снаут невнятно проговаривается о гостях, чье происхождение темно, но К. К. от таких счастливо избавлен; нам не приходится и мечтать о подобных удобствах. Ад, в котором скрывается Крис, умножает его, а мы только и ждем, что нас сократят: снявший хитро устроенный Noroi Сираиси как раз предложил такую радикальную редукцию чуть позже в сделанном на коленке Okaruto, где завербованный тьмой и взорвавший себя вместе с сотней других человек проходимец в итоге передает отсидевшему за соучастие режиссеру обещанный привет с той стороны, и мы видим запись, сделанную в аду: грубо срезанные японские головы с воплями вращаются в грязно-желтой жидкости среди черных пиявок и сиреневых медуз; выполненный с почти оскорбительной неряшливостью (лучше не вспоминать, как Тарковский с Ромадиным изобретали кадры поверхности океана), этот финальный кусок, приравненный одним из комментаторов к juicy fart in your mouth после долгого стриптиза, обладает на деле почти такой же силой убедительности, как ледяная пустыня с той предпоследней картины Ротко; К. сказала тогда: а кто, собственно, гарантировал, что в аду все не именно так. Недовольство кислотной концовкой Okaruto переводится просто: я не хочу такого ада, мне нужен другой; но недостатка в предложениях, как известно, нет, и мы вольны продолжать наш поиск до победного конца, проверять корейские госпитали и испанские чердаки, пока не обнаружим устраивающий нас вариант: все это из-за капитализма, подсказывает мой внутренний левак, сомневающийся также в том, можно ли с определенностью называть адом место, куда все еще могут явиться живые с оборудованием, чтобы сделать последнюю в своей жизни трансляцию. Впрочем, это сомнение снимается, если вспомнить хотя бы о Данте; к тому же сегодняшние исследователи, как уже сказано, зачастую идут дальше него и дальше вашего с дедом Андреева, к которому у меня в любом случае нет претензий (полагаю при том, что владимирский пленник оценил бы практически двухмерное страдалище с азиатскими лицами, заключенными в фигурные скобки из пиявок). Нежный ад «Соляриса», слишком роскошный для нас (то, что я в своей медленности совпадаю с К. К., ничего не значит), и балаганная хуерга Okaruto, стирающая последний намек на какое бы то ни было достоинство, задают границы того диапазона, в котором мы предполагаем что-то себе подобрать: мы изучаем, что могут предложить нам заведующие той или иной западней, и жертвы выступают для нас в качестве подопытных для демонстрации аттракциона; безусловно, это растворяет приличную часть нашего человеческого начала, но ведь мы и находимся на пути к тому, чтобы больше не быть человеком.

Еще до того, как мы встретились с К., то есть страшно давно, «две жизни назад», я записал в походном дневничке короткую фразу «место, в котором вы перестаете быть людьми», надеясь, видимо, однажды использовать ее для литературы: думаю, поводом был какой-то подслушанный в транспорте разговор, но со временем эта фраза, которой я так и не нашел применения, но не выпустил из головы (а блокнот потерял), утратила свой подростковый запал и стала звучать скорей как намек на волшебную сказку, а ее неотвязность заставила меня видеть в ней нечто вроде обещания, что однажды я окажусь в этом самом месте: там, где возможен переход (а не то, что называют расчеловечиванием: в конце концов, сама моя формулировка предполагала скорее мгновенное сказочное действие, а расчеловечивание происходит никак не по щелчку). Так или иначе, я не прилагал очевидных усилий для того, чтобы приблизиться к этому месту: мало куда ездил и не совался в сколько-то рискованные места, кроме разве что старицких каменоломен: даже в покинутые пионерлагеря по дороге на Черноголовку и Павловский я не закатывал велосипед, опасаясь, что меня подстрелит помороженный чоповец, годами не встречавший живых людей. Лазать по заброшенным церквям соседних областей мне всегда казалось постыдным занятием, хотя С., которому мне скорее хочется верить, рассказывал всякие вещи об одном таком месте под Весьегонском, но мне тридцать три года, и все эти разговоры были уже так давно; равно как и влюбляющий подмосковный треп о ракетных шахтах, радиовышках, воронках и водонапорках: все тысячу раз посещено и выпотрошено другими, отснято и выложено, и ни один из тех, кто видел вблизи эти стены и лестницы, не был как-либо преображен или хотя бы серьезно напуган. Что ракетные шахты: они забирались на дикий Урал и в Хибины, переходили калмыцкие пески и трахались в проклятых урочищах Восточной Сибири, были в голодном Каракасе и Нагорном Карабахе, и с ними ничего не произошло: кто-то тяжело болел в походной палатке без нужных лекарств, кто-то посидел в глинобитной тюрьме, но все вернулись живыми и ровно такими же, какими уезжали, с обломками восхитительных минералов в рюкзаках, остяцкими ножами, пропагандистскими плакатами для спальни (что-то перепадало и нам); это был немалый и тщательный труд (я не выдержал бы и сборов в такую дорогу), выработка которого оказывалась так незначительна, что я, комнатный червь, никогда по-настоящему не завидовал им. Более того, фотографии, где они разгуливают в купальных костюмах по ледникам и в панамах по головам гор, представляются мне чем-то вроде записанного на видео унижения: я чувствую, что эти хребты и льды посрамлены их присутствием и способны только терпеть, пока им самим не надоест (набоковский длинный англичанин, «жизнерадостно вскарабкивающийся» на неодолимую, по мнению немытых местных, вершину, видится мне бóльшим варваром, чем эти самые местные); их снаряга, помогающая одолевать скалы и пропасти, должна быть запрещена. Разумеется, насилие можно видеть и в собирании грибов, не говоря об охоте, но в этих занятиях нет того глумления пигмеев, что читается во втыкании турклубовского флажка в чужую мертвую породу: это их «мы здесь были», кому оно адресовано и для чего, как читать его: мы здесь были, а вы не будете здесь, а если будете, то уже после нас; а если вы были здесь раньше нас, то знайте, что мы стерли ваши следы. Я не знаю, как это преподавалось у вас на станции, но скорее всего никак: там ведь до сих пор соревнуются, кто больше пройдет с рюкзаком; земля для них просто испытательный полигон, место, где они остаются людьми, то есть проверяют свои человеческие пределы выносливости, изворотливости и, хорошо, любопытства единственно ради того, чтобы потрогать их, эти пределы, и получить в том свидетелей и письменные грамоты, а не затем, чтобы их преодолеть; смешно, наверное, выслушивать это от персонажа, ни разу не употреблявшего даже самых доступных веществ, но что поделать: в них я не верю тоже (Влад из Девяткино по этому поводу попросил меня «рассказать о своем опыте», и я сильно рассмеялся, хотя, возможно, жизнь без веществ действительно тянет на опыт, как и жизнь в одиночестве). И действие наркотика, и чужие далекие горы для меня одинаково малореальны; расстояние, впрочем, не играет решающей роли: стоя как-то с К. возле Яузы в Лефортово, я понял, что не верю в группу стремных многоэтажек на другом берегу, то есть не могу допустить, что они настоящие; думаю, в эпоху казней на камеру такие сложности возникают не у меня одного: мы так часто оказываемся вынуждены инстинктивно отталкивать страшное, что и все остальное порой начинает сбоить и заваливаться, выпадая в то, чего не может быть. Но что вообще может здесь быть, раз уж я разболтался: одним вечером прошлого чумного лета мы с дочерью гуляли в парке и вздумали пробраться к воде: при тебе там не было ограждения, а при нас появилось; я давно уже не перелезал через забор (и ни разу с ребенком на руках), но мы справились блестяще и спустились к сумеречному пруду: там она просто сняла обувь и платье и зашла в серую сумеречную воду чуть повыше колен, а я остался стоять на траве, придерживая ее за руку, наклоняясь, как дерево, и вот: в эти несколько минут в мире ничего не было слышно, кроме робкого плеска воды и такого же робкого, как будто от удивления, смеха моей дочери, переступавшей по мягкому дну: с пляжа напротив не доносилось никакой дурной музыки, на стадионе за спиной не перекрикивались и не били по мячу, и даже комары вились подле нас совершенно беззвучно; вспоминая это уже перед сном, я подумал, что тот удивленный смех был знаком прикосновения к чистой реальности: стоя в прохладной воде, она чувствовала ногами мокрый песок и не могла поверить, что это происходит с ней на самом деле. Я мог бы простить своих походников, если бы кто-то из них мне сказал (а остальные бы подтянули), что их гонит с места надежда вернуть это чувство, почти недоступное выросшему человеку из-за десятков налипших на него пленок: дотронуться не до границ своего могущества, а до «воистину камня» и «воистину воды» (этого я тебе не читал, но не жаль); забавно, что А. писала что-то близкое к этому еще в школе: раз в «Волхонке» напечатали скопом их сочинения по мотивам очередного похода, и от нее там было о том, как можно открыть для себя Бога ранним утром на берегу озера (она даже не знает, что я это читал); в обратной перспективе подмена понятий очевидна, но, наверное, с А. еще можно все это обсудить.

Что же до припомненного выше места, в котором и т.д., то я хочу рассказать следующее: в сентябре семнадцатого я на обратной дороге из Павловского свернул из леса на Электросталь, рассчитывая доехать остаток пути поездом; но на рельсах оказался нигде не объявленный ремонт, и в нашу сторону ничего не шло. Возвращаться обратно на лесную дорогу было долго, катиться вдоль шоссе хотелось меньше всего, и я, потыкавшись в слеповатую карту, решил пробираться через сомнительные СНТ (не имею понятия, что означает буква посередине) на северо-западе, дальним своим окончанием упиравшиеся в некоторую промышленную ж/д, которая, в свою очередь, должна была вывести меня к людям в любезный поселок Красный Электрик, а там было уже просто. Первое товарищество оказалось совсем разворочено и, если бы не сухой солнечный день, могло бы смотреться зловеще; следующие были, по-видимому, в строю, но, как обычно, проезжающий мог только гадать, что находится на участках, скрытых за сплошной стеной из неровного железа; я катился, прислушиваясь, незнакомая тишина этих мест отнимала у меня и без того небольшую уверенность в том, что я сделал правильный выбор, не вернувшись на оставленный маршрут, но узнать свои шансы было не у кого; за одним поворотом я неожиданно очутился перед угрожающе огромной толпой гусей, двигавшихся мне навстречу с полусонным стариком позади их всех: я слез с велосипеда, и они тоже замедлились, но все обошлось: я прошел сквозь них, не задетый и крылом, но все же был слишком взволнован, чтобы спросить у замыкающего старика, куда я здесь выеду. В конце дороги была дохлая калитка, распахивающаяся прямо в лес, за ней кое-как петляла малозаметная тропа; ступая по ней, я уже скоро и совсем для себя неожиданно уткнулся в бетонную стену, щедро украшенную колючей проводкой и уходившую в обе стороны насколько хватало глаз: но тропа продолжалась вдоль недружелюбной стены, и я двинулся дальше; почва становилась все более сырой, а лес прижимался так плотно, что велосипед приходилось нести почти что над головой; я уже пожалел, что предпринял эту дикую попытку, но наконец разглядел под ногами перепачканные землей шпалы и остановился перевести дыхание. Еще через три десятка шагов в чудовищной тесноте тропа уперлась в насыпь вышиной с меня; справляясь со злостью, я забросил наверх велосипед и взобрался сам, хватаясь чуть не за траву: по ту сторону земляного препятствия бетонная стена поворачивала вправо, пространство раздавалось, обнаруживая в самом деле железную дорогу, которая, как можно было понять, уже давно ни к чему не служила. Лес, поднимаясь на протяженный пригорок по левому краю, сообщал ей вид горного ущелья; здесь было уже значительно темнее, чем на дачах, и я по-прежнему не слышал ни города, ни шоссе; нужно было просто идти вперед, в долгий серый коридор, и я так и шел, пока мне не заступил дорогу похожий на гриб человек ростом в полтора метра, взявшийся из ниоткуда в момент, когда я на ходу отряхивался от налипшей земли и, видимо, не особо смотрел по сторонам. Это был такой белесый мужик лет сорока с достаточно патологическим, но и задорным лицом, одетый в серую олимпийку и серые штаны, на ногах у него были домашние тапки: подняв на меня глаза, он совершенно женским, проворным голосом спросил, нет ли у меня сигарет. Стараясь выглядеть и звучать так, будто я ровно ничем не озадачен, я сказал, что не курю, и не постеснялся спросить, как мне выйти на Красный Электрик. Выяснилось, что я на верном пути (что было, раз уж на то пошло, тоже удивительно, учитывая то, что я способен всерьез заплутать даже в незнакомом московском районе) и мне нужно пройти еще прямо по рельсам, а не доходя первых вагонов (вдали действительно виднелся вросший в землю состав), повернуть направо; я поблагодарил и проследовал дальше, уже совсем успокоенный, и в этом наставшем спокойствии не сразу насторожился, когда разглядел лепившиеся вдоль пригорка хижинки из плоского серого дерева: их было с десяток, и людей рядом не было видно, но над двумя из них из отверстий в нищенских крышах поднимался дым, дававший понять, что внутри точно кто-то есть, и это немое присутствие заставило меня, скажем, несколько похолодеть: все это выглядело как селение, например, беглых каторжан, куда не следовало попадать с велосипедом и телефоном, или мутантов-отказников (тот, с женским голосом, был их разведчиком, а за этими деревянными стенами скрывались образцы посерьезней), где не стоило оказываться в принципе. Особенного страха я не испытывал (кажется, в такие минуты я способен убедить себя, что вижу сон), но задерживаться здесь мне никак не хотелось; дым валил и валил, из хижинок так и не вырывалось ни скрипа; я все шел к неподвижному поезду, но поворота все не возникало, и я уже успел подумать, что разведчик направил меня как раз туда, откуда мне будет уже не спастись, когда справа наконец блеснул просвет, а в нем, чуть поодаль, белые дома поселка: здесь уже можно было вернуться в седло, и я уехал, не обернувшись напоследок.

Впоследствии оказалось, что никто из городских друзей, даже и самых знающих, не слышал о жилищах отверженных за Красным Электриком; на викимапии (я проверял и тогда, и теперь) в этом месте нет никакой вешки, и у меня, в общем, чешутся руки растянуть там длинный прямоугольник и подписать его той самой фразой из утраченного блокнота: женский голос низкорослого разведчика, подсказавшего мне дорогу, как будто намекал на некий неудачный опыт перехода, в то время как в серых хижинах и вагонах могли находиться те, кому все-таки повезло больше. Почему они остались там, в страшных коробах, можно гадать: есть вероятность, что вне этого места они нестабильны, как создания того же Соляриса, или как-то зависимы от огромной подстанции, вдоль чьего забора, как потом оказалось, я двигался перед тем, как выйти к ним; также есть вариант, что им просто ни к чему куда-либо перебираться, потому что им больше не свойственны человеческие стремления; также может быть, что они благодарны этому месту и не хотят его покидать. Здесь, однако, было бы малодушно отмахнуться от пресловутых холмов, у которых есть глаза, а именно от ремейка ноль шестого года, где нечеловеческое обусловлено радиацией от заброшенных шахт: разумеется, такие monster villages могут быть подписаны на карте той же самой фразой, но никто изначально и не обещал, что в таком месте все будет или даже может быть благополучно; видимо, поэтому я не люблю слэшеры (не отличая их от сплэттеров): кроме жертв, в них не за кого зацепиться; разве что невозможно отбитый «Без кожи» (скачанный нами файл был поименован загрузчиком как Bez_Kozy, до сих пор это все еще смешно) предлагает нам галерею по-своему обаятельных выродков, рассуждающих о благословенной эмали и после всех своих зверств погибающих так, что сложно удержаться от жалости к ним: но и жалость эта лишь запирает нас в прежней плоскости, а не ведет в другие пространства. Его мучительно подробные декорации, как-то: бесконечные черные инструменты отвратительного вида, одновременно хаотично и аккуратно закрепленные на стене; заклеенная тысячами газет комната Тины, где та в итоге одолевает Мозга и собравшаяся из кубиков LOVE обращается в HATE (в самом деле, что еще может быть внутри мозга, если не кубики с буквами?); жаркий лес кактусов, где осатаневший старик с поврежденной ногой настигает забывшегося в танце звездного карлика и отрывает тому голову; и даже великолепно мерзко устроенная комната Создателя, больше похожая на лабораторию (когда Тина разносит ее, это тоже болезненно видеть), утверждают вещный мир как единственную положенную реальность: мы некрасиво умрем и совсем некрасиво распадемся здесь; все, что мы можем, – это стараться откладывать этот момент (собственно, этим и занимаются теплые жертвы; а в слэшерах они именно что предельно теплы). Но хроники техасской или еще какой резни остаются по крайней мере нелживы, пока играют на своем поле: неумолимо восстающий из каждой могилы Джейсон Вурхиз в этом смысле не портит картины в силу своей карикатурности; неповоротливые же сенобиты из ларца с их больной сосредоточенностью на терзании плоти (тебе они были, однако, когда-то милы, но это точно не главное из того, о чем мы не успели поспорить) и подобные им мелкие черти, корчащие из себя властителей ада, собственно, и отвратительны тем, что заступают на поле метафизики только ради того, чтобы вдоволь заняться физикой (к пятой или шестой части «Восставшего» его ад становится чуть тоньше, но фигура с кое-как вбитыми в голову гвоздями неотменимо стоит неподалеку: короче говоря, это можно смотреть только в возрасте, когда тебе все равно, что случится с тобой по ту сторону: пускай они умирают сейчас, а я потом и не так; Jesus wept). Сенобитами любуются, выучивают их имена и носят их личины на футболках, потому что они никого никогда по-настоящему не страшили: как и у всех чертей, их работа – испуг, легко включаемый и так же легко отпадающий, способный как-то пошатнуть разве что совсем ребенка; мы знаем, что за нами они точно не придут (и не потому, что мы точно не прикоснемся к шкатулке Лемаршана, если та окажется поблизости). Но, отстраняясь от этих (и многих других) силиконовых рож, я все же не могу не задумываться о том, как выглядели (или звучали) те, с кем говорил ты: я сильно подозреваю, что они были достаточно уродливы, потому что уродство есть самый простой инструмент убеждения (хотя мне и не нравится думать, что это могло как-то на тебя повлиять). Где ты видел их: вряд ли в квартире твоих стариков (там ты практически никогда не оставался один, и дед бы точно почуял неладное); квартира, где вы жили с матерью, подходит значительно больше (темный из-за деревьев перед окном почти пустой зал), но и это все-таки неправдоподобно: мать прожила там еще целый год после тебя, и ее ничем не придавило; бассейн-недострой – тоже слишком очевидное и не очень удобное место; ближний лес кажется непрактичным, а дальний тем более; но я допускаю сцену, в которой ты приходишь в сданную под офисы дирекцию бывшего «Глуховского текстиля» и, назвав охраннику кабинет, поднимаешься на этаж и идешь в конец коридора мимо страховых контор и зевающих турбюро, чтобы потом, прокашлявшись, постучаться в бесцветную дверь, на которой нет ничего, кроме трехзначного номерка. Тебе не отвечают, и ты, еще помявшись, входишь без приглашения; внутри так темно, что ты хочешь достать свой телефон и посветить фонариком, но понимаешь, что это будет слишком дерзко; ты стоишь беззвучно и неподвижно, постепенно чернота откатывается в серое, и в глубине комнаты формируется совершенно пустой стол, за которым полустоят-полусидят две фигуры, повыше и пониже: та, что повыше, кажется по шею обернутой в тяжелую ткань, а на второй висит, чуть болтаясь, обычный деловой костюм, и рукава его кажутся пустыми. Ты делаешь несколько бесшумных шагов к ним навстречу, не чувствуя пола под ногами, и останавливаешься там, где велит тебе благоразумие; серый сумрак продолжает слабеть, и ты различаешь глухое лицо фигуры в костюме и ребячески оживленное – той, что замотана в ткань, но черты их, да и сами эти выражения непостоянны: кажется, что они переселяются с одного лица на другое и обратно, то отчетливея, то размываясь; смотреть на это довольно тошно, но ты не отводишь глаз, при этом смиряя лезущую наружу нервическую усмешку (sir, I can’t help it, sir!). Под потолком слышен слабый циклический шум: ты задираешь голову и видишь, как три медленные лопасти месят серую тьму; тогда же тебе становится ясно, что кроме тебя и этих двоих в комнате есть кто-то еще, может быть, не один: это не очень приятно, но ты знаешь, что пока что они никак не могут тебе навредить, это не в их интересах; наконец ты решаешь представиться и назвать дату своего рождения, а в конце прибавляешь: если это важно (у тебя нет особенного представления, чтó нужно говорить, но молчать кажется хуже всего). Лица стоящих за столом не меняются, то есть наоборот: они меняются все так же, как будто сообщенное тобой действительно не имеет никакого значения; тогда ты говоришь: я прочел «Розу Мира» в четырнадцать лет и смотрел весь «Евангелион»; мой отец умер, оставив мне пистолет, из которого неизвестно как стрелять; моя мать жива, но ей уже ничего не нужно; мой друг хотел бы уничтожить этот город, оставив только нас двоих и несколько наиболее красивых зданий: он тоже что-то читал и смотрел, но этого пока мало, к тому же теперь он далеко; моя подруга хотела бы, чтобы я ее не отпускал, но я не хочу никого держать подле себя; мои старики дорожат мной, мы умеем гордиться друг другом, но я не уверен, что заслужил это; мой район – это просто колония оголтелых ткачей, у которых отняли станки: один раз мы схлестнулись с ними в уличном лото и победили; мой университет не пройдет аккредитацию; мои владимирские кореша ебали всех ногами в рот; мои ногинские знакомые бьются в кровавую слякоть на Горьковке; мое будущее несомненно, но я не чувствую его; по будням я поднимаюсь в половину седьмого и не сразу понимаю, куда проснулся. Пока ты объясняешь, глаза еще привыкают к сумраку и различают на столе нечто вроде маленькой клипсы; две фигуры не прерывают тебя до конца, а когда ты замолкаешь, то слышишь в ответ: для читавшего «Розу Мира» ты часто был слишком опаслив в своих подозрениях, и это не говорит в твою пользу, но во всем твоем городе, да и в соседних, ни один не приблизился даже к этой двери, не говоря уж об этом столе (кто из них говорит, непонятно: возможно, никто); ты получишь пока что бесконечный «Бонд», третий внутренний голос и способность перенаправлять опущенцев на дорогах и просеках, а с остальным не будем спешить; возьми себе эту застежку и постарайся ее не терять; тебе же придется оставить в заложниках немного своей крови, но не сейчас, потому что охрана внизу станет коситься; мы соберем ее при случае. Ты ждешь, что тебе скажут что-то еще, но комната начинает сползать обратно в черноту, и клипса на столе угрожает исчезнуть во тьме: ты скорее протягиваешь к ней руку, и, когда она скрывается в твоей ладони, вокруг тебя уже совсем черно, а лопасти над головой принимаются, ты слышишь, вращаться угрожающе быстро; здесь тебе впервые становится не по себе, и ты резко оборачиваешься к двери, надеясь на полоску коридорного света внизу, но полоски нет; ты опять оборачиваешься и видишь полоску прямо перед собой, там, где до этого стояли те двое: здесь тебя уже начинает потряхивать, и ты хочешь выкрикнуть какую-нибудь глупость вроде «да воскреснет Бог», но тебя все-таки хватает на то, чтобы еще раз обернуться, на этот раз через правое плечо, и полоска оказывается там, где должна была быть; ты приближаешься к ней, отворяешь дверь и выходишь в коридор, пока что не испытывая особенного облегчения (резко взглядываешь на рекламные плакатики, чтобы подвох в тексте или картинке не успел от тебя укрыться, но здесь все спокойно), и, лишь спустившись на улицу, начинаешь дышать как обычно, а не в четверть груди. Отойдя в скверик за Лениным, ты разжимаешь ладонь с артефактом и, не слишком его рассматривая, цепляешь на край рубашечного рукава.

Несколько следующих дней ты, памятуя о сказанном, употребляешь на то, чтобы как-то развить свои подозрения: ты подолгу прислушиваешься к себе и не очень хорошо спишь по ночам, но не от волнения и мыслей: напротив, ночи небывало выхолощены, и, хотя в городе лето, у них нет ни цвета, ни запаха: вопреки своей воле ты представляешь, какая пустота протягивается сейчас, провисая, от дверей вашего с матерью подъезда до ворот стадиона, и эта пустота не дает тебе уснуть; приходится много курить на балконе, пока мать жалобно бормочет во сне: на парковке внизу мигает одинокая сигнализация, чуть поодаль, через захваченный безумным кустарником пустырь, белеет под фонарем выжженный наркологический двор: там совсем как на Луне. С каждой ночью тишина все крепнет, и бормотание спящей матери за спиной начинает звучать как ворочаемые камни: ты закрываешь за собой балконную дверь и оказываешься в совершенно бесшумном, недышащем черном мире: тебе хочется провести эксперимент, ты откручиваешь крышку с пластиковой поливочной бутылки и бросаешь ее в автомобиль: та ударяется об его крышу и отскакивает на асфальт, но звук будто полностью стерт; заводясь, ты хватаешь служащее тебе пепельницей блюдце и с силой швыряешь в землю: оно разлетается так же беззвучно, и осколки сперва остро видны в темноте, а потом угасают. Тебе хочется вернуться в комнату, открепить от рубашки известно что и швырнуть вслед за крышкой и блюдцем, но ты сдерживаешься: может статься, что это вовсе не пытка, а непроговоренный дар, еще нужно освоиться, все только еще началось. В начале июля тебя зовут с палаткой на Коверши, ты, само собой, приезжаешь на место со всем необходимым; все невздорные девочки заняты, и хотя тебе не составило бы труда отжать любую из них, ты прибираешь в подруги ничейную, не по делу шумную мышь из торгового, рассчитывая чему-то ее обучить, но постепенно становится ясно, что ничего не выйдет: она тебя слишком боится; как воспитанный юноша, ты продолжаешь ее опекать, заливая досаду джин-тоником и тускло перешучиваясь с остальными, и, когда уже в сумерках она, отзываясь на полуслучайное касание, примыкает к тебе недвусмысленно тесно, у тебя уже нет ни сил, ни желания что-то с ней делать. Она расстроена и не пытается это скрыть, так что ты перебираешься подальше от берега, чтобы не мозолить ей глаза; голоса оставшихся у воды глохнут, поглощаемые гулом насекомых, небо зарастает огромными звездами, и ты проваливаешься в сон, не успев как следует застегнуть палатку; спишь без снов и просыпаешься уже при ярком солнечном свете, вспоминаешь вчерашнюю мышь и думаешь, что лучше будет собраться и уйти до того, как она очнется вместе со всеми, но еще даже нет четырех, можно еще поспать, но нужно отлить; ты отступаешь в рощицу, а возвращаясь оттуда, решаешь подойти к играющему озеру, чтобы умыться, но, не дойдя до воды, спотыкаешься и обрушиваешься вперед, в упор лежа, раздирая левую кисть о торчащий из земли камень. Кровь принимается течь так лихо, заляпывая яркую траву, что у тебя темнеет в глазах; впору звонить в «скорую» и бежать к шоссе встречать бригаду, потому что к озерам они никак не проедут, но ты боишься, что тебя сразу же повезут домой к спящим твоим; рыча от боли, ты врываешься в палатку и целой рукой роешься в рюкзаке: находятся какие-то пересохшие с прежних походов пластыри и больше ничего; кровь бесконтрольно пачкает все кругом; ты догадываешься наконец снять с головы бандану и, помогая зубами, накладываешь себе вполне сносную, учитывая обстоятельства, повязку: кровотечение удается несколько утишить, но тебе все равно нужно в травмпункт, и ты, забрав рюкзак и оставив палатку на попечение не разбуженных твоими бросками товарищей, выступаешь в путь. Дачами ты выходишь на полигон и дальше движешься строго вдоль дороги, опасаясь, что вдруг рухнешь в незаметном месте; это ноль третий год, и машин в это время на дороге практически нет, но все же нужно действовать как можно благоразумней. Повязка разбухла, ты отжимаешь ее, щипая двумя пальцами; подойдя к захаровскому тупику, решаешь проверить, не отправляется ли вот-вот ранний поезд на Москву, с прицелом проехать один перегон до вокзала, но выясняется, что самый первый ушел несколько минут назад, а до следующего еще долго: возникает соблазн топать в город по рельсам (раз ты уже потратил силы и время на то, чтобы дойти до перрона), но ты воображаешь железнодорожных собак, что сбегутся на запах крови и прикончат тебя, и оставляешь эту затею. Ты благополучно минуешь район с круглосуткой, боль стала уже совсем привычной, редкие капли срываются в утреннюю пыль; за домом художника, однако, впереди возникают три малоприятных тела, будто бы тоже возвращающихся после увлекательной ночи: на ногах они держатся, впрочем, не сильно хуже твоего, и хотя до тебя вряд ли должны доебаться с твоей-то рукой, ты огорчаешься, что переходить на другую сторону улицы или нырять во дворы уже поздновато: они тебя хорошо видят и уже остановились, ожидая, когда ты приблизишься. Между вами остается, наверное, три десятка шагов, и ты смотришь прямо перед собой, как смотрят на море или лес на другом берегу реки; сердце стучит, как кулак, притихшая было рана оживает и вся содрогается, но тогда же ты чувствуешь, что между тобой и ними формируется некий горизонтально положенный столп, одним концом упирающийся в твою грудь, а другим в каждого из них сразу: тебе нужно просто глубоко вдохнуть, чтобы убрать их прочь, и ты делаешь это: продолжая смотреть на тебя, они неуверенно пятятся за грязноватую фрукто-овощную палатку, освобождая путь. Восхищенный, ты переходишь на легкий бег, а потом, уже у почты, долго пьешь из тугой колонки, обливая штаны; еще через двадцать минут, пройдя вокзальную площадь и туннель из акаций на Комсомольской, ты именинником входишь в травмпункт: дежурный зашиватель и причастные с орудиями страстей оказываются не вполне трезвы, от обезболивающего укола у тебя открывается что-то очень похожее на астму, ты рвешь и мечешь, задыхаясь на кушетке, и им приходится держать тебя в четыре руки, чтобы наложить швы на одну твою.

Рассказывая об этом через год с лишним другу, что хотел уничтожить город, а потом вас разнесло, ты, конечно, умалчиваешь о сцене близ дома художника; но друг и без этого впечатлен: он любуется твоим шрамом, обещает пройти с тобой заново всю эту via dolorosa, истязая себя, как шииты в шахсей-вахсей (вообще любит религиозные параллели); есть ощущение, что он влюблен в тебя не меньше и, кажется, (страшно сказать) не иначе, чем в свою подругу с русской филологии, и это по-своему мило (он тебе и в двенадцать расчесывал преданно волосы); в разлуке он так много читал и писал: можно полагать, он тоже имел дело с какой-то своей пустотой и старался ее закидать: книги, положим, ему помогли не особенно (а потом он провалил экзамены на журфак), но теперь он влюблен и любим, и его пустота прекратилась: он цепляется за все вокруг и из всего пытается извлечь какое-то золотое зерно, будь то ободранное объявление на столбе или эвакуация Курского вокзала из-за звонка о бомбе. Ты рад, что вы снова вместе, хотя и убавил бы его восторженную прыть: у него тоже есть подозрения, пускай мелочные, но все же; впрочем, ты не собираешься помогать ему как-то наращивать их. Сложность скорее в том, что твоя пустота, это лунное чувство из тех первых ночей после обретения клипсы, никуда не делась: ей не помешала ни девочка с Рабочей улицы, с которой вы вместе писали музыку, ни девочка из деревни Ямкино, с которой ты плотно запирался и еще плотней занавешивался в бытовке, ни девочка со взорванного фестиваля «Крылья», где ты успел вовремя пройти контроль; и это ваше сентябрьское воссоединение тоже вряд ли может ей навредить, но стояния у стынущей воды в парке как будто разворачивают тебя ненадолго к тому времени, когда ты нормально спал по ночам: слабо вздыхающая зелень на том берегу начинает сереть, редкие люди на пляже не знают, зачем сюда пришли; ты стоишь, почти задремывая, пока друг рассыпается тысячами слов, пересказывая, что он смотрел и читал, и у тебя возникает чувство, что твоя история с клипсой тоже сочинена, ее нужно забыть, перестать в нее верить, даже не выбрасывая собственно застежки, и все восстановится, но к девяти вы расходитесь по своим, ты укладываешь мать и еще до того, как выйти на балкон с последней на сегодня сигаретой, знаешь, что там все то же, что и весь этот год: ночь, лишенная глубины, выглядит как ровный черный листок: пошевеливание ее деревьев, недоверчивая выгрузка звезд, приезды-уезды ментов к наркологии происходят в одной никак не разделенной плоскости: это напоминает мельтешение на лицах твоих контрагентов в черном офисе, и в тебе поднимается и тотчас спадает гнев: нужно все-таки не поддаваться такому, хотя они и не слишком торопятся предоставить тебе что-то большее, а этот третий голос, пожалуй, было бы лучше и вовсе отдать обратно, но с того самого дня у вас не было ни намека на новый контакт. Владимирские кореша вызывают тебя то в Киржач, то в Юрьев-Польский, то в Собинку; влюбленному другу не нравятся эти разъезды, как не нравились твои первые подруги, но теперь у него есть своя, и это значительно облегчает дело. В Юрьеве ты ночуешь в деревянном доме совсем близко от центра, уснуть, несмотря на все выпитое, не получается, и ты выходишь со двора, чтобы погулять по валу вокруг облезлого монастыря. Уже середина октября, снег еще не лег, но земля слышно окаменела под ногами, и мелкая трава обратилась в железную серую стружку; на валу все оказывается совсем не так глухо, как на вашем с матерью балконе, и ты начинаешь было думать, что тебе, почему нет, всего-то нужно перебраться в какую-нибудь сторону от Ногинска (и чем дальше, догадываешься ты, тем лучше), а потом, уже спускаясь к булыжной площади, ты замечаешь стоящих между белых торговых рядов тех двоих. От испуга ты первым делом проверяешь, на месте ли клипса: на месте; они, как и в вашу первую встречу, неподвижны, при этом через дорогу кажется, что на лицах их идет какое-то кино; и тогда же немногие ночные звуки повисают и осыпаются в воздухе, а немногий город, окружающий вас, теряет всякий объем, становясь чем-то вроде чертежа. Злость захлестывает тебя, и, решительно шагая к ним по вытертой «зебре», ты срываешь клипсу с рукава, намереваясь бросить ее под ноги этих статуй, но на середине дороги видишь, что это двое постовых, их погашенная машина стоит позади, хотя выглядит это так, будто она просто втоптана в задранное булыжное полотно; тебе все равно, ты продолжаешь идти на них; постовые смотрят одновременно тупо и скверно, один из них что-то кричит, разевая почти квадратный рот, и тоже впустую. Лица их синхронно бледнеют, что выглядит абсолютно естественно; ты прешь, все раздуваясь, ты показываешь, что готов протаранить их и повалить, и им вроде пора бы расстегивать свои кобуры, чтобы остановить тебя, но они выбирают нырнуть в машину, сдать назад и, обогнув тебя вместо того, чтобы снести, выкатывают на пустое шоссе, а ты, развернувшись, бросаешься вслед за ними, в тебе слишком много непонимающей ярости, чтобы дать им так уйти: они едут стремительно, но, пойманные в плоский чертеж, не могут от тебя скрыться: ты гонишь их будто бы вверх по отвесной стене, перекрестки поднимаются перед тобой как большие могильные кресты, и дома в синяках и пятнах громоздятся друг на друга как ящики, что вы жгли за котельной с другом-уничтожителем; наконец постовые, у которых так и не получилось от тебя оторваться, переваливают некий горизонт и тьма глотает их огни. Ты останавливаешься, прижимаясь лицом и грудью к сырой, как тряпка, стене: стук твоего сердца отдается в ней тяжелыми широкими толчками. Убито дыша, ты пытаешься и не можешь вспомнить, зачем и к кому ты приехал сюда, а когда отрываешься от стены, чтобы осмотреться в темноте, то видишь, что площадь, с которой началась эта гонка, монастырь и валы лежат далеко внизу, сжавшись до сувенирных размеров, чуть подсвеченные крохотными ягодами фонарей, а ты стоишь на чудовищной высоте, не имея, за что схватиться. От ужаса тебя рвет, твоя рвота медлительно течет вниз по всему городу, гася монастырские фонари: ты швыряешь вниз клипсу и падаешь следом за ней, но не летишь как в колодец, а сразу же оказываешься на асфальте, почти не больно: город по-прежнему глубоко под тобой, и ты понимаешь, что надо идти ногами, это такая пытка: ты взбежал на отвесную стену, теперь тебе нужно спуститься. С колотящимся, как у собаки, сердцем ты начинаешь свое ночное сошествие в Юрьев-Польский: ты все еще не можешь вспомнить, что ты здесь забыл, но где-то внизу остался твой рюкзак с Борхесом для обратной дороги, и его точно нужно забрать; уже скоро ты осваиваешься со спуском (поблевать в самом начале пути было стратегически верно, хотя теперь приходится стараться, чтобы не поскользнуться на собственной рвоте) и смеешься над погоней за ментовской машиной, над тем, как они испугались тебя; клипса находится только в самом конце пути, когда монастырь и валы уже обретают свой подлинный рост, и ты возвращаешь ее на место, потому что не знаешь, что с ней делать еще. Пора спать, нужно найти дом, где лежит твой рюкзак, но ты вдруг вспоминаешь, что на станции юных туристов вам показывали вырезанных на каменных плитах львов и сказочных птиц, которых хотелось потрогать руками, и это был именно этот город: тогда ты оживаешь и начинаешь розыск: в монастыре такого вроде бы нет, за торговыми рядами не заметно совсем ничего, а потом, взойдя повыше, ты видишь висящий над землей Георгиевский собор: все его стены обращены к тебе одновременно, словно это развертка игрального кубика из детского журнала: ты различаешь и тех самых львов, и тех птиц, и множество других существ, для которых сложно подобрать имена, и, подступив ближе, протягиваешь к ним руки, но это провал: они такие же плоские, как и все остальное, они стерты и истреблены, и именно это оказывается последней каплей, от которой ты опускаешься на корты перед белой разверткой и тихо, холодно плачешь.

После этой истории ты больше не высовываешься по ночам из домов, где тебя приютили, да и днем стараешься не особо шататься по чужим улицам, что в Коломне, что в Серпухове; друг-уничтожитель недоумевает: как это так, ты не видел Коломенский кремль, зачем ты вообще туда ездил; ты так и в Лондоне распивал бы и дрых потом в Риджентс-парке под лавкой; в какую-то из прогулок ты пытаешься (больше пальцами, чем словами) объяснить ему, что хочешь рассредоточения, хочешь, чтобы твое присутствие не было собрано полностью все в этом единственном месте с кретинским названием; ты рисуешь в воздухе карту Московской и соседних областей, чтобы быть более убедительным, но уничтожитель, по всей видимости, склонен считать, что ты лукавишь: вы все-таки прилично отдалились за время, проведенное порознь в соседних почти что домах, и тебе уже не так просто в чем-либо уверить его, да и стоит ли рваться. Наступает зима, и ты начинаешь спать лучше, потому что зимой здесь и так всегда глухо как в бункере; твои отъезды становятся реже, Новый год ты встречаешь со своей нарядной семьей, да и потом на каникулах тебе никуда неохота ехать из города: ты отказываешь всем, кто теребит тебя на этот счет, не волнуясь о том, что они не поймут и забросят тебя навсегда. На Рождество, сероватое из-за оттепели, вы с другом переходите по рыхлому снегу пруд, чтобы постоять на пустом пляже: вам обоим как-то необъяснимо невесело, хотя все как будто в обычном порядке: он увлечен своей девочкой, ездит с ней по кладбищам и монастырям, а ты спишь почти как первоклассник и читаешь красиво напечатанный «Молот ведьм», который он подарил тебе без расчета на то, чтобы взять потом в долг: ему это неинтересно; в какой-то момент он увлекается очередным пересказом из освоенных за первый семестр филфака греков, и ты, позволив ему говорить, всматриваешься в тот берег, где остались ваши дома, семьи и книги: тебе вдруг кажется, что туда уже никогда не получится вернуться, но это никак не волнует тебя: нет и нет; и вдруг ты видишь вас обоих как бы с того самого берега, сквозь сырой потеплевший воздух: вы стоите на пляже без заметных движений, разве что твой друг привстает на мыски и запрокидывает при этом голову, пока ты ровно чернеешь с ним рядом подобно высокому камню: ваших лиц на таком расстоянии разглядеть нельзя, и это лишь добавляет вам сходства с теми двумя, о которых ты, странно сказать, почти перестал думать в последние недели. Когда все открывается после новогодних каникул, ты решаешь еще раз зайти в офис, заранее догадываясь, что это напрасная трата времени: такие свидания не случаются в одном месте дважды; и все-таки ты проникаешь в здание, соврав охраннику, что пришел за страховкой. На пустом этаже (будний день, половина двенадцатого) ты, всю дорогу сюда прошедший без лишней тревоги в ногах, ясно чувствуешь, что тебя не хотят и не ждут здесь: из того конца коридора, где тебе выдали клипсу, в тебя упирается будто бы тот самый столп, которым ты прежде орудовал сам; но тебя не выталкивают вниз с лестницы, а будто бы приглашают попробовать силы, как в Юрьеве-Польском приглашали к погоне, и ты включаешься и в эту игру, потому что бросить и уйти было бы скучно. Вначале тебе удается сделать несколько хороших, больших шагов, однако возле двери, за которой, судя по приклеенной рекламке, торгуют воздушными шарами, сопротивление вырастает на голову: ты протискиваешься дальше боком, борясь с желанием приникнуть спиною к стене и скользить вдоль нее; выныривающий тебе навстречу сорокалетний bourgeois с хрустким пластиковым портфелем мрачно косится на твои потуги, но пошел бы он к черту; нужная тебе дверь будет еще через три ненужных, и ты начинаешь задыхаться, как тогда в травмпункте: сейчас страховщики или туроператоры вызовут тебе скорую и ты уедешь четко к доктору Ченнарду, но никого не заботит твой бешеный хрип в коридоре. Сжимая до скрипа кулаки, ты оставляешь позади еще одну дверь, и тут сопротивление как по хлопку исчезает, так что ты летишь со всей дури вперед и с грохотом падаешь на пол (кто-то выходит проверить, но тут же скрывается, ты даже не успеваешь обернуться). Встав и отряхнувшись, ты проходишь остаток пути без каких-либо затруднений и не очень зная, что будешь говорить (как не знал и в первый раз), стучишься и входишь куда собирался: внутри светло и пусто, окоченевший вентилятор висит под потолком как засохший паук, на столе рассыпаны голые бумажные листы со следами чайных протечек, а из незабранного окна виден Ленин, кажущийся отсюда совсем ребенком. Прикрыв все-таки за собой дверь, ты ворошишь бумагу, безнадежно обходишь вокруг стола и выдвигаешь единственный ящик, в котором оказывается еще несколько листов: они еще более пусты и никчемны, чем те, что лежат снаружи: на них нет даже пятен от чая, но ты решаешь забрать их, не желая убираться отсюда совсем без добычи.

Зима длится так долго, что в середине марта на нечищенных выходных улицах ты ощущаешь себя удачно устроившимся заложником: ты несешь из «Магнита» пакеты с дешевой едой и дорогим чаем, почти вслух напевая «Мне-е-е повезло», хотя эта пластинка еще даже не вышла; вечерами ты читаешь совсем понемногу, но слова заселяют тебя, никуда не теряясь: однажды ты замечаешь, что можешь легко, как машинка, воспроизвести только что прочитанную страницу, что никогда не было тебе свойственно: кажется, ты и правда не зря подцепил в брошенном офисе те пустые листки. Поупражнявшись еще, пока мать лупит в телевизор, ты достаешь их с книжной полки, чтобы проверить, как они ведут себя, и замечаешь, что в твоих руках они становятся темней: сперва просто сереют, а следом начинают чернеть; это не слишком нравится тебе, и ты заталкиваешь их обратно, но пару минут спустя вытаскиваешь снова, решив, что хотя бы в этом можешь позволить себе идти до конца. Надежды на то, что в случае чего-то вовсе непредсказуемого мама тебя выручит, нет, но ты все же оставляешь раскрытой дверь в свою комнату и садишься на край кровати с тощей пачкой захваченной бумаги в руках, максимально подставляя ее желтому свету люстры: та недовольно мигает раз и другой, но потом успокаивается, а бумага сперва, словно бы передразнивая ее, наливается тем же желтым, но скоро начинает реагировать по прежней схеме, доходя сперва до стального оттенка, а потом двигаясь в сторону обсидиана. Ты ждешь, что будет дальше, стараясь смотреть как бы чуть мимо бумаги: добравшись до какой-то предельной черноты, на которую и нельзя глядеть прямо, она издает совсем слабый дышащий звук, дающий тебе понять, что крайняя точка достигнута, но ты все еще ждешь и не выпускаешь ее, а сжимаешь крепче, закрывая при этом глаза; открыв же, видишь, что обе твои кисти точно так же черны. Ты открываешь запекшийся рот, чтобы побольше вдохнуть, и ждешь еще: чернота поднимается до локтей, ныряет в рукава футболки, дальше не видно, но когда она достает до лица, ты чувствуешь, как оно пересыхает; от тебя чернота расползается по кровати, всползает на обои и стекает на пол, ты ждешь; к тому моменту, когда в маминой комнате начинаются новости, твоя уже полностью захвачена: две широкие черные волны сходятся возле люстры и проглатывают ее свет. Ты остаешься сидеть на черной кровати в окружении черных предметов под нечеловеческие голоса новостников: поразительно, насколько невозможно понять, о чем они говорят, когда не видишь картинки. Пересохшему лицу, всей голове, плечам и груди становится жарко под покрывшей их пленкой: ты знаешь, что достаточно выпустить бумагу из рук – и это прекратится, но все сидишь как сел, скованный тяжелым спокойствием, думая о том, что мать заснет в кресле, так и не заглянув в твое черное логово, и тебе все же придется встать и отложить листы, чтобы перенести ее в постель.

Приключение с бумагой никак не вдохновляет тебя, сколько бы ты ни обдумывал случившееся; ко всему выясняется, что, если убрать из пачки хотя бы один лист, она теряет свои свойства, а в чужих руках с ней не происходит совсем ничего (затеяв подставную влажную уборку, ты попросил маму подержать ее, и бумага осталась какой была). Вероятно, что-то новое может получиться, если ты подержишь ее вдвоем с кем-то еще, но организовать это без серьезных объяснений уже затруднительно (до четырнадцати друг-уничтожитель повелся бы на любую, даже самую дурную легенду, а теперь захочет выспросить все подробности), поэтому к лету ты практически перестаешь о ней вспоминать. Друг уезжает в какую-то южную местность к родне своей Ю. и возвращается лишь в конце августа; пока его нет, ты несколько раз мотаешься куда-то в сторону Нижнего, непрестанно удивляясь тому, как изматывающе пусты русские области, в чьих ползучих полях и лесах смысла не больше, чем в примятых городах Подмосковья; поездки эти не отмечены ничем, кроме одной стычки в Вязниках, куда ты прибываешь вечерним автобусом и сразу за вокзалом два широких великовозрастных остолопа пытаются узнать, зачем ты приехал в их город с такими волосами: друзья должны забрать тебя уже скоро (автобус пришел раньше заявленного), и ты пытаешься беспечно пройти мимо с равнодушным и красивым лицом, но тебя тормозят за плечо: они хотят, чтобы ты сейчас же уехал обратно; ты сбрасываешь с себя тяжелую руку, и в лицо тебе тотчас летит другая: ты отскакиваешь назад, но чужая костяшка успевает жгуче задеть тебя по подбородку; они оба движутся на тебя, от вас, уставясь в землю, шарахаются идущие с твоего автобуса местные, и ты, не раздумывая больше, страшно и стремительно бьешь того, что справа, в бездарно разинутый пах. От удара тебе самому в первое мгновение кажется, что ты сломал ногу, ты чудом успеваешь увести ее из-под валящегося сверху туловища; другой остолоп, что достал тебя первым броском, как будто в панике машет перед собой руками, пока ты вспоминаешь школьное айкидо, но в итоге решаешь развернуться и уйти, как и хотел вначале, раз тебя больше не держат за плечо. Ты не рассказываешь ни о чем друзьям, но на тебя самого эта нелепая схватка, из которой ты вышел таким же нелепым победителем, производит сильное впечатление: ты чувствуешь себя небывало живым, и это чувство не проходит долго; по дороге домой (картонные поля, надувные заправки, нарисованные кафе) у тебя возникает мысль, что ты мог бы со всем здесь справиться сам и без всяких походов за клипсами и бумагой: в конце концов, у тебя никогда не было планов купить футбольную команду или построить свой город, тебе хотелось бы прожить эту жизнь незаметно: сдать обе ногинские квартиры какой-нибудь тихой непачкотной неруси и переехать куда-нибудь на Оку, в крепкий просмоленный дом на широколиственном берегу, забрав гитары и книги; собственно, по твоим земным нуждам тебе как будто и выдали сигареты и воздушную подушку против ракла (в Вязниках не сработало, понимаешь ты, потому что к тебе подошли слишком близко), а остальное у тебя, мыслимо ли подумать, было и так. Ты с ненавистью смотришь сквозь напоенное солнцем стекло: но ты ведь и не хотел себе помощи в этих делах, ты хотел, чтобы у тебя был, само собою, не выход, но, скажем, некоторое окно на ту сторону: такое, в которое можно было бы просто любоваться, зная, что увиденное в нем никогда не исчезнет. Очевидно, именно потому, что ты не смог тогда это проговорить, в тебя как бы в насмешку подсадили этот мусорный третий голос, что бесполезно телепается внутри, даже не дразня тебя, а только мешаясь; иногда тебе кажется, что это он убеждает тебя ничего не говорить никому из твоих, потому что они либо решат, что ты сошел с ума, либо примут все всерьез и станут тебя избегать, чтобы ты не увлек их в отверстую тьму; вдруг ты догадываешься, что тебе стоит попробовать рассказать кому-то из близких именно об этом голосе как о неком душевном расстройстве, беспокоящем тебя в последние месяцы. Добравшись до дома, ты набираешь подругу, о которой говорил тем двоим в офисе: с тех пор вы стали видеться совсем редко, но она как будто рада тебя слышать и готова разговаривать; на другой день вы идете вдвоем сквозь городской парк, она печальней, чем прежде, и красивей, чем прежде, и ты плутаешь в словах, как школьник, что плохо выучил урок, но стараешься заболтать зияние; она терпит не перебивая, хотя это ей ощутимо тяжело, а потом говорит, что всегда была готова выслушивать любые твои голоса, но так и не смогла поверить, что тебе самому это нужно: она говорит: ты имеешь обычай приоткрыть эту дверь в свой чулан, дать туда заглянуть, чтобы тотчас же спохватиться и вытолкать приглашенного прочь; ты не хочешь, чтобы хоть кто-то еще был всерьез вовлечен; ты не веришь, что кто-то может полюбить тебя так, чтобы ничего не бояться. Это совсем не то, что ты рассчитывал услышать; ты опускаешься на скамью, она продолжает стоять высоко над тобой. Так сложилось, произносишь ты после долгого молчания, что по ночам я вижу этот город плоским, как детский рисунок, и давно не слышу никаких звуков в его темноте; но к этому я уже привык и не жду избавления; может быть, мне повезет, и я приноровлюсь и к этому третьему, кто это угадает; с тобой я говорю потому, что мне важно, чтобы ты обо мне знала; и если случится так, что меня тоже закатает в эту плоскую ночь, это не застанет тебя так уж врасплох. С этими словами ты снимаешь с рукава клипсу, готовый к тому, что тебе зададут какой-то отчаянно прямой вопрос, но нет: она садится себе рядом и даже не смотрит, что ты там вертишь в пальцах: кажется, ей все так же нужно от тебя больше, чем ты когда-либо будешь способен ей дать; при этой мысли тебе остро хочется протянуть ей клипсу, вложить в тонкую, как один газетный лист, ладонь, но этого ты себе, понятно, не позволяешь.

Друг, вернувшийся из южных мест, заметно настораживается от твоего рассказа о третьем: разговор происходит в ближнем лесу, пока быстрый карандаш сумерек штрихует последние просветы в листве: друг задает несколько сложных, но как бы отдаленных вопросов, и эта отдаленность действует на тебя удручающе; ты решаешь пока не говорить ему о своих сложных ночевьях с плоским городом за балконной дверью, но в один из следующих выходов проделываешь для него фокус с двумя босяками на просеке: это получается не слишком эффектно: босяки совсем не страшные, уничтожитель отбился бы от них и в одиночку; словом, попытка приблизить его к твоим истинным обстоятельствам не совсем удается, и ты делаешь вывод, что с этим не стоит торопиться: если он не сочтет за великий труд поразмыслить над тем, что ты рассказал и показал ему, он еще задаст себе и тебе правильные вопросы, пусть его не спешит. Но у уничтожителя новый университет, в котором он чувствует себя мелкой провинциальной бестолочью (зачем поступал?) и старается хотя бы себя самого убедить, что это не так (это, в общем-то, путь в никуда): он хлопочет, с нуля изучая не очень нравящийся ему язык и теордисциплины, которые вовсе ненавидит, потому что на самом деле презирает все гуманитарное поле и свою обреченность цвести в нем многажды заемным цветом, но механизм так или иначе запущен, нужно отрабатывать маневры; проще говоря, он слишком занят собой, чтобы как-то направленно думать о твоих словах, когда вы не вместе. Наступает и растет великолепная осень, в городе восхитительно пусто, и насквозь залитые светом кирпичные школы номер пять и номер десять как будто вытягиваются на мысках над по-человечески теплой землей; даже ночи становятся как будто просторней: если летом видимый с балкона мир был подобен нескольким неровно наклеенным одна поверх другой киноафишам, теперь он кажется составленным из аквариумов разного объема, в каждом из которых происходит некая темная и сухая жизнь, никак не связанная ни с одним из соседних пространств: словно бы чистые вероятности колеблются над наркологическим двором, над парковкой и выше над почтой и бывшей казармой имени Розы Люксембург в каком-то волокнистом, веревочном виде: и хотя это точно не чаемое тобою окно на ту сторону, сердце твое отдыхает, пока ты за ними следишь. Вместе с тем ты не можешь отделаться от чувства, что каждую ночь стенки этих аквариумов становятся все тоньше, но боишься предположить, что будет, когда они растают совсем: это ожидание тянется долго, и в последние ночи, где это стекло уже не толще паутины, ты снова почти не спишь от напряжения; а в последний вечер сентября наконец видишь, что все произошло: вероятности поднимаются и опускаются в одном общем котле, но случившаяся перемена не только видна, а еще и слышна: c исчезновением последних перегородок к ночи возвращается звук: пока это обычный серый шум без перепадов, но ты рад и ему, заполняющему поселковый воздух до самых небес; тебе снятся сумбурно-роскошные сны, в которых ты окружен никогда тебе не встречавшимися и сразу нравящимися людьми неопределенного возраста и пола: вспоминая эти видения днем, ты думаешь об ангелах, но во сне тебе точно ясно, что это не они. И подруга из парка, и друг из поселка одинаково подозрительно слушают твои пересказы: кажется, они оба считают, что ты заигрываешься: соберись вы вместе, они бы в едином строю разуверили тебя во всем сразу, и ты, догадываясь об этом, напряженно стараешься не проговориться ему о ней, а ей о нем: они впервые увидятся лишь на твоем поминальном обеде: она будет, раз уж приехала, с мукой в каждом движении есть, не поднимая глаз от стола, а он будет следить за ней, не понимая, как кто-то в этом зале может быть подавлен больше него и твоих стариков, и все-таки не решится подойти и узнать. С течением осеннего времени твой ночной шум приобретает новый оттенок: за шероховатой и влажной серой стеной начинает звучать почти плач, что-то похожее на трехсложный крик южной горлицы: с каждой ночью он повторяется чаще, заставляя тебя как бы тянуться, пусть мысленно, ей навстречу, куда-то за Клязьму, Горьковское шоссе и орешник вдоль Старопавловской дороги; закрыв глаза, ты видишь эти места как бы с высоты, и все в них черно, как тогда в твоей комнате: земля, стволы деревьев и осыпавшаяся листва, переступающие птицы, река и трава на ее берегу словно отлиты из черного металла, но подробности их много зримей, чем в естественной раскраске; ты наклоняешься ближе, чтобы коснуться лесных вершин, и слышишь, как мать окликает тебя: ты свесился за балконный парапет так основательно, что она испугалась. Каким бы пустяком ни казалось это маленькое помутнение, ты все же решаешь, что тебе стоит быть осторожней и меньше доверять доносящемуся до тебя по ночам, хотя это, наверное, и противоречит тому, что тебе сказали в офисе в самый первый приход; начинаются томительные дни предснежья, по утрам рыжая стена незаконченного бассейна затянута инеем так, что сливается с морозным небом: ты влюбляешься в этот их общий цвет, потому что в нем есть что-то бесконечно последнее: это кирпичное полотнище вывешено тут как будто в знак сдачи, которую некому принять; каждое утро ты думаешь об этом, выходя из подъезда, и когда наконец выпадает и остается снег, пряча под собой все, что набросали поселковые, тебя ошеломляет понимание, что тебе самому тоже некому проиграть здесь и сдаться: можно убиться в маршрутке, сгореть в гараже или быть проткнутым на лестнице одичавшим соседом; можно позорно вылететь из университета, поступить в который также было позором; можно сесть за подкинутый порошок или лишиться жилья, прогорев во всех судах, но проиграть им нельзя, потому что они ничего о тебе не знают и знать не хотят, а без этого что они могут: еще меньше, чем ничего. Тем же вечером ты объясняешь все это уничтожителю, пока вы обходите вокруг безлюдный стадион, светлый от снега, и он обнимает тебя возле пирса без каких-либо ненужных кривляний: не старается сжать изо всех дурных сил и не хлопает ладонью между лопаток (и не вылавливает из твоего кармана зажигалку, как в четырнадцать лет), а обхватывает твои плечи благодарно и радостно, хотя ты и знаешь наверняка, что сам он каждый день ищет и находит, кому проиграть, потому что только это и позволяет ему ощущать себя по-прежнему живым и подвижным; его национал-большевистская стойка, конечно, сломается, и скоро, но ты уже не успеешь застать его другим.

На Новый год вы впервые видитесь с его подругой, что приезжает к нему домой: обычно это он катается к ней, потому что ее комната хотя бы запирается на ключ, поэтому вы так долго и не могли совпасть все вместе; ты приходишь в белой офисной рубашке с клипсой на рукаве, вы все превосходно любезны в беседе, у нее большие умные глаза и на затылке след от детской операции: как все тревожные подростки, вы говорите о чеченской войне, «Норд-Осте» и Беслане, и вам оказывается не о чем спорить, какие бы тяжелые слова ни произносил уничтожитель; впрочем, как бы благостно вы ни сидели час и еще другой, что-то (клипса?) подсказывает тебе, что эти двое не вполне уравновешивают друг друга и распад этой связи будет тем более мучителен, чем позднее он произойдет; тебе грустно за них обоих, невинных и злых именно что от невинности, а не по какому-то врожденному душевному уродству, как у тех, рядом с кем вы все выросли в своих поселках: собственно, это и перемалывает таких: неспособность исправить чужое зло или хотя бы просто от него отвернуться (и чем это зло необязательней, тем им больнее). Когда ближе к полуночи ты уходишь к своим, в снегу у лобастых бомбоубежищ лежит вниз лицом не совсем заметный человек: он словно бы нарисован грязным белым по грязному серому и словно бы не дышит, но, встав над ним, ты замечаешь, что по всей поверхности его тела идет редкая рябь, а прислушавшись, слышишь слабый, но постоянный стрекоток, поднимающийся от него: тебе кажется опасным наклоняться, поэтому ты выбираешь, пока есть еще время, взобраться, хоть ты и в пальто, на убежище и последить оттуда; с этого места тебе также видны украшенные окна стариков, и ты вдруг думаешь о том, как будет смотреть на них уничтожитель, если ты исчезнешь отсюда: не сразу, а, скажем, через год или несколько лет, если эти дома вообще не расселят и не снесут. Не снесут, это памятники, но те, кто живет в них сейчас и орет друг на друга с балконов, постепенно умрут, те, кто поподвижней, уедут, а он останется здесь еще надолго, женится и станет тревожным отцом, будет ставить свое корыто на траву под окна, будет, катая ребенка на карусели, ободрять красивых таджикских женщин в громоздких платках, не решающихся подсадить рядом своих детей; один раз его здорово изобьют, но после этого он уже никому такого не позволит; не исключено и даже более чем вероятно, что у него, с детства, как и ты, ненавидевшего собак и их хозяев, окажется на поруках подобранная где-нибудь в лесу на велосипедной прогулке безродная псина, и, как раз спускаясь с ней по ночам, он будет смотреть на эти окна, всякий раз черные, всякий раз раздражаясь на собственное удивление тем, что тебя здесь больше нет, и уже так давно. Человек в снегу рябит сильнее, и стрекоток его становится назойливей; следом ты видишь, что такая же рябь покрывает теперь и ваши окна; это встряхивает тебя, и ты чуть не кувырком скатываешься с убежища и торопишься к своим: до полуночи меньше четверти часа, уже не будет времени нормально покурить. Перед тем как завернуть во двор, ты все же оглядываешься, но на том месте уже никого и ничего нет, и это видится тебе далеко не худшим знаком, который можно было получить в конце этого странного года.

Вплоть до настоящей весны, то есть до конца апреля, ты не слышишь по ночам ничего нового, хотя и не стараешься; подруга загружена учебой, вы пространно переписываетесь по почте (в январе старики одобрили тебе интернет), а когда видитесь, чувствуете себя потеряннее, чем порознь; звук, что возникает в апреле, кажется приносимым откуда-то с Электростали, и, возможно, поэтому он похож уже не на птичий возглас, а скорее на скрип из-под колес тормозящего поезда, но и этот металлический стон из соседнего города внушает жалость, да: по ночам прилегающий к твоему дому мир можно только жалеть; он больше не видится тебе плоским, как в прошлом и позапрошлом годах, и вместе с тем он распахнут так, что тебе не нужно особенно напрягать глаза, чтобы разглядеть обе школы, налитые чуть серебрящейся темнотой, и дальние квадраты полигонов, сухие и серые, как бумага; униженное свечение ночной реки, успенскую плотину, населенные соловьями яблони, черные кратеры на очистных; пустой спящий ад центрального рынка с гонимым по дну картонным отребьем и застывший без позывных автовокзал; хирургически освещенную территорию ЦРБ, белый поселок завода железобетонных изделий и ненужные темные поля позади него: это над ними и завязывается долетающий до тебя звук. Ты думаешь, что мог бы найти в себе силы и, главное, место для того, чтобы стать хотя бы внимательней к этому миру, как бывают внимательны люди к хроническим болезням вроде язвы или диабета: но эта их внимательность обусловлена угрозой, а тебе свою основать не на чем, кроме слышимой ночью жалобы, в которой ты тоже не полностью уверен: с какой вообще стати этой земле чего-то от тебя дожидаться и взывать к тебе, подставляясь; уничтожитель не упускает случая сказать «наша земля» (хотя и «эта страна»), но это какая-то нелепость: мы оказались здесь настолько позже всех, что пользоваться такими построениями нам позволительно только в глубоком и детском, по сути дела, отчаянии; ничего нашего нет здесь и уже не возникнет, и лучше не пытаться это заговорить. Ты заходишься, злишься, и кровь начинает могуче стучать в голове: ты не помнишь, чтобы она вела себя так в тех же Вязниках или даже в тот твой второй приход с упирающимся воздухом в коридоре; тогда же шум, на который ты почти перестал обращать внимание, нарастает почти до треска, и ты опускаешься на колени на вашем балконе, пряча голову в плечи и вскинутые руки: мать уже давно спит и не видит, что делается с тобой. Ты кое-как вваливаешься в гостиную и, не отнимая рук от головы, прикрываешь балкон: шум становится тише, но все еще не настолько, чтобы убрать руки; ты идешь в свою комнату и подпираешь дверь изнутри креслом, чего тоже оказывается недостаточно; сатанея, но все же стараясь не разбудить мать, ты сбегаешь в ванную, включаешь воду и подставляешь голову под рвущуюся ледяную струю: это срабатывает лучше всего, ты долго-долго стоишь так, согнувшись, пока тебя не отпускает, после чего недоверчиво закручиваешь кран и отправляешься к себе, завернув волосы полотенцем. Ты ждешь, что летом это будет повторяться снова и снова, но тот случай так и остается единственным; зато в одну из встреч уничтожитель сообщает, что с ним в Москве случилась сильнейшая мигрень, не отпускавшая его около двух часов: он лежал на скамейке в Сокольниках головой на коленях подруги, и ему было больно даже моргать: ты едва не спрашиваешь, чтó он слышал в эти два часа, а уже перед сном, на балконе, одними губами говоришь в темноту, чтобы твой друг был исключен из любого торга, хотя, понятно, у тебя нет никаких рычагов, чтобы настоять на этом. Ты объясняешь еще, что уничтожитель принадлежит этой самой земле (может быть, он говорит «наша земля», имея в виду как раз не обладание ею, а свое подчинение ей?), что ему, скорее всего, предстоит пережить здесь еще много не самых радостных событий и состояний ровно из-за того, что она его долго еще никуда не отпустит; насколько это обращение оказывается учтено, неизвестно, но твой protégé, по крайней мере, больше не пожалуется тебе на что-либо, подобное тому приступу. В июле, посреди страшной липкой жары, от которой хочется зарыться под землю, ты впервые отправляешься в макаронно-лимонадный Лакинск к приятелю с тех самых «Крыльев», где тебя чуть не взорвали: пожалуй, это самый необещающий из всех городов, в которых тебе довелось побывать: приятель вместе с какими-то еще обормотами встречает тебя на станции Ундол, они уверены, что ты хочешь посмотреть их город, и тебе неудобно ответить «нет», но ты практически не поднимаешь глаз от земли, пока они водят тебя, и оживаешь лишь при просьбе обратить внимание на выпуклые соски стремных железных баб напротив красных мануфактурных корпусов: застывшие в безобразном движении, они изображают передачу олимпийского огня, при этом от серых их тел веет таким нужным холодом, что тебе хочется побыть рядом с ними подольше. В итоге вы располагаетесь неподалеку от дикого памятника; ты устал с дороги, и тебя достаточно скоро развозит, но надо держаться, и ты держишься неплохо, наблюдая за снующим в листве солнцем, пока не опоминаешься лежащим в чужой квартире среди уже угасающего веселья с черной владимирской ночью за окнами: ты ощупываешь карманы так, чтобы никто этого не заметил, и, убедившись, что все твое при тебе, наконец подаешь голос: присутствующие вяло радуются твоему пробуждению, но в доме почти все уже выпито, кроме какой-то пугающе пахнущей самодельной настойки, которую ты не рискуешь в себя заливать. В попытке догнать упущенный праздник ты отправляешься с провожатым в ближайшую круглосутку и, спустившись во двор, чувствуешь, что тебе ужасно холодно, как будто за проспанное тобой время прошло не только лето, но еще и осень: твой спутник, судя по всему, не чувствует ничего похожего, и ты с огромным усилием подавляешь растущую дрожь, чтобы о тебе не подумали лишнего: чуть ли не прыжками переставляя ноги и нет-нет да лязгая зубами, ты добираешься до магазина, внутри которого спасительно, сказочно тепло: вы берете джин-тоник и еще какую-то химию, больше здесь делать нечего, а тебе, понятно, не хочется выходить наружу, и ты пытаешься, как чей-то давно бывший муж, завязать разговор с задремывающей за прилавком женщиной, чтобы еще задержаться здесь, но она к тебе недоверчива, и ты выигрываешь еще от силы минуты три; на обратной дороге тебя начинает, что называется, колотить, что никак не впечатляет твоего провожатого: он, как и положено на ночной прогулке, рассказывает тебе подробности нескольких знаменитых убийств, случившихся здесь в недавние годы, и ты, содрогаясь, все же отдаешь должное тому, как безотказно в этих без всякой фантазии поставленных городах работает фантазия насилия и как выдает она вывернутую наизнанку тоску по красоте, не осознаваемую теми, кто в них живет (и убивает, и гибнет); у самого подъезда твой гид предлагает еще покурить, но ты отдаешь ему свою пачку и, уточнив номер квартиры, спешишь скрыться внутри.

На следующий день солнце наваливается на Лакинск так, что очертания домов и оплетающего улицы трубопровода становятся неустойчивы; выбравшись снова на улицу, вы идете куда-то к реке, друзья плавятся на ходу, как восковые куклы, и только ты ощущаешь себя словно бы в погребе: к счастью, тебя уже не трясет, как ночью, и ты решаешь, что произошла некая отладка; когда же вы наконец добираетесь до реки, миновав долгие заросли высокой травы, и ты бросаешь на берег надоевший плечам рюкзак, рядом с тобой нет уже никого: солнце растопило и слизало их вместе с футболками и волосами; не то чтобы растерявшись, а скорее ради дополнительной уверенности ты достаешь телефон и набираешь приятеля с «Крыльев», что шел позади всех: в ответ, как ты и полагал, слышна чистая тишина без гудков и отговорок автомата. Ты один выпиваешь что было в твоем рюкзаке и уезжаешь обратно пустой дневной электричкой, купив в коллекцию уничтожителю местную газету; в вагоне, однако, точно так же жарко, как вчера в городе, даже сильнее; ты решаешь тогда, что под погреб тебе оборудовали пока только Лакинск, а в других городах это, может быть, станет доступно позднее, и почему-то с самого начала тебе ясно, что ваш с уничтожителем город точно не будет включен в программу: за прожитое в нем время ты успел усвоить, что он никак не предназначен кому-либо из вас и тебе не стоит ждать от него никаких подарков. И тем не менее в конце лета город подбрасывает тебе один: у подруги умирает кто-то из одиноких стариков, и она переселяется в свободную квартиру, где нужно, конечно, хотя бы переклеить обои, так что ты прибываешь на помощь и проводишь в темноватом и гулком жилье со свистящей вентиляцией и окнами в забитый сад несколько содержательных вечеров, но не ночей, потому что оставлять мать на ночь одну чревато, а звонить старикам, чтобы кто-то из них присмотрел за ней, нехорошо; однажды перед уходом ты рассказываешь новой хозяйке о твоем ледниковом периоде в Лакинске, опуская финал с исчезновением местных у самой воды, и она не знает, что ответить тебе: ты отправляешься на остановку «четверки» с чувством легкой и глупой досады, в желтом вечернем автобусе всего два пассажира на задней площадке, и тебе не нужно присматриваться, чтобы понять, что это они: на их почти сросшихся лицах мелькают торопливые кадры какой-то рваной вертовской хроники, ты же стоишь к ним даже не в половину, а в треть оборота, ощущая себя пойманным за списыванием школьником и от неловкости считая остановки: перед своей ты наконец обращаешь к ним спину, встав вплотную к дверям, и, не дыша выходишь на непривычно пустую даже для этого времени площадь; автобус катится дальше, и ты напоследок заглядываешь в скользящие окна, но не видишь внутри никого. Ты двигаешь в сторону дома, собираясь пройти через сквер с белым Лениным, но еще у клуба начинается чушь: желтая в белых пятнах стена, вдоль которой ты шагаешь, длится и длится, будто и не собираясь кончаться: дальний угол здания, хорошо тебе видный, кажется, не будет достигнут тобой никогда. Ты удерживаешься от того, чтобы повернуть и обогнуть клуб с другого бока, потому что предполагаешь, что там будет что-то похуже; через несколько минут тебя обгоняет поздняя семья с ревущим от усталости ребенком, а ты все не можешь дойти хотя бы до среднего фонаря: в отчаянии ты делаешь три-четыре широких шага с закрытыми глазами и обнаруживаешь, что смог продвинуться на тротуаре и почти поравнялся с фонарем. Обнаруженный метод вызывает у тебя подозрения, но искать другие некогда, тебе нужно скорее быть в квартире, чтобы мать не сошла с ума оттого, как долго ты не идешь: ты совершаешь еще десяток шагов вслепую: это снова срабатывает, ты оказываешься возле последнего фонаря: теперь надо не промахнуться мимо двери в железной ограде сквера: ты прикидываешь расстояние и делаешь сперва шесть шагов по прямой, а потом четыре шага по диагонали влево. Открыв глаза, ты видишь, что стоишь ровно в проеме лицом к памятнику, но вместо Ленина с приподнятым к плечу кулаком на постаменте сплавились эти двое: они выросли и побелели, но по-прежнему не имеют ясного объема, а плывут в черном воздухе, как какой-то кусок простыни, на котором продолжается уже совсем серая, стертая хроника; ты следишь неподвижно, не признаваясь себе самому, что на этот раз ты ошарашен: в отличие от уничтожителя, ты всегда считал, что всех Лениных необходимо снести, но эта зримая тобой расправа ранит тебя почти так же, как потерявшие выпуклость существа Георгиевского собора. Ты заглядываешь в давно отцветшие кусты жасмина за постаментом, проверяя, не скрыты ли в них обломки прежней статуи, но там только пустая запыленная земля и сухие газетные клочья; измученный всем, ты бросаешься к дальнему выходу, но под ногами снова словно включается беговая дорожка, и кусты шумя проносятся мимо тебя, пока ты остаешься на месте; тогда ты, не переходя на шаг, закрываешь глаза и тотчас вылетаешь почти к самой к аптеке, спотыкаешься о бордюр и неопасно падаешь на траву. Отсюда тебе уже не видно, продолжается ли странный шабаш в ленинском сквере; но и зачем вообще тебе это знать: ты встаешь и уже без каких-либо препятствий и злоключений дотягиваешь до дома, где не спящая еще мать улыбается тебе так радостно, что ты обнимаешь ее как вернувшуюся с того света.

Всю ночь после этого снятся беспокойные и утомительно бессвязные сны, но утром ты поднимаешься с четкой мыслью проверить листы, унесенные тобой из офиса: на этот раз ты раскладываешь их на полу своей комнаты так, что они образуют как бы маленький экран, четыре листа на три, и, не притрагиваясь к ним больше, ждешь, что из этого выйдет: простояв так над бумагой с четверть часа и ничего не выждав, ты оставляешь все как есть и уходишь на кухню наконец собрать вам с матерью завтрак, а когда возвращаешься, еще через гостиную видишь, что все двенадцать листов покрыты плотно набранным текстом: ты кидаешься к ним как с вышки в бассейн, но все проявившееся тотчас же растворяется в белом молоке, не оставив по себе ни тени, ни вмятины. Памятуя о вчерашнем, ты пробуешь закрыть на время глаза над бумагой, а потом резко открыть их, но листы остаются пусты; тогда ты снова отходишь подальше, не выпуская их из поля зрения, и опять из гостиной замечаешь, как густой текст всплывает на бумажную поверхность и отвердевает на ней, но, конечно, не можешь даже понять, что там за алфавит. Мать, кажется, обращает внимание на твои перебежки, и ты сворачиваешь опыт, пряча бумагу в шкаф; ты думаешь занять у кого-нибудь из друзей цифровую камеру, чтобы поймать всплывающие слова, но уже скоро отказываешься от этой идеи, понимая, что такое читерство вряд ли даст сколько-либо приемлемый результат; очевидно, тебе нужно подступаться к ним понемногу, как бы приучая их к себе, и со временем (очевидно, нескоро, но все же) ты добьешься того, что они не исчезнут, когда ты будешь находиться к ним достаточно близко, чтобы прочесть. Так что вместо дружеской камеры ты занимаешь у деда плотницкий метр и начинаешь протяженный челлендж: когда мать вырубается днем, ты раскладываешь листы на полу, четыре на три, и, придавив гантелей край метра, вытягиваешь его через гостиную в кухню; измерения ты, за неимением лучшего, заносишь в едва начатый в восьмом классе блокнот с далматинцами: в первые две с половиной недели наблюдений текст остается стабилен на расстоянии в четыреста двадцать один сантиметр, после чего случается внезапный рывок до четырехсот четырнадцати, отчего у тебя буквально захватывает дух (остается, конечно, неизвестно, не всплывает ли там каждый раз что-то новое, так что ты рискуешь никогда не прочесть упускаемое вот именно сейчас, но это уже следующий вопрос). Увлеченный этой охотой, ты и в непреходящем ночном шуме начинаешь ловить подобия слов, и хотя это кажется еще труднее, чем подкрадываться к бумаге, ты не хочешь сдаваться сразу и к октябрю записываешь в тот же блокнот несколько слогов, от неуверенности прибегая к латинице: aba/ada, fa/fav, kvo/kfo и еще кое-что; это вроде бы требует привлечения уничтожителя, которого все же не выгнали с иняза после первого курса, но ты вспоминаешь, как сам просил не впутывать его ни в какие дела. Вечера у подруги прекращаются как-то сами собой, дело не в том, что вы поклеили все обои и собрали всю мебель: ты сказал бы скорее, что та воздушная защита, которой тебя наградили уже больше двух лет назад, теперь начала работать против нее: вы по-прежнему можете встать или лечь вместе, раздеться и сделать друг с другом что хочется, и все это будет так, как будто вы находитесь в разных городах: стремясь преодолеть это чувство, ты сгребаешь ее с такой силой, что она всхлипывает и негромко жалуется, хотя и не просит тебя прекратить, и в том, как звучит ее придавленный возглас, ты угадываешь ту самую жалобу, что впервые слышал с балкона осенними ночами ноль пятого: сперва ты отказываешься в это верить и становишься с ней еще неистовей, почти готовый заставить ее честно кричать от боли, но только не так: ты заламываешь ей обе руки, тянешь за волосы и, навалясь, стискиваешь ее маленькие плечи между своими, и в ответ раздается все тот же звук, заставляющий тебя холодеть, но все-таки не заставляющий остановиться сейчас же. В один из вечеров, стирая свои следы с ее золотой груди, ты говоришь, что тебе нравится, как она реагирует на твои болевые приемы, и она отвечает: а мне нет; то есть мне больше не нужно так делать, спрашиваешь ты, еще надеясь, что она имеет в виду именно это; нет, говорит она, ты можешь делать что хочешь, я со временем разберусь, как мне с этим справляться. Вы умолкаете оба, каждый в своем городе, и потом по пути домой, под тяжелым холодным дождем, ты думаешь, что вам будет лучше вернуться в режим переписки: во-первых, он точно больше подходит живущим в разных городах, а во-вторых, ты не настроен однажды услышать от нее то, что записано в твоем блокноте с далматинцами, не говоря уже о том доносившемся из Электростали металлическом плаче. Когда ты заходишь в квартиру, мать уже спит перед телевизором: ты так устал, что не пытаешься перенести ее на кровать, и утром она отказывается говорить с тобой, по-видимому, считая тебя предателем; пусть вы с ней и так говорите немного, но этот разлад действует на тебя чуть ли не жестче вчерашнего: снедаемый тоской, ты впервые со дня обретения клипсы хочешь, чтобы скорей настала новая ночь, где ты выйдешь на балкон и станешь примерно выслушивать мокрую подмосковную тьму сколько тебе будет угодно: кажется, у тебя совсем не остается сил и настроя на какие бы то ни было дневные дела, и хорошо, что новая зима уже совсем близко.

Несколько ночей подряд ты предельно внимателен во время своих балконных бдений, и твой ночной словарь прирастает десятком записей; в то же время тебе удается еще сократить расстояние до скрывающегося текста: между ним и тобой остается четыреста девять сантиметров, и тебе уже начинает подчас казаться, что ты различаешь как минимум заглавные буквы, но это, конечно же, чепуха, реникса. В один полный дождя выходной уничтожитель приносит тебе свои рассказы, распечатанные один алым, другой голубым, третий зеленым, а четвертый оранжевым шрифтом: читать такое лишь немногим сподручнее, и все же за два вечера ты одолеваешь эти пустяки и напоследок решаешь проверить, как поведут себя твои и уничтожителевы листы, если смешать их: ты выкладываешь их на пол в шахматном порядке и отходишь подальше, но твой текст отказывается всплывать рядом с чужим: ты пробуешь разные комбинации, включаешь и выключаешь свет, пусто щелкаешь клипсой, и все бесполезно; наконец ты прячешь свои листы на полку, а цветные рассказы в стол (один из них явно написан с тебя, но очень глупо) и забываешь об этом. Через неделю уничтожитель приходит забрать распечатки, чтобы подсунуть их кому-то еще, ты лезешь в стол и видишь там свои, а не его листы: замешкавшись, ты говоришь ему, ждущему в прихожей, что все-таки хотел бы оставить их себе, и он смеется в ответ, уверенный, что ты взял и выбросил их, не читая: это несправедливо, и у тебя не получается посмеяться вместе с ним; задетый его нечуткостью (все-таки ты два вечера ломал себе глаза), ты открываешь книжный шкаф и достаешь с полки его чертовы распечатки, но все же держишь их в руках еще некоторое время, чтобы убедиться, что это именно они: бумага ведет себя будто бы обыкновенно, и ты с кривой улыбкой передаешь ее уничтожителю, уже расстегнувшему рюкзак. Вы ненадолго спускаетесь наружу, у стадиона поворачиваете в сторону леса, навстречу жидким, как по стеклу сползающим сумеркам; между вами происходит какой-то разговор, но ты думаешь только о том, не совершил ли ты непоправимой ошибки и не вспыхнет ли рюкзак за спиной твоего друга; дома же ты, едва разувшись, хочешь переложить свою опытную пачку на ее привычное место, но в столе ее больше нет; не веря, ты проверяешь полку и видишь, что там тоже пусто: щель, куда были заткнуты твои листы и откуда ты вынул то, что вручил уничтожителю, почти что пялится тебе в лицо, но без угрозы, и разгоревшийся внутри тебя костер слабнет и затухает в этом ее прицеле: возможно, все так и должно было выйти, и эта бумага, хотя это ты ее вынес, была предназначена именно ему: как она поведет себя с ним и тем более – как поведет себя он с ней, тебя уже не касается; в том, что она пожрала его рассказы (и пожрет их снова, когда представится удобный случай, и избежит чьих-либо посторонних рук), все же много больше смысла, чем во всем, что смог выжать из нее ты. Тебе жаль твой незаконченный опыт, продвигавшийся так медленно-но-верно, но об этом нужно забыть и вернуть деду плотницкий метр: для тебя еще точно найдут развлечения, думаешь ты без большого, однако, восторга, и мать, выйдя вдруг из вечернего анабиоза и убавив звук новостей, сообщает тебе: твой друг пишет так, извини меня, срано, что его хочется придушить или отхлестать по лицу мокрым полотенцем: извини меня, но я прочитала, что тут лежало: он же пишет о девочках так, что ему нужно просто вызвать на день рождения двух нормальных проституток, чтобы они отучили его их бояться; он пишет так, чтобы все знали, что у него нет ни рук, ни, извини меня, члена, ни денег, ни совести; он пишет, чтобы просто прерваться и какое-то время не дрочить, потому что все уже, извини меня, стерлось; ты тоже, милый, рос без отца, но ты вырос не в какую-то слякоть, не в жвачку, не в рыбий скелет с башкой: а этот мало что вырос в рыбий скелет с башкой и без рук, а еще и пытается это запечатлеть, он любуется этим своим и других заставляет; мне хотелось, извини меня, выкинуть это с балкона или скомкать и смыть в унитаз, и только из уважения к тебе я удержалась, и за это прошу тебя больше не приносить в мой дом ничего, что он тебе еще подсунет. Ты впечатлен ее обличениями; ты говоришь: лучше я закажу ему повесть о нас с тобой и, когда он закончит, обязательно принесу ее в дом, чтобы нам было о чем говорить; а умолкнув, чувствуешь, сколько надежды уместилось в этих твоих словах, но она делает новости громче и ничего тебе не отвечает.

Насколько уничтожителю поможет переданная тобой бумага, ты уже не узнаешь: за оставшийся вам год он больше не нагрузит тебя никакими распечатками, а ты не станешь задавать ему наводящих вопросов; он мотается в Москву шесть дней в неделю, а встает без четверти пять и говорит, что любит это время за честность; ты думаешь о нем с неизменным сочувствием, прощая его шутовскую заносчивость: чем еще спасаться ему, перебегающему от контроля на станции Электроугли в смутно дружественной, но и дикой русской толпе, перебирающемуся через средневековые ограждения на Курском, ездящему в метро по социальной карте, даже не занятой у кого-то из стариков (у него никого уже нет): ты удивляешься тому, что он и в таких, кажущихся тебе унизительными, условиях не охладевает к этой земле, а все так же любит скользить по ней, касаться и уносить на себе след этого касания: он говорит, что тепло купленной на выходе из промозглого зимнего туннеля слойки перезапускает его, как уже проткнутого ломом Терминатора-2, и ты как будто бы видишь этот свернутый внутри него тихий огонь. Два года назад ты дразнил его разъездами на мотоцикле по небывалым местам, и он вроде как верил тебе, но с тех пор ни разу не напомнил о тех проектах: кто знает, забыл он о них или смиренно ждет, пока ты вспомнишь сам: он в курсе, что ты занят многим и многими, но ему достаточно уверенности в том, что у тебя нет никого, с кем бы ты мог разговаривать, как разговариваешь с ним. При этом он едва ли задумывается, насколько ты с ним откровенен: кажется, в этом смысле он живет теми же установками, что действовали между вами в ваши тринадцать и четырнадцать, и не может допустить, что ты утаишь от него что-то подлинно важное (страшное или грязное), и ты жалеешь его за это: тебе следует наконец из одной справедливости дать ему понять, что все стало значительно иначе, но удобного повода к этому не представляется, и поэтому ты просто больше, чем раньше, молчишь, когда вы оказываетесь вдвоем. Переписка с подругой идет тоже ни шатко ни валко: ее ответы стандартно в два раза короче твоих, ты ищешь в них намеки на то, что ей стал интересен кто-то другой, и не находишь ни одного; если бы уничтожитель не был занят своей трудной и требовательной Ю., можно было бы попробовать прирастить их друг к другу, чтобы потом скрыться, сойти в городскую легенду и изнутри нее слушать, что они говорят о тебе там, снаружи, красивыми и задумчивыми голосами: тебе кажется, что лишь так и возможно сберечь твою с ними подлинную связь, которой только мешают сдержанные, но ощутимо разочарованные письма, и короткие сумеречные прогулки вдоль какого-то безвылазного провала, куда ты сам боишься заглянуть. Ситуация с уничтожителем кажется проще: с него заметно и давно слетела та тревожившая тебя влюбленность образца осени ноль четвертого, и ты можешь быть относительно уверен, что он не станет как-то изнемогать и беситься, если ты грамотно выстроишь вашу новую дистанцию; что же до подруги, у тебя есть все поводы надеяться, что ее собственное достоинство, уже заставляющее ее писать тебе в два раза меньшие ответы, поможет ей однажды не ответить тебе вовсе. Уступив свои листы уничтожителю, ты также перестал записывать ночные недослова, хотя они все прибавляются: ты догадываешься, что это только разгон, настройка: когда настанет время, тебе все скажут четко, без дерганий и помех, а пока тебе не нужно и пробовать совмещать эти клочки. Уже в двадцатых числах декабря тебе звонит погибший под летним солнцем приятель из Лакинска: он и все остальные, кто растекся в приречной траве, ждут тебя к себе на елку; ты так поражен, что соглашаешься сразу же, хотя знаешь, что согласовать это со стариками будет нелегко: где бы тебя ни носило в последние годы, Новый год ты всегда встречал с ними, и тебе самому это было нужно не меньше, чем им; ты выдумываешь для них совершенно уебищную историю (стоило, может быть, лучше попросить уничтожителя) о сломавшем руку басисте, которого ты призван заменить на концерте, назначенном на вечер тридцать первого: тебе, разумеется, ни на секунду не верят, но держать тебя силой никто не намерен, ты волен уехать, и это гаже всего.

Уже не стараясь поддерживать легенду, тридцать первого ты уезжаешь дневной электричкой, явно не планируя успеть что-то порепетировать; на заваленной снегом станции Ундол, где когда-то отдыхали двигавшие в Сибирь каторжане, ты ожидаешь увидеть друзей в тех же самых футболках и шортах, в которых видел их в последний раз, но тебя не встречает совершенно никто: более того, осматриваясь кругом в неубранном снегу, ты убеждаешься, что ты один во всем обозримом пространстве: никто не вышел с тобой на платформу под местное небо, и никто никуда не идет и не едет на городской стороне; ты шагаешь по улицам Вокзальной и Карла Маркса мимо молчащих одноэтажных жилищ и редких потрепанных автомобилей на приколе у заборов, день уже начинает меркнуть, и хотя тебе, очевидно, не составит труда проникнуть в любой из этих домов, ты все же намерен добраться до той квартиры из прошлого приезда. Ты совсем немного плутаешь по припоминаемым по ходу дела местам, успевая еще захватить в алкомаркете самое нужное, и наконец поднимаешься туда, куда хотел: в комнатах намусорено, а под окном скандалят собаки, но в углу гостиной роскошно стоит бас-гитара с комплектом; ты держал бас в руках всего два раза в жизни и признателен устроителям за то, что никто не сможет услышать твой новогодний концерт; позабыв раздеться, ты играешь многое наугад, близкий к упоению пятилетка, допущенного помучить фортепиано, потом все же прерываешься, чтобы снять пальто и смешать в подходящей посуде то, что лежит у тебя в рюкзаке; с приближением полночи тебе начинает казаться, что кто-то должен прийти сюда, и от этого становится не вполне уютно: ты спускаешься во двор, рассчитывая как-нибудь упредить этот приход, и набираешь своих, чтобы отчитаться о концерте и поздравить с наступающим, однако сеть, похоже, уже празднично перегружена, ты не слышишь ни гудка. Справляясь с волнением, ты идешь в круглосутку найти какой-нибудь еды и выносишь оттуда легчайшие пачки сушеного мяса и чипсов; прогулка, во время которой ты не замечаешь ничего такого, успокаивает тебя, и, входя обратно в квартиру к гитаре, ты чувствуешь, как внутри тебя распускается скаутской лилией счастье, которое тебе ни с кем не надо делить; дотерпев до двенадцати, ты откупориваешь шампанское, потом пытаешься подобрать первую прелюдию из ХТК, но уже скоро засыпаешь, ничего до конца не допив и так и не дождавшись никаких гостей. Наутро ты буквально вскакиваешь от того, что на тебя что-то пролили, и опрокидываешь на пол уже и так запнувшегося об твои вытянутые ноги неудачника с «Крыльев»: с Новым годом, говорите вы одновременно; квартира загромождена телами в разной степени разложения, как сказал бы уничтожитель (хорошо, что его здесь нет), форточки распахнуты, но дышать все равно нечем, а под окнами по-прежнему надрывается чертова собака; туалет неожиданно оказывается не занят, и ты запираешься в нем надолго, соображая, куда ты проснулся и как тебе отсюда отступать, а потом, спохватившись, дозваниваешься домой: туманный бабушкин голос просит тебя не слишком задерживаться и вернуться хотя бы к завтрашнему вечеру.

Эта такая усталая, словно прошлый год так и не кончился, а новый не начался, просьба скорее могла бы заставить тебя заторчать тут надолго, но ты и сам понимаешь, что тебе нечего больше делать здесь: то есть наоборот: здесь теперь слишком много дел/тел, требующих каких-то слов и решений, и это не то, чем ты настроен сейчас заниматься. Совершенно пустой и прозрачный, как хитиновый панцирь, зимний поезд уносит тебя к Фрязеву первого же числа: голова твоя сказочно светла, но за два часа дороги ни одна мысль не дотягивает в ней до какого-либо значимого завершения; ты следишь лишь за тем, как заоконные снежные дебри становятся безупречно черны с угасанием краткого дня; во Фрязеве ты снова выходишь на платформу совсем один и успеваешь понадеяться, что вчерашний Лакинск переехал с тобою сюда (а все, кто жил здесь, перенесены теперь в Лакинск, и славно); однако уже скоро замечаешь крадущуюся вдоль путей цыганскую сцепку и разочаровываешься, но не смеешься, а произносишь скверное слово в блестящий морозный воздух: оно повисает в нем, подобное уродливому спортивному кубку. По мере того как ты приближаешься к поселку, утраченный было праздник заново отрастает внутри; уверенный, что мать со вчерашнего у стариков, ты сперва забегаешь в вашу с ней квартиру, чтобы переодеться в выпускной костюм, и вдруг обнаруживаешь ее там: чуть наклонясь вперед и вправо, она не то чтобы стоит, а скорее как-то висит в углу прихожей, будто бы приподнятая над полом не слишком, наверное, доброй, но и не такой уж пугающей силой; она одета по-новогоднему, на груди ее видна тусклая цепь из турецкого золота, подаренная десять лет назад закатившимся из Александрова отцом, а ноги обуты в лаковые шоколадные туфли: ты безумно предполагаешь, что у нее кто-то в гостях и ты явился сюда не вовремя, и тут она сгибается пуще с рычащим и одновременно каким-то стиснутым звуком внутри: ее коротко рвет желтой пеной, и она, сорвавшись, валится еще дальше, как раз тебе в объятия; мать почти ничего не весит, ее можно нести на одной руке, как кошку; уложив ее и обтерев, ты возвращаешься убраться в прихожей: что ли, это твои отъезды ее так ломают, но а как еще быть; и в конце концов она знала (наверное), что ты собираешься в Лакинск, и могла бы сказать тебе прямо, если бы ей непременно было нужно, чтобы ты остался. Но она и теперь ничего не говорит тебе, и это точно к лучшему: ты вдруг понимаешь, что любое слово, произнесенное ею сейчас, заставит тебя если не солидарно блевать, то разреветься: ты очень устал, еще в том году и уже в этом, ты хотел бы лечь и проспать, например, до весны; вместо этого, однако, ты на последние деньги звонишь старикам и без приветствий выпаливаешь: что за бред, почему вы ее отпустили; бабушка отказывается понимать тебя: кто кого отпустил, что с тобою такое и где ты? Оглядываясь на свернувшуюся на диване мать и не слишком раздумывая, ты отвечаешь: я в Лакинске, я приеду завтра. Подожди, говорит бабушка совсем хрустальным тоном, и передает трубку: с Новым годом, родной, слышишь ты мамин голос, как прошел твой концерт? Не так плохо, как мог бы, говоришь ты, не сводя глаз с той, что лежит на диване, спрятав голову за локтями: ты ждешь, что она как раз подернется известной тебе рябью или просто скажет «убирайся», не подняв головы, но ничего не происходит; не затягивай там, говорит мама в трубке, тут еще половина торта, возвращайся. Ты и сам склоняешься к тому, что тебе все же лучше уйти к старикам; проблема лишь в том, что ты еще раз, сам не зная к чему, соврал про Лакинск, но и ладно, пускай удивятся, решаешь ты в спешке: не выключая в комнате свет и почти с остервенением прислушиваясь, не раздастся ли с дивана какой-то знакомый тебе по ночным стояниям на балконе звук, ты спиной вперед отступаешь к входной двери (благо, ты не успел даже разуться), отворяешь ее и, оказавшись в подъезде, запираешь квартиру с мыслью, что больше никогда не вернешься сюда.

Уничтожитель не вспоминает о тебе до самого Рождества, а там, как всегда после некоторого перерыва, становится изнурительно навязчив и чуть ли не ежевечерне добивается встреч; в этом вся его любовь: он лучше многих знает, как устроена твоя жизнь, но не хочет считаться с этим устройством ровно потому, что уверен, что ты достоин намного лучшего, при этом себя мнит почти что сокровищем и лезет к тебе в непонимающие руки. Ты нет-нет да вспоминаешь ту мамину филиппику в его адрес и, хотя по-прежнему не признаешь ее правоты, по временам начинаешь все же разделять настроение; однако и то, что ты сказал тогда ей в ответ, тоже задержалось у тебя внутри: ты смотришь на него как на обладателя странной, но определенно волнующей способности, ни с какого края не похожей на те, что достались тебе: безусловно, ты хотел бы однажды прочесть то, что он о тебе напишет, но только так, чтобы он об этом не узнал: такая конструкция кажется совершенно идиотической, и ты никак не развиваешь ее дальше, а останавливаешься на этой формулировке, уместной скорее в каком-нибудь девичьем альбоме. Когда ему удается тебя залучить, он непременно читает вслух хотя бы одно стихотворение: к середине декламации ты обыкновенно забываешь, чьи это стихи – его собственные или занятые у кого-то на вечер; как-то уже в марте вы приходите воскресным утром на ближний пляж, и под туповатый стук уже отнявшегося от берега, но не имеющего куда плыть льда ты неожиданно для себя самого заводишь разговор о подруге, к которой ты не прикасался уже несколько месяцев: уничтожитель не скрывает своего удивления: он впервые слышит о ней и явно считает себя потесненным, но любопытство его сильнее, и он задает уйму глупейших восторженных вопросов, пока ты наконец не объясняешь, что эти отношения тебя тяготят; тогда он затыкается, словно шлепнутый по щеке, и становится так иночески тих, что внушает тебе род сострадания, хотя и отдаленного, как будто ты снова смотришь с того зимнего берега, но уже на него одного. Грубый звук отставшего льда перекрывает твой голос, ты же не стараешься говорить громче, а уничтожитель не просит об этом, и ты на самом деле не уверен, все ли твои слова он точно слышит, но тебе хорошо так: помочь тебе он все равно не сумеет, и эта шумовая завеса послужит ему лишним оправданием, – ты говоришь, что не хочешь, чтобы от тебя зависел хоть кто-то еще, кроме матери и стариков, и он, пять лет тому назад поносивший тебя за твои безответственные первые увлеченья, теперь молча дивится твоей, как сказал бы он, каменности; между прочим он перебивает тебя, чтобы узнать хотя бы, как зовут твою подругу, и ты называешь имя, но он, конечно, забудет его уже на следующий день. Он перебирает тонкие сизые прутья кустарника и говорит, что это его любимый цвет, цвет отчаяния: скоро снова наступит весна, этим ветвям предстоит заново оживать, обращаться в дышащий ком зелени, чтобы в августе заново стыть и смерзаться ночами; или не говорит, это не особенно важно; важным кажется то, что он сам очевидно не считает себя способным вмешаться и что-то тебе подсказать: в этой неловкости вдруг ощущается много больше любви, чем во всей его хлопотливой болтовне. Он молчит и дальше, по дороге обратно в поселок, а перед тем, как вам разойтись, смотрит на тебя тоже словно бы не с расстояния в шаг, а откуда-то с Электростали; вечером того же дня ты составляешь совсем короткое и некрасивое письмо подруге, на которое она уже ничего не ответит, как ты и хотел.

Ночью вдруг приливает тепло, ты даже снимаешь куртку на балконе, приглядываясь к горе грязного снега на углу двора: двоица твоих архангелов давно тебя не навещала, и им вроде бы впору возникнуть теперь прямо оттуда: сам подавленный тем, чтó ты написал вечером, ты бы даже был рад им, но снежный утес остается неизменен. Спать совсем не хочется, ты куришь шестую сигарету подряд, когда из-за библиотеки и недействующей котельной к тебе слышно подкатывается широкая, во весь двор, волна и, вознеся, прижимает тебя к балконной двери, а потом отпускает, но не отходит далеко и ждет, пока ты пригласишь ее вернуться. Ты глубже вдыхаешь разгулявшийся воздух, надеясь уловить в нем запах моря, известный тебе с десятилетней уже давности вылазки к добрым родичам в Крым, но различим остается лишь преющий снег; ты не слишком доволен и все-таки делаешь некий знак, приглашая волну обратно, и она возвращается круче, чем в первый раз, с шумом поднимая тебя под самый балкон третьего этажа, и держит тебя так, не отступая: осваиваясь, ты выставляешь перед собой руки и опираешься на ровную незримую массу, которая чуть подается и увлекает тебя: твои мыски успевают чиркнуть по перилам балкона и повисают над неровным прямоугольником двора. Ты пробуешь плыть, но волна сама несет тебя дальше, над пожаркой и ленинским сквером, замирает, как будто замявшись, над зевающей площадью, и, постояв, с новым рвением катится к станции и за нее: под тобой начинается спутанный железнодорожный лес, куда ты никогда не доходил ногами, настолько нелюбопытным казалось тебе это дырявое зашлакованное место; сверху же в нем оказывается видна овальная проплешина, черная среди белых завалов. Здесь волна снова задерживается, и ты с волнением смотришь, как это пятно черноты слабо, но неуклонно повертывается на месте, словно бы зарываясь при этом вглубь; непрошеное это зрелище тревожит тебя, и ты начинаешь загребать влево, к бесприютным огням рыбокомбината, но тебя упоительно плавно толкает обратно: видимо, требуется, чтобы ты досмотрел до последнего, и, оставив сопротивляться, ты безруко повисаешь над ворочающимся и ворчащим пятном. Вид его в целом так отвратителен, что ты пытаешься отвести взгляд куда угодно: с высоты прекрасно видны колокольня в Успенске и желтые прожектора автоколонны, но через полминуты такого увиливания тебя опускает пониже, вплотную к вершинам деревьев: пятно успело еще больше просесть, издаваемый же им звук не похож ни на что из слышанного тобой в прежние ночи: по-хорошему, это не более чем старческое плямканье, нарочно ускоренное для еще большего отвращения; ты решаешь слушать и смотреть терпеливо, считая, что этим испытывается твоя готовность идти до конца, и тогда тебе становится легче, тревога стихает: даже когда тебя опускает еще ниже и до ерзающей ямы остается всего метров пять, ты думаешь о том, что уничтожитель совсем не имеет потребности остановить свое скольжение по этой земле, с тем чтобы вглядеться в нее хоть с ничтожной крупицей недоверия в уме, а ты, напротив, хотел бы иметь хоть немного его безалаберности, толику непонимания; ты представляешь его спящим сейчас в своей комнате, видишь его вытянутое, недоброе во сне лицо и волосы, которые давно нужно постричь: этот человек никогда не сделает кого-либо счастливым, думаешь ты, но сам будет счастлив нередко; и если бы ты даже мог, то не отобрал бы у него и самой малой доли его прекрасного невежества, чтобы не помешать этому.

В апреле мама на две недели скрывается в наркологическом корпусе ДОМЪ 3, и ты сперва не знаешь, как распорядиться этой свободой: записать с уничтожителем клип на его «сайбершот», перечесть «Розу Мира» и сделать выписки или походить в спортзал, до обеда администрируемый товаркой-вечерницей, имеющей, не исключено, на тебя какие-то планы, но это не так уж неудобно; по-хорошему, ты мог заниматься всем этим и при несосланной матери, но что-то тебе бесконечно мешало: не в том смысле, что при ней ты всегда был занят чем-то еще, а напротив: никакого дела не находилось, и ты ждал и ждал, что найдется; теперь же ты оказался на время избавлен хотя бы от этого ожидания. Однажды ты правда приходишь в безлюдный утренний спортзал, пожимаешь обрадованную подругу за худое плечо и немедля ложишься под штангу, пренебрегая разминкой, подруга не прекословит; ты легко жмешь свой собственный вес двадцать, тридцать повторов и прерываешься из одного удивления; встав, пересчитываешь навешанное и добавляешь еще десяток, но штанга не становится тяжелей; увеличиваешь вес до ста, оглядываясь на задравшую подбородок подругу, но ни руки, ни плечи, ни грудь не чувствуют, чтобы что-то изменилось; останавливаясь якобы для передышки, ты дожидаешься, пока подруга отойдет, и оголтело поднимаешь ставку до ста пятидесяти, уже зная заранее, что победишь и сейчас: так и есть: штанга весит все столько же, и кажется, что во всех залах города не найдется, чем утяжелить ее. Вернувшаяся подруга восторженно верещит, увидав, какое огромное черное облако ты удерживаешь над собой; продолжать это никак невозможно, и ты, еще отлежавшись для вида, убираешься вон. Снаружи растет серый, пуганый полдень; на задах «Магнита» разгружается перемазанная пылью фура, и ты бросаешься было к ней, желая испытать себя наверняка, но сразу же опоминаешься и, оставив это, поворачиваешь в едва оперившийся парк, чтобы проветриться у воды. Ты давно не смеялся и вот, постояв, наконец смеешься своему броску к магнитовскому левиафану на жирных колесах: можно подумать, уничтожитель таки уступил тебе часть своего безрассудства, за которую ты охотно ухватился: ведь в зале тебе замечательно дали понять, что на свете нет ничего тяжелее тебя; ты вспоминаешь многое: как ты гнал постовых в Юрьев-Польском и как бился с негостеприимными местными в Вязниках, как весь Лакинск зачистили ради тебя одного; все это восхитительно, говоришь ты себе наконец, и та тьма, что вплотную кралась и светилась за каждой из этих историй, видится тебе мудрым зверем, чьи когти не могут коснуться того, кто старается быть так же вдумчив и тих. Веселясь, ты звонишь своей бывшей из Павловского, самой первой, чей рыжий плод ты сорвал еще до разброда с уничтожителем: вы расстались друзьями, но ты уже давно не в курсе, как ее дела; она снимает трубку почти мгновенно и чокнутым голосом выпаливает какую-то строчку из вашего прошлого репертуара вроде «будь как дома, путник»: ты хохочешь и сворачиваешь с аллеи поглубже в деревья, хотя парк так же пуст, как до этого зал. Она учится в педухе, хотя ненавидит детей; у нее есть, и давно, внимательный друг, с которым она готова тебя познакомить; недолго думая, ты приглашаешь их в гости, и она обещает, что поговорит с ним сегодня.

Через день ты встречаешь их на платформе: ты надел широкие штаны из старых походов и распустил по плечам волосы, чтобы быть как гора, соответственно твоему новооткрытому свойству; твой вид явно производит на них впечатление, в то время как сами они выглядят откровенно блекло и не слишком-то счастливо вместе, сильно проигрывая в сравнении с уничтожителем и его большеглазой Ю.; ты прогуливаешь их сквозь парк, она скачет в рассказах с одного на другое, тщась обдать тебя блеском и резвостью, что вынуждает тебя улыбаться глупее и чаще, чем ты собирался: удивительно, что когда-то у вас получалось так здорово ладить. Ее друг почти не вмешивается в разговор, что не дает тебе хоть как-то промерить его настроенность, но это не так уж и важно: накануне ты спросил сам себя, для чего, собственно говоря, ты их вызвал, и, подумав, ответил себе же, что хочешь хотя бы немного увидеть, каков этот мир без тебя, и вот это видно: выпав из одной некогда близкой жизни, ты ничего не пошатнул, не пустил под откос; так же и уничтожитель сумел пережить вашу разлуку вполне бескровно и написал за это время много стихотворений, ни в одном из которых ты не упомянут и боком. Вы берете вина и немного невзрачной еды и идете к тебе: уже в нескольких шагах от подъезда ты представляешь, как будет некруто, если в прихожей вас встретит безмолвно чахнущая в углу мать, вырвавшаяся из лечебницы или откуда еще, но дома все чисто и сонно: вы вытряхиваете сиротскую еду на журнальный столик, располагаетесь вокруг на выметенном с утра полу, в тени книжного шкафа; еще долго тебе не приходится почти ничего говорить, ты слушаешь стрекот подруги, как слушают гул автобусного мотора в долгой дороге, да: ты едешь и едешь; иногда они оба внезапно дружно смеются, и ты ответно улыбаешься с тихим прыском, хотя не понимаешь чему; или именно ты понимаешь, а им как раз вряд ли понятно; когда же она наконец спрашивает, что у тебя нового-старого, какие успехи и с кем, ты не сразу включаешься, притворяясь, что у тебя что-то там затекло, но, пока тянется глуповатая пауза, решаешь рассказать этим двум все как есть: эта выдумка берется из ниоткуда и кажется вдруг поразительной: клятв о неразглашении ты не давал, хотя сама обстановка тогда как будто предполагала это, и с самого начала был уверен, что если на такой случай и предусмотрена санкция, то точно не для тебя, а для тех, кто узнает; но до этого дня ты и не сидел доверительно с теми, кем бы ты был готов рискнуть. Опустив сцену в офисе и сославшись на выдуманный волонтерский проект, якобы разогнанный с тех пор по указке почуявшей невероятное администрации (они не прерывают тебя уточнить, какой именно: районной, областной, президентской, как прервал бы уничтожитель), ты рассказываешь им о воздушном столпе, о фокусе с бумагой и о дорогом твоему сердцу новогоднем Лакинске, опять же умалчивая о случившемся по возвращении, но все же косясь в прихожую: все по-прежнему чисто; они слушают смирно и не переглядываясь, и лишь в самом конце твоя ex, заметно подавленная, едва разжимая зубы, произносит нечто в том смысле, что твою волонтерскую программу разнесли неспроста: тогда и ты заливаешься наконец счастливым смехом, отваливаясь к стене со смешанным чувством провала и облегчения, и в тебя летит что-то с вашего скромного стола: ex кричит, что ты полный уебок и маньяк, так что ты не сомневаешься, что она бы сейчас расстегнула на тебе ремень, если бы не свидетель, по всему недовольный твоим представлением и еще больше тем, как его принимает она. Но у вас еще много вина, ты спешишь извиниться за этот спектакль, тебе всего только хотелось их повеселить; следуют ожидаемые вопросы про театральный кружок и детские опыты с блюдцем (ты вызывал Влада Листьева, они – Игоря Талькова), пересказывается некоторое количество происшествий с претензией на странность, они снова смеются неясно чему, а там достается гитара, и все возвращается в давнее нежное и безнадежное русло, где всем вам одинаково уютно: тебя заставляют играть самые стыдные песни из заброшенных внутрь чехла сборников, и ты поддаешься, сам себя не особенно слыша и совсем не слушая этих двоих.

К тому времени, как возвращается посвежевшая мать, у вас дома успевают побывать еще трое-четверо персонажей подобного рода, которым тебе уже ничего неохота рассказывать: ваши переговоры и пения образуют собой один медленный гул, и никто из них не просит тебя сыграть хотя бы что-нибудь из БГ; как-то раз к вам спускается орать возмущенная старуха-соседка, и ты тщательно извиняешься на пороге, а потом кое-как унимаешь распоясавшихся гостей. С водворением мамы восстанавливается тишина и темное постоянство; тополь за окном в этом году разворачивается так, что уже ранним вечером приходится включать свет. Уничтожитель не слишком ладит со своей Ю., но в те редкие вечера, когда вы все же выходите вместе, повторяет, что в ней заключен весь доступный ему смысл и так далее; о твоей последней подруге он вспоминает лишь затем, чтобы подивиться твоей холодности, но не в упрек: в его глазах ты почти что Инститор в глухом капюшоне, хранящий под ним слишком трудное, хотя и никому не нужное знание, и ты, поразмыслив, выбираешь не говорить ему, что твоя первая из П-П и ее новый друг, ехавшие из Фрязева на задней площадке пустого автобуса, оказались скомканы влетевшей в них на светофоре фурой. Новость добралась до тебя через чужие руки и сперва показалась бессмыслицей: с ними ведь не могли обойтись так уродливо-запросто: их должны были, как вариант, лишить на какое-то время ума или выслать в дикий город наподобие Кохмы, но потом непременно выправить и вернуть в надлежащее место; записать случившееся как твой личный просчет, разумеется, проще всего, и тем не менее ты ничего не можешь поделать со своим разочарованием перед тем, как был решен этот вопрос. В конце июня, вдохновленный длящейся маминой ремиссией, ты нанимаешься два-через-два охранять ювелирный салон в вокзальном ТЦ, приходится купить еще одну белую рубашку, но волосы можно просто собрать в хвост; медицинский коммерческий свет, дробимый тысячами фасеток, почти заставляет тебя галлюцинировать к концу каждой смены: ты видишь себя то плывущим на льдине с зеленым полярным сиянием вкруг головы, то возносимым под все вырастающий мраморный купол собора; рассыпаясь в конце, эта прелесть производит один и тот же звук, который ты поначалу не находишь с чем сравнить: это большой, обволакивающий шорох, не настолько живой, чтобы напоминать об опавшей листве, но и недостаточно мертвый, чтобы уподобить его шуршанию магазинного пакета. Наконец ты понимаешь, на что это больше похоже: это звучит так, словно бы на тебя прямиком из помойного рая девяностых годов опускались вороха магнитной ленты; ты улыбаешься, как ребенок во сне, и, даже опомнившись, где ты и кто ты, не можешь свести с лица эту улыбку до самого закрытия. Выезжать куда-либо из города не получается, и в свои выходные ты отвисаешь в центральном парке с несколькими такими же длинноволосыми, но и с бритыми наголо тоже, вы все славно ладите; один раз тебе даже вызывают такси, потому что боятся, что сам по себе ты до дома не доберешься; дома же ты так жестоко и громко блюешь, что мирно спящая мать просыпается и приходит в туалет запоздало придержать тебе волосы. Обессиленный, потом ты долго не можешь уснуть: мозг проигрывает кувырком «Дурака и молнию», и это невыносимей, чем та давняя ночная глухота, что заставляла тебя швыряться посудой с балкона; если бы ты мог подняться из черной и мокрой постели, то добрался бы до книжонки с аккордами и разодрал бы ее, однако ты не можешь пошевелить и пальцем: сбивчиво дыша и почти с ненавистью пяля глаза в серый побитый потолок, ты ждешь, что сейчас будет решен и твой вопрос, но твердая, как плита, ночь не подвигается к тебе ни на сантиметр, не распахивается, выпуская свои полки, и не делает никаких знаков: стоит признать, что это самая обыкновенная летняя ночь, в приотворенное окно проникают ее сыроватые смятенные звуки, их легко разгадать хоть кому; все так неподдельно и прощающе ясно, что ты перестаешь сожалеть о сковавшем тебя параличе и наконец засыпаешь в целой луже горячего пота.

После концерта в день города, уже на краю отшумевшей свое толпы, ты оказываешься втянут в нелепую драку, завязавшуюся вокруг кого-то из приятелей, но, не успев толком ничего разобрать, падаешь и разбиваешь лицо о бордюр; все перепачканные твоей кровью, свои и чужие разбегаются в стороны, туда, куда не достают синие фонари. До травмпункта отсюда гораздо ближе, чем с Ковершей, и ты бы, наверное, дошагал туда сам, если бы не очевидное сотрясение, извиняющее твою несостоятельность: ты укладываешься на скамейку у кинотеатра и страшно, по-бабьи орешь и размахиваешь в пустоте руками до тех пор, пока подоспевшая скорая не увозит тебя по нужному адресу. Свою последнюю смену в ТЦ ты отстаиваешь с убедительным отпечатком на лбу и щеке; здесь-то уничтожитель, все лето не навещавший тебя на работе, и решает подняться на твой этаж заодно с приехавшей в гости подругой: оба смотрят на тебя с искренним страхом в глазах, и ты, чуть улыбаясь, объясняешь, что произошло: уничтожитель не верит и задает взволнованные вопросы, но ты даешь понять, что за тобой приглядывают и тебе не с руки говорить подробно, и отступаешь в глубь блистающего салона. Вы увидитесь с ним еще пару раз, но их он уже не запомнит, и эта неловкая встреча в ледяном коридоре ТЦ останется для него последней вспышкой тебя живого, с опасной отметиной на лице; он никогда толком не позволял себе мысли, что тебе может быть нанесен какой-либо физический вред, как нельзя ударить солнце или океан (а на Ковершах ты упал потому, что вы тогда были в разладе), и твоя неудача в день города и оставленный ею след всегда будут казаться ему лающим предзнаменованием, которое он из трусости и неверия упустил. Начало твоего учебного года откладывается из-за затопленного подвала; у городских коммунальщиков не хватает рук, и деканат призывает на помощь всех неравнодушных: вас набирается четверо, вы запрыгиваете в резиновые сапоги и с пластиковыми ведрами спускаетесь в подземный пенал, где устроен ваш факультет, и сперва увлеченно, а потом все более растерянно черпаете и выносите тепловатую воду, почти доходящую до кромок ваших сапог. Спустя полтора часа такой таскотни результат ее ощутим единственно что в твоей пояснице; ради перерыва ты решаешь пройтись в дальний конец пенала, к той комнате, где до потопа располагался как раз деканат, и обнаруживаешь, что вода стоит на ее пороге, словно запертая невидимой преградой, в комнате же сухо и еле светло от узкого окна, глядящего в травяные заросли внутреннего двора. Ты заходишь туда и осматриваешься еще: раскрытые шкафы предсказуемо пусты, однако, сунув руку в один из ящиков стола, ты нащупываешь там листы бумаги и тянешь их наружу: они сперва не поддаются тебе, а потом, уступив, вынимаются на свет с каким-то всхлипом; цвет их не черный, а скорее пепельный, ты удивляешься, почему они не рассыпаются в твоих пальцах, и вскидываешь глаза к потолку, ожидая узреть знаменитые лопасти, но там ничего нет. Ты вдруг думаешь, что мог бы остаться здесь надолго: даже после того, как вся вода будет вычерпана и начнутся занятия; нехорошо, что тут нет книг, но ты понимаешь, что читать можно любую поверхность: приступив вплотную к стене, выкрашенной казарменной синей краской, ты слева направо скользишь глазами по мельчайшим неровностям, выщербинам и пустулам: отсутствие смысла за этим письмом кажется тебе последствием уже неустановимого и оттого еще более ужасного насилия, и ты почти слышишь, как уничтоженное значение наливается и кипит по ту сторону стены. Но терпеть это долго оказывается нельзя; тогда ты оборачиваешься к выходу и видишь, что вместо воды в коридоре плещется легкое море из магнитной пленки, переливающейся не скромнее оставленных тобой без присмотра витрин, и ползучий и млеющий шорох ее точь-в-точь совпадает с тем, что слышался тебе в распадающемся на осколки салоне. Наконец ты встряхиваешься, вспомнив о том, зачем приехал, выходишь в коридор и сгребаешь в охапку сколько возможно пленки, а там обращаешь ее в плотный ком и так катишь перед собой, минуя в конце прочих черпателей, после чего переобуваешься в нормальные ботинки и поднимаешься на улицу; ваши кураторы, ждущие в машине, не обращают на тебя внимания: тем лучше, говоришь себе ты и, завидев поворачивающий с проспекта ногинский автобус, быстрым шагом движешься к остановке.

Припустившие дожди смывают мамину ремиссию, и вам приходится переселяться к старикам: первые дни эти общие хлопоты имеют характер почти что праздничный, и ты не успеваешь заметить, как все снова привычно сползает в обыкновенный ад; ты начинаешь курить как безумец, выбешивая соседей в подъезде, на лекциях у тебя не получается записать и десятка строк, а по ночам ты то хочешь содрать с себя кожу от дикой бессонницы, то проваливаешься так глубоко, что открываешь глаза лишь к полудню, как правило, растолканный дедом: все в доме, даже совсем отдельно цветущая мать, обеспокоены твоим состоянием, и беспомощная забота их угнетает тебя чуть ли не больше, чем все остальное. Ты звонишь в Лакинск сам, не зная, что предложить, но на том конце тебе так громко радуются, что ты поневоле напрягаешься, а не попал ли ты снова на ex; тебе говорят приезжать хоть сегодня: для тебя займут лучшую в городе гитару и приведут лучших людей, и ты будешь играть перед ними только то, что сам захочешь, пока тебе не надоест. Это звучит не так уж заманчиво: тебя бы скорее устроило вечер-другой побыть просто никем, неизвестно откуда взявшимся в чужом городе, под чужую музыку и чужие голоса, и ты достаточно опытен, чтобы понимать, что все будет именно так, что бы тебе ни обещали; на этот раз ты не рассказываешь своим никаких историй про срывающийся концерт, а объясняешь все прямо, и тебя понимают, хотя никто, конечно, не рад твоему отъезду, и больше всех мать, что принимается подолгу разгуливать по квартире, ударяясь о мебель с безразличием смертника. Ты не берешь в дорогу книгу, потому что читать еще трудней, чем записывать лекции, и уезжаешь совсем налегке: паспорт с воткнутыми деньгами, телефон и плеер; в рабочей электричке приходится ехать стоя до самого конца: твои волосы и пальто здесь явно много кого раздражают, выходящие в Павловском, Дрезне, Орехове, Крутом, Покрове, Петушках стараются зацепить тебя сумкой или локтем, но ты не ведешься и лишь в Ундоле, уже в самом тамбуре, позволяешь себе отозваться и одним разворотом спины убираешь поджимающего тебя слева пролетария с полумертвым лицом: тот шипит как будто всем сдувшимся телом, но не смеет всерьез тебе возразить; на плохо освещенной платформе тебя облепляют свои, их тут сразу пять человек, они успели подвеселиться, дожидаясь, и едва не подхватывают тебя на руки, когда ты проговариваешься, что всю дорогу стоял. Вы стремитесь сквозь темный октябрьский город подобно стае собак; там, где нет тротуаров, вы валите по мостовым, задирая редких автомобилистов, не решающихся вам сигналить; сеется тонкий дождь, и ты подозреваешь, что к концу пути он источит твоих приятелей, как солнце в позапрошлое лето; из-за луж, колдобин и мокрых древесных ветвей, свисающих к вашим плечам, вы движетесь так, словно играете в какую-то эпилептическую чехарду, отчего тебе начинает казаться, что вас стало больше, чем было на станции, хотя пересчитать всех нормально никак не получается из-за этих непрекращающихся прыжков. Это все больше тебя напрягает, и уже у итоговой точки ты догадываешься пропустить всех в подъезд перед собой: их действительно оказывается уже семеро, и у тебя нет сомнений насчет того, кто эти лишние двое; они все заходят и начинают подниматься, не оглядываясь на тебя: собственно, можно и не идти за ними, а прикрыть дверь и слиться куда только угодно: выйти, скажем, на трассу и застопить машину до Нижнего или Казани; но ты чувствуешь, что больше не веришь ни в какие города, кроме этого, и задержавшись совсем ненадолго внизу, тоже входишь в подъезд и догоняешь своих семерых.

В квартире вас встречают еще многие другие, ты уже не пытаешься всех сосчитать; они называют свои имена, но это бессмысленно: сами лица их неустойчивы, и тебе уже скоро кажется, что все они представляются по два и три раза, каждый раз по-другому; поддаваясь этой игре, ты сам начинаешь называться им как тебе вздумается: сначала перебираешь имена из маминого списка в роддоме, а еще осмелев, говоришь, что тебя зовут Милорад, а чуть позже – что Хорхе: они согласно чокаются с тобою бутылками и возвращаются в облюбованные углы. Собственно, этот город тоже мог бы называться как угодно: той же самой Казанью или Ростовом Великим, Припятью или Мологой, да хотя бы Белградом; ты почувствовал это еще внизу и теперь испытываешь тихую, но освободительную гордость, которой тебе не с кем поделиться. Ты заглядываешь в обе комнаты, но ни в одной нет гитары: если бы ты мог опознать говорившего с тобой по телефону, ты спросил бы с него, но это, конечно, невообразимо; свет везде такой желтый, что от него у тебя почти чешется кожа, и лишь в коротком коридоре между прихожей и кухней и можно укрыться: там ты и усаживаешься на пол спиною к стене, мешая всем неустанно разгуливающим, некрасиво смеющимся и проливающим пиво. Кто из них те неразлучные двое, тебе неважно; даже если они здесь затем, чтобы объявить о твоем повышении, тебе не хочется торопить события: пусть эта ночь продлится так долго, насколько это только будет возможно. Если же они пришли разорвать договор, то что же: ты не особо старался расти, хотя тебе намекали; ты, пусть и чисто для опыта, проболтался подруге, хотя предполагал, что этого делать не нужно: словом, ты поймешь, если тебя отлучат от проекта и подыщут на твое место другого, но пусть это тоже выяснится как можно позже. Кто-то спрашивает, откуда ты; не глядя на обратившегося, ты неожиданно для себя самого читаешь в ответ то, что однажды читал тебе уничтожитель: я оттуда, где двое тянут соху, а третий сохою пашет, только три мужика в черном поле, да тьма воронов! Из ближней комнаты одиноко, но размашисто хлопают, ты просишь не благодарить; принимая у тебя эстафету, в кухне, но как бы и за километры отсюда, актерски зачитывают вступление из «Кому на Руси жить хорошо», что звучит вполне издевательски, но ты выслушиваешь это так же терпеливо и непроницаемо, как стоял до того в электричке, бодаемый волнами быдла. Чем же ты там занимался, спрашивает еще один голос, будто бы из ванной; ты тотчас же хочешь выдать, что «входил вместо дикого зверя в клетку», но сдерживаешься и вместо этого кладешь в рот треть пальца и исполняешь звук вынимаемой пробки, отчего все в квартире хохочут, но вполне одобрительно. Сколько там еще таких, спрашивают тебя снова, и теперь уже смеешься ты, совершенно один; чтобы прерваться, ты вспоминаешь бьющуюся об углы мать, и становится только смешней: надрываясь, ты весь валишься на пол, слезы набухают в твоих глазах.

В ближней комнате наконец ставят несуразную музыку, о тебе благополучно забывают; ты еще долго смеешься, а придя в себя, мимо всех отправляешься покурить на балкон, по дороге сжимаясь от едкого желтого света, прогрызающего новые дыры в коврах и диванах; за балконной же дверью ты оказываешься в такой темноте, что даже зажженный огонь в ней не виден, не говоря обо всем остальном: окно за тобой тоже слизывается и гаснет, и музыка с ним заодно. Это выглядит подготовкой к какому-то представлению, и ты опираешься на спрятанные во тьме перила, склоняясь вперед как в бельэтаже; ты ждешь ощутимо долго, перетаптываешься и вздыхаешь, то щурясь, то совсем закрывая глаза, пока в беспримесной до этого тьме не возникает белесая прорезь: она пролегает так высоко, что наблюдать за ее разрастанием можно, лишь задрав голову; чуть погодя две другие раздаются внизу и сильно по правую руку: ближе к Мурому, определяешь ты на автомате (а та первая, видимо, чуть ли не в Вологде); у Иванова и, наискосок, под Коломной появляются просто круглые и овальные пятна, но их сразу много и светлеют они веселей, всею гроздью: ты смотришь не моргая, боясь что-либо упустить и сжимая перила почти что до дрожи в локтях. Уже скоро всю плоскую тьму испещряют нарывы со зреющим светом внутри: не в силах следить за ними повсюду, ты не можешь и сосредоточиться на каком-то участке: кружится голова, тебе страшно сорваться; наконец далеко слева на поверхность всплывают две огромные чернильные сливы на белом квадрате со срезанными углами: ты отбил эту плитку по просьбе подруги на старухиной кухне: той казалось, что это никакие не сливы, а что это старуха присматривает за жильем и за ней. Повыше отбитой плитки широко расстилается изумрудный пояс с золотым охранным псалмом, привезенный на твое десятилетие из лавры: никто так и не смог объяснить тебе, как его носят; еще выше жарко раскинулся взрослый журнал, найденный вами с уничтожителем поздней осенью в слякоти за наркологией: отряхнув, вы расправили его на заваленной заборной плите, но действительно честных картинок там не было, а пересказы чужих стыковок были написаны так топорно, что у вас самих это получилось бы лучше; и все же ты рад видеть пылающий разворот с не совсем молодой и неласковой женщиной, чьи выпуклости так же лживы, как и у не преминувшего развернуться бок о бок Георгиевского собора: леденцово подсвеченный, он вытягивается с юго-запада на северо-восток параллельно длинной приулыбнувшейся щуке, упущенной уничтожителем вместе со снастью (сидел на берегу с библиотечной книгой, пока ты отошел попить воды на стадионе) и догнанной тобой вплавь уже в самом конце августа, на границе воды и солнца, оказавшейся такой внезапно достижимой. Переданный отцом пистолет, что всегда скорее тревожил тебя, будучи скрыт в своем логове, нежели как-либо успокаивал, упирается серебряным дулом в Панфиловский мост с проходящим грузовым составом; слева от него в бетонном кольце сквозь родниковую воду видны драгоценные тусклые марки из маленького альбома вперемешку с кленовыми листьями с зарешеченных задворок АТС на улице Советской Конституции, откуда их годы и годы было некому выгребать. Бледные слитки «Библиотеки всемирной литературы» с домашних полок не таят, как и дома, никакого упрека; истерзанное дно баскетбольной площадки в глуши стадиона, куда ты однажды забрел, прогуливая уроки на излете четвертой четверти, и откуда бежал, чтобы поспеть к итоговой физкультуре, задыхаясь и смеясь тому, как все совпало, занимает такое пространство, что можно заблудиться, исследуя взглядом ее кракелюры; так же огромно полощется флаг Авангарда красной молодежи, из которого тебя так и не исключили, хотя ты раскаялся спустя полгода со вступления не столько потому, что проблемы рабочих на деле никак тебя не волновали, сколько из-за нежелания быть как-либо направляемым; и еще грандиозней распластана салатовая футболка с ядовито-черными буквами BOSS, пущенная в дело, когда место в корзине закончилось, а опята все валились к вам с дедом в руки. Мутноватая Клязьма течет у́же зеленой Шерны, огибая распахнутый билет общества книголюбов, перевернутый катамаран с волжского сплава, отпечаток клешни на подобранном в Крыму камне и античную «Лейку», такую же бесполезную, как и отцов пистолет, а разросшийся приток, будто столп, подпирает собой пласт штукатурки с фронтовыми сводками Первой мировой, погребенными муниципальным ковшом; снег, широко улегшийся совсем на востоке, опознать труднее всего, вариантов более чем достаточно, но в итоге раздумий ты голосуешь за снег ноль пятого из школьного сада с бесконечно подробным пересказом «Пилы» (так и не посмотрел) и прицельными звездами в небе: тогда же становится ясно, что в этой пиратской сборке как раз не хватает звезд, никогда тебя не отпускавших, куда бы ты ни уезжал, и стоит только вспомнить о них, как они проступают за всем, что тебе явлено: за марками, плитками, карманными часами по школьной моде, билетами на концерты и поезда; выход их потрясающ: футболка оказывается набита ими туже, чем грибами, а баскетбольное дно обращается алмазным экраном: ты отпускаешь перила и, пробуя воздух рукой, почти чувствуешь это скольжение, райский холод его; в то же время Берлюковская и Успенская колокольни кажутся так бешено раскалены: ты стремишься и к ним, обжигая лицо и не зная, куда тебя больше влечет. Мертвые лодки у пирса на Черноголовском пруду, греческие ключицы той самой подруги и ее же домашние шорты с водорослями, грамота за спортивное ориентирование и багровая в ржавых перьях рябина за памятником Ногину на вокзале выглядят теперь так, будто все они выполнены из одного насквозь прозрачного материала: и когда свет еще свирепеет, наконец размывая последние грани и перемычки, ты понимаешь, что представление еще даже не начиналось и все это великолепное нагромождение было занавесом, сжигаемым теперь без остатка; смотреть все больней и больней, но закрыть глаза не удается: кажется, что, кроме зрения, у тебя не осталось больше ничего; с невероятным усилием ты изловчаешься повернуться туда, где прежде было окно, и оно вопреки всему снова оказывается там, однако за ним не воспаленная лакинская западня, а квартира твоих стариков: по ту сторону побиваемого мелкими каплями стекла за столом сидят оцепеневшие дед, бабушка и уничтожитель, мать же лежит спиной к тебе на диване в глубине комнаты: из всех четверых лишь она еще как-то шевелится, щипая себя за плечо и шею белыми, как пластиковая посуда, пальцами. Бабушка и твой друг смотрят в пол, дед куда-то совсем высоко, и у тебя даже не возникает мысли постучаться внутрь: ты чувствуешь, что все они собраны здесь потому, что это им, а не тебе известно теперь нечто огромное и не допускающее ни сомнений, ни вольных прочтений: такое, думаешь ты с равно отвлеченной от них и от себя досадой, всегда достается не тем, кто копает и ищет, пусть и не выходя из дома, а тем, кто на деле вовсе ничего не ждет и не хочет, а оно настает не спросясь, и они попросту не знают, куда это деть, что сказать, как управиться, и сидят и ходят с опущенным видом какое-то, пусть даже долгое, время, а потом постепенно забывают, так ничего не поняв.

Дождь крепчает, и ветви двора, черно отражающиеся в стекле, гнутся под его холодным весом: свыкнуться с тем, что разогнанный до алмазного состояния мир до конца прогорел в звездном пламени, даже легче, чем предположить, из чего же он сделан теперь и сколько лет потребуется для того, чтобы вновь разогнать его на минуту-другую. Ты оглядываешься на деревья как на конвоиров и сам, не дожидаясь подсказок, соскальзываешь с балкона на землю и, недолго порывшись в опавшей листве, берешься за не имеющий никакой толщины хвостик магнитной ленты: выпрастываясь и напрягаясь, она объясняет тебе, куда нужно идти. Шутки ради ты тянешь ее на себя, обмотав вокруг пальца, но в ответ тебя дергает так, что ты падаешь навзничь и, когда встаешь на ноги, больше не хочешь шутить, а просто послушно идешь: все же ты возомнил о себе, оставаясь по-прежнему учеником, подмастерьем, которому стоит порою напомнить его место: ты напрашивался, ты был подчеркнуто неосторожен; ты готов, если необходимо, охранять круглосуточно склад этой самой пленки, столько лет, сколько скажут, не отвлекаясь на книги. Было бы опрометчиво, раз доверив тебе непоследние навыки, не допустить тебя до исправления: ты киваешь сам себе, все больше увязая в листве, но упрямо шагая куда ведет плоская черная нить. Открывающийся за дворами лес низковат и бесцветен, но зато занимает весь видимый вдруг горизонт, а нить, связывающая тебя с ним, висит теперь над промежутком из голого песка, как будто свезенного из тысяч поселков, подобных тому, что остался позади. Ты наклоняешься и проводишь пальцем по его зыбкой поверхности, не особенно зная зачем, и тебя снова валит и тащит, еще яростнее, чем впервые; бормоча оправдания, ты поспешно поднимаешься и тяжело бежишь в сторону леса.

Content

Дмитрий Гаричев
Lakinsk Project