Станислав Снытко

История прозы в описаниях Земли

Предисловие

Писательство – изысканная болезнь, которая начинается с чистого листа. Её важное свойство – принципиальная дезорганизация чувств и их смешение. Задав именно так начала прозы и представив себе её соединение с опытом последних лет – когда у всей Земли вдруг подскочила температура, мы получаем вещество этой книги.

История прозы здесь становится серией приключений в пространстве. Текст – это и есть главная, первая материя, так что и ощущения наши естественно текстуальны: тире колются, мы запинаемся, ловим буквы ртом, пробуем их на вкус, нас обнимают строчки, нам хмурятся грамматические конструкции, а понятиями, которыми схватывается реальность, становятся жанры. В мире Станислава Снытко, в известном – но и каком угодно – городе, населённом литературными фактами, происходят специальные полые события, в чьей полости это пространство и заключено.

Оно состоит из беспокойства. В замкнутом мире, от которого так зависит – в котором произрастает – проза, что-то навсегда изменилось. Нет больше пространства, где прошлое навсегда улажено, где нет нужды искать имена вещам, где они все в точности на своих местах, как и люди, которые суть просто разновидности вещей. Теперь же мы хоть и помним, с точностью каталогизатора, все мелочи, все детали мира, но не помним их порядка. Наше текущее расположение тоже неопределённо: вирус поселил нас везде, где угодно, пространство утратило ясную структуру. Мы отправляемся в плавание каждый день, цель наша нигде, и из каждой каюты прекрасно видна комедия греха, система бессмертных свойств человечества.

Этот новый опыт трансцендентальной бездомности и определяет исследуемое героем (Снытко) пространство. Теперь в нём повсюду лакуны, зазоры, плывуны, чёрные дыры, отцепленные вагоны. В самом деле, мы ведь и в тексте можем путешествовать легко и быстро, переворачивая страницы или перескакивая с одной на другую, но есть расстояния совсем небольшие, которые вдруг становится невозможно преодолеть и которые требуют от нас, как в бреду болезни, огромных сил.

Именно в освоении нестабильного и зыбкого пространства обнаруживается опыт идеальной прозы, к которой эта летопись составляет пролегомены. Присутствие в пространстве и изучение его, однако, не совпадают с ним целиком, не поглощаются им. Ибо беспокойство у Снытко, несомненно, исторического свойства. Поэтому появляющийся здесь время от времени протокольный презенс в духе Роб-Грийе, поток чистой имманентности, никогда не завладевает текстом всецело, всегда нарушается. Поэтому важный герой – рыба, которой не находится места в воде, она выпадает с дождём, её ловят в воздухе, мы запираем для неё ворота, она символ нашего ожидания. Граждане антропоцена, мы ждём потопа, но это всё ещё мы, нас у нас ещё не отняли.

Ловушки, из которых состоит пространство, – это и воронки истории, её неизбывные попятные движения. Нужно научиться с ними обходиться, нет ничего важнее – так, мне кажется, стоит трактовать горячечный опыт «Земли снегов». И так теперь, когда мы все вдруг очутились в предпоследнем времени, «История прозы» продлится за пределы своей исторической ситуации.

Иван Болдырев

История прозы в описаниях Земли

Номад

Я был дома и обустраивал его в моём маниакальном порядке, надо сказать, не в целях удобства, потому что гардероб всегда распределён анархически и занимает место других предметов, сколько его ни развешивай, а книг практически уже нет, но невроз порядка имеет свои причины. Представим вначале героя шумерского эпоса (который «всё видал», да не всё) посреди беспредельного лабиринта шведского вещевого магазина – своего рода карибский дом с анфиладой без входов и выходов, жёлто-синий героизм рука об руку с алюминиевой кастрюлей, Александрийская библиотека, которая напоминает о вымершем языке. Обречённая и непобедимая Вещь, как заболевание, которое умирает одновременно с больным. В закоулках этого чуланного каталога доносится шёпот с гротескным соглашательским акцентом: вот что на Островах блаженных на самом деле делают те немногие вещи, которые в этой жизни вы позволяете себе приобрести, в разумном соответствии с уровнем вашего среднемесячного дохода, – но путь вам туда, как говорится, заказан. Никто не обязан думать о том, как выглядит рай, давать ответы по этому поводу, а тем более применять к своим занятиям райский лексикон, следовательно, – рассуждает вслух «всё видавший», оставив надежду выбраться из лиминальных закоулков, – я как бы отождествляюсь с во многом случайной протяжённостью, перешагивая через все подозрения, и прикидываюсь свободным, как полиэтиленовый пакет. Расставленные по местам вещи напоминают собственные описания, они вышли посередине разговора, уклонились от него, как тот, кто в спешке уставился на свои наручные часы, пока те остановились; став тем анахоретом и домоседом, чьим единственным домом была поверхность земли. За резиновой лодкой из пенопласта на кровле магазина для рыбаков глаз успевает выхватить прозрачно вымытое окно деревянной постройки, в среднем миллион двести долларов (на ярко-оранжевом стенде так и оказалось, что-то-там-проперти, сделай это реальным сейчас), мелькание за стеклом превращает лес в сплошной орнамент, хвойно-роговая снотворная завеса северной приграничной местности, полезть в карман за смартфоном, ткнуть в свои карты безуспешно: синяя точка, которая не грузится, это и есть ты, – мелатонин, анахроничный лэптоп, такой тяжёлый, что им можно в случае чего отбиться от медведя, книга старой прозы, глазные капли, пахучий спиртовой антисептик. Какой это жанр? На первый взгляд это история прозы, то есть рассказ о том, зачем появляется текст, записанный «в линейку», и что происходит дальше. Завоевательная активность Римской империи привела к тому, что основной задачей землеописателя, его государственной функцией, вместо риторических или физико-астрономических упражнений, становится сбор и компиляция эмпирических данных о свойствах и размерах империи, а также тех стран и земель, которые представляют интерес для колонизации в будущем. Читать такие книги – как есть пустыню ложкой: более двух третей поверхности Земли остаются неизвестными, Страбон допускает существование «второй ойкумены», на описание первой потрачена вся жизнь – зато вольготно и как-то сподручно тянется вдаль История, флегматично тает в золотой бесконечности, топчет идолов, крошит обрывками папирусов и – замечает автор «Географии» в книге первой (глава вторая, параграф шестой) – попутно как бы освобождает речь от стихотворного размера, ритма, формальных поэтических качеств, бросает её «с некоей высоты или с колесницы» на землю, и вот уже прозаическую речь, называемую греками «пешей», можно узнать по характерным описательным периодам, периплам и орографиям, ландшафтным каталогам и страноведческим анекдотам. Пигмеи привязывают себе рога и в образе баранов шумят трещотками и так защищаются против сражающихся с ними журавлей, иначе презирающих их за малый рост, пишет Гекатей Милетский в VI, скорее всего, веке до нашей эры, сюжет с небольшими вариациями воспроизводится до сих пор.

Earthquake life

Если события чередуются по одинаковой схеме (я говорю о греческих романах), от разлучения к финальному воссоединению, например Габрокома и Антии в романе Ксенофонта Эфесского (II век нашей эры, греческие земли под римским владением), то эти книги варьируют тотальный приём, если так можно сказать, стадиального и неотвратимого возникновения-и-преодоления препятствий (налёт разбойников, пленение, неузнавание лиц, происки завистников, прежде всего богов, ошибка в донесении, штормовая погода и пр.): сегментарная матрица любовной истории, меняющая, как под копирку, только топографическую последовательность. Рука читателя тянется к близлежащему креслу за бумажным пакетиком, цифровой номад не успел расчехлить свой стилос – а сыны Эллады в лаконичной книжке уже отмахали Малую Азию с Каппадокией, Сирию с Ливаном, устье Нила, Сиракузы, Сицилию, Эфиопию, фестиваль Гелиоса на острове Родос и триумфально водворились обратно в родной Эфес. Мотивировка: смягчить суровость пророчества, которое, вообще говоря, и так обещало благополучный исход и закругление фабулы по маршруту «Эфес – Эфес», а стало быть, если отбросить взаимно аннигилирующие элементы конструкции, единственное, что происходит в этом по своим временам отнюдь не высоколобом тексте, – чередование сюжетно-топонимических клеток, ячеек, перетасовка атомов, которые выскакивают равномерно из лототрона и, одноцветные, катятся обратно в роман. Остаётся чистая дескрипция, восполняющая перерывы между дискурсивными пассами некой пористой, невесомой, прозрачной субстанцией – экстрактом морского лёгкого, раствором почвы, воздуха и воды без запаха или цвета, через который ни проплыть, ни переползти, а только наблюдать на расстоянии полёта камня. Скромное предложение эфесского грека заключается в аллегории состава и композиции мира, отнюдь не включающего в себя царство эйдосов: ведь под видом романа (или повести, что здесь не важно) ойкумена кроится из областей и слоёв, чья связность избыточно наглядна и поэтому так занимательна для читателя, готового принять фантастическое – например, невозможный маршрут второстепенного героя – за натуральный, не зависящий даже от богов предикат мира, со всеми его трагикомичными совпадениями. Наподобие допотопного предания, мир отныне может быть пересказан (и сам роман Ксенофонта дошёл в пересказе), если его пропорции и скрытые рифмы оставлены нетронутыми, как если бы они были симптомами охватившей повествователя болезни. Земля – это чужое описание, а человек – потерянный багаж мойры. Такова планида, которую капитан Ахав (кстати, морская погоня как приём принадлежит грекам) назвал землетрясенческой жизнью, earthquake life, ведь если жить в постоянном нетерпеливом ожидании тектонического события, под гипнозом его обыденной неизбежности, то в тебе рано или поздно проклёвывается тремор, некое колебательное ощущение, которое бежит из тела в атмосферу и обратно, от стен, земли, социума – к телу. Ты задумываешься о ритманализе, а тем временем колебания достигают внутреннего гула, разрастаются до океана, в одном месте миролюбиво скребущегося о борт, в другом сметающего экипажи и архипелаги в глубину. Смартфон можешь выбросить: в тебя теперь встроен автономный барометр с высотомером, тебе известно точное направление ветра, когда придёт автобус, откуда летит самолёт в красной ливрее и сколько яда в чёрной вдове, поскольку, как ни верти, сейчас ты являешься наместником тектонического мира, агентом землетрясения без дипломатического иммунитета и ритуально-мифологических надбавок, дозорным климатической обстановки, короче говоря, ты просто «лицо», даже не «частное» – дистиллированная замкнутая персона в вороньем гнезде на верхушке мачты, гриппующий комнатный посредник. В «Моби Дике» есть соответствующий эпизод, крайне симптоматичный, ближе к концу романа, глава сто восемнадцатая: капитан растоптал судовой квадрант, не нужна ему эта лоция новоевропейского рационализма ни к чёрту, ни к звёздам… А всё же интересно, кому в итоге достался прибитый к мачте капитанский золотой дублон? Учитывая естественную американскую мегаломанию романиста, он не должен был достаться ни отцу-океану, ни Белому киту, ни самому дьяволу.

О внешнем виде богов

Но так как это история, у неё есть продолжение. В первые десятилетия нашей эры сеть торговых связей и военных путей, покрывающая освоенную часть Земли, расширилась до такой степени, что на несколько веков этот новый дорожный уклад решительно совпадёт с древним, как говорит Эратосфен, пристрастием греков сообщать публике все известные сведения о дальних землях – а к известным прибавлять для верности некоторые истории о муравьях величиной с собаку, выковыривающих золото из-под земли, о собаках с вываливающимися от ярости глазами, о народах, заворачивающихся в собственные уши, будто в спальные мешки, о пустынных жителях ростом в три ладони, берущих в плен группу любознательных иноземцев (привет ревнителю Античности Свифту). Собственно, в эти несколько веков и помещается вся история греческого романа, от типовой фабулы любовного путешествия до бесконечного круговорота атомов повествовательного вещества, – но если уж серьёзно, то где-то в четвёртом веке, после гелиодоровской «Эфиопики», всему этому цветущему однообразию приходит конец. Неприятнее всего описывать то, что знаешь лучше других, но есть и хорошая новость: можно замаскироваться. Те же боги, к примеру, имеют совсем не тот вид, который им придавали богобоязненные художники, но похожи на морскую раковину с инкрустацией, другими словами, они небольшие по размеру. В одной из книг «Эфиопики» Гелиодор пишет, что богов можно отличить по глазам – якобы они глядят из-под круглосуточно поднятых век прямым, не моргающим способом. Интересное предположение, которое, прежде всего, наводит хаос в разграничениях художественного вымысла и того, что сам же Гелиодор пестует в качестве узнавания, полного соответствия материала изображения – материалу изображаемого. Я имею в виду программный экфрасис в книге пятой: пастух стоит на скале и, погоняя стадо, использует звуки свирели вместо пастушеской плётки, а основную часть изображения занимает сама скала, на которой он стоит, то есть огромный камень, а между тем, – ликует Гелиодор, – чтобы изобразить какой-нибудь камень, понадобится такой же камень, ведь вся эта идиллическая картина выписана не иначе как резьбой по камню. Как если бы, используя слова, мы могли передавать только другие слова – такое правило игры ударило в голову древнему романисту, всё зависит от материала: если занимаешься резьбой по камню – изображай скалу или окаменелость, деревянными скульптурами – изваяй дуб или оливу, а если не повезло настолько, что ты логограф (то есть прозаик), то ничего не попишешь, на дворе период второй софистики, пиши о словах, ведь ещё Аристотель, кажется, именовал прозу «голыми словами». Так и написана «Эфиопика», отводящим дидактическим жестом. Разговорами о разговорах. Подавляющая часть романа посвящена зондированию драмы рассказывания: молодой эллин Кнемон требует больше подробностей, старый египтянин Каласирид притворно отнекивается (уже поздно, хотелось бы поспать), да и ни к чему перегружать рассказ описаниями всех этих неописуемых хитонов, жертвенных быков, цветочных корзин, эфебских сандалий, пифийских возгласов, а между прочим, были ещё песнопения – и рассказчик прибавляет к рассказу песнопения, чтобы каждую деталь мира окунуть в свою безбрежную повесть, которая прерывается кратким измождённым сном, и так от первых петухов до последних волов, такой рассказ не может закончиться, ведь, строго говоря, у него нет начала: роман начинается с хронологической середины.

Субфебрильный турист

Хотелось перечитать «Эфиопику» Гелиодора глазами человека потерявшегося, в некотором смысле заплутавшего, а не субфебрильного туриста, которому заносы и виражи старого повествования кажутся чем-то вроде ассортимента в магазине. Заблудившийся есть тот, кто потерял знаки. С ними произошло следующее. Неприметно они вернули себе подпольный смысл, не смазавшись и не помутнев внешними контурами. Они отреклись друг от друга с ослеплённостью, достойной мелвилловского конторщика; они готовы даже запеть чужой гортанью, заговорить сакраментальными голосами, звучащими с адамических времён на все лады, но чего они никогда не скажут – это где их найти, то есть в каких предместьях и окрестностях необходимо разрезать туман, чтобы извлечь на свет спасительные хоженые следы. В пятой главе этого любовного романа Хариклея и Теаген, по инициативе последнего, назначают что-то вроде паролей – условных знаков, которые необходимы двум замечательным специалистам по маскировке, чтобы в решительной ситуации опознать друг друга и, воспользовавшись этими знаками как своего рода тайным языком, сказать то, о чём нельзя. – Но дело в том, что Хариклея и Теаген так и не вспомнят своих знаков, будто что-то перепутав, как если бы условным знаком в нужную минуту должен стать любой знак; как если бы знак уже был подан. – Подобные неточности традиция относит на счёт забывчивости, оплошности со стороны углублённого в трафаретную историю автора, слишком стародавнего и прямодушного, слишком фундаментального и, вместе с тем, якобы похожего на нас самих, слишком верного древней, возделанной предшественниками фабульной основе, чтобы оказаться способным на уверенный просчёт, на то хитроумие превыше мелкой трудности, которое, вполне возможно, не входило в его задумку, хотя и не противоречило ей. Не противоречило потому, что, может статься, никакой традиции – как предмета диалога, благоговения или противостояния – для него не существовало, ведь это позднее выведут «романную традицию» и поместят (справедливо, конечно) автора «Эфиопики» в её основании, тогда как у него самого вместо традиции под рукой была лишь соревновательная тонизирующая инерция, впоследствии вышедшая из употребления заодно с древнегреческим языком. Как известно, инерция не смешивает стили, зато некоторое время ведёт заблудившегося по незнакомым местам с ощущением смутной уверенности, далёкой не только от тревоги, неизбежной в дальнейшем, но даже от ложносвободного произвола, короче говоря, она не знает физической протяжённости – только никак не кончающееся время, о котором постоянно говорят, что его никогда не было… Инерция сегодня вызывает раздражение или брезгливость, инертному человеку уготована эстетическая и социальная изоляция, участь наблюдать вокруг себя одни шлейфы, пропитанные усидчивостью допотопной фабулы. При слове «фабула» (можно было бы также сказать «драма», за неимением других терминов для романа в античном мире) и начинается гелиодоровское подрывное копошение с целью перевернуть всё, не изменяя почти ничего: рассказ вязнет в цитатах, с третьего лица без видимых оснований перескакивает на первое и только в середине книги, совладав с потопом вставных новелл, догоняет настоящее время – а типового сюжета не меняет. Но, похоже, загвоздка в том, что я и оказался этим субфебрильным туристом, который не сумел перечитать книгу глазами заблудившегося, не увидел леса за деревьями, подхватил респираторную инфекцию, со всеми биографическими последствиями этого дела, и в новом городе – как-то слишком напоминающем пару городов уже известных – не потерялся в начищенном до блеска метро, а остался с ветхим изданием Гелиодора (то, что с предисловием Егунова) перед окном, на девятом этаже временного дома: впереди, в точке схода перспективы смыкающегося углом открытого двора, в тумане, на единственную башню, образуя с ней как бы число 10, опирается здание в форме огранённого алмаза, это Белорусская национальная библиотека. Её видно не целиком, она высовывается из-за какого-то жилого дома, чьи два нижних этажа стилизованы под римский Колизей.

Болезнь

Температура путешествует между суставами и волокнами, как будто имеет подвижное средоточие и управляет через него не только насморком, перистальтикой, глазами, но и внешними механизмами, их отношениями, звуками в комнате (а ведь легче написать о каком-нибудь материке, чем о небольшой жилой комнате). Болезнь с ядром в виде шара, взятого в буквальном смысле с потолка – от формы непрозрачного белого плафона, который лучше погасить. В этом тоже присутствует инерция – кутаться, чтобы сохранить тепло, и, закутываясь, прекращать таким образом быть собственником своего тела, отпускать и распределять его на то, чем вынужден защищаться от кислой погоды (даже ноль по Цельсию – уже кое-что), заматываясь в полотенца, одеяла и рукава, оборачиваясь простынями на резинке, диванными чехлами, лохмотьями флагов, распечатками своих бывших текстов, рождественским декоративным снегом из бумаги… Зато отсюда просматривается белый пластиковый стул в центре балкона, повёрнутый лицом на двор, и чем чаще, приподнимая голову, смотришь в ту сторону, тем больше он кажется неприступным и фантасмагорическим, более того, что он принадлежит к бестиарию существ одушевлённой категории: так легче принять его недостижимость. Но на самом деле абсурдно не то, чем питается беглое полусознание человека, замкнутого неподвижно в квартире бог знает где, а фантомные способы его исправления: например, определять своё заболевание как элемент прошлого и, следовательно, пассивно пролёживать дни накануне мнимого ренессанса. Ждать, как в детском возрасте, – сочинять письмо щедрому рождественскому деду, который давно издох и растворился в Мировом океане, передразнивать про себя интонации знакомых, особенно некоторых поэтов, вспоминать закусочные на вокзалах, умолять свет выключиться взглядом, короче говоря, вживаться в новые правила игры. По верхним краям домов горят красные сигналы (для авиации?), за эти дни туман сгущался в треугольнике двора до такой степени, что по вечерам с моего этажа оставались видимы только эти сигналы, гаснущие и с затяжным отрывом загорающиеся вновь, по радио из тёмного угла доносятся голоса против присоединения страны к большому восточному соседу – говорят, что митинг снимается с квадрокоптеров (местные комитетчики?), но по головам идёт плотный туман, которым покрыт весь столичный город, и, наверное, только в средоточии толпы из однообразной массы курток изредка кверху выдвигается один, два хорошо различимых кулака. Радио быстро меняет тему и комментирует очередной признак разваливающегося мира, и, чтобы интерпретировать его, надо вспомнить все предыдущие признаки, причём даже те, что были на прошлой неделе, то есть до моего приезда, что кажется едва ли вероятным. Короткая, не длиннее печатного тире или минуса на калькуляторе, неоновая пульсация то над полом, то в дальнем углу, где радио, заметная только периферийным зрением, означает повышение температуры тела и уход комнаты с валяющимся человеком в темноту: вместо век к глазам придвинулся потолок – дескать, великое разнообразие на расстоянии взгляда, – и в этой возможности лежать с открытыми глазами без навязчивых зрительных впечатлений состоит, по-видимому, единственное преимущество короткого перерыва между недомоганием и лихорадкой. Кроме радио, здесь находится неработающий телевизор, журнальный столик на колёсах с пластиковым растением в горшке и кожаное бордовое кресло, по диагонали от окна – спальное место.

MSQ – SFO

Иногда прозаические вещи гипнотизируют; их становление связано не с техникой или сюжетом, а с уликами, своего рода симптомами, не ведущими ни к какой болезни, больше с предпосылками, чем с реализацией. Думаю, проще всего будет назвать это историей – такой, которая делает видными сопровождающие и в конечном результате оттеняющие событийную последовательность факты и лиминальные обстоятельства, не употребляемые ни сюжетом, ни формальными приёмами. Но ведь такие истории припрятаны в тень, оставлены колыхаться на мелководье в районах, куда даже рыцарски преданным апологетам этого искусства (чудовищное слово), вроде епископа Юэ, не придёт в голову забираться. Подозрительные нестыковки начинаются в то время, когда пробуешь описать эти подёрнутые камуфляжем районы, земельные наделы нефункциональных особенностей за завесой мутного (пренебрежимой степени мутности, можно сказать, прозрачного) марева. Как невротик, я не имею шансов усомниться, что любое описание должно быть изнурительно точным. Пересмотрите друг за другом два прототипических европейских образца: «Эфиопику» Гелиодора, оттеснённую на обочину её же преданными наследниками, и измочаленную культурной мифологией книгу доктора Свифта. К новой поездке я отправил обе книги в путевой рюкзак, не думая, конечно, что ноющие глаза и на длительных перелётах принимающая раблезианский оборот мозговая активность позволят читать. Но кое-что уже было пройдено, на полях карандашом заведомо оставлены спазматические nota bene, и где-то, как сообщила карта полёта, над гренландским посёлком под названием Туле картина историй двух старых романов как будто прояснилась, правда только в той части, которая имеет дело с так называемыми симптомами. Правдивость рассказчика, – начинает он свою книгу, – вошла в поговорку («Это так же верно, как если бы это сказал мистер Гулливер»), однако, не в ущерб правдивости, из его рассказа, как сам он говорит, были вычищены все специализированные детали: направления ветров, отклонения магнитной стрелки, описания на морском жаргоне манёвров корабля во время бури, а также приливы, отливы, географические координаты и прочее. Старая лукавая песня! Вычистив подробности, он в то же время привёл книгу к соответствию с идеей картографического масштаба, даже педантично вывел его – двенадцать к одному как отношение размеров страны лилипутов к родине Гулливера, и это не о росте человечков, а о целых территориях, включая водные объекты, геологические формы, растения и животных. В истории картографии Свифт отметился эпиграммой, высмеивающей присутствие на картах фантастических существ (в середине века их уберут), а свой главный роман превратил в таблицу Пифагора, адаптированную для читателей беллетризованных путешествий, как если бы на самом деле никакого путешествия – ни реального, ни в пределах воображения – не предпринималось, раз уж нет никаких различий между объектами, кроме их физической протяжённости, никакой материи, кроме социальной ткани, и никаких мест, кроме двух палат парламента и королевского двора. Здесь кому-то в хвостовых рядах самолёта стало плохо, образовалась группа совещающихся с задранной над головами ёмкостью капельницы, сам пострадавший, или «сама», был перенесён в дальний конец самолёта и там растворился в организованном участии. Откуда-то сверху шумовое сопровождение всю дорогу укладывает звуки в продольную направляющую линию (её инсценируют на посадке, объясняя про две световые полоски по сторонам прохода), в прорезь между шторкой и нижним краем видно стекло с белым тонким следом отрицательной температуры, который представляется ответвлением той же направляющей линии, ведь через уши и руки она продета таким образом, что всё записанное на откидном столике принадлежит ей, как когда-то руки средневековых авторов могли принадлежать только одному первоисточнику.

Немые предметы, городские тексты

Если долго смотреть на неподвижный объект, начинает казаться, что он движется. Взгляд скользит по склонам и подхватывает неспелый каштан, отсутствие кошек, водосточных труб, муравьёв, придвигается к самой земле и перекатывает песчинку. Такой взгляд искусен в тайнописи, и ему ничего не стоит написать письмо на нитке или даже на волоске, да так, что ни один человек не сможет разгадать. Мы с большой охотой услышали бы, как говорят немые предметы, ведь многие уже научились понимать язык тех, кого раньше считали безголосными, и даже вирусы могут высказываться с нашей помощью. Птица, выталкивая свой голос, энергично приподнимает тельце, слегка смещается назад, а потом движением, направленным в обратную сторону, выдвигает голову вперёд, но эта последовательность развивается гораздо скорее, чем её описание, вдобавок можно прочесть это как иероглиф, начертанный на перекладине электрической опоры, будто в строке, – прочесть, не слыша птичьего голоса. Я стоял внутри паромного вокзала, уставившись на кафельную плитку с нацарапанным на ней коротким толстым фаллосом и надписью: Carlos (510)2601500, – и воображал, что в результате повышения уровня Мирового океана многие тексты невольно изменятся, оказавшись под толщей воды, например, обычное стихотворение, записанное в столбик, превратится в стихотворение в прозе, поскольку давление воды расплющит его; однако многие вещи уже сегодня читаются будто под водой, их можно прочесть лишь по губам, только вода настолько мутная, что губ не видно. Незадолго до этого прозвучала реплика одного автора, причисляемого к «языковым поэтам»: что такое, чёрт возьми, языковая поэзия? – но спрашивать стало не у кого, разве что у енотов, копошащихся в мусорных бачках. В городе письмо превращается в жестовый язык, поскольку текст требует жеста – припечатать наклейку на остановке: Don’t believe everything you think, – или нанести пульверизатором под мостом: Go home and practice toy! – или примотать к забору с помощью проволоки лозунг: Free weeds, pull your own, – или разместить на главной улице билборд: I’m straight like Lombard Street, – или кончиками пальцев натоптать по клавишам: The devil is beating his wife. Каждая подобная надпись размещена одновременно здесь и нигде, не отсылая даже к пресловутым «ничьим землям», поскольку, будучи адресованной всегда-кому-то-другому, она не относится ни к тому месту, в котором размещена, ни, собственно, к самой себе и этим напоминает знаменитое стайновское there is no «there» there. В безлюдном районе надписи выглядят ещё красноречивее, а собирать и запоминать их – сплошное удовольствие. Характерный эпизод произошёл с Луцием, когда тот оказался в городе, прославленном чародейскими талантами своих обитателей. Облик этого незнакомого города внушал Луцию волнение, смешанное с энтузиазмом, поскольку всякая неодушевлённая вещь несла отпечаток неизвестной метаморфозы, след чего-то постороннего. Ему казалось, что камни – это окаменевшие люди, а вода, текущая в ручье, составлена из человеческих тел. Зрелище города было одновременно пугающе реальным, ведь он мечтал оказаться здесь, и волнительно далёким, как бы зашифрованным, будто эманации чего-то неосязаемого преграждали ему путь на каждом шагу. Плоские бумажные коты, размещённые на витринах модных магазинов, обнажённые торсы из чёрного пластика, на которые забыли накинуть пиджаки, обрывки картона, на которых вдоль обочины главной улицы размещаются бездомные горожане, эргономичные, загибающиеся книзу сиденья автобусных остановок и прочие скоростные детали финансового района слегка двоились, их контуры были сдвинуты предательским красноватым сиянием. Зато туман, как бы мрачно он ни багровел в сумерках, абсолютно невинен; будучи изначально множественным, он не умеет двоиться в глазах и благодаря этому освобождает город от необходимости быть прочитанным и истолкованным в том смысле, в котором толкуют начальные симптомы неизвестной болезни.

Идиллия

Идиллия. Надо вылезти из-под одеяльного сугроба и вернуться к непрерывным абзацам прозы, спустя несколько циклов фальшивых утренних выздоровлений, когда становится якобы легче дышать и можно закинуть электронный градусник в ящик, выбраться и признать, таким образом, что привычка осваивать глазами абзацы длинных строчек чревата некоторой зависимостью: из теперешнего окна видно только другие окна, но даже в разное время суток эти двустворчатые подъёмные окна не поднимаются, только вывеска горит красным, а район и город оставлены вне потока времени поглядывать изредка невидящими окнами на Койт-Тауэр и возвращаться в незыблемый полусон. Пробраться к непрерывным абзацам… В Новое время пасторальную книгу Лонга читали больше, чем Гелиодора, из её ремейков можно выстроить сакраментальную стену на границе с Мексикой – кирпичей хватило бы, и, пока сам хранишь неподвижность, как бы передразнивая общую диспозицию буколической поэтики, понемногу нарастает головокружение и тошнота, ведь это в готическом романе можно отпрянуть в сладком ужасе от душераздирающей картины, разбегаясь по собственной аффективной изнанке, а вот из пасторали не удрать. Даже если бы контрасты приносили столько же наслаждения, сколько раздражённого поджелудочного копошения претерпевает читатель пасторалей, из всей когда-либо написанной прозы не осталось бы, как ни странно, ничего беспощаднее, чем роман Лонга про пастухов. Et in Arcadia ego. Овцы производят неистребимый шерстяной дух, звуки пастушеских свирелей – как красная тряпка, настырная жара вызывает деменцию (не случайно выражение «аркадский парень» означало у греков «дурень»), а смотаться из идиллии не легче, чем уловить мгновение отхода ко сну. Впрочем, заснул я почти мгновенно, даже свет оставил гореть, а утром следующего дня выбрался из дома за переходником (старый куда-то подевался), чтобы зарядить аппараты и подключиться к потоку новостей по радио. Чем выше поднимаешься по склону улицы, тем сильнее ветер – какой-то горизонтальный, разогнанный вдоль поверхности океана и по инерции продолжающийся над городской сушей, которая соперничает с потоками воздуха за объём, уступая или же поднимаясь выше в виде холма. В воздухе повсюду водяная пыль, на холмах её скапливается столько, что кругозор наполнен ею одной – в любую сторону не видно ни людей, ни машин, ни отрезка улицы внизу, остаётся прокладывать путь на экране смартфона, правда, теперь он весь мокрый и не слушается пальцев, из-за капель изображение произвольно меняет масштаб и соскальзывает вбок, лучше уж постоять здесь несколько минут налегке, впитывая водяную пыль. Сначала я не собирался открывать роман Лонга – по хронологии он слегка отбрасывает вспять, тогда как точка, эффектно поставленная в «Эфиопике», переносит историю прямо в сердце новоевропейского романа, к «северной повести» Сервантеса, к изощрённой в избыточностях эпохе мадемуазель де Скюдери и шкатулочным вкладышам магических романтиков, ну и так далее, вплоть до газетной типографики прошлого века, по сей день пылящейся в книжных развалах, всё это напоминает холистический лозунг Гелиодора о бесчисленных образах, уготованных на малом участке божеством, что я истолковал бы как хроническую зависимость прозы от замкнутых мест – как капитан Слит у Мелвилла держит вахту в конуре на верхушке корабельной мачты или как в повести Жан-Поля о воздухоплавателе, который из тесной корзины своего воздушного шара разглядывает сморщенный палисадник Земли; однако тем же вечером идиллический остров Лесбос всплыл по радио в новостях.

У дома Скотти

Миниатюрная женщина в конической соломенной шляпе и респираторе, похожем на скорлупу кокоса, вынырнула из-за стены и начала взбираться по отвесной улице, я задержался ненадолго у подножия холма, пока она не исчезла из виду, будто опасался, что ветер уронит её вниз. Хотелось кофе, чтобы дотянуть хотя бы до раннего вечера, но кофейные заведения одно за другим оказывались закрытыми – стулья перевёрнуты ногами вверх, хромированные краны слегка блестят в полумраке. В прошлый раз я разбил долгий перелёт остановкой в Рейкьявике, оправдав это мифической экономией, а на самом деле воспользовался дрянной погодой в гедонистических целях, на периферии города удалось выцарапать терпимую ночёвку, мимо подвального окна слонялась кошка серо-белого окраса, которой, как и мне, было плевать на ветер с дождём – она наслаждалась ими, не догадываясь, что гуляет на краю земли. В европейских городах, даже посреди Атлантики, всегда находятся ключевые места, и я по инерции стал подбирать такое место здесь, клюнув на иллюзию городской слоистости и необыкновенной по американским меркам приспособленности города к ходьбе. Чем выше карабкаешься на городские уступы, тем чаще запинаешься о стыки тротуарных плит в местах перепада высот и отстаёшь от избранной траектории, а среди бессвязных импульсов мелькает недоверие к себе, будто предатель внутри уже провернул грязную диверсию, выскочил под эстакаду и затерялся на предпортовых рубежах, среди марихуанового тумана, засаленного палаточного брезента, обгорелых скелетов машин, разваливающихся трейлеров, ланчбоксов, раздавленной айвы и прочих отбросов. Всё свидетельствует о перечёркивании связей и переходов от одного качества к другому, о смещении причин и обстоятельств, которые в противном случае должны составлять обыденную конфигурацию; это предчувствие завершения исторического отрезка похоже на те минуты перед посадкой, когда пассажира с аэрофобией охватывает чувство падения. У дома хичкоковского Скотти из «Головокружения» ни одного человека не наблюдается, я остановился, делая вид, что прокладываю себе маршрут в смартфоне, разглядывал исподлобья дом Скотти, который по-прежнему выглядел так, будто его владельцы расценивают любого человека снаружи как экзистенциальную угрозу. Чёрные камеры слежения, идеально гладкие стены, ветер протащил мимо разворот газеты. Дверь с коричнево-серым орнаментом по нижнему краю. В окне пошевелилась занавеска. К железной дуге прикованы останки разграбленного велосипеда. Надо побыть на холоде, чтобы не спать. Нарисовался велосипедист на лигераде (лежачий велосипед), уехал. Если оглянуться назад, кажется, что на горизонте заметны очертания холмов, их тени вибрируют по ту сторону войлочного средостения, на другом берегу, но это иллюзия – ничего не видно даже на несколько кварталов вперёд, просто туман издалека плотнее. Город распадается на независимые периоды, напоминающие предложения в книгах Силлимана, и каждый период в этой подпольной хронике может длиться годами.

История воровства

Если читать одного автора подолгу, в собственном письме начинают проступать, задним числом просвечивать знакомые формульные решения и синтаксические ходы: для старых авторов, как известно, другие книги служили чем-то вроде сырья, гетерогенной подпитки. Но может ли кто-нибудь в наше время, начитавшись Гальфрида Монмутского, «Аттических ночей» или английских «романов большой дороги», подсветить эти кротовые рудники тем же контрастным нитчатым веществом, экспортированным с берегов Ультима Туле, из которого, вспомним на минуту для примера, в ленинградской пикареске Вагинова был заново выткан греко-римский Филострат – создатель единственного в своём роде романа о странствующем мудреце и супергерое, или просто шарлатане, первого века христианской эры? Всё это лучше переиначить и сказать по-простому, не укрываясь за спинами старых авторов, то есть однажды перечитать их книги в совершенной замкнутости и, в то же время, открытости всем береговым ветрам, где твоя уязвимость выставлена на обзор не хуже маяка, а что касается совпадений, то по содержанию они всегда различны. Не стоит упускать из виду несколько однообразное, в самом деле контрастирующее с занимательностью материала построение книги Марко Поло, не записанной, со всеми её «оставим эту область и пойдём далее», а продиктованной стенографисту, только не в императорском атриуме, как роман Филострата, а в тюрьме – ведь, как грунтовое русло, всякая история до поры до времени протекает под землёй. И вот, отложив книгу, я вновь услышал – по радио – о городе Митилене из древней пасторали, и выяснилось, что на знаменитом идиллическом острове теперь располагается битком набитый лагерь для беженцев, прибывающих туда через Турцию из Африки, – осязаемая дистопия, в которую превратилась расплывшаяся от многовекового пиетета модификация рая на земле. Впрочем, для Сан-Франциско весь так называемый Запад – не что иное, как Восток, и даже на крайнем юге материка, на Огненной Земле, мне пришлось бы переводить подтопленное океаном калифорнийское время на несколько часов вперёд. Столетиями из рукавов прозаического автора выглядывает предательский уголок последнего козыря – переделка чужого, чернильная полоска с буквами антикварного кегля на оборотной поверхности, а история прозы (история воровства) по монографическим работам и пособиям представляет собой такой шкаф, библиотеку корешков, из-под которых страницы оригинального текста выпотрошены, чтобы поставить над ними совсем другие (траченные маслянистой пылью) названия и имена. Поскольку транзит через Мексику был только что прекращён, сгорели мои билеты в Пунта-Аренас, но и возвращаться оказалось невозможно, сколько ни рисуй себя экспатом печального образа, фокализатором без страха и упрёка… Что это впереди, тропинка к мысу Горн? Больше напоминает очередь к супермаркету. Остались двусторонние карточки с фразами на испанском и некоторое количество книг, можно попытаться обменять их на бульонные кости. Что ж, как говорит Мор, лучше не возвратиться никогда, чем вернуться скоро, во всяком случае, с отличными от этих намерениями вместо утопических романов пишут что-нибудь пооптимистичнее. Ведь раньше при мысли о запрете на передвижения маячила лишь монотонность катастрофы, а теперь наклёвывается эклектизм постепенного упадка и вместе с ним – энтузиазм свидетельства. Когда Западное побережье Америки в связи с распространением заразной болезни закрылось для всех международных рейсов, а загорелый парень из Белого дома назвал новый вирус китайским гриппом, всем и каждому было предписано оставаться дома и просиживать диван, выбираясь на улицу только за необходимыми продуктами и лекарствами. Ну а где может запереться, например, местный бездомный, который даже из своей заскорузлой палатки, разбитой на краю тротуара, вытряхивается на воздух, будто свешивается с палубы ковчега?

Вольноотпущенник

Запертый дома путешествует от икеевского рабочего места за очередным стаканом воды, от раковины к опущенному окну с видом на другие окна по ту сторону улицы, он проверяет ящики у кровати или пустоты в холодильнике, заглядывает бесцельно под кровать или наносит визит вежливости паутинам на входной двери; день за днём этот вольноотпущенник теряет восприимчивость к информации «снаружи», к тому, что имеет место за пределами комнаты, а для чтения выбирает «Смерть Артура» или «Книгу о разнообразии мира», задним числом установив критерий выбора. Обыденные минуты распределяются среди того, что кажется мелким либо всеобъемлющим, между фактами от третьего лица, которым нет места во внутреннем монологе, и отъявленно простыми, ритуальными телодвижениями одиночества. Привычные дела, напоминающие о себе очередным электронным письмом, становятся всё необязательнее и дальше, но пустое время высвобождается разве что для прозрачной ворсинки в зрачке, преследующей направление взгляда. Из этой рассеянности, из её сгустков с рваными краями незавершённых действий и перечёркнутых социальных обязательств кристаллизуется переживание таких ценностей, как вчерашний запах воздуха (на соседней улице несло раздавленными бананами и вспотевшим мусором; а ещё там стало больше фанерных щитов, которыми наглухо заколочены витрины и двери магазинов, чем туристов) и шлёпанье редких джоггеров под окном. И если лежать у окна с видом на совершенно пустую улицу и слушать, как по ней кто-нибудь бежит, можно действительно узнать в этих звуках собственные шаги. Странно об этом спрашивать, но способен ли заболеть тот, кто давно болен, и должен ли придерживаться одиночества – по нынешнему тезаурусу, «социального дистанцирования» – тот, чья потребность в одиночной жизни никогда не опиралась на эстетические выгоды, ориентиры социальных групп или подчинение нормам? Ведь, поставив начальную букву, ты в некоторой степени говоришь и, собственно, уже сказал «до свидания» не только обиходным ритуалам (подобно Бартлби, который, согласно великолепному эвфемизму, живёт не обедая), но в конечном итоге – самому себе. Из чего следует, что единственно возможная утопия (если она всё-таки необходима, хотя бы как аллегорическая симуляция) должна быть связана не с городами и территориями солярного типа, а с неведомой или до сих пор не освоенной модификацией времени. В «Естественной истории» Плиния можно прочесть небольшой рассказ о жизни на краю асфальтового озера среди пальм и роговых многоножек, где нет и никогда не существовало ни семьи, ни денег, ни правосудия, ни армии, ни искусства, ни религии, ни наслаждений, ни идентичности, ни государства, так что затруднительно сказать, что же там всё-таки было, кроме идеального жилища из сваленных в груду комьев битума с пальмовой крышей, кроме возможности окинуть взглядом береговой песчаник и не двинуться с места, и, поскольку ничего другого в подобном обществе нет, от поколения к поколению, тысячелетиями, его история длится за счёт утомлённых своим прежним существованием переселенцев – кочевников, которые выбирают между гибелью и жизнью в одиночестве; опустившихся жрецов, не совладавших с собственными верованиями; анахоретов, по всеобщему недосмотру считающихся безмозглыми; нищих, которые так долго скреблись в дверь равнодушного поселянина, что тот успел одряхлеть и помер. В греческих романах финал повествования наступал одновременно с воцарением консенсуса, социального единства, делающего неуместным дальнейшее развитие сюжета. Но бывает и так, что аптечная доза идиллического существования отводится фрагментарной мечте обосноваться у края повествовательных возможностей – в той части мира, где перелицовывать краденные в чужих землях истории будет некому.

Воспоминания о времени

Город кажется заброшенным лабиринтом, в котором улицы не обладают постоянными углами наклона, потому что их наклон зависит от упорства ходьбы – чем выше над уровнем океана, тем более поход в магазин напоминает восхождение на Гималаи, к тому же поднимающийся никуда не поднимается, просто эта пешеходная скала дрейфует то в согласии, то в противоречии с движением ног. Мне потребовалась одна книга, взятая с собой в переезд, я стал перебирать окружающие предметы и далеко не сразу поймал себя на том, что, оказывается, разыскиваю книгу среди консервных банок и упаковок с макаронными изделиями на полках индийского магазина за углом. Около минуты, таким образом, продолжалось наблюдение за своим «персонажем» как бы сквозь зелёное бутылочное стекло, в котором можно разобрать даже шрифт на задней стороне этикетки. Покупать еду с доставкой на крыльцо по карману далеко не каждому, зато в мгновение равенства между продуктовым магазином и библиотечным стеллажом можно уловить затылочную иронию соответствий, которая и сообщает этим высланным на задворки параферналиям некую анархическую связность, измерение сегодняшнего дня. Повседневные мерки времени исчерпываются переменой состояний – перетеканием джетлага в респираторные симптомы и обратно, будто за один ранний утренний подъём с ментального счёта списывается какая-нибудь потребность: например, узнавать новости (зачем, если можно выглянуть в окно – и там сплошной туман). Объективная реальность замкнутого сознания? Но такие наблюдения можно провести в любом полушарии, во всяком городе, где придерживаются условий: не выходить из дома, насколько позволяют продуктовые запасы; не спасаться бегством, а продолжать скрупулёзное описание. И вот это бесконечное (какой сейчас год?) сидение дома вообще перестаёт быть нахождением где-либо, помещённостью в замкнутую ячейку, якобы не связанную с другими, сколь угодно гипотетическими, местами – взять хотя бы асфальтовое побережье из «Естественной истории» и отыскать его на теперешнем календаре. Чем больше усилий приходится затрачивать на сражение гигиены с мелеющим банковским аккаунтом, на сквозняк из-под двери вечером, от которого, или не от него, проистекает жжение в носоглотке, тем труднее концентрировать внимание на строчках перед глазами. Кошмар чтения заключается в том, что необходимость сосредоточиться на прямом смысле читаемого в его непосредственных выражениях всегда рискует превзойти буквальное наполнение текста. Время подобного чтения – не астрономическое, не время сна (или воспоминаний о снах) и даже не время тех двух близнецов, один из которых, как утверждается, стоял на земле крепче второго. Это время лакун, зыбучих песков, которое чурается взаимообусловленности и соподчинения, не отказываясь, правда, от линейного чередования событий и логики доступных на ощупь фактов, чтобы в зазорах между ними волей-неволей накапливался свободный вакуум «тёмных веков». Отложив Гальфрида Монмутского, я убрал в комнате свет, чтобы высунуться в окно. Из бледно-зелёного тумана с жестяным шуршанием выкатилась супермаркетовская тележка, со всех сторон обвешанная бурыми полиэтиленовыми свёртками, гроздьями пластиковых бутылок, матерчатыми сумками и шубами. Владелец тележки выехал на середину перекрёстка двух совершенно пустых улиц и произвёл сокрушительный вопль.

Собирательный автопортрет

С распоясавшимися койотами на задних дворах, где изолянты жарят барбекю в узком семейном кругу, на крышах придомовых гаражей и у фонтанов делового сектора, этот город скорее напоминает зоопарк без клеток – когда слышишь хлопок двери внизу, решаешь о себе, что тоже пора выходить на улицу, в липнущий дождь, под ветер, неважно, только бы перемещаться, сделав вид, к примеру, что ищешь аптеку. С холмов город представляется клондайком, аппендиксом Калифорнии амазонок, известной по рыцарскому роману об Амадисе Галльском, произведением в смешанной технике с бархатистой палитрой склонов по краям залива и фиолетовой во время закатов пылью у подножий, с горными львами и регулярной планировкой Фостер-Сити, напоминающего солипсическую голливудскую симуляцию, с Оклендским мостом, ныряющим в дебри зеркальных высоток, и девяностолетними ящичками австралийских трамваев, с Островом Сокровищ (автор одноимённой книги жил рядом) и башенными часами в порту. Под воздействием городской атмосферы пишущий принимает дозу обманчивой уверенности в будущем тексте, тактильно-ольфакторный росчерк его грядущей компоновки; он останавливается на берегу, миновав чугунное изваяние Махатмы Ганди у паромного вокзала, и галлюцинирует наплывами эфемерных абзацев (или даже просто лежит и наблюдает за светом на потолке, проникающим в комнату через окно, из города). Когда пристрастие к чтению превращается в патологическую зависимость, обычно рекомендуют «спуститься на землю», но ведь известно также, что необходимо отличать симптомы от самой болезни, а врач, впервые выписывающий средство от новоявленной заразы, так же отличается от заражённого, как переписчик анонимной повести – от её читателя. Томас Мэлори, например, ошибочно читал французские первоисточники, путался в героях, сливая нескольких в одного, преувеличивал или кое-что преуменьшал, был зациклен на археологии рыцарских идеалов, ономастике мечей, переодеваниях Ланселота, альбиносах, девственниках, мудрых отшельниках, ошмётках мозгов, двух рыцарях в одной постели, злокозненных феях, ладьях, носимых по морю без ветрил, и всём таком прочем – но могут ли его «ошибки» считаться таковыми, если авторство возможно лишь в силу чтения «первоисточников», а письмо синонимично изоляции в смахивающем на каморку Голема тюремном закутке без дверей и окон: только чужой текст и собственные инструменты письма? Уж лучше перевернуть шахматную доску и сделать ход на обратной стороне. Пульсирующее однообразие сумеречной тишины вперемешку с побочным тоном сдавленного ворчанья, доносящегося из глубин китайского ресторана по ту сторону фанерных переборок, из прачечного оборудования на первом этаже, где в нормальное время принимаются только монеты (а теперь – только карты), а по соседству лавка растворителей и половых вёдер потрескивает вентиляторами, секущими безлюдный воздух. Действие концентрируется в пределах единственной комнаты, тюремной камеры Мэлори или Поло, заплесневелых перекрытий Алексеевского равелина, – комнаты, где я сижу с блокнотом и ручкой, держа перед глазами раскрытую книгу с примятым уголком страницы, которую давно уже не могу перевернуть, поскольку античные тексты путаются в голове с ячеистыми средневековыми бреднями «Римских деяний», где два дурака вынимают друг другу глаза, соревнуясь во врачевании, а изо рта у рыцаря выскакивает ласка, хватает глаза дураков и убегает обратно в рот.

Набросок странствия

Надо измерить температуру, но нигде – ни в размётанной по комнате скромной экипировке, ни в путевом рюкзаке, всегда представлявшемся мне в известной степени бездонным, наподобие кошелька Фортуната, в котором никогда не переводились деньги в валюте той страны, где находился держатель магического предмета, только вместо денег в этом рюкзаке всегда есть книги, – нигде не получается обнаружить термометр, что создаёт излишний простор для самодиагностики… Вещи искажаются, притворяясь чем-то другим, – вот и роман Гальфрида Монмутского замаскирован под доподлинную хронику, в которой дробное, неравномерно протекающее время то разливается, погружая частные переживания бриттов и римлян на дно потока, то съёживается серебряным ручейком, как в эпизоде психоделических пророчеств Мерлина, чтобы в этом сверкании подёргивались и пританцовывали сюжеты грядущих книг об Артуре. Жажда и сонливость разматывают строчку за строчкой, превращая сочинение Гальфрида из кодекса в беспредельный свиток; размоченная во внутричерепной жидкости фраза, как марлевая гусеница, обволакивает голову, чтобы лоб не слишком отъезжал от затылка. Хлопнув книгой, не прервать ощущение чтения, и даже специфическое, ни с чем не сравнимое удовольствие прорастает сквозь обстановку комнаты, невзирая на головную боль, пылающую носоглотку и отяжелевшие конечности. У того же Фортуната, помимо бездонного кошелька, имелся один незаменимый атрибут, на свой лад тоже магический, – записная книжка, которая служила дневником его беспримерного по географическому размаху путешествия, от Норвегии до северных окраин Монгольской империи, где королевство пресвитера Иоанна граничило со страной перца, Лумбетой, дальше которой известная средневековому бюргеру часть Земли не простиралась. Но вот силами коварной хитрости драгоценный магический предмет похищен у Фортуната, взамен ему осталась ходульная подделка – чучело круга земного, символизирующее утраченную беспредельность. Теперь он чувствует только, лёжа на краю матраса, набранного из бамбуковых стеблей, как эти стебли врастают ему в спину, вначале объединяясь с позвоночником и рёбрами, а потом удаляясь от костной решётки на некую возвышенность, оставляя лежащего в сумерках один на один с дощатой поверхностью пола – и как бы вытесняя по другую сторону матраса – затылком ко дну помещения. А всё же где я, кто? Чтобы продлить осознанное восприятие действительности (которая будто погружается в горячую воду, створаживаясь), я принялся раскручивать фрагменты своей затянувшейся поездки, как в средневековом видении разматывают клубок льняных ниток, привязанный к запястью, чтобы визионер не заблудился на обратной дороге. Эта нить выглядывала из залежей восточноевропейского тумана и, сделав петлю, убегала над канадскими арктическими хребтами в юго-западном направлении, тогда как ветер с юго-востока трепал её над ледниками, разбрасывая деньги, книги, черновики, как бусины с ожерелья. Геологические силуэты, сплюснутые и превращённые атмосферой в мешанину полужирно-тонких ответвлений, – вот и всё, что можно увидеть с подобной высоты. Я просто лежал в темноте, несколько часов или целый день, и отчётливо слышал бормотание радиоприёмника, обшаривавшего викторианские лестницы и коридоры дома своими позывными в поисках запечатанного под обоями чёрного хода, ведущего, по всей вероятности, на остров Авалон.

Римляне и дикобразы

В первые дни я считал, что остаюсь оптимистом. Но дело не в оптимизме, а в том, что подъём с кровати представляется таким же астрономическим деянием, как раньше – выход на улицу. Выходить на улицу теперь не то чтобы незачем, просто это вне доступных вариантов: такой опции не дано. Ворочайся, открывай-закрывай глаза и думай о том, что в первые дни стоило бы предпринять какое-нибудь решительное действие, чтобы не валяться теперь с лихорадкой почти без лекарств и даже без термометра, который не отыскать из-за слабости и полного хаоса, причём больше в мозгах, чем в квартире. К счастью, все эти думы о том, как спасти кусок будущего от аморфного настоящего, не чреваты никакими реальными поползновениями; в часы ясности гораздо охотнее думается о том, например, почему в этой стране не принято освещать улицы по ночам, меланхолически прогуливаться в пейзажных парках, пить чай горячим, а не со льдом и в отрешённой задумчивости торчать перед окном, уставившись в пустоту. Один раз на той стороне улицы джоггер (то есть субъект, совершающий пробежку) остановился и начал снимать меня, прилипшего к окну, на камеру своего смартфона, – мне невольно вспомнилось одно место из «Географии»: Когда веттоны впервые пришли в римский лагерь и увидели каких-то центурионов, которые ходили взад и вперёд по улицам только ради одной прогулки, они сочли их сумасшедшими и стали показывать дорогу к палаткам, думая, что те должны либо сидеть спокойно, либо сражаться, – иначе говоря, я либо должен выйти наружу и бегать, либо отойти от окна и сидеть спокойно внутри помещения, хотя к предметам внутри помещения больше нет доступа, ими невозможно манипулировать – только касаться, различая отголоски собственных прикосновений в ноющем гудении, которое дрейфует из голеностопа в плечо, из желудка в затылок, из колена в горло. Пианист выбирает пианино в музыкальном магазине, но единственный способ проверить инструмент – постучать по нему, будто по арбузу. Приготовление еды превращается в соревнование на скорость, в котором сковородка, плита и полуфабрикаты выигрывают каждый раз, так как, подобно черепахе Зенона, умеют быть медлительнее, чем растерянный человеческий субстрат. Интересно, возможно ли иронизировать, если ирония больше не является чем-то внешним по отношению к ситуации? Хорошо бы навести какой-никакой порядок в мыслях (пока они имеются) и выбрать самое главное, принимая во внимание, что от аспирина идёт кровь из носа, а других таблеток нет. Что касается методов, то разобраться тут невозможно, поскольку интернет даёт лишь запоздалые рекомендации обрызгивать из пульверизатора мебель крепкими алкогольными напитками, полоскать ноздри мыльным раствором, дышать через проспиртованное полотенце, искупать домашних животных в хлорном отбеливателе и натереться им самому. Каждые тридцать минут на улице бьют часы, это церковь Петра и Павла на Филберт-стрит напоминает комнатным людям, что у них открыты окна (иначе ударов не слышно). Если в голову приходит какая-нибудь мысль, то как мгновенный, уже оформившийся результат, выхваченный из неподконтрольного комбинаторного процесса; побочным продуктом может оказаться объект, моделирующий алгоритм этого комбинаторного мышления – к примеру, древко рыболовного сачка. В этом сачке, если извлекать его из проруби через одинаковые промежутки времени, болтаются всяческие конфигурации замёрзшей воды – можно назвать их дикобразами, из-за ломаных, неповторимо растопыренных ледяных ответвлений, – каждый раз это оригинальная конфигурация, которая существует всего несколько секунд, потом сачок уходит под воду за очередным, непохожим на предшественника, ледяным дикобразом, и так всё повторяется… не бесконечно, зато по кругу.

Дым из-под воды

Если долго лежать в темноте, привыкая к жёлтой светодиодной разбавке, скупой, сочащейся из окна, начинаешь подозревать, что гипертрофией зрительного начала (как будто одни глаза остались) обязан неподвижности своего тела. Несколько лет назад подобное было в книге Данилова, целиком построенной на этом эффекте, – только тогда, когда он сидел неподвижно в разных городах мира и записывал всё, что происходило вокруг, ещё можно было свободно перемещаться, эффект неподвижного наблюдателя выступал произвольным формальным ограничением, введённым по желанию автора. Напиши всё как привык, только левой рукой вниз головой. Получилось отнюдь не плохо, но в любом случае эта аналогия «битая», как и большинство аналогий из ближайшего прошлого… Речь ведь не о том, как выгоднее оформить визуальный материал, а о зрительной депривации, вызванной комнатным заключением, как в «Угловом окне», где некий пользующийся известностью писатель утратил возможность писать, рука не держит перо и, хуже всего, мысли разбегаются: evagatio mentis. Наиболее скрупулёзное описание этого болезненного феномена дано в раннем Средневековье преподобным Нилом Синайским в наставительном сочинении «О восьми злых духах», где преподобный пишет: Взгляд человека, погружённого в уныние, с одержимостью покоится на окне, и силами фантазии он воображает образ того, кто зайдёт его навестить. При малейшем скрипе двери он вскакивает на ноги. Он слышит голос, бросается к окну и выглядывает на улицу и всё же не спускается вниз, но возвращается и садится на своё место, в оцепенении и как будто смятении. Даже читая, он беспокойно прерывается и уже через минуту проваливается в сон. Даже вытирая лицо рукой, он вытягивает пальцы, а отведя взгляд с книги, сосредоточивает его на стене. Вот он снова смотрит на книгу, прочитывает ещё несколько строк, начиная бубнить окончания каждого встречающегося ему слова; и в это время он забивает себе голову праздными подсчётами, прикидывает число страниц и листов переплёта, он начинает ненавидеть буквы и прекрасные миниатюры, светящиеся перед его глазами, пока наконец он не закрывает книгу и не решает воспользоваться ею в качестве подпорки для головы, забываясь в коротком и поверхностном сне, от которого его будит чувство лишения и голода, который ему необходимо утолить. В этом состоянии короткого и поверхностного сна человеку начинает казаться, что он уставился в глубь шершавой пустыни, в брикет пыльного воздуха, по которому изредка пробегает близорукий пучок света, будто начальные вспышки грозы. Этот пейзаж не может быть беспредельным, и где-то с краю в пустынный воздух, должно быть, врывается морской ветер, тогда как на противоположной стороне грезится одинокое жилище, которое выступает чем-то чуждым, посторонним этому месту: муха на коже, дым из-под воды. Человеку мерещится не что иное, как обшарпанный жилой прицеп, или трейлер, припаркованный посреди пепельно-сухого Ничто, где не заметно ни подъездной колеи, ни следов костра, ни тропы к дверце трейлера, ни проводов или блока автономного электропитания, ни бочек с отходами, ни каких-либо других признаков упорядоченной жизнедеятельности. Бесконечно нагреваясь, железные стенки пульсируют на солнце, которое не садится и не восходит, а только реверберирует в небе. И когда солнечный свет пробивается сквозь окно трейлера, густо замаранное дорожной пылью, сухими водорослями, глиной, копотью и паутиной, из внутренней темноты выступают предметы обстановки: кожаный диван с просиженной посередине дырой до пола, приотворённая дверца холодильника, в котором не уцелело ни единой пивной банки, гора вздувшихся, частично полопавшихся консервов, сгрудившихся на полу, и, наконец, приземистый круглый стол, где свалены коробки из-под пиццы в масляных пятнах и какие-нибудь вспученные от влаги порножурналы, среди которых затерялось карманное издание «Последнего человека» Мэри Шелли.

Американские шванки

Моя улица проходит поперёк своего рода долины, образованной двумя холмами, и соединяет вершины этих холмов, так что, если подолгу стоять на «дне», глядя вверх, обрывки тумана кажутся козырьком, прикрывающим лобную часть восточного холма, с которого на голову смотрящему валится холодная пена. Когда ветра нет, туман кучкуется на дне чаши. Кое-где улица выглядит так, будто её обитатели обчитались шванков о Тиле Уленшпигеле – лучше светить фонариком под ноги, когда ступаешь в темноте. Я увидел в окно двух египетских фараонов и решил, что это футбольные болельщики, забыв о том, что в этой стране играют в иной футбол; затем там появилась женщина с резиновыми перепонками на ногах и дыхательной трубкой во рту, и в голове у меня щёлкнуло: амазонка, как в «Эспландиане», – но для чего же ей трубка? Я вспомнил одного человека, который сидел в механическом кресле на дне уличной долины и не мог сдвинуться – только шевелил челюстью с густым мычанием, пока из-под его коляски бежала полноводная струя, стекая с тротуара на дорогу; разумеется, помочь ему никто не мог и, кроме чужака, то есть меня, никто его даже не видел. Впереди пульсирует оранжевая пробоина (просвет в облаках? забыл погасить лампочку?), но, если отнять одеяло от лица, остаётся всё та же темнота. В комнату проникает рыбный запах, я заматываю голову одеялом, вороша рукой по тумбочке в поисках полотенца. Всё вроде бы просто, и надо только зажечь свет, но что-то вечно мешает принять наиболее сподручные меры – или же причина в том, что никакого запаха нет, чем плотнее прижимаешь к одеялу нос, тем тоньше воздушный фильтр? По ощущениям влажность процентов девяносто семь – мокрый воздух из окна тоже пахнет морскими продуктами, там начинается другой мир, состоящий из бежевых туч, силуэтов домов, образов, бесконечных образов, за которые хватаешься, как бездомный за ручку магазинной тележки, которая дребезжит на стыках тротуарных плит, пока из неё вываливаются кульки, одноразовые маски, трубки от распылителей, вощёные рисовые коробки… Можно вообразить, услышав это дребезжание, что стоишь у полки в супермаркете и сквозь запотевшие (из-за маски) стёкла очков рассматриваешь поредевший ассортимент, будто надеешься приобрести здесь самого себя. Счастливый час, выгодная покупка. Расстановка объектов на полках обладает эстетической притягательностью, и кое-что незамедлительно врежется в память. Вот мексиканские тортильи за два девяносто девять (никогда не любил их резкий запах), где-то рядом стоит хумус за шесть девяносто девять и юкатанский гуакамоле по пять девяносто девять, соус «Господин Халапеньо» выделяется благодаря названию, американское национальное кушанье – макароны с сыром – продаётся по три пятьдесят, наклейка гласит: «Безоговорочное доверие с 1950 года!» У некоторых банок встречаются прорези в этикетках – иллюминаторы, из которых выглядывают тунцы или какие-нибудь стручки. Американский торт огромен, как Долина смерти, и не отличается от неё по вкусовым достоинствам. Многие наименования из-за дефицита, спровоцированного страхами и ажиотажем, отпускаются по одной штуке в одни руки, а некоторые уже раскуплены – вместо них только липкие лужицы с пылью. Ленивый сквознячок стелется по полу, накапливает силу в рассыпанной крупе, подхватывает остатки съестного и уносит, высасывает через брешь в потолке последнюю еду заодно с холодильными шкафами, половыми вёдрами на колёсиках, кассами самообслуживания, чёрными фартуками персонала и последними покупателями.

«Странствия и путешествия» Тафура

Современник и ровесник Томаса Мэлори, вот он осматривает очередной Рим, Иерусалим, Александрию, Константинополь, Венецию, Брюгге – не святой Брендан и не посланник Великого Хана, не папский легат, не купец, не крестоносец, не дипломат… Идальго Перо Тафур – путешественник и поехал просто так. Немного рыцарь, но больше на словах и не хватается за оружие при первом чихе. В литературном отношении автор «Странствий и путешествий» – одного из немногочисленных романов XV века – не был последователем Марко Поло (в те времена сочинение Поло считалось недостоверным) или Джона Мандевиля (чей полный выдумок роман считался, напротив, документально верным). Я подозреваю, что доктрина путешествия Тафура восходит к жившему двумя столетиями ранее Гильому де Рубруку, чьё «Путешествие в восточные страны» впервые в европейской литературе говорит о путешествии человека – герметичного индивида, а не жанровой функции. Именно Рубрук написал хронику изнурительного кочевья по монгольским равнинам с ледяными пятками и улюлюкающим от голода желудком, открыв континент дорожного дискомфорта и поведав о путешествии, в котором полагаться на обратный путь было бы слишком легкомысленно. Я должен отвести вас к Мангу-хану, это путь четырех месяцев, и там стоит столь сильный холод, что от него раскалываются камни и деревья – смотрите, сможете ли вы выдержать. Отмороженные бульдозеры артурианы в панцирях и шлемах остались в прошлом, но их идеология дотлевает, коптит, загораживая туманной завесой подмостки, где предстоит возникнуть раблезианским умникам, пикарескным хитрецам, прециозным любовникам. Герой Тафура больше напоминает не рыцаря, а лёгкого пехотинца, отбившегося от своего отряда, чтобы обучиться ренессансной любознательности в лабиринтах городских кварталов, как Дафнис и Хлоя обучались любовной игре на пастбищах Митилены. Книга Тафура запечатлевает мгновение равновесия между чашами весов, когда бесцельный поиск приключений ещё подпитывается рыцарской моралью, но уже граничит с ренессансной жаждой сопричастности к материальному разнообразию мира. Ведь адептам рыцарских романов не был известен урбанистический кайф, который не являлся бы простодушным изумлением перед пряной экзотикой Африки или Востока, но уже напоминал бы вожделение коллекционера или ту античную жадность, с которой упёртый географ за полтора тысячелетия до того вгрызался в Александрийскую библиотеку. Этакая рыцарская отчуждённость всё ещё чувствуется в «Странствиях и путешествиях», но из-под неё уже высовывается эмбрион европейского фланёра. Все факты подаются как подлинные, но, поскольку изложение ведётся от лица «я», рассказы о хлебосольных императорах и морских бурях, о райских истоках Нила и пресвитере Иоанне всё равно проваливаются, как песок в песочных часах, в узкое горлышко автобиографического субъекта, как бы составляя его личность. Тафур свидетельствует о необузданности татар и благоухании венецианских дожей, о гримасничающей клоаке Рима, который всегда был главою мира, а теперь стал его хвостом, прикрывающим известное место, об охоте на крокодилов и дуновениях египетского ветерка, оставляющего тёмные пятна вокруг глаз, – его книга не приключенческая, в отличие от рыцарских романов, а чисто описательная, – казалось бы, он просто нанизывает эти диковинные артефакты и истории, однако компоновка описаний (изложение сплошняком, без переходов и разделения на главы, будто перемещение синонимично протеканию времени, будто он описывает не разрозненные локусы, а весь мир XV века как одну непрерывно длящуюся ноту) выступает способом собирания собственного аппроксимативного, непредумышленно возникающего «я» (и уже в следующем веке Челлини возведёт это в закон: я пишу только о себе, поскольку вместить раздвигающийся мир в один труд невозможно). Залогом подобного собирательного универсума и является путешествие, а точнее (впрочем, это единственный точный вариант), дискурс о путешествии, растягиваемый повествователем, как шатёр номада, вдоль осязаемой выпуклости земли. Дорожные сувениры: обломок карбункула и способ поймать рыбу. Во время наводнения рыба сама придёт во двор, надо только запереть ворота и дождаться, когда вода спадёт.

Satura lanx

Каждый вечер одна и та же лампочка (фонарь со стеклом? свет в каком-то доме на холмах?), её видно из моего квадратного окна, я смотрю на неё лёжа и ещё в ранних сумерках жду, что она появится, хотя ни разу не поймал тот момент, когда она загорается; каждый вечер я смотрю на улицу, как только начинает темнеть, и спрашиваю, куда же подевался солдат из книги Роб-Грийе «В лабиринте», – декорации на месте, а героя не видно. Периодически, пока не совсем стемнело, стремительно проносятся какие-то серые комочки – я сначала полагал, что это вечерние птицы, а потом вспомнил сомнамбулический small talk в первое утро своего нынешнего приезда. Сосед сказал: «Long time no see!» – и сразу протянул какую-то коробку мне под нос, будто я должен её обнюхать, к нему в квартиру через окно, как он заявил, накануне попала летучая мышь и около получаса кружила по комнате, потом утомилась и совершила приземление на шкафу, откуда была пересажена соседом в картонную коробку из-под лампочки, подталкиваемая прямоугольной деревяшкой. Дырочек в коробке он не проделал, летучим мышам они якобы не требуются. Чем закончилась эта история – неизвестно, поэтому я лежу и представляю себе соседа, пытающегося, выйдя с коробкой на улицу, приладить летучую мышь к ветке (они могут взлететь только падая). Весьма правдоподобным мне представляется оптимистический исход: он не смог уговорить мышь повиснуть на ветке и позвонил в местную службу дикой фауны, оттуда приехали зоологи с плексигласовыми щитками вокруг головы и взяли на себя попечение над коробкой. Если же в связи с изоляцией зоологический офис перестал выезжать по звонкам (тем более по поводу рукокрылых, которых мировое общественное мнение обвиняет в распространении нового вируса), мышь должна была либо уползти (что означает верную гибель?), либо остаться сидеть в коробке и сквозь отсутствующую прорезь посылать ультразвуковые сигналы бедствия своим компаньонам и компаньонкам по эхолокации, которые серыми комками проносятся сквозь область обзора моего квадратного окна, как сгустки потухшей лавы. Четыре миллиарда летучих мышей, каждая в своей коробке, с прорезями или без, – четыре миллиарда «последних людей». Что любопытно, галлюцинации и сны нередко отличаются гипертрофией логического элемента, тогда как в «остальной жизни» превалирует satura lanx, дикая помесь техногенного варварства, математики, стерильных пейзажей, насекомых, летучих мышей и руинированных фантазмов. Вытирание рук полотенцем, глоток воды из-под крана, щёлканье зубами в начальные минуты сна, зуд от скатывающейся по спине, как муха, солёной капли, глаза открыты и закрыты, потом снова открыты, грудь притянута якорной цепью к набережной, ноги болтаются под Золотыми Воротами, где ветер бормочет в стропах, но, если держаться подальше от моста, ничего не слышно. Глядя на лампочку на холме, я почему-то думал о нормированной пустоте – о правилах, располагающихся и просачивающихся повсеместно, как тараканы, чешуйницы, сколопендры, мухоловки, наслаивающихся друг на друга и заметающих горизонтальные поверхности, наподобие пепла от калифорнийских сезонных пожаров, такого деликатного, что впору подумать о замене дорогостоящего рождественского снега на этот вкрадчивый пепел. Там, в темноте, лампочка горит непрерывным светом (в отличие от мерцания близоруких светильников на Золотых Воротах), и страшно даже подумать, какое количество насекомых усматривает в ней последний шанс вылететь из замкнутого места в открытое.

Великая спесь

Всю историю прозы от позднего Средневековья до раннего Нового времени можно прочитать как симфонию постепенно раздвигающихся границ ойкумены, как будто свет затапливает семь средневековых небес Беды Достопочтенного, разъедая их желатиновые перегородки. Странный жанр, который в специализированной литературе (например, у Рихарда Хеннига) называют географическим романом, обязан своим возникновением в равной мере объективным историческим обстоятельствам – таким, как открытие европейцами в начале XIV века Индии и Китая, о которых прежде ходили слухи, – и затейливым христианским анекдотам о присных дьявола, одним прыжком покрывающих расстояние от Бургундии до Иерусалима. Эталонный случай раннего географического романа представляет собой популярная книга XIV века о путешествиях некоего сэра Джона Мандевиля: в реальности никакого сэра, конечно же, не существовало, а неизвестный автор проделал путешествие не далее соседней библиотеки. А всё-таки именно он вывел расхожую формулу географического романа: реальная информация в свободном соединении с беззастенчивым, в русле Плиния, вымыслом излагаются от первого лица героя-странника, объединяющего всю страноведческую чересполосицу собственной фигурой. «Странствия и путешествия» Тафура, «Путешествия» Шильтбергера, анонимный «Фортунат», «Странствия» Мендеса Пинто, вплоть до передразнивания жанровых конвенций в «Шельмуфском» Кристиана Рейтера – везде одна типологическая решётка. Образцы жанра – не на слуху, и в историко-литературных штудиях эти книги не фигурируют, как будто их сознательно вымарали из истории, несмотря на зияющий эволюционный пробел между рыцарским и плутовским романами, к которым географический роман прикипел по краям своего хронологического отрезка… Но даже если принять, что историки литературы просто не готовы признать за географическим романом какую-либо независимость от банальных записок путешественников с их сиюминутной дискретностью, невозможно отделаться от впечатления, что примерно с XIV века литературой овладевает некая географическая чесотка – грёзы о неведомых землях и «дьявольских» скачках в мгновение ока. Боккаччо, например, пишет большущий географический словарь, внося в него цитаты из классических писателей наравне с реляциями новейших путешественников; Мор в своём утопическом романе ссылается на экспедицию Веспуччи, сделавшую возможным открытие идеального острова; флотилия Пантагрюэля в неупиваемом сочинении Рабле воспроизводит маршрут первооткрывателя Канады – Картье; Сервантес для последнего романа штудирует трактаты о далёких арктических областях Земли; немецкий Фортунат обводит вокруг пальца египетского султана, лишь бы овладеть шляпой, переносящей в любую точку мира; доктор Фауст в народной книге XVI века подписывает соглашение с Мефистофелем, чтобы пользоваться его дьявольским транспортом – совсем как мы (до недавнего времени) пользовались выгодными предложениями авиакомпаний; Симплициссимус, отважившись на путешествие к центру Земли, на несколько столетий опередил жюль-верновского Лиденброка… И прочее, и тому подобное. Ко времени появления «Дон Кихота» географические исследования приобретают глобальный размах – ветер с океана врывается в куртуазно-колбасный мир винных погребов, навозных куч, придворных финтифлюшек – отныне чаша Грааля ценится не выше надёжного портулана, – и вот уже Вагнер, верный ученик Фауста, отправляется в действительный, а не фантазийный Новый Свет, – но реальность Нового Света открывается такой, что прежние трикстеры вроде Уленшпигеля выглядят рядом с ней жертвенными ягнятами.

Траурная прослойка

Рано или поздно центральным действующим лицом должен выступить грозовой фронт, – и никаких второстепенных героев, – расползающийся, коагулирующий в узловатом тепле, как нагноение, и тогда сам облик грозовой тучи – впитывающей звуки человеческих дорог и подменяющей горизонт – окажется средоточием повествования. Там, внизу, белая коробка трейлера, микроавтобуса или фургона, или кто его знает, какой именно машины, установив на фривее тишину, скрылась за плавным изгибом трассы, и, поскольку никакого другого транспорта не наблюдается, вся сцена – с бетонными ограждениями и облупленной разметкой, деревьями вдоль обочины, которые никто никогда не замечает, и нотациями указателей «Exit» и «North», забитой растительностью, сплющенными жестянками, сплетениями развязок и несмываемыми пятнами смазочной жидкости, – вся эта сцена, невзирая на крупную прорисовку деталей, укатывается на второй план или стремится размякнуть и сгнить, как перезрелый плод, в перспективе надвигающейся грозы. Без сомнения, рано или поздно вакантное место будет отнято, беззвучие вымещено каким-нибудь первопоселенцем, деусом, обрывателем пауз, пусть даже от бензиновой вони сгорбятся кактусы, птицы закоптятся живьём на проводах и веко задёргается, будто передаёт шифровку, а этот непредвиденный перерыв будет вытеснен шелестом деревьев или кукурузным потрескиванием малолитражного самолёта. Но так как пауза не прекращается и никто, ничто не торопится присвоить беспризорный участок тишины, он зарастает сухой плёнкой и, сморщиваясь, проваливается внутрь завязи, как если бы за ним наблюдали с холма, а не вплотную, с неуправляемого квадрокоптера или со спутника. И там, где дорога должна была, как задумано, смыкаться с фиолетово-серым грозовым массивом, не доносится ни единого голоса, ни одна алюминиевая банка не шипит под натиском минеральных газов, ни один винт, отскочивший от колеса, не приземляется на глухую почву, ни один всплеск под мостом, удар ноги об колесо, ни один животный или техногенный шорох не предвещает возобновления привычного репертуара действий. Стало быть, когда перерыв затянется сверх всяких ожиданий, сквозь искорёженную растительность вылезут горные львы, барсуки и олени, еноты примутся ощупывать своими человеческими лапами пробки от стеклянных бутылок, мотки автомобильной ветоши, лохмотья резины и зажигалки, в мелиоративных канавах, собирая шкурками жёлтый осадок, замелькают хорьки, в стаях койотов и колониях чаек с течением эволюции на смену инстинктам и рефлексам придут простейшие социальные структуры, а в извилистых линиях, оставленных телом гремучей змеи на песке, проступят буквы, чтобы соединиться в слова и предложения небывалого языка? – Ни одной реки, только хилые воспоминания о русле, ни одной песчаной косы, только рыжая пыль, готовая взвиться едким облаком от ничтожного дуновения, ни одной придорожной закусочной или дешёвого мотеля, только обгорелые шкафчики бензоколонок, разорённые усыпальницы оптовых магазинов, кожухи от телефонных справочников, прикованные стальными антивандальными жгутами к очертаниям телефонных автоматов на стене. Кто же соорудил эту траурную прослойку, эту цирковую арену для останков, расположившуюся между атмосферой и недрами Земли? Кто в ответе за исчезающие в темноте угловатые строения, за железные билборды, рекламирующие собственную обшарпанность, за скукоженную оболочку – то ли от полинявшей ящерицы, то ли от потерпевшего крушение аэростата?

Человекопрепровождение

Как моллюск на отливе, организм требует жидкости (по счастью, из-под крана не отравишься – пей сколько хочешь), и с одной затерявшейся под одеялом крошки, с лучевой крупицы на вспотевшем белье, с вмятины на ногте, скользнувшем по деревянной боковине, начинается экспансия песчаного, так некстати обнажившегося, дна. Объём квартиры проецируется на матовую анонимную поверхность, которую я изобразил бы как серо-белую, шелестящую помехами кинескопическую сферу, – взгляд охотно игнорирует известное, так что сведения приобретаешь благодаря касаниям рукой, взмокшей ладонью ведёшь по ткани, по коже на рёбрах, костяшками по деревянной спинке, кончиками пальцев делаешь эфемерную вмятину на ворсе ковра, свесив руку с борта кровати, и так далее, вплоть до водопроводной струи на кухне, различные направления тактильного опыта срастаются в непрерывную, сплошную кожу своего рода безразмерного чехла, сплетённого из хрупкой ядовитой слизи. Оставаться в сознании – значит не соскользнуть в расщелины этих чёрно-белых скрупул, наперекор давлению комнатного воздуха, а также чрезмерному свету из окон (потому что в таком положении даже блёклая тихоокеанская погода – intolerable, как здесь говорят). Мысль ходит так же. На ощупь всё мокрое, включая уличный свет/мрак – странно думать, что не имею понятия об информации за последние несколько суток – хочется воды, но нет сил выкопаться из-под одела – хлопок, даже взрыв снаружи, будто фанерный лист обрушился на тротуар – где-то в стороне, сбоку, начинается темпераментное бормотание, размолвка по телефону на первом этаже, посреди улицы, у дверей прачечной – звуки сворачиваются, как в раковину улитки, превращаясь в однотипное постукивание, будто собака роет ямку в дощатом полу – предметы и живые существа один за другим встают на подмостки прозрачной болезни. Благодаря записыванию всё это кажется более рациональным, чем на самом деле, ведь известно, что суггестивный телеграфизм так же беспомощен перед лицом условности, как фактографическая буквальность. Однако существует некий узловой аспект – слабо поддающийся рационализации, но конкретный в своей доступности: чем меньше тумана в голове и чем твёрже – без трясучей болезненности – ноги упираются в поверхность пола, тем очевиднее новизна ситуации – как ни странно, чреватая не эйфорией безысходности, а тёплой трезвостью (как в первые минуту-две после пробуждения) и, что существеннее, абсолютным тождеством между нереальностью происходящего и головокружительной чистотой перспектив. Я перестал читать новости, так как они молчат о главном, точнее, о том, что представляется главным мне, – о времени, ведь теперь это уже не времяпрепровождение, а человекопрепровождение, поскольку именно оно, время, является субъектом происходящего. И, как ни странно, коленкоровые переплёты дают лучшее представление о метаморфозах времени, чем кнопка «подписаться» на растерянные сводки о последних событиях – все эти футурологические перепевы, подслеповатая на оба глаза статистика, а также, невзирая на массу информации, ещё и нечто такое, что по наитию гораздо могущественнее, чем выглядит. Когерентность интерпретаций всегда интуитивна, и, выходит, болезнь для уже вкусивших её новизны выступает синонимом прозрачности, вроде плацебо: ведь она-то и возвращает ясность, которой так недоставало статистическим таблицам и политическим арабескам. Вот она, прозрачность per se, во вспотевших ладонях, на мокром лбу, под мышками. Ты сам и есть последнее достижение конспирологов и специалистов по эпидемическому зонированию, менеджеров по доставке и офицеров пограничной службы, климатологов и американских почтальонов в матерчатых шляпах, голубых сорочках и чёрных брюках. Побережье устелено разлагающимся тростником, над засохшими останками моллюсков надзирают мухи, ты валяешься среди замысловатых вещиц на морском дне и собираешь из солёных трубочек, рыбных позвонков и обточенных стёкол нечто вроде пифагорейского квадранта, забытого инструмента для навигации.

Анекдоты кочевников

Жди и наблюдай, закрыв глаза, как появится и изменит, обозначится на дальних подступах неровной точкой (вроде битого пикселя на мониторе), затем приблизится и перевернёт ландшафт, нарисуется в асфальтовом мареве, чтобы превратиться из глагола в субъект – быть может, это полицейский вертолёт с номерованным днищем? серебристый караван железной дороги, бликующий, как старомодный колпак на автомобильном колесе? экипаж амбулатории в ярко-красном ящике с мигалками, только без сирен, придушенных грозовой напряжённостью? или воздух, процеженный сквозь облачную атмосферу, настолько разрежен, что готов перетерпеть не более, чем повозку амишей? Наконец, может статься, что эта неуместная – и даже невероятная, согласно оптическим законам, – точка с прихотливо изрезанными краями есть не что иное, как насекомое, наподобие бронзовки, которое, однако, превосходит в своём партизанском упрямстве все известные биологические домены? Но перерыв затягивается, и ничто, за исключением грозовых слоёв, не выказывает готовности к метаморфозам. Башня Сутро где-то в отдалении прочёсывает тремя навершиями бледно-зелёные сгустки тумана, ползущие вдоль городских холмов и как бы копирующие другую, более высокого порядка, облачность; воткнуть такую вилку, украденную из некой пантагрюэлистской столовой, посреди автодорожных выселков – и она потеряется, точно её не бывало, в зрительной перспективе, растягиваясь, наподобие нарыва, по сферической выпуклости местных полей, где возделывается разве что бесцветная труха. Что ещё? Скромные, на пару-тройку галлонов, пластиковые вёдра, продырявленные остриём копья́ или от естественного износа; трепыхающиеся на ветру клочки текстиля, спутанных волос, перьев, обрывков хозяйственных перчаток, на которых уцелели только пальцы, и то не каждый; сложенные во много раз дорожные атласы – спутники автомобилиста, с отметками остриём в жирных точках, которые означают города; резиновые скребки для душевых, чтобы сгонять влагу; пакеты из-под собачьего корма, настолько объёмные, что сойдут за спальные мешки… Это циклическое ожидание не может разрешиться даже лёгким сдвигом при очередном повторении, ведь человеку, а не мёртвой природе свойственно требовать конечного результата, разрешения любых вопросов и напряжений, будь то финал излагаемой истории или же rigor mortis (уместно вспомнить о так называемом «эффекте Симплициссимуса», считавшего себя изменчивым, будто ртуть: прозаические вещи, в отличие от поэзии, осуществляют не бесцельную трату, а накопление и нагнетание изменений, которым не соответствует ни один вероятный финал, за исключением бесконечной амплификации и дальнейшего разрастания; отсюда и такой результат, как якобы не законченные авторами книги – заброшенные фрагменты или многочисленные романы, обрывающиеся буквально на полуслове: в таких случаях принято ссылаться на недоразумение, помешавшее автору «закончить» вещь). И пока скукоживается и шелушится земля, наверху господствует тяжеловесное коловращение, как будто оловянные ядра сталкиваются с цинковыми пластинами, и трещат по швам рыхлые осьминожьи головы, захлёбываясь в чернильном облаке, а крохотная чёрная точка вздрагивает от наступающего тепла, вибрирует на своей эфемерной теннисной сетке или, может, паутине, по-прежнему рассчитывая на то, что гроза обойдёт эту автодорожную периферию стороной. В прибрежной области грозы случаются крайне редко, а поскольку закрывать глаза на подобные исключения – в природе человека, то ни одна постройка не была заблаговременно оснащена штырьком громоотвода, хотя весьма вероятно, что все эти рудименты человеческого присутствия, устремившись в небо, исчезнут раньше, чем в сумерках обозначатся первые молнии.

Бездомный

Всё это очевидно; но гораздо интереснее тот момент, когда первоначальная эйфория сменяется некоторым охлаждением, а затем уступает полному отрезвлению. Смысл границ заключается, как известно, в отделении мирного порядка от мятежного беспорядка, хаоса от космоса, огороженной территории от дикой местности и, наконец, дома от не-дома – и эту последнюю, банальную истину подтверждают трудности, с которыми сталкивался любой выходец из третьего мира, въезжающий на препоясанную Библейским поясом родину Пола Ревира, – но как следует интерпретировать эту истину в том случае, если я, находясь дома безвылазно, будто меня пристегнули за ногу к батарее центрального отопления (которого нет в калифорнийских домах), обнаруживаю себя бездомным, – каким образом это понимание значимости всех и всяческих границ объясняет условия, за счёт которых запертый дома оказывается бездомным? Задавшись этим вопросом, я стал размышлять о том, что же такое идиллия (буколика, пастораль) и чем всё-таки она отличается от утопии, поднятой на знамя Великими географическими открытиями, ведь утопия – это предписание, напоминающее о несовершенстве и твердящее о своей невыполнимости, тогда как идиллия брезжит в повседневности и растворяется, тает в воздухе, чуть только попытаешься кристаллизовать её в сюжет, – получится не идиллия, а хоррор… Сверхмалые дозы идиллии растворились в посторонних жанрах. Конечно, это напоминает вечную подготовку к большому землетрясению, которое отложено в неопределённое будущее – но сопровождает тебя навязчивой мыслью о незакреплённом шкафе или качающемся торшере с тяжёлым латунным навершием, под которым двоятся в глазах буквы печатного текста. А ведь действительно, вместо утопии у европейцев получилось прямо противоположное, это видно из объёмных «Странствий» португальца Мендеса Пинто, его книга – географический роман на высшей точке жанрового развития, дальше начнутся пародии, а потом жанр незаметно ассимилируется романом Нового времени как таковым, благодаря чему никого уже не будет удивлять, что личность романного героя изображается в динамике, в пресловутой духовной эволюции, а не в благородной статуарности характера, хотя путешествие как раз и было прямым конструктивным эквивалентом социально-психологического становления новых героев, что особенно заметно в «Симплициссимусе»… Значительно позже немецкие романтики откопают эту старую географическую жилу и привлекут к делу для кюнстлерромана и, естественно, романа воспитания… Впрочем, герой Мендеса Пинто пока что никуда не эволюционирует, ценность его полудокументального повествования – в показе того, как всё изменилось с тех пор, когда ждали, что заокеанские плавания распахнут дорогу в земной рай… Но вот странствие Пинто начинается. И что мы видим? Уже на первых тридцати страницах его каравеллу атакуют французские пираты, выживших бьют солёной плетью и выбрасывают голыми в камыш, Пинто зализывает раны и снова пускается в плавание, корабль бомбят турки, Пинто берут в плен, бросают в тюрьму, продают в рабство, он насилу выпутывается, португальцы выкупают его у хозяина-еврея, он в третий раз садится на корабль и в каком-то крошечном азиатском царстве снова теряет своих спутников, потому что местный король приказал распилить им грудные клетки за оскорбление короны, Пинто едва уносит ноги и всё-таки снова плывёт в надежде что-нибудь заработать, тонет, горит, голодает, хиреет в плену, дерётся в стычках, грабит, чуть-чуть отдыхает у японцев, снова плывёт, тонет, проклинает судьбу, и так на протяжении шестисотстраничного романа. В какой-то момент кажется, что выбраться из Юго-Восточной Азии он уже не сумеет, «бахрома мира» превратилась для него в капкан, одна челюсть которого – местные царьки, истребляющие друг друга с какой-то не умещающейся в голове кровожадностью, а вторая – его же соотечественники, алчные до колониальных богатств, которые на деле оказались не такими уж дешёвыми… Один португальский флибустьер в «Странствиях» терпит кораблекрушение у берегов пустынного острова, на котором в качестве робинзона ему приходится ловить рыбу в воздухе. Вооружившись дубиной, он производит шум и крик до тех пор, пока коршун, кружащий над островом с рыбой в когтях, не выронит улов на землю. После двадцати лет странствий Пинто вернётся домой, так и не сколотив никакого состояния: единственное, что ему останется, – написать обо всём этом книгу, только не мемуары, а роман, пусть и документальный, но всё-таки многое преувеличивающий – ровно настолько, чтобы отбить охоту к странствиям.

Правила ночного счёта

Запах мокрого полотенца, карабкаешься по склону – и под ногами то же, что над головой, неглубокий сон, будто иду по проспекту Независимости, на дворе поздний вечер, подхожу к витринам запертых магазинов и всматриваюсь в глубь, прикладывая козырьком ладонь ко лбу, внутри магазинов ничего нет, сплошная темень, сквозь которую проложен проспект Независимости. Начинается дождь. Надо уезжать – но куда? Надо оставаться – но где найти место? Все звуки слились в шёпот-сморкание. Глаза на ветру влажные, а под одеялом – сухие. Ногти пахнут, как разломанная пополам грампластинка. Откуда это известно? Где обещанная потеря обоняния? Я потерял ключи, смартфон, билеты на Огненную Землю, зарядку от лэптопа, книгу Рона Силлимана, адаптер, антибиотики. Я карабкаюсь по кромке геологического объекта, отвесная тропинка едва умещается на складке земной коры, внизу тарахтит невидимая геологическая кухня. По краю вулкана, обнюхивая каждый сантиметр окаменевшей лавы, крадётся упитанная кошка, в жерле пузырится кипяток, свистит пар, дымка застилает окрестности. Я начинаю прикидывать, как бы половчее разминуться с кошкой на узком куске пути, и сворачиваю, спотыкаюсь, падаю, переворачиваюсь на другой бок, иду дальше. Миновав проспект Независимости, запираю за собой дверь – впереди, где два многоквартирных дома, образующие двор, смыкаются под острым углом, красуется здание Белорусской национальной библиотеки в форме алмаза, по граням которого бежит гигантская световая реклама: какой-то гусь размахивает крыльями, к спине гуся прикреплён красный мешок с новогодними подарками, из мешка вываливаются снежинки. Весь день я подходил к двери и прислушивался, и дул на паука, наблюдая, как он спасается от ветра, спускается на невидимой нитке вниз и прикидывается дохлым, болтаясь, потом поднимается на то же место и сидит, растопырив ножки. Много раз мне казалось, что дверь откроется с той стороны, чуть только я отойду от неё; тогда я прислушивался, дуя на паука, – но по ту сторону двери было тихо, и всё же уверенность в том, что дверь должна открыться, не проходила. Открыть её должен я. Наконец, сгруппировавшись, я повернул ручку и открыл дверь. Передо мной стоял сосед с коробкой в руке. С присущей ему экзальтацией он прогундосил из-под респиратора: «Long time no see!» Чтобы заново уснуть, надо заняться счётом, перебирать числа в порядке возрастания, но считать не предметы или живых существ, а сами числа. Но с какого же числа начать? Считай кирпичи, из которых построен деревянный дом, считай очаги пожаров на дне океана, считай пересадки на пути с левого бока на правый. Прополоскал стакан, выплюнул пену, выключил воду, захлопнул лэптоп, погасил свет, занавесил окно, проглотил таблетку, скинул одежду, снял очки, закрыл глаза – и вышел на улицу. Но прежде чем выйти – несколько часов дежурил у двери, улавливая щебетание стиральных машин в прачечной. Или это троллейбус щёлкает рогами на Коламбус-авеню? или команда парамедиков скрипит деревянной лестницей? Вытеснение желаний под натиском потребностей – топографическое чутьё не обманывает заблудившихся – дискомфорт при встрече возвышенного и комического провоцирует дежавю. И вот, без всяких усилий над собой, без малейшего опасения, я распахиваю дверь. Мне в точности не известно, в каком году был построен этот дом, но точёные опоры перил, деревянные розетки и набалдашники, глубокие (хотя и пустые) ниши в стенах, массивные деревянные наличники, обрамляющие каждую мелочь, даже выключатель – словом, всё убранство свидетельствует, что этот дом уверенно простоял, не пострадав во время землетрясения 1906 года, с конца позапрошлого века. Мне кажется, что в подвальном гараже, если прорваться туда сквозь рухлядь деревянных перегородок, можно найти мумифицированный хичкоковский «ДеСото», а наверху, под самой крышей, – старое радио или самодельную радиостанцию, забытую усопшим энтузиастом. Но я не пошёл ни вниз, ни вверх, а вернулся к окну, под одеяло. В два часа ночи под окном заскрипели тормоза, раздался сытый шлепок – у крыльца приземлилась свежая The New York Times в тугом полиэтиленовом коконе. Затем ещё один шлепок, у соседнего дома, потом за углом… И так каждую ночь.

Торговец икрой рыбы бешенки

Уже больше девяти месяцев здесь не имели обо мне никаких известий и считали захлебнувшимся, и со слезами на глазах просили говорить громче, чтобы узнать по голосу, кто я и что. Я рассказал им во всех подробностях о том, что видел во время путешествия, а они не могли вымолвить в ответ ни слова и молча расходились по домам, крестясь. В подтверждение своей правоты я поведал им о великой горе, столь высокой и трудной для подъёма, что живущие внизу ничего не слышали о живущих на вершине, а верхние – о нижних, и о морском берегу под горой, где какая-то женщина родила двоих близнецов. Родившись, близнецы открыли себе глаза руками и сказали, что в таком мире они жить не собираются, ушли на гору, провели там всю жизнь и умерли. Где умер один – сделалось огромное озеро, где другой – огромная лужа: с тех пор туда идут люди и бросаются в воду, чтобы поселиться на небесах. Есть на этой горе и другие, которые, чтобы детей их считали сыновьями хороших отцов, делают устройство вроде ножниц стригальщика шерсти и засовывают туда голову, а затем усилиями ног смыкают концы. Не умолчал я и о королевстве под горой, где весьма торжественно и пышно, с музыкой, плясками, криками, жертвоприношениями и щедрой раздачей еды, король справлял похороны своего отца, которому собственноручно отрезал голову, дабы жениться на собственной матери, уже забеременевшей от него. На том празднестве я выпил столько пальмовой браги, что народ признал меня посланцем неба и, водрузив на слона, целую неделю возил по городу под грохот барабанов и вопли священников, призывавших благословение на голову короля. Напоследок я успел рассказать землякам о многих других странах, где мне удалось побывать, а когда все разошлись, отправился домой, растянулся на матраце из свиной щетины, и меня тотчас охватила сладкая дремота, и мой храп можно было слышать за тысячу миль. Мне начал сниться сон, и сон весьма странный, ибо мне казалось, что я нахожусь в море и на меня напала жестокая жажда и, так как я не могу найти хорошего питья, чтобы утолить её, мне не остаётся ничего иного, как снять свою пиратскую шляпу и зачерпнуть в неё полным-полно морской воды, которая сплошь кишит большими красными червями и зелёными личинками, а в пасти у них длинные и острые зубы, а сами они воняют, будто последняя падаль. Воду эту со всеми червями я выпил, и она показалась мне на вкус недурной, ибо черви настолько легко проходили внутрь, что я их не замечал. Однако один всё же застрял бы вскоре у меня в горле, если бы я во сне не сделал глотка, ибо он повис у меня в горле, вцепившись зубами в маленький язычок; но едва я глотнул, как он моментально отправился вниз к прочей компании. Через четверть часа можно было слышать в моём желудке несмолкаемые вопли и гудение. Ну и проклятье! Как кусали друг друга червяки и личинки в моём животе, словно происходила травля зайцев и они истекали кровью, как свиньи! После того как доброе время они повоевали внутри, мне стало ужасно плохо и меня начало рвать. Меня чистило целых четыре часа подряд, и во сне – всё только в постель, так что я из-за этого проснулся и лежал, чёрт меня побери, по уши в сплошном дерьме, а вокруг ползало, наверно, свыше ста тысяч таких красных морских червей и зеленых личинок с большими зубами. Все они вновь сожрали рвоту и затем исчезли, прежде чем я оглянулся, и даже теперь я не знаю, куда они девались. Такая рвота продолжалась у меня каждую ночь целых четыре недели, что, по-видимому, произошло от нездорового воздуха, ибо на руках и ногах у меня сразу выступила сильная сыпь. Всё тело моё сплошь походило на берёзовую кору, и кожа начала свербеть, как при дурной болезни; иногда, надевая пиратскую куртку, я так натирал себе кожу, что блестящие красные капли приставали к куртке изнутри, словно переплётный клейстер. Так я мучился полгода, пока не избавился от хворобы окончательно, и ручаюсь, что не отделался бы от неё вообще, если бы не заказал себе мазь из оливкового масла и толчёного кирпича и не смазывал бы ею усердно все суставы. Чёрт возьми, оливковое масло с толчёным кирпичом – великолепное средство от болезней.

Бальдандерс, стань грозой

Ирония (или юмор того пошиба, когда не до смеха) соединяет частицы пейзажа, это фермент связности и строительный материал, составляющий линии паутины. Человек прикреплён к этой паутине двояким образом, мотивирующим рассуждать от первого и третьего лица одновременно, – как если бы неодушевлённый объект (например, полимерный человекоподобный тренажёр, на котором учатся делать искусственное дыхание) выказывал дар речи. Паутина вздрогнет, и пятно в центре сетки качнётся вместе с ней, не то от ветра, не то пробуя освободиться, не то уловив вибрации съедобной жертвы. В переводе с немецкого Бальдандерс значит «всегда иной» – изменчивый скользкий дух, которого Симплициссимус встречает в последней книге романа Гриммельсгаузена, сегодня он кухмистер, а завтра куча пепла, потом шведский мундир или кровяная колбаса, затем турецкий ковёр, двоюродный брат короля, «Великое искусство» Луллия, шкура телёнка, конское дерьмо, Северный полюс, восемьсот парсангов, крупинка соли, пузырьки в воде… Чего ни хватись, всё укутано волокнами паутины, так что даже носа над поверхностью не торчит, но странное дело – попался, вконец запутался один лишь ты! Только наблюдаешь, улавливая каждое поползновение в атмосфере, пробуешь угадать: скоро вздрогнет сильнее, тогда уж разбежится и посыплется, и сам воздух, створаживаясь, хлопнется об землю жирным брикетом и, продвигаясь энергичными мускульными сокращениями, уползёт за границу видимости. Я отвожу взгляд, но с краю немедленно что-то мерцает, порывистая чёрная молния, таким образом, чтобы наблюдатель заподозрил, что там юркнуло продолговатое насекомое, как раз там, куда решено не глядеть. Достаточно одной молнии, так сухо всё вокруг, что готово воспламениться – придавленная жёлтая трава, голые ветки кустов, лёгкая мусорная взвесь. В промежутке между всполохом первой молнии и громом: как будто исполнитель шибанул по клавишам, но звука пока нет, нет, нет, нет, нет, музыкальный инструмент полностью исправен – причина в самой паузе, в двух вертикальных палочках на кнопке, которую жмут для того, чтобы остановить деградацию сюжета. Вздрогнет или нет? Молния шибанула – или это false alert? Быть может, – спрашивает Симплициссимус себя самого, – в обличье Бальдандерса мне явилось искушение жонглировать атомами неодушевлённой материи, читая по слогам невидимые тексты, для обыденного взгляда чересчур мелкие, пропечатанные словно на нитке, на волокне китового уса, спрятанные в чёрном пятне, как «Илиада» в ореховой скорлупке, о которой сказано в «Естественной истории»: Калликрат сделал из слоновой кости муравьёв и другие существа такими крохотными, что никто другой не мог разглядеть их части. Некий Мирмекид прославился такого же рода искусством, сделав из того же материала квадригу, которую покрывала крылышками муха, и корабль, который скрывала крылышками пчёлка. Цицерон передаёт, что написанная на тонком пергаменте «Илиада», поэма Гомера, умещалась в ореховой скорлупе. В любом случае обратная сторона Луны видна отчётливее, чем собственные ладони, и какие там, в полнейшем сумраке, мельтешат насекомые – кому какое дело. Со всех краёв по громоздкой фиолетовой массе, облачной пене, пробегают всполохи молний, а в невидимых звуконепроницаемых резервуарах раскаты грома откладываются про запас, – гроза, можно сказать, проводит рекогносцировку на дальних подступах к городу, и, если у капкана есть владелец (хищное паукообразное, офицер пограничной службы), пусть вылезает и утащит под арест, пропитает ядом, сожрёт и таким способом вызволит, – да только никто не спрашивал, намереваешься ли ты быть вызволенным. Телепайся в коконе, жди дождя.

Источники энтузиазма

А потом я попал в промежуточное, лишённое свойств помещение, лучше сказать, местность, где близорукому не найти очков, аполитичному не отвязаться от газеты, а любая идея воплощается наизнанку. Я видел несколько категорий предметов, не имеющих друг с другом никаких связей, будто их совокупность – аллегория юмора, которому нет места под крышками черепов. Я отступал на пару шагов и приближался вплотную, вспоминал то, что увидел только сейчас, и видел то, что прежде лишь вспоминал. Я иду за водой и много пью, пока не начнёт подташнивать, смешиваю сырую воду с кипячёной в разнообразных пропорциях, удивляясь новым вкусовым оттенкам, потом ложусь спать и сплю с уголком одеяла в зубах, сплю в куртке, сплю под двумя одеялами, накидываю третье, а чаще не сплю – надеваю респиратор на затылок, заталкиваю беруши в ноздри, опутываю ноги шарфом… Вдруг зажёгся свет и пришёл один из моментов ясности, очищающих перспективу комнаты, а значит, можно отыскать пропавшие устройства связи, лекарства, тексты, платёжные ресурсы, – но это оказался не свет, а всполох молнии. Когда объявили, что кривая заболеваемости резко вошла в пике и назавтра все ограничения на передвижение будут сняты, я раскусил, что это не может являться правдой, поскольку узнать подобную новость мне неоткуда, будь она даже реальной. Из бархатной тьмы выныривают бесполезные прозрения: билеты на самолёт лучше покупать на среду или четверг – в эти дни дешевле; туман не гарантирует влажность, а разница в скоростях подчиняет курс следования; мы заперты в идиостилях, как под домашним арестом, лишь изредка – и, как правило, неосознанно – высовываясь на открытый воздух тактических манёвров. В маске плохо видно, так как стёкла очков запотевают, а если снять очки, перестаёшь видеть совсем. Поэтому я купил маску – и никуда не пошёл, да и зачем куда-то ходить, достаточно иметь двадцать упаковок макарон и две бутылки кетчупа. Что же касается скуки, то испытывать её можно лишь в ожидании чего-то, что должно прийти на смену нынешнему состоянию, скуку можно даже смаковать в предвкушении долгожданного будущего; но прежде чем строить предположения о будущем, придётся разобраться со временем как таковым… Или хотя бы определить, что должно измениться в будущем, от которого нас отделяет преграда в виде скуки. Бесконечное настоящее лишено набросков будущего или воспоминаний о вчерашнем дне, однако не стоит винить в этом скопления тумана, сгустки водяного пара и другие разновидности дымовых завес. По ту сторону барьеров ничто не скрыто, кроме зеркального сияния пустоты, за которой никто не потирает лапками с коварной мордой, готовясь сожрать пешехода, нарушившего режим самоизоляции. Следовательно, неоткуда взяться предвкушениям, не о чем досадовать, не с кого сдёргивать зловещий покров. Всё закончилось, и ничего не началось. Под окном на вечном приколе стоит обшарпанная «Вольво», забитая стопками картонных коробок и вязанками пластиковых бутылок, снаружи обставленная мусорными баками, как замковыми башнями. На переднем сиденье в свете фонарика жилец машины то ли читает, то ли перекусывает, почти не шевелясь. Для него это не транспортное средство, а единственное жильё по карману – как отцепленный вагон, к которому в романе Николева приглядывается Сергей Сергеич, думая ходить по коридору недвижного вагона, хватаясь за стенки, чтобы не упасть от сотрясений стремительного поезда. Для него это тоже крепость.

Последние времена обсессии

Оторвать себя от паутины невозможно, её отростки продеты сквозь пальцы, убегая из-под ногтей бледными тропинками, прорезями в ландшафте. Тёплый воздух вперемешку с ледяным. Первой ударяет волна тёплого, как чьё-нибудь дыхание, без перехода наплывает ледяной – остаётся восприимчивой одна только голова, крутя глазами, она отыскивает другие составные части туловища, свой неразумный мясистый фундамент. Как будто шелковистая занавеска колеблется и, если провести ногтем, издаёт характерный зудящий шорох, только неестественно отчётливый – кто-нибудь скатывается по перилам, преодолевая лестничные пролёты, а также выскальзывает кусок фанеры и устремляется вниз, скрипя уголком о поверхность здания, о стенку лифтовой шахты, – или это наконец раскат грома? Понизу шуршит отстёгнутый провод, нащупывая отверстие для побега, елозит по холодной земле и как-то взвинченно просачивается в нору. Звуки отнимают чересчур много места, это лишний раз подтверждает молния, когда (будто целый штат – с медведем на флаге – воплотился в угловатом, непроницаемом конгломерате горячего и ледяного воздуха, багровых тонов и электричества) вспыхивает в черепе. И снова оказывается темно, как в платяном чулане: затхлый сумрак, где выдавлены силуэты штормовых завихрений. Там, впереди, уже не осталось никаких образов, перспектива высосана грозой и обглодана до скелета, по которому вместо транспортных средств перемещается дымовая завеса от разорвавшихся грибов-дождевиков. Щурясь на вспышку, голова перебирает хаотические карты, ловит позывные с Блаженных островов, колющие рефлексы проскакивают между волосами при очередном всполохе, и, как рисунки на японской ширме, мимо проносятся растрёпанные деревянные двери, мусорные контейнеры, решётки для барбекю, сгустки водорослей, мокрые одеяла, морские атласы, тушки мелких зверей, крупицы стекла и прочие элементы. Правая рука лежит в комоде у стены, под репродукцией картины Аугусто Феррана с видом на холмы и бухту Сан-Франциско, 1850, левую ногу по кусочкам доедают крабы на Соломоновом берегу, голова ссохлась до чёрного жмыха размером с муравья. Из дома на другой стороне улицы выходит какое-то человекообразное в респираторе, и дом больше не кажется необитаемым – я смотрю на его окна, они загорожены соплами кондиционеров, стёкла замызганы, в одном окне красуется портрет теперешнего президента с растопыренным ртом и надписью: «Asshole». Откуда-то тянет морепродуктами, сквозь щели в дверях с едва уловимым бормотанием проникает креветочная вонь. Человекообразное существо в респираторе и синих перчатках касается обувью тротуара и сразу отдёргивает ногу, запрыгивает с пустой улицы обратно, почуяв в атмосфере необычное колебание: на улице больше не пахнет шампунем, бананами и компостом, – но потом всё-таки покидает убежище. Останавливаясь у витрины, которую не успели зашить фанерным листом, человекообразное примечает движение частиц пыли в безлюдном помещении, как она циркулирует среди задранных ножек стульев и окутывает сверкающие агрегаты кофейной машины; в этот момент человекообразному кажется, что течение времени застопорилось, человекообразное начинает задыхаться и хрипеть в своём наморднике от Луи Виттона, и стёкла очков у него индевеют. Поперхнувшись намордником, оно валяется посреди пустыря на задворках Mission, где нет ни завтра, ни вчера – только чемоданы на колёсиках, в которых спрятаны полиэтиленовые пакеты, в которых спрятаны пластиковые бутылки, в которых вакуум.

Джастин Филипс и хронология событий

Принято считать, что новый вирус впервые появился на информационном горизонте в самом конце 2019 года, 31 декабря, когда в Китае была зафиксирована первая вспышка респираторной болезни неизвестного происхождения. Я говорю «принято считать», потому что, кроме самого Китая, где Новый год отмечался позднее, чем в большинстве стран мира (с 24 по 30 января), на эту новость обратили внимание разве что немногие специалисты. Первое сообщение о вирусе (для профессионального сообщества и журналистов) Всемирная организация здравоохранения выпустила только 5 января, первый летальный исход зарегистрирован 11 января, а на следующий день китайское правительство насчитало (или сообщило, что насчитало) в общей сложности 41 случай заражения. В кратком пересказе может возникнуть иллюзия динамичного развития событий, но в первые недели нового года вспышка какой-то пневмонии среди посетителей рынка морепродуктов не привлекла внимания, несмотря на всё новые и новые случаи за пределами Китая: 13 января в Таиланде, 15-го в Японии, 20-го в Южной Корее, к 21 января «загадочная респираторная инфекция», как её называли в газетах, добралась до Западного побережья США, а к 24-му – до Европы. 31 января – по прошествии месяца со дня обнаружения вируса – американское правительство ввело первые ограничения на путешествия, запретив въезд в страну любым иностранцам, недавно посещавшим Китай. В феврале информационный фон становится заметно тревожнее, умирает доктор Ли Вэньлян, предупреждавший о вирусе в самом начале эпидемии, разрастается вспышка в Ломбардии, транзитом через Италию вирус проникает в Латинскую Америку (за которой я следил особенно внимательно, надеясь полететь в Чили), а лидером по количеству заболевших становятся США. К марту вирус распространился на 170 стран. Чем дальше он путешествовал по миру, тем меньше путешествовали его потенциальные и актуальные носители. От Гренландии до Фиджи, от Монголии до Уругвая государства и территории закрываются для въезда, а если границы и остаются формально открытыми, то пересечь их из-за паралича международных авиаперевозок становится невозможным. – В это время в Сан-Франциско вводится предписание работать на дому и выходить только за продуктами. Городская пресса пишет о неестественной, устрашающей тишине, воцарившейся в финансовых и туристических кварталах, о прекращении работы трамваев и автобусов, о диких животных, блуждающих вокруг офисных центров и на пустых парковках, о резком спаде преступности всех типов, о прихотливых симптомах новой болезни: потере вкуса и обоняния, скачущей температуре, онемении конечностей, спутанности сознания, затяжном протекании болезни. В конце месяца Джастин Филипс из «Сан-Франциско кроникл» добавляет к этому списку потерю географической идентичности и чувства места. Конечно, хотел бы я сказать, – пишет Филипс, – что скучаю по родной Луизиане, но Луизиана больше не похожа на тот дом, который я знаю и люблю, она похожа на Калифорнию, и на Джорджию, и на Нью-Йорк, и на любой другой штат, потому что каждое место теперь напоминает любое другое, просто наведите курсор на любую точку на карте – и попадёте всё туда же, в сообщество людей, пытающихся совладать с одиночеством и рушащейся экономикой. Между тем весной общеизвестная хронология распространения вируса стала дополняться новыми деталями. Путём тщательного отслеживания цепочек передачи выяснилось, что начало эпидемии – первый пациент с необычными симптомами в Китае – следует датировать не Новым годом и даже не началом декабря, как думали прежде, а 17 ноября; далее, после новой серии корректировок, старт эпидемии переносится на ещё более ранний период – вторую половину октября. Дата проникновения вируса в Европу также дрейфует в прошлое, сперва перемещаясь с конца января на первые дни Нового года, а затем – ещё раньше, на ноябрь, когда вирус, как выяснилось, вовсю циркулировал во Франции и Италии… По мере накопления подробностей эпидемия разворачивалась перед наблюдателем в двух направлениях сразу – вперёд по мере расползания вируса в «реальном времени» и назад по мере уточнения его предыстории. Она распространялась не только в качестве невидимой биологической субстанции, но и в форме догадок, ложных и действительных прозрений о том, что имело место в прошлом. У вируса, оказывается, была своя собственная темпоральность, и это наглядное открытие «подземной» хронологии – внутренних течений времени, не совпадающих с тем, что наблюдается на поверхности, – не уступало по своей симптоматичности меткому наблюдению Джастина Филипса.

Вретище для дикобраза

Идущий на поправку приговорён к выздоровлению. Болезнь, служившая организующим ядром его дней, оставляет в наследство апатию и неуклюжую надменность: он думает, что возвышается над собой, но всё же кажется себе угловатым и уже не готов полагаться на человечество. Будто давая инструкцию заблудившемуся курьеру, он описывает текущее местопребывание: надеть водолазный костюм, забраться в корзину аэростата, приземлиться на вулкане, пробежать сквозь строй швейцарцев, нырнуть под ледяную корку, соскочить в Бресте с подножки вагона, в другом Бресте – заскочить… Словом, добраться нелегко. Иногда он вставал с постели за водой (сразу кружилась голова) и формулировал какой-нибудь вопрос вслух: например, какова его идентичность? Чопорный восточноевропейский лунатик с труднопроизносимым именем? Кем он точно не был после болезни, так это номадом, поскольку номад не боится утратить дом, а наоборот – рискует обрести постоянную крышу над головой против собственного желания. Одно время, знакомясь с местными, он рассказывал сочинённые им самим анекдоты о польском тёзке, чтобы немного оживить small talk, но местные не улавливали его самоиронию, хлопали глазами и безжалостно улыбались. В день своего выздоровления он заметил, что человек, обитавший под окном в старой «Вольво», засобирался в путь: житель машины доставал свои вещи из салона и сваливал в железную супермаркетовскую телегу, готовясь двинуться с этим транспортом на поиски чего-то нового. С торжественной брезгливостью рыцарь телеги извлекал на свет коллекцию упаковочных материалов – пластиковых бутылок, алюминиевых банок, картонного лома, – спрессованных в лёгкие брикеты, в созвездия отбросов. Отныне счётчики бензозаправок не властны над маршрутом рыцаря. Куда же он направится? У какой помойки сделает привал, чтобы подкрепить силы, вернётся ли в машину? Как бы то ни было, он шарахнул дверцей своей крепости и двинулся нога за ногу на поиски лучшей участи. Глядя бездомному вслед, выздоравливающий сравнил свои любимые скрупулёзные романы, с которыми он таскался по самолётам и съёмным комнатам, с теми драгоценными отбросами, без которых бездомный не мог уйти на промысел. По существу же он не имел права уподобить себя ни бездомному, ни даже самому себе эпохи здоровья. О, привилегия не валиться на кровать от усталости, проделав по комнате пару-тройку шагов (полуразложившийся шерстяной ковёр), привилегия в любое время дня и ночи залить кипятком рамен (электрический чайник с вышедшим из строя поплавком), привилегия не гадать о политико-эпидемической обстановке на Земле (универсальный адаптер), привилегия мыслить время как поток разветвляющихся возможностей (блокнот с набросками текстов), привилегия торчать, как наркоман, от старинного текста, а не ломать голову над инструкцией к препарату («Анатомия меланхолии» Бёртона) – таков список привилегий идущего на поправку, которому предстоит объединить эти разрозненные вещи в прообраз нового дома (убежища, местообитания, лачуги). После этих мыслей прошла неделя или две, когда он выбрался в магазин за углом купить риса – и вдруг застыл посреди квартала, на полпути к цели, сам не понимая, отчего уставился в земляной прогал между тротуаром и дорогой. Машин, зданий, деревьев, города и окружающих холмов больше не существовало; раскалённые, перегретые связи с внешним миром рухнули с окончанием болезни, и вот перед ним в свете абсолютной безотносительности и атрофии открывался пролёт моста Золотые Ворота, с которых лишь очень немногим, прыгнув вниз, удавалось выжить. Вода под Золотыми Воротами твёрже бетона. Характер нового безразличия таков, – догадывался он, стоя над прогалом, – что его можно принять за одно из тех банальных состояний, которые трудно отличить от истинной патологии. Так больные синдромом Клейна—Левина не демонстрируют никаких симптомов, за исключением одного: много спят. Но что значит «много»? Ты должен переизобрести календарь, – вот о чём предупреждала эта омерзительная в своей беспредельности непричастность к миру, и если он внял этому предупреждению, то надо что-нибудь изменить. Для начала пылесосить по воскресеньям. Но имеется ли в квартирке пылесос? Когда в последний раз было воскресенье? – Он понятия не имел.

Три мешка сухарей на берегу Лампедузы

Хотя робинзонада не была изобретением эпохи Великих географических открытий, литературная предыстория «Робинзона Крузо» Дефо обычно сводится к двум прототипам времён барокко – «Критикону» Грасиана и «Симплициссимусу» Гриммельсгаузена. В первом говорится об испанском моряке, которого столкнули в море, моряк уцепился за дощечку и очутился на острове Святой Елены, где встретил одинокого тарзана: этот «органический» робинзон был рождён пещерой и вскормлен сталагмитом, чтобы вместе со спасённым испанским моряком покинуть необитаемый остров и пуститься в странствие по условным, аллегорическим локациям вроде Амфитеатра чудищ, Болота пороков, Пещеры Ничто и прочих Лабиринтов любви, нагромождение которых явно доставляет автору удовольствие. Что же касается Симплициссимуса, то его робинзонада – философский итог (а не формальное условие) всего романа, якобы записанного соком тропических растений на пальмовых листьях и воспевающего уединённый затерянный мирок в его выгодном отличии от Большого Мира, населённого кровожадным социумом и несовместимого с подвигом веры. Из этого видно, что робинзонада Нового времени генетически связана с религиозным отшельничеством, а через его посредство – с идеалами средневекового рыцарства, так что аналогией к паре «робинзон—буржуа» выступает дихотомия «отшельник—рыцарь»: робинзон – это отшельник, только светский, а отшельник есть высшая стадия эволюции рыцаря. Конъюнктивальные мешки отшельника воспалены от слёз, ибо он стенает о деяниях, совершённых в миру; удалившись от мира, как сэр Персиваль, он посвящает себя молитвам, однако может ненадолго вернуться к ратным подвигам, как Гвильем де Варвик, когда единоверцам угрожают враги Христа, и снова уединиться в постничестве; согласно «Книге о рыцарском ордене» Луллия и «Тиранту Белому» Мартуреля, не кто иной, как отшельник, а в прошлом – действующий рыцарь, служит хранителем рыцарской доктрины, посвящающим неофитов в её смысл и предназначение. Сложив оружие и став отшельником, рыцарь отрекается от странствий, закрепляется на одном месте, как Амадис Галльский на острове Пенья Побре и подражавший ему Дон Кихот – в Сьерра-Морене. Под прикрытием религиозного подвижничества склонность к уединению в диком месте заслужила себе в Средние века алиби социальной приемлемости – Жуанвиль, например, в книге о Людовике Святом упоминает о пропаже матроса с корабля на обратном пути из Седьмого крестового похода: сердобольные крестоносцы подумали, что пропавший матрос избрал высокий путь отшельничества на диком острове, и оставили ему на берегу Лампедузы три мешка сухарей. Начиная с XII века в Европе распространяется сюжет о будущем папе Григории Великом, семьдесят лет просидевшем на безлюдном острове в запертом доме, ключ от которого был выброшен в море, а потом чудесно обретён в чреве рыбы. Самая выдающаяся средневековая робинзонада была создана в арабской Андалусии врачом и философом XII века Ибн Туфейлем, чей герой – опять-таки «органический» робинзон, родившийся из ямки с глиной на острове посреди Индийского океана; анализ градаций клейко-жидкого состояния пузырьков, давших начало зародышу робинзона, вся эта биохимическая лаборатория на дне ямки с перебродившей грязью воздействует на читателя не слабее, чем экстатический галлюциноз в финале арабской книги. Ещё более старый пример духовной робинзонады есть в замечательной ирландской повести X века о плаваниях святого Брендана: некий монах высадился на круглом скалистом острове, дабы укрощать плоть в ожидании Судного дня, к моменту встречи с Бренданом ирландскому робинзону 140 лет, он зарос волосами с головы до ног и питается только рыбой, которую приносит из моря на задних лапах какое-то животное. Выше по историческому течению следы робинзонады не то чтобы теряются, но несколько редеют, в античную эпоху заточение на острове трактовалось как девиация, Авл Геллий, например, передаёт рассказ о девушке, которая превратилась в юношу и за гермафродитизм была сослана на необитаемый остров, а Филострат в «Жизни Аполлония Тианского», напротив, упоминает о греке, который ради спокойной жизни сам удалился на остров – и тем навлёк подозрения в укрытии от правосудия, был схвачен и брошен в тюрьму. Такую же окраску имеют эпизоды из «Энеиды» и «Одиссеи», – но даже эти памятники дают ещё не самые архаические примеры робинзонады. Ужас перед кораблекрушением (спародированный у Рабле в эпизоде телячьей лихорадки Панурга), по-видимому, настолько универсален для морских путешественников всех времён и цивилизаций, что вместе с легендой об островах бессмертия заветная мечта спастись породила миф о необитаемом острове посреди бушующего океана. Египетская сказка «Змеиный остров» рассказывает знакомую историю: спасаясь после кораблекрушения, единственный выживший выбирается на берег острова, изобилующего дичью и плодами; остров принадлежит гигантскому змею с позолоченной чешуёй и представляет собой образ рая, поскольку нет такой вещи, которой бы здесь не нашлось; эта сказка восходит приблизительно к XXI веку до нашей эры.

Морское лёгкое

Выздоравливающий был дома – точнее, в квартирке, которую он приучал себя называть домом, – и держал вахту у окна с книгой, прислушиваясь к звукам снаружи. Он читал: Ведь Пифей заявил, что прошёл всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет более 40 000 стадий, и прибавил рассказ о Фуле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское лёгкое; в нём, говорит Пифей, висят земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на лёгкое вещество, то он утверждает, что видел его сам, обо всём же остальном он рассказывает по слухам. Несколько раз выздоравливающий откладывал книгу, а потом заново читал фрагмент о морском лёгком; он выглянул в окно – по дороге удалялась фигура на скутере; ворона шла по тротуару – без двух минут человек; в кастрюле бурлила солёная вода. Это место из «Географии» Страбона гипнотизировало выздоравливающего. Ему казалось, что сущность морского лёгкого ускользает от научных комментаторов, делавших самые фантастические предположения: у одних оно становилось скоплением медуз, у других – водорослями, вулканической пемзой, айсбергом, водолазным колоколом, северным сиянием и даже апейроном, между тем как наиболее правдоподобной была версия о морском иле, распределённом по отмели во время отлива под покровом туманов северных морей. Как бы ни старался римский географ изобразить своего греческого предшественника лгуном, даже в карикатурном виде донесение Пифея походило на то, что в нём описывалось, напоминая о реально существующих местах, где над туфовыми полями разлетаются брызги атлантических волн. Узнать остров по описанию не составляло труда, ведь выздоравливающий как-то раз останавливался там и, покинув съёмную комнату, бродил на ветру по центральным улицам миниатюрного города, надеясь на некую встречу или убеждая себя, что ищет питейное заведение; в конце концов его занесло в порт, повалил такой густой, такой плотный мокрый снег, что океан едва просматривался; стоя над водой, выздоравливающий подумал (от начала книги уже достаточно далеко, чтобы можно было об этом сказать), что в принципе готов умереть прямо здесь, в порту, не написав о самом городе ни единой строчки. Да и что тут писать, ведь мы не пишем, а только передразниваем чужое, как Страбон передразнивал Пифея, полагаясь на малейший, едва уловимый поворот, чередование галсов и смену направлений ветра, а когда популярные колумнисты и блогеры, отчитываясь о путешествиях в Исландию, писали, что в этой стране совершенно нечем заняться, не на что смотреть и незачем тратиться, выздоравливающий ликовал: туристическая популярность острова бесила его и разжигала ревность. Шатаясь по городу, он чувствовал себя нищим, однако хотел, чтобы всё стоило в десять, в сто раз дороже, чтобы сюда приезжали одни самоубийцы да трудолюбивые читатели Страбона. И хотя это было уже слишком зловеще, его желание в конце концов осуществилось, остров Фуле был освобождён от скользких влогеров благодаря эпидемии, и только ветер тревожил флуктуации морского лёгкого. Он готов был обменять на свободу Фуле не только собственный отказ вернуться туда, но и полную изоляцию, неподвижность и единичность. С этой целью, покинув наблюдательный пост у окна, он передвинул икеевское кресло в тесную квадратную комнатку санузла, взял свой дневник и при свете косметической лампочки над зеркалом принялся переписывать набело, почти ничего не меняя. Только теперь, переписывая без изменений, он понимал значение многих деталей дневника и часто не мог прервать начатый абзац, но не потому, что сам любил прозу с длинными абзацами, – старые романы вроде «Тиранта Белого» вообще обходились без красных строк, – а потому, что теснота не позволяла сделать шаг длиной в красную строку. И всё-таки, стараясь придать своему тексту замкнутую форму, он по-прежнему был недостаточно замкнут.

Робинзон и Вуц

Глядя в зеркало на органы речи, никогда не увидишь тех, чьи имена произносятся; а всё же сказанные подобным образом слова до того вещественны, что их легче будет рассовать по карманам, нежели отыскать денотаты. Сама по себе задача раздобывания денотатов есть лишь древняя, как сон, попытка изобретения велосипеда из подручных материалов, а при таком подходе важны уже не результаты эксперимента, а инструменты и способы его выполнения. Так, из опыта с препарированием вкусового рецептора овцы под микроскопом Монтескьё сделал вывод о прямой зависимости между холодным климатом Англии и флегматичным характером англичан. Но в достижении подобных результатов принципы строгой учёности сулят гораздо меньше, чем маниакальная преданность эмпирической миниатюре, детальности осязаемого мира, который романисты, вслед за древними греками, часто изображают в форме острова. Всё прочее относится к области бытовой магии и ритуального фольклора, тем более изумительного на сегодняшний, постиндустриальный взгляд, чем яснее прилагающаяся к делу инструкция. Один из современников Дефо для определения точного времени (а значит, и координат) на корабле предложил использовать симпатический порошок. Никакого герметизма в этом рецепте не заметно, потребуется только снабдить судно перед выходом из гавани раненой собакой, а остальное сделает надёжный наблюдатель на берегу при помощи стандартных часов и повязки, взятой с собачьей раны: точно раз в час он будет окунать повязку в раствор симпатического порошка, и в это мгновение собака на борту прогавкает точное время. Ни часов, ни календарей среди вещей, взятых Робинзоном Крузо с затонувшего корабля, как известно, не было – он изготовил календарь самостоятельно, воткнув в землю палку для насечек, каждая из которых обозначала день, но эта палка не помешала ему сбиться и потерять счёт уже в первый год на острове, так что он понятия не имел, понедельник теперь или пятница, и ему решительно неоткуда было бы узнать, что Пятница спасён им в пятницу – это одна из многочисленных «ошибок», которые Дефо то ли допустил в спешке, то ли намеренно инкрустировал в роман, ведь ни один очевидец не может быть в полной мере точен… Школьный учитель Вуц в хрестоматийной новелле Жан-Поля любуется перед смертью самодельными стенными часами без механизма, предъявляющими нарушенное, выпотрошенное время. Робинзонада Дефо была излюбленным чтением переимчивого Вуца, и всё же в жан-полевском персонаже мало что напоминает миф, карикатуру на Робинзона – сдобную иллюстрацию с бородатым мужичком в меховой хвостатой шапке, рядом с которым на фоне акварельной зелени пресмыкается условно-цветнокожий Пятница. Посему на сакраментальный анкетный вопрос о единственной книге, взятой на необитаемый остров, Жан-Поль передаёт через Вуца вовсе не тот ответ, что был у Дефо, одарившего Робинзона тремя копиями Священного Писания: Я не так глуп, чтобы приниматься за перо и составлять самому лучшие сочинения, если мне стоит только открыть кошелёк, чтобы купить их. Но в моём кошельке нет ничего, кроме пары чёрных запонок от манишки и одного завалявшегося крейцера. Поэтому если мне захочется почитать что-нибудь серьёзное, например, по практической медицине или по истории болезней человечества, то мне остаётся одно: примоститься у окна и самому сочинить всю эту галиматью. К кому же мне обратиться, если мне захочется, например, узнать тайны франкмасонства? На чьи уши можно положиться более, чем на свои собственные? Я прислушиваюсь к тому, что передают мне эти уши, перечитываю франкмасонские речи, написанные мною, стараюсь вникнуть в них и в конце концов начинаю подмечать разные странности и предвижу по ним то, что грозит в будущем. Необитаемый остров Вуца – не эстетическая утопия, а будничный диагноз, поэтому лучшие книги придётся писать самостоятельно, на пальмовых листьях, овечьих шкурах, на песке, на потолке, под одеялом. Вуц подчёркивает: не переписать, а написать с чистого листа, не заглядывая в источники, да и где откопать эти «источники» на необитаемом острове? Вооружившись гусиным пером, он удаляется под вишневое дерево и не поднимается из-за стола, пока не закончит «Исповедь» Руссо, «Страдания юного Вертера», «Кругосветное путешествие» Кука и все прочие книги.

Автомат

Что же касается предыстории болезни, то он почувствовал себя нездоровым задолго до того, как заметил настоящие симптомы; но теперь выздоравливающий мог яснее представить характер болезни, которая то давала вздохнуть спокойнее, создавая видимость улучшения, то снова прижимала его. Не меньше месяца прошло между первыми симптомами и началом лихорадки, а эта последняя временами пропадала, будто пекла слоёный пирог или посредством ритма приступов старалась передать загадочную шифровку. Если болезнь не собиралась разрушить тело, а лишь примеряла опасные личины, то что или кто пытался наладить коммуникацию, используя тело больного в качестве средства связи? Но выздоравливающий не торопился продавать своё тело за лестную возможность поработать осциллографом неуловимых сил. Он бдительно прислушивался к самым мелким фантомам осязания, пищеварения, сна, обоняния, памяти, регенерации, мышечного тонуса, зрения, сердечного ритма; какая азбука, какой метод шифрования используется для передачи сообщений – вот что он хотел выяснить. Всё чаще он слышал о больных, чьи истории не вкладывались ни в одну правдоподобную клиническую картину; симптомы наблюдались задолго до официального начала эпидемии и обрушивались на пациентов (их рассказы кочевали по фейсбуку) снежной лавиной, сваливая с ног. Мигрирующая боль. Сейчас выздоравливающий был не столько «дома», сколько «в доме», лучше сказать «внутри помещения». Он высовывался в окно и впитывал отзвуки троллейбусных щелчков, атмосферу древнеримского затишья, запах дыма и мыла, будто жизнь в своих недрах перекувырнулась и сжавшийся город разбежится, разлетится во всех направлениях, – но в этом коллайдере пустоту разгоняют пустотой, и всё валандается на одном месте. В «Ночных бдениях» Бонавентуры (1804 год) он читал: Я пришёл на полчаса раньше, нашёл дом, дверь с потайной пружиной и бесшумно проскользнул по лестницам наверх в зал, где чуть брезжило. Свет падал из двух застеклённых дверей; я приблизился к одной из них и увидел за рабочим столом существо в шлафроке, вызвавшее у меня сначала сомнения, человек это или заводное устройство, настолько стёрлось в нём всё человеческое, кроме разве только рабочей позы. Существо писало, зарывшись в актах, как погребённый заживо лапландец. Оно как бы намеревалось приноровиться заранее к подземному времяпрепровождению и обитанию, поскольку всё страстное и участливое уже погасло на холодном деревянном лбу; марионетка сидела, безжизненно водружённая в канцелярской гробнице, полной книжных червей. Вот её потянули за невидимую проволоку, и пальцы защёлкали, схватив перо и подписав три бумаги подряд; я присмотрелся – это были смертные приговоры. Из описания выходило, что закулисная натура, в качестве силы остающаяся невидимой, спускает чёрточки резолюций – своего рода схолий и действует исподтишка, в то время как всякая имитация, даже топорная фальшивка, имеет дело с предопределением. Если надеть шапку, защищаясь от ветра, действующая сила зароется в шапку. Посему никто не застрахован от респираторной инфекции затяжного волнообразного протекания – так называемого «длинного ковида», сопровождаемого сбоями во всех департаментах организма при безупречных донесениях анализов, за исключением единственного. Надо сказать, что выздоравливающий не был знаком с общей теорией теорий заговора, но давно заметил, глядя на корешок «Моби Дика» в издании нью-йоркской «Современной библиотеки», что форма вирусной частицы в проекции на плоскость подозрительно напоминает очертания штурвала парусного судна, что вкупе с её шарообразностью (глобус!) указывает на глобальность распространения болезни… Таким образом, из знака вирус превращался в символ. Не зря конспирологи полагают, что за кулисами общеизвестных фактов прячутся влиятельные кукловоды, становящиеся такими влиятельными, собственно, благодаря тому, насколько тщательно они скрыты; но разве мы не лишаем эти тайные силы могущества, когда от марионетки прослеживаем направление проволоки вверх? Тут выздоравливающий прокололся, поскольку упустил, что конспирологическое мировоззрение не предполагает согласованной, завершённой картины, а адепты подобных теорий бесконечно переходят от одного заговора к другому под влиянием случайных веяний… В чём теоретики заговора были созвучны интуициям выздоравливающего, так это в предположении, что настоящая хронология эпидемии расходится с общеизвестной, не зря они говорили о «пландемии» – эпидемия якобы разыгрывалась по готовым нотам, а не в силу абстрактных закономерностей; оставалось лишь извлечь эти ноты на свет.

Разговор без собеседников

Выздоравливающий ложился, представляя себя в лихорадке, и тогда снова мог тайком понаблюдать за любым местом, насколько угодно далёким; он переносился на мексиканскую границу, даря себе возможность раствориться в одиночестве – вдоль границ оно становится безграничным. По ту сторону всех этих застав располагалось царство чужих идентичностей, чья суверенность сплетена из раздетых самоназывающих «я», бормочущих без пощады о самости; но на стороне выздоравливающего дозволено лишь уползать, взрыхляя рассохшуюся мусорную пыль, перекатывая в карманах кварцевые обмылки. Поработать лопастями рук, разгрести ветки на дне сумерек и выдавить собственным телом гнездо – убежище без признаков жизни, переждать тёмное время суток, а на рассвете отступать, как всегда, вокруг собственной оси, к сердцу предметов. Примостившись за столом, он переворачивал маски, будто страницы Плиния, и никак не мог перестать их переворачивать, – но своего лица под этими масками не встретил. Выздоравливающий вконец продрог, решил заглянуть в Африку, но из «Религии врача» Томаса Брауна он усвоил: Мы заключаем внутри себя то, что разыскиваем вовне: все сокровища Африки – внутри нас. Сомнений нет, на каждую эпифанию найдётся свой трюизм, но по какому приговору он совершал теперь этот королевский выезд на магазинной телеге сквозь аркады библиотек с учёными обезьянами в чернильных шкурах, это кругосветное топтание на месте? Пора вздремнуть, но мысли бездомны – кроме черепа им некуда пойти. Каждую ночь он представлял землетрясение, подземные толчки и обломки деревянных домов, наползающих один на другой, – катастрофа убаюкивала его лучше всякой колыбельной. Покой и ужас больше не перечили друг другу, они жили, как двое ближайших соседей, примирившихся после вечной ссоры, закрывших глаза друг на друга. Выздоравливающий догадывался, что у всех остальных было так же, ведь до сих пор никто не осознавал настоящих масштабов происходящего: все прятались либо в отрицание, уговаривая себя, что ничего такого не происходит, просто вращается тихонечко счётчик смертей – временное дополнение к воде, газу, электричеству, интернету, где-то далеко, где все коммунальные стены сливаются в одну непреодолимо высокую Великую стену, по ту сторону которой уютно жужжат барабанчики с цифрами; либо, как выздоравливающий, прятались в гипертрофию своей личной – на самом деле смехотворной – трагикомедии домашнего ареста. Для большинства, в том числе для выздоравливающего, этих смертей не существовало, будто речь шла о естественном отборе и его арифметических погрешностях. Зажжённый фитиль прикинулся обычной верёвкой, и он двумя пальцами расщепляет самые твёрдые узлы мнимой верёвки, вьющейся вокруг его тела: это было во сне, только что. Ошибка совершается всеми, у неё нет субъекта, спросить «Чья это ошибка?» – всё равно что объявить кровообращение интеллектуальной собственностью обезьяны. Выздоравливающий не ошибся – скорее он допустил просчёт. Разумеется, он мог бежать из своей книжной лачуги, но даже не спрашивал себя куда. Лачуга-панцирь, скорлупа Колумбова яйца, под которой выздоравливающий лелеял идею просчёта в его отличии от ошибки. Первое отличие он уже нашёл: ошибку совершают все, просчёт – кто-нибудь один (например, тот, кто принял горящий фитиль за обыкновенную верёвку). Ошибка есть внешний сбой, единичный парадокс, беззащитный за пределами правил; просчёт же виделся «законопослушным» элементом, не ограничивающимся импульсивным нарушением нормы. Значит, просчёт подчиняется соотношению сил, заданному извне, однако с этим арифметическим алиби он обладает, в отличие от ошибки, неограниченным лимитом выхода из-под законов. Сделать ошибку – значит выступить как эксцентрик, колеблющийся в пределах своего репертуара; допустить просчёт – значит действовать как подмастерье, как лоцман, конструирующий астролябию из тряпья и черепков. Просчёт возможен всегда, какими бы естественными ни казались правила, допустим, открытие Американского континента вместо Индии было типичным просчётом, – убаюкивал себя выздоравливающий. Правда, его колыбельная звучала отголоском чего-то давно известного, в прежние времена и под другим небом прочитанного, быть может, у Бретона.

Мир в кармане Зибенкэза

Интрига жан-полевского «Зибенкэза» (или, если угодно, так называемая «завязка») оказалась как нельзя более странной. Адвокат Станислаус Зибенкэз обменялся именем со своим двойником[1]. Вернувшись в родной город, адвокат пытается получить оставшееся от родителей наследство, доверенное на время учёбы некоему тайному советнику Блазиусу; этот последний уклоняется от выдачи ценностей, ссылаясь на перемену имени. В своё время, меняясь именами со своим доппельгангером, Зибенкэз заручился письмом Блазиуса, гарантирующим сохранность наследства, – однако коварный Блазиус написал то письмо улетучивающимися чернилами, изготовленными из суконного ворса, оставив таким образом Зибенкэза на бобах. Между тем Зибенкэз только что женился и весьма рассчитывает на свои гульдены, ибо невесту взял без приданого, да и сам сказался небогатым женихом, чтобы ввести невесту во владение имуществом в качестве свадебного сюрприза. В апогее второй главы друзья-двойники наносят Блазиусу визит устрашения, оставив на печке проступающую под воздействием печного жара надпись, сводящуюся к тому, что Блазиус – отпетый мудак. Мотив доппельгангеров, как известно, позаимствует у Жан-Поля автор «Эликсиров сатаны», хотя трудно представить, чтобы Гофман заодно прихватил у своего старшего приятеля настолько же эксцентричную фабулу, облекающую метафоры письма в ветхозаветные аллегории (вроде печки в виде статуи Фемиды с автографом доппельгангера). Жан-полевское двойничество Гофман потопит в антураже готической таинственности – и одновременно пересластит своим фирменным сиропом, чтобы двойники не отпугнули читателя какой-то странной обыденностью, – а ведь если они и могут до сих пор чем-нибудь ужасать, так это отсутствием малейшей неопределённости: Жан-Поль готов расписать содержимое кошельков своих доппельгангеров с точностью до последнего крейцера, его дотошность напоминает бухгалтерский стиль Дефо, распределявшего пороки и добродетели воровки Молль Флендерс по столбцам дебета и кредита. Скрупулёзность описаний материальной оснастки героев Дефо давно вошла в притчу, недоброжелатели называли его галантерейщиком, хотя сам он (несмотря на то, что действительно был галантерейщиком) предпочитал именоваться ходячей географической картой, поскольку знал Британские острова не хуже собственного тела, а лоцию западных морей – как вид из своего окна и с такой же картографической пунктуальностью описывал хозяйство персонажей. Вот Молль Флендерс выкупает в ломбарде голландское полотно – и Дефо информирует читателя о качестве полотна, о количестве кусков, о сумме, полученной при закладе, о настоящей цене, о выручке при перепродаже, хотя всё это не имеет значения в сюжете. «Для правдоподобия!» – скажут специалисты. Но разве граничит с правдоподобием, а не с маниакальностью лексикон пирата Синглтона, интимно сообщающего в другом романе того же автора, что грот-мачта вышла на борт на добрых шесть футов над эзельгофтом и упала вперёд, а верхушки брамстеньги свисали в передних вантах у штага, в то время как ракса марселевой реи на бизане по какой-то причине сдала и брасы бизаневых марселей (стоячая часть брасов крепко держалась на вантах грот-марселя) сорвали бизаневый марсель к чёрту, – в некотором смысле, за исключением финального «к чёрту», это больше напоминает герметичный гонгоризм, чем байки флибустьера. Что же, собственно, такое деталь, где пролегают границы частностей, и какова их глубина? Что делает элементарную жизненную малость такой одинаково аппетитной для барочного стернианства Жан-Поля и для пуританского бытовизма Дефо? Может, деталь должна быть окутана неким сиянием, аурой или ореолом, выделяющим её из массы существующего? Кого, каких пенатов, небесных заступников или волшебных помощников нужно отблагодарить (или навсегда проклясть) за деликатесы на пиру Трималхиона – и за последние крохи имбирного пряника, не спасающего жизнь писцу Бартлби, а лишь отсрочивающего голодную смерть до завтра? Чему в общей экономии рассказа соответствует природа этих несъедобных муляжей, этого нищего и вечно чрезмерного реквизита, так редко притягивающего внимание – и так часто врезающегося в память?

Путешествие в Чили

Сопротивление воздуха, отсекаемого лопастью самолёта, глубоко в стене перерастает в звук дыхания лунатика. Открыв глаза, он свешивает голову и, глядя вниз, следит за мухой, рисующей зигзаги над полом. Рядом валяются его пожитки. А внутри здания шепчет газ, под крышей с железной трубой и навершием в виде домика, из которого вдоль земной поверхности тянется пар. Там, внизу, спуск в туннель заслонён ромбообразными ячейками складной сетки, и цветочная пыльца размазана по кафельной облицовке. Сверкая поручнями, автобус перемахнул остановку (Пиночет ненавидел рельсовый транспорт). Карабинеры зажмурились, он нацарапал кованым гвоздём имя Мельмота, перепрыгнул балюстраду и очутился в подземке. Здесь всё было жёлтым, и его лицо пожелтело. Какой-то лепрекон или пигмей – бородатый, в чёрном пальто и цилиндре – делал шестифутовые скачки по платформе. Он был единственным существом на целой станции, не считая лунатика. Среди этих скачков были такие, за которыми выздоравливающий (он же лунатик) не успевал следить. Из дальнего угла лепрекон пересекал станцию полностью, в один шаг, выныривая у самого плеча выздоравливающего: чем ближе, тем дальше. Но выздоравливающий привык к искривлению масштабов и перестал замечать выходки. Страхами он утеплял свой панцирь. Тогда прыжки укоротились, лепрекон скомкался в шарик, а выздоравливающий проснулся. – Проснувшись, он принёс себе поздравления с выздоровлением. Закрытые границы продержали его в данной стране, с книгами на постели, гораздо дольше, чем он представлял. Дневник этих месяцев казался ему непрерывной реминисценцией, и он спотыкался о чужие книги, чуть только пробовал написать о себе. В своей меланхолии он терялся среди миллиардов других меланхоликов, запечатанных в комнатах от Алеутских островов до Антананариву. Вдоль дверного наличника, пытаясь спрятаться в щель, метался крохотный паук, но ни одно отверстие его не впускало. Воздушные шары и вулканы, переговариваясь друг с другом, использовали шелест природного газа в качестве lingua franca. На берег сквозь толщу воды карабкались первые земноводные. Троллейбус причалил к остановке, и на бетон чайнатауна ступила нога Дидро. Подняв голову, выздоравливающий соединил звёзды ломаными линиями, и ему почудилось, будто в полостях ливневых стоков бубнят невидимые суфлёры. «Разве это меланхолия, когда в неё погружаются целые континенты?» – донеслось оттуда. Он был историком без памяти на числа; он помнил любое происшествие в мелочах, но порядок следования мелочей разлетелся фейерверком цветных осколков, и даже то, что имело место сегодня, уже было для него состоявшимся невесть когда курьёзом. По существу, он ведал не обобщениями о прошлом, а коллекционированием осколков дня, перевалившего за экватор, и каждый осколок был предметом его монографического исследования. Он любил просыпаться вечером, когда вещи открывались в умеренном свете, и, тщательно вымыв руки, ощупывал фетиши своего романического арсенала, где теплились образцы неточного смысла, иллюстрации просчётов и дорожные заметки эскапистов. Scale jumping. Он читал про такое у географических теоретиков, но бросил их прижимистые выдумки в Сиемреапе, когда уходил из временного дома по дышащим рыбам. Дорога была завалена живой рыбой, выпавшей утром вместе с дождём. Он разгребал себе путь ногами, как через сугроб, но рыбы оказались тяжёлыми, будто книги теоретиков, которых он только что бросил, поэтому ему пришлось шагать по рыбам, но как можно аккуратнее, чтобы не повредить рыб и не мешать местным жителям, уже начинавшим растаскивать живую мостовую по домашним прудам.

Последний человек

В этом романе, куда менее известном, чем история о швейцарском студенте Франкенштейне, Мэри Шелли рассказывает о глобальной эпидемии чумы, начавшейся где-то в Азии, а потом через Турцию перекинувшейся в Грецию, чтобы опустошить всю Европу, Англию и Новый Свет. Напрасно было бы полагать, что воспоминания нужны только для того, чтобы скрываться в них от проявлений настоящего, а из темноты можно вылепить любые картины, лишь бы они отличались всеобъемлющим аллегоризмом: как пишет сама Шелли в главе об анонимном чертеже и лорде Раймонде, мощный поток рождается из незамеченного источника. На редкость подходящая формула, но атмосферу закатных дней цивилизации в «Последнем человеке» создать всё-таки не получилось. Герой Шелли стоял на берегу, глядел куда-то вверх, где, как ему казалось, должны быть звёзды, забыв о том, что, когда болтаешься вниз головой, никаких звёзд не разглядеть. Лишённый франкенштейновского программного лаконизма, этот роман 1826 года захлебнулся в мелодраматических излияниях и парламентских интригах, превратившись на первый взгляд в апологию возвышенных характеров, которая и не пытается спрятать от читателя нагрудный медальон с изображением покойного супруга романистки. А всё-таки на редкость странная книга, асимметричная, несуразно многословная, с какими-то младенчески невинными ошибками – например, спойлером в заглавии, необъяснимым пиететом группы выживших перед английским лордом или граничащей с комизмом чувствительностью главного героя к смертям: он годами наблюдает за массовым вымиранием человечества (часть третья книги), но вплоть до конца стенает над каждым трупом, будто только что прочитал у Стерна историю о капитане Лефевре. Быть может, непосредственный, не рациональный эффект этой книги хорошо знаком читающим по-русски благодаря мучительному стилю Радищева: обменять романный апокалипсис на карьерный (писательский) успех – вот что было бы действительной неудачей, а не затянутое изложение или ригидность фабулы. Сама книга воспроизводит параболу художественного и личного крушения в форме подтачиваемого вирусом рассказа: может быть, Шелли хотела разобрать по крупицам ту постепенность, с которой будущее перерождается в пожирателя времени, когда галопирующая поступательность планетарной эпидемии уничтожает водоразделы между часами и днями, неделями и месяцами? Подобно мухам, которые в час отлива собираются на сухой скале, мы беззаботно играли со временем, подчиняясь нашим надеждам. Нет, возможно. Единственное направление, которое разрабатывает автор текста-катастрофы, пусть и вопреки своим намерениям, – это провал, фиаско, dead end, – тупиковая поэтика, ступающая на безлюдные подмостки романтизма, чтобы взять в оборот последнего уцелевшего романиста. Но слушатели Кумской Сивиллы (см. описание проникновения в Сивиллину пещеру в прологе) остаются глухи к предвестиям о конце времён, неразличимым посреди монологов ревности и честолюбия, сентиментальных отступлений и жертвенных тирад. Рядом с «Франкенштейном» этот провал тем более очевиден. Мы как бы присутствуем на демонстрации фильма-катастрофы в старом зале, не обращая внимания на то, как вдоль стен с потолка мелкодисперсным водопадом сыплются частицы штукатурки, как расходятся типовые швы ветхой коробки кинотеатра и трещат, разлетаются в щепку откидные стулья, как расползается полотно экрана, оголяя трещины и пустоты по ту сторону изображения. Но прежде чем подавиться строительной взвесью вперемешку с книжной пылью, успеваем заметить, что луч проектора расщепляется на световые волокна и печатные символы закадрового текста. Как это было бы несуразно: респектабельная, в патине каноничности, эпопея об эпидемии чумы в девяностых годах нынешнего века, о последних вздохах утончённой цивилизации путешественников и читателей, державших под подушками не менее экстравагантные образцы гиперболической монодии, чем «Фьямметта» и «Оберман». О чём же эта книга, если не о том, что стремление написать роман чревато катастрофой, только это не «цена» романа – это сам роман.

Идеальный роман

Выздоравливающий сидел дома – точнее, бездома – и думал о романе, который он не сумел бы написать, но мечтал прочесть; он назвал для себя это произведение «идеальным» и, как нередко случалось, подразумевал под словом нечто без малого противоположное. Сентиментальное чудовище Франкенштейна, скроенное из лоскутков на стыке, его можно перепутать с заедающим выключателем или ключом от несуществующего шкафа, и всё равно за каждым сравнением брезжит страховка идеологемы, нематериальный референт, которому здесь не место; не считать же, что лабиринты подземных коммуникаций, труб и проводов, скрытые бетоном, «темны», хотя едва ли выздоравливающий наблюдал эти конструкции ясно, за исключением растопыренных фрагментов в яме. Фонарь напоминает виселицу? В Европе ответят: безусловно, – но где обретался выздоравливающий, на Западном побережье Америки, там фонари сконструированы иначе. Другой пример – укоренённость в номадическом чемоданном брожении, в одном на всех non-lieu. Так, Гуго Гроций запирается в ящике с книгами, Генри Торо – в железнодорожном сундуке для инструментов, Артур Пим – в тёмной камере судового трюма, и всё чтобы слинять отсюда, просочиться в смутное по ту сторону загородок. Что положить в желудок, выздоравливающему было плевать, стручковая фасоль, мороженый подошвообразный шматок теста, оснащённый маслинами, тако с тофу, хотдог на палке, – он интересовался не бегством в собственном смысле слова (в этой области титанические усилия часто сходили на пшик), а отголосками чужих просчётов. Каждый день раскачивал его на качелях между решимостью прорваться, забыв маршрутные листы, броситься вон из этой страны – и мелодичной любознательностью, которая топила его в ювелирных многоходовках. Бросив чтение, он изводил себя пересчётом скрупул, пока не упирался в шершавый лимит, в разницу курсов валют и климатических поясов. Главным образом «идеальная» книга в понимании выздоравливающего представляла собой воплощение не столько показательное, сколько экстремальное для своей разновидности, допустим, «Иной свет» Сирано де Бержерака, угодивший в пропасть шириной в несколько веков между утопическим и фантастическим жанрами. И вот как-то раз, задумав сочинить письмо подруге (впрочем, если по порядку, ему пришлось предварительно освежить список всех своих корреспондентов до эпидемии), он столкнулся с проблемой конвенции так наглядно, что, перечитав черновик письма, расхотел его отправлять. Столь гладко и свежо блестели колёсики ритуально-формульных компонентов письма, приостановленных на время болезни, что незачем (и в конечном результате некому) уже было отправлять письмо. Он изумился, будто получив письмо от самого себя, что отныне подобное возможно. В этом сказывалась его мания добиваться результата одновременно идеального и негодного, и потому он искал в образчике «идеальной» книги крайней обсессивности, но в мягком, как бы скособоченном изводе. Создателей подобных книг можно назвать факирами, которые разучились, растеряли магическое искусство, но прибитость, утопленность в околоземной шелухе делает их труды соблазнительнее трюков и чудес. Верховное слово, по его скромному разумению, принадлежало фигурам умолчания, а не паспортно-визовым жрецам, поэтому записывать (думать, совершать действия) он предпочитал в скобках. Но прежде всего он полагал, что «идеальный» роман не должен чураться самых бросовых наживок, чтобы «прикормить» конвенцию и втихую, под камуфляжем какого-нибудь благополучного жанра, её ухлопать, – потому «идеальный» роман и выглядит таким странным. (Выздоравливающий не терпел презрения к внешним эффектам, к желанию казаться вместо того, чтобы быть, – ведь и роман Рабле казался своим читателям химерой с лицом красивой женщины и драконьим хвостом, чудовищной смесью тонкой, изощрённой морали с грязной испорченностью, и там, где роман, как считали читатели, был негоден, он доходил в негодности до безобразия, а где хорош – достигал высшей степени изящества, удовлетворяя самым изысканным вкусам.)

Открытие навигации

Он ехал на автобусе через Оклендский мост и всматривался в даль, в глубь акватории залива, где таял в дымке хвост огромной вереницы контейнеровозов судоходной компании MSC, выстроившихся в очередь на прибытие в порт Сан-Франциско. Глядя на эти суда, месяцами не двигавшиеся с места из-за карантина, он вспомнил о парусниках из «Дневника чумного года» Дефо, выстроившихся в Лондонской заводи рядами во всю ширину реки и постепенно, по мере распространения чумы, отходивших всё дальше и дальше от берега, пока не вышли в море и не переправились к безопасным гаваням. Лондонцы бежали из города, запираясь на кораблях. Сегодня он тоже решил ненадолго бежать из дома, отправившись в крошечный городок по ту сторону залива, где почти нечего смотреть, – но другого после длительного заточения ему и не хотелось. Заранее об этом городе он ничего не знал, кроме того, что днём поблизости не наблюдается ни одной живой души, как сказано в старой прозаической поэме Силлимана, которая так и называлась, «Олбани», хотя никаких других сведений о городе (если его вообще можно называть городом) из неё почерпнуть нельзя, да и эти оказались ложными. Оживлённой публики на главной улице оказалось довольно много, с виду даже больше, чем в Сан-Франциско, но многие заведения были закрыты, как правило, навсегда, а открытые выздоравливающего не привлекали. Дверной проём каждого работающего заведения был перегорожен плексигласовым прозрачным щитком с прямоугольным отверстием приблизительно 20 на 40 сантиметров, и в эту прорезь, как в открытый космос или на передовую, наружу выдворялся терминал для оплаты, бутылочка с антисептиком и ведёрко для чеков, через неё же покупателю передавался заказанный продукт. Стоя в очередях к этим прорезям на расстоянии полутора-двух метров друг от друга (дистанция размечена специальными наклейками на тротуаре), люди слегка переминались в нетерпеливом беспокойстве, будто очередная фаза локдауна грозила начаться раньше, чем они успеют приобрести и употребить то, что решили приобрести и употребить. Выздоравливающий старался обходить группы людей, дожидавшихся кофе, пиццы, мексиканского гриля и бразильского хлеба, и замедлялся у многочисленных «колониальных» лавок, которых здесь насчитывалось так много, будто шёлковые диваны, поющие чаши, японские гроты и прочие бородатые караси были для олбанчан предметами первой необходимости. Он шёл с востока на запад, удаляясь от людных мест, заглядывая в открытые двери магазинов, витрины салонов красоты и кафетериев, в прачечную, где встретился взглядом с другим человеком в маске, который заправлял свою бороду в барабан стиральной машины, не сводя глаз с выздоравливающего до тех пор, пока не закончилось окно. Одна сцена впечаталась особенно глубоко. Он шёл мимо полупустой террасы корейского ресторана, где за одним из столиков пожилая разнополая пара проводила время на ледяном ветру, пытаясь разговаривать и есть так, чтобы не снимать масок; для этого им обоим приходилось слегка задирать маску снизу, совать немедленно фрагмент еды и тут же маску опускать, чтобы вирус не прошмыгнул заодно. Эти двое мёрзли и прожёвывали пищу неаккуратно, они могли подавиться, простудиться на ветру, а их беседа едва ли получалась плавной и содержательной, да и разбирали ли они вообще что-либо, бубня и прислушиваясь сквозь маски, жевание, шум машин, болтовню прохожих? – но всё-таки на этой террасе они были вдвоём, вжавшись в стулья, вжавшиеся в деревянный настил. Они остались посреди ветра и дистанцирования сиять в мыслях выздоравливающего как образец того, чему он не находил соответствия внутри себя, а потому напоминал себе об их свидании в качестве предостережения. Пора было возвращаться, но напоследок он забрался на холм, с которого открывался вид на солнце, опускавшееся в океан ровно посередине между двумя опорами Золотых Ворот; бегун преувеличенно атлетического телосложения взобрался по западному склону холма, остановился неподалёку от выздоравливающего, взглянул на солнце – оно почти скрылось в воде – и побежал дальше с тяжким шипением из-под маски.

Крохоборствующая хитрость

Затем, образовав своего рода естественную геологическую лакуну в этой истории, часть текста исчезла с диска, как чёрная и мраморная страницы – из советских изданий Стерна, так не пишут, а обводят по контуру, ведь и надёжную мысль сопровождает выключенный свет. Продвинувшись примерно на треть в романе Эдгара По, выздоравливающий начал осознавать, не отрываясь от потребления текста, что его бесповоротно сожранные компьютером записи о старой прозе теперь просвечивают между чужих строк, в неглубокой воде между большой землёй и островом, где не нужно вызволять утонувшее – оно и так просвечивает. Оно уничтожается выборочно и основательно, никаких временных файлов или драфтов в кэше не сохранилось, только тетрадная страница, потерявшаяся однажды в массах посторонней бумаги: рукопись, найденная в ксероксе. Тяжёлый табак, как будто выкуривают из помещения, чтобы ветер от залива притащил к ногам первую полосу газеты с гляциальной массой, кусочками летящей в воду, – уж лучше сидеть «дома» в термическом полуобмороке, рисовать на полу маршрут плавания Артура Гордона Пима по направлениям ветра и градусам, не делая никаких реальных движений, только на окраинах мигрени, не работая глазами. Но книга По закончилась, и начались вопросы: чем роман отличается от большой книги? В порядке эксперимента уберём все отвлечённые описания и возьмём только действие, emplotment, голый сюжет – но как определить, где заканчивается действие и начинаются привходящие частности, добавленные только из привычки к соразмерности эмоций? Следовательно, придётся всматриваться в каждый факт, как если бы он был очищен от сюжетных ассоциаций – деталь как деталь, блокнот с карандашом в кармане Пима (как он сумел продержать блокнот сухим на палубе, с которой волна смела всё, включая самого Пима?), а лучше – письмо в стеклянной таре, заложенное капитаном судна на самом высоком холме архипелага Кергелен, которое, надо полагать, в нужный момент должно было попасть к другому персонажу и тем самым прийти на выручку в сюжете, но только ничего подобного в книге не будет – всё сорвётся в полую Землю вместе с незадачливыми героями, а письмо так и останется лежать в таре на неприглядном острове, на своей единственной странице. Блокнот и карандаш, бутылка, королевские пингвины гадят по ветру. Инсомния, солёная головомойка, воющая пустота в желудке – и скомканный финал романа с вежливой импровизацией на тему петроглифов, пара-тройка патетических символов проскочили над полярной воронкой и пресно убежали в 22 марта 1838 года. А всё-таки – завораживающий, ни на что не похожий роман… Правила игры сводятся к тому, что прикинуть ситуацию можно только на один ход вперёд – не более, так что, когда записки выздоравливающего съедаются компьютером, на их место, на место тревоги и пропажи, заступает форма просвечивающей матрицы, графического lorem ipsum’а для обводки записей поверх чужих, и это не даёт никакого прагматического результата, за исключением медлительного камуфляжа, под которым буква за буквой чередуется одна и та же крохоборствующая хитрость. В закусочной при бледно-бирюзовых столах с алюминиевой окантовкой, то есть здесь же – по ту сторону прямоугольного экрана так называемой витрины, так сказать, в углу витринного мира и наискосок от двери с медной ручкой единственный посетитель демонстративно ушёл спиной в перекрытие, в открытую книгу По, в ленту фейсбука, вплоть до баррикад, которые всё никак не построят себя, – чересчур сыро, и там, где снизу плечо в куртке касается стекла, несколько световых импульсов стянуты в неподвижное новообразование. Бегут записи и словесные тычки, виктимблейминг, а каких-то без малого двести страниц старого романтического текста никак не заканчиваются, прокручиваются в голове снова, снова, продолжая заточение обезумевшего героя в корабельном трюме уже без книги в читательских руках.

Камуфляж

Однажды выздоравливающему уже приходилось начинать с того, что можно назвать «экзистенциальный shut down»: откуда ни возьмись намечается персоналия, которая как бы «потеряла бинокль», но вместо поисков зачем-то роет зубами индивидуальный проход к центру Земли. Хитрость не в том, что центр – один, а знание точных координат не упростит рытьё. Способ изложения даже самый рассудочный (детектив, потребительский отзыв, путеводитель…) то и дело затягивает в щепетильный лабиринт, где всякий, хотя и элементарный, знак резонирует с самим собой до белого каления. Ничего нового: чем конкретнее и полнее описание, тем дальше оно от «предмета», за которым в финале текста дальнейшая перспектива неприятным образом коллапсирует – как будто «предмет» кончился одновременно с описанием. И может быть, так и вырастает одержимость повторами и возвращениями, безграничными периодами не без подспудной рифмовки (подчеркнуть связи), – объективизм с заходами в протестантские районы, циклопические комментарии к побочным деталям, телеграфный синтаксис, театр но. Театр, который есть и в узорах дощечек пола – какой простор для инсектофобии, и в обширных листах, хлопающихся об стволы и друг друга с влажным запаздывающим грохотом, как будто цвета у них не было, а только звук, даже оставляя глаза открытыми. А кроме хлопанья подобному self-consciousness, сделанному из плоскостей, водорослей и сумерек, не даётся никакого руководства или правила, по которому от насекомого до вывалившейся наружу сетки, от окна до смрадной береговой линии оно могло бы прочертить сплошную черту своего «я» и с ней отождествиться, начав строить планы и углублять меланхолию в песок. Тропическая болезнь. Отмеряя время этими хлопками, в таком положении, например, легко укрепиться даже за дрейфующий бесхозно плот, за представление – или за интуицию о представлении – о берегах и городах далеко напротив. Притвориться классикой, чтобы уйти от порядков таксономического надзора, чем-нибудь неуместным – капитаном Ахавом, уроженцем Гренландии, огнём святого Эльма, – изворотливым анахронизмом, ползучим и прижимистым, как человек-затылок, которого можно было найти за столиком заведения на выселках. Ему импонировало, как плавно сдвигается столик, открывая алюминий цилиндрической плашки, и раздражал эргономичный дизайн, часами впивающийся в глаза. Один такой спал в девятнадцатом аррондисмане, на рю Леметр, переносным спальным гарнитуром ему служил синдром русского языка как родного, он уже облысел и почти не вонял, единственной приметой, отличавшей его от тротуарных плит и пластиковых мотков, служило раздолбанное алкоголизмом лингвистическое оснащение. У одного давно никому не ведомого писателя, проживавшего в том же городе, есть история о бисексуальном подпольщике, слившемся с социальным амплуа до полного неразличения маскировки и целей, которым она якобы служит. Недоразумение, порождающее очередное интеллектуальное недоразумение. Неведомая форма глаз и пластиковый шлейф, и подмороженные объедки. Ну и кто он такой? где служащая ему постоянным вместилищем коробка? там, куда до эпидемии он приходил собирать за людьми грязные тарелки и принимать по телефону заказы, и разносить квадратные плоские коробки, называя всё это «офисом», кто-нибудь припомнит, как он смахивал со стола катыши от стирательных резинок или обломки жратвы? Если подарить ему бутылку вина, он подумает только об одном: прикрытие. Валяйся он здесь, а не по ту сторону Атлантики, ему сопутствовали бы штампики дерьма на вездесущем бетонном тротуаре, а там – что-то вроде масла.

Богданов et al

Позднее выяснилось, что абстрактные рассказы, которые Леон Богданов в знаменитых «Заметках о чаепитии и землетрясениях» сравнивает с ресайклингом фигуративных холстов (если перевернуть полотно другим краем, облако не превратится в холм, но свести изменения в сумму не так уж легко), напоминают абстракционистскую живопись или даже литературный модернизм – тут у Богданова проскальзывает Джойс, а в других местах, конечно, Беккет – ничуть не больше, чем канонический соцреализм. Чтобы избежать реверансов по поводу исторического фона, «застоя», круга чтения, ностальгических проектов литературно-художественного подполья, для которого у Богданова не нашлось ни ресентимента, ни счастливой апологии своего крайне независимого положения, стоит дать точную хронологическую отметку: 1984 год, – и добавить, например, что от известия о смерти «великого» насельника донской станицы у Богданова ненадолго прекращается головная боль. Простейшим же введением в сами «Заметки» могут послужить два конкурирующих типа абстрактного, из которых Богданов выбирает наиболее трудоёмкий: абстрактная ясность, скрывающая иронию непредусмотренных совпадений под узнаваемыми очертаниями повседневного, в гуще информационного потока и пересказах дефицитных книг. На колокольне церкви Петра и Павла пробило три, выздоравливающий сделал отчаянную вылазку за шоколадом и сразу вернулся к перечитыванию Богданова: теперь пробило уже половину четвёртого, хотя от кресла до магазина не более пяти минут. Примитивный рассказ становится абстрактным (в смысле Богданова) из-за несовпадения элементарных действий с астрономическими часами, переводящими всякое движение на шкалу нулевой суммы – к практическому смыслу вычитания бобовых зёрен из горы, уместившейся в карман. Три землетрясения и один ядерный взрыв. Не надо удивляться тому, как скоро вместе с дневниковыми листами сгорают (колокольня Петра и Павла пробила уже четыре!) «увековеченные» сегменты времени: замечательнее подневного крохоборства дневников то, как даже непросчитанная абстракция (никакой математики, при всём хлебниковизме) проваливается, как в разлом земной поверхности, в неметафорическое и неотличимое от этих строк время без кавычек. Даже в пасторально-идиллическом ландшафте что-нибудь нервирует и встаёт поперёк, заранее цепляясь к словам, которые поэтому не хочется ни записывать, ни произносить даже на гутнийском. Способность вызвать оставшуюся в прошлом картину минует действительно пугающее, чтобы прицепиться к бесполезно-скомканному и постороннему: например, два поезда, прежде чем нырнуть в туннель под заливом, едут бок о бок, всё-таки опережая ненамного один другой и думать об этом мучительно, поскольку неизвестно, к чему привела бы такая поездка в наши дни (мотив польского фильма «Случай»). Как синонимы, абстрактность и ясность в «Заметках» Богданова идут через запятую, а другое понятие о ходе времени возникает в следовании рационалистическому дискурсу поступательного развития истории: для читателей Пруста сводка о последних событиях в Ливане звучит вразумительнее плача по вершинам мировой культуры. Как бы то ни было, многие научились читать ленты соцсетей внимательнее книг. Несмотря на дидактический пафос, выздоравливающему полюбилась мелькнувшая в фейсбуке идея разделять стихотворные катрены волнистой штрихпунктирной линией наподобие государственной границы: поэзия, дескать, так трясётся над своими рубежами, что сама мысль об отказе от поэзии (как и от битвы с ней) принесёт чувство, сопоставимое с наслаждением Торо, впервые вообразившего хижину на берегу пруда. Граница на замке. Богданов марширует по кухне, погасив свет, складывает окурок за окурком в одну шкатулку, загадывает убийство Улофа Пальме по вьетнамскому средневековому четверостишию о пальме, включает радио, чтобы подвести счёт удачным предсказаниям и записать в тетрадь: на этой кухне он и обустроил «хижину», которую уместнее по-советски назвать времянкой.

Проснуться на полях Тинга

Но стоит вернуться к этим географическим историям, называемым абстрактными, гирляндам и меридианам топонимов, сопутствуемых сдержанным и усидчивым любопытством катастрофических событий, о которых сегодня некому вспоминать. Богданов описывает мгновение пробуждения как чреватое размытым, можно сказать – акварельным ландшафтом. Анекдотизм этой ситуации спровоцирован тем, что элементарный казус психической активности лишает полученную подобным способом картину прямого расчёта, в конечном итоге обрекая её рассуждению уже более чем сознательному (набросать увиденное или отмести как бессмысленное, или же неравномерный компромисс). Проснуться на полях Тинга. Пробуждение не знает сна и возвращает ясность не потому, что сон, а также всё ему предшествующее было неясным (иногда достаточно закупорить уши, чтобы оказаться в другом месте): человек открывает глаза в новом для себя расположении, которое всё-таки не является чем-то «забытым», выскочившим из пропасти в сознании, – хватит и того, что новое расположение не «отдаёт» ни одним из предыдущих. Не спросить, а ответить в форме вопроса. Тапробана? Крокодилополь? Это имена, а где расположены земли? До обеда выяснить, является ли данная территория перешейком, атоллом, архипелагом или плато… Совершенно замечательно то, что как художник – а он сделал сотни, если не тысячи картин – Богданов, мерящий время сейсмическими новостями и фиксирующий их «картографическим» (его собственное слово) почерком, не снабдил «Заметки» ни одной картой, даже самой абстрактной: только скупой на красные строки текст. Комната с растрескавшимися барханами настила у ножек спального места, с отсутствующей стеной в роли широко открытой двери – если же широко открыть глаза носом в крашеную стену и не уставая смотреть перед собой, как будто нашаривая взглядом зеркало, мрачные кляксы проступят на белом и, медленно тускнея, станут москитной сетью или обвислой паутиной. В данный, при всех издержках хронологии, момент времени не существует проблемы (без)личности регистрирующего местность сознания: респектабельная способность выяснять, «кто это» (вариант: «это кто?!»), заведомо купирована Богдановым с помощью тавтологической мантры: ты – ты же. Ещё раз. Ты – ты же. Здесь намечается нечто обратное старинному рецепту представлять себя другим, консервируя таким образом себя – для себя же, но в будущем. Этот субъект не различает потребности реконструировать своё происхождение, а также куда и с какой задачей его забросила глобальность материальных потоков; с минимальной определённостью он может констатировать данность ближайших к себе мелочей, всякая из которых отчасти выступает ребусом, то есть сдержанным вкладом в общую избыточную ясность. Белая комната состоит для него не из слов, которыми можно описать толщину прутьев циновки, путешествие от кровати до водопроводного крана, цвет птицы, которая мелькнула в памяти и целый день просидела перед окном, а из связности, благодаря которой за лампой (требуется ли здесь подсветка?) следует вбитое в стену кольцо, за кольцом – тонкие дверные деревяшки, за деревяшками – он сам, изменяющий порядок этих атрибутов и делающий белую комнату бирюзовой, только связность в итоге никуда не улетучится. Можно взять любое место в книге и гулять возле него, как по страницам географического словаря: Кабул, Панама, Дальний Восток, Вьетнам, Ташкент, Новая Гвинея, Советский Союз, Финляндия, Южная Калифорния, Цейлон. Как блуждания камеры по топографическим извивам в эпилоге India Song? Нет, потому что на самом деле он никогда не заботился о топонимическом порядке, возникающем задолго до книги как сама возможность поставить рядом два слова вместо многих других.

География. Два пути

Но если всё-таки выбраться из комнаты и в северном направлении закреплять каждую последующую дистанцию новым сюжетным поворотом в прозе, то взамен оригинального эпоса характеров можно получить удовлетворительную иллюстрацию того, почему и как география становится беспомощной или неуместной. Впрочем, в числе попыток даже самая тупиковая является своего рода «розой ветров», о чём можно рассказать наиболее приземлённым и бытовым путём. «Между собакой и волком» Соколова насторожила Богданова неопределённостью того, где и когда происходит дело, поскольку «двойное дно» просматривается уже и в самом затрапезном порядке обыденного хода вещей, лишённого видимых хронологических перестановок. Изменение творится в области революционной фантазии, сводящейся к интуиции переместить цветочную вазу на противоположный край стола, что в действительности часто находит форму решительного отказа от воплощения задуманного. Ни одной знакомой вещи – книги, блокнота или часов, как будто комната не подразумевает человеческого нахождения: на белом фоне, за исключением расплавившихся жестов, всякий импульс глохнет в дезорганизованном напряжении самосознания. Забытая неясность и новизна не отпускают к чему-нибудь известному, повседневное «назад» никогда не умело объединять дискомфорт с отсутствием деятельной тревоги, а заторможенность – с отчётливостью окружающего рисунка во всех направлениях. К тому же всегда имеется «роза ветров», minimum minimorum двух полуслучайных шансов – и вроде ничего фундаментального, а со временем эти всего две вероятности беспрепятственно плодятся, открывая три, восемь, пятнадцать траекторий, что, естественно, никого не спасает, не будет спасать. Если так, то первая возможность – в лапидарном отрезке становления, ложной бесформенности, твёрдо-мягком репертуаре из смеси грифеля с ластиком, без драмы. Хорошо бы к привычке конвертировать расстояние в цель добавить железную уверенность субъекта, как бы не улавливающего своей отдельности, не вполне расторопного при оценке преимуществ демаркационных линий между «я» и «не-я»; а вместо канители суицидальных back and forth всегда под рукой план Б, распахивающий глубину реальной самодепортации башкой в землю: как в романах позапрошлого столетия, действие развивается с артиллерийским прицелом и задержкой в развитии, помноженной на дальность выстрела. Выбор всегда предрешён: мгновение выбора – просто смотровая площадка, а если начать с первичного её обживания и вытоптать снег вокруг столба с указателями дистанций, то даже в самых агрессивных дебрях получится скомбинировать рассказ, строго отвечающий местной географии.

Чувство календаря

Вообще-то книга По называлась The Narrative of Arthur Gordon Pym of Nantucket, а «Повесть о приключениях…» – это переводческое ноу-хау. К Богданову частности путешествия Пима возвращают в четырнадцатой главе, когда рассказ уроженца Нантакета перерастает в энциклопедическое описание островов в южных морях, расщепляясь на осязаемые частицы координат и почв, прогорклой воды и пингвиньих колоний, антарктических портуланов, гидрографической поэзии, колониальной бюрократии и снежных шапок… И это затем, чтобы без мистических пассов перейти к фантастике как таковой, как если бы не существовало ничего более загадочного и отупляюще странного, запредельного в своей бесчеловечности, чем плоско-голая эмпирика, первобытные разводы на земле, животный факт. Таким образом, авантюрно-психологический сюжет дробится на скопления небольших географических обстоятельств и рассеивается ледяной пыльцой по воде, а стоический рассказ главного героя, его narrative, проходит эту метаморфозу невредимым. Ну и какое же сегодня число? – Пим сомневался в своём чувстве календаря. Чтобы не подниматься из укрытия в трюме, он беззвучно прислушивался, как будто осваивал линию жизни на ладони, воздух весь давно вышел – а сам он всё никак не мог выбраться, разве что трое суток худо-бедно спать (глава IV, курсив автора). Таким и представляется обыденное время: клубок билетов в один конец, который прилепился своим хвостом к штанине, лонгборду, бамперу и шелестит на бесконечном гортанном выдохе, напоминающем борозду канатного трамвая. Некоторые принимаются анализировать небольшие события наподобие тех, которые волей-неволей скапливаются в мозгах аса навигации по звёздам, запертого ради собственного же блага в просторном деревянном ящике. Небольшие события рельсовых путей Индии Купчинской в ранней атмосфере, дальним видимым концом идущих в уже другом ареале города, в коричневом ламповом тростнике и огородных заставах новоприбывших горожан. Небольшие события подогреваются аллергическим настольно-кухонным теплом, от которого тетрадь общая подхватила бурые пятна разбавки и кипятка, царапины от ржавых скрепок и автографы заваркой. Мало кому польстит накопившаяся на серверах информация – неосторожный импульс, сообщение, запах, всё украдено, только общая тетрадь гетерогенного и смутного наполнения остаётся лежать в помещении на столе. Чифир можно пить с планом или просто потягивать в старой кухне перед окном, пока не высунется из рыхлых астигматических далей автобус или электричка; телом Пима распоряжается не дьявол противоречия, а что-нибудь ненавязчиво очевидное: в главе девятой возбуждённый мозг повествователя, как он утверждает, ловит себя на «идее движения» – галлюциногенной кодировке движущейся материи кораблей, экипажей, птиц, всадников, мельниц, хороводов и воздушных шаров, – пока его онемевшее тело прикреплено тугой верёвкой к раздолбанному брашпилю. Bye-bye, Grampus. Как бы то ни было, читательский, критический и, в конце концов, авторский неуспех романа о Пиме был предрешён и неотвратим. Казавшееся классическим, эталонным равновесие между фабульными задачами и поэтологической аксиоматикой дробится и рушится в открытый океан знаков – подобно тому, как рассказы о событиях путешествий исчезли со старых географических карт, этих средневековых плоских романов, под натиском эмпирического универсализма ренессансной геодезии. Как говорил автор «Уолдена», встань лицом к факту, и ты почувствуешь, как он проходит через сердце и рассекает костный мозг.

Климат будущего

Стоит вернуться в американский мир, в тот мир, который не блуждает теперь поодаль, где невозможно заблудиться и улицы не в цветущих прожилках, а в спальниках и коробках для задниц и тел. Климат будущего висит у самой земли тем запахом, который не перепутать. В стороне сверкающие на плоском солнце медицинские шалаши, рядами льётся очередь из ждущих неизвестно чего, ждущих радиоактивного снега, китайских коробочек с рисом, засохшей капусты, щуплых наркотических собак и тех, кто никогда не ждёт (наоборот, это их ждут), – живые существа, которых не найдёшь вдалеке от сердцевины эпоса. Символика на этих лицах идентична колыханию под Бартока с подрезанными венами. Имеется старая парковка с занавешенным трейлером, из коего никто не покажется на челночный свет, потому что изнутри ничто не отличается от своего внешнего облика, как бы начертанного поверх библейской взвеси на откидной дверце автомобильного жилья. Этот пыльный облик был слишком близок выздоравливающему, чтобы он мог классифицировать его флору как сторонний наблюдатель, но всё же улица Роз отличается от улицы Сикоморов не меньше (верно сказать, «точно так же»), чем плавкий алюминий внутри тесного корпуса, говорящего с пассажирами по-испански или по-китайски, – от пустой и нехарактеризуемо белой комнаты, где стены, потолок и пол можно распознать только по тому, где и как приходится расположить это не такое уж и своё тело. Если взглянуть на глобус, Северная Америка куцым ручейком стремится в Южную, как подстреленный полиэтиленовый желудок, чьё основание гнётся неосмотрительно обратно, на северо-запад, как бы вверх по течению… По мере приближения из турбулентной высоты к не менее турбулентной ветреной земле, к местному миру изнурительно прямого солнечного освещения, эти пустыри и жилые районы неслись далеко от глаз, в то же время становясь всё крупнее, как будто, оставаясь в зоне индивидуальной интенции, ничто не увеличивается, а только улетает из виду, собственно, именно в этот момент под желудком копошится ускользнувшее из всех книг, сбежавшее от экстазов и теорий, ироничное переживание начала, оптический узел, мир в разрезе, которого, естественно, больше нет. Внизу, у обочины, бывший хорёк заслоняет тельцем дорогу очередной воде, на краю в ожидании нового владельца покосился стеллаж, на его мокрых полках – бокалы с дождевой водой, можно отпить, подобрать с земли тонированную щепку, один дайм, приобщиться к мелкодисперсному приливу. Так, как будто любое существенное дело имеет место только вдалеке от центра, куда и всматриваться нет надежды, и Богданов, и всё тот же Пим с его колористической патетикой восприняли этот статус мира и, замкнув последний длинным абзацем, отправились буквоедами-землемерами куда-то в сторону, обочиной, по отметинам ближних расстояний и срезанных троп, как будто они умели прочесть общую ситуацию по круговращению тумана и крою ветра – нужен ли противительный союз, делать ли обходной манёвр или достаточно подремать в эпицентре. Осколочной заброшенности здесь не меньше, чем на поверхности небесных тел, из вкладыша защитной одежды радиосвязь талдычит «осмотрись», «повремени», как будто хочет увести в звуковой рельеф с клёкотом травы, ворчаньем лампового газа в тропосфере и липкой болтовнёй в черепной коробке. Но есть всё-таки одно предупреждение, которое оба усвоили на сто баллов: не надо взращивать сакрального ореола вокруг всех этих возвышенных интуиций, которые в конечном итоге ничего не определяют – ни в письме, ни в патогенезе. Может быть, это так. Впрочем, в черновой текст (чтобы выкинуть не жалко) добавлена следующая пометка: это как на карте, где нужного пункта вечно не найти, однако косвенные детали между прочим указывают…

Modus vivendi

В сочинении Богданова нет «героя» в обычном смысле, что, конечно, не ведёт автоматически к снятию фиктивных квазиавторских масок – все знали друг друга или друг о друге в Ленинграде в то время, когда персональные мифологии либо строились, либо намеренно уничтожались в пику строившим, а пуризм Богданова в этом смысле настолько очевиден, что его собственные слова о мучениях, внушаемых ему присутствием среди большого скопления людей, не выделяются на фоне самых базовых констатаций (погасишь свет – и станет темно). Виды и последствия несоразмерностей, расхождения в формах и результатах событий, то есть в том, что, по сути, называется масштабом, когда целокупность ежедневного предмета или жеста вызывает остолбенение и отпечатывается в клеточной структуре подневного рассказа, – виды и последствия подобных несоразмерностей он выбирал из магистрального течения времени как своего рода ихтиолог, цетолог, наладчик жизненного потока, а не математик или приверженец нумерологических доктрин. Странно, но редко кому удавалось воссоздать не на словах, а в формациях дискурса молчаливый паритет между «материалом» и «методом», или (чуть конкретнее) – между атомарным плетением фактов (из которых, одних и тех же, можно создавать необозримые барочные постройки, а можно – фабулу с трупом и расследованием) и синтаксисом, между своим маргинальным проектом и наличным статусом в социуме. Между воздушной эзотерикой мелкого мира, ведущего свою родословную чуть не с древнегреческих и арабских описаний земли, и ригидностью банальных, плоских фактов обыденности. В одном месте он пишет как раз о том, что его наблюдения и всё им наблюдаемое составляет плетение одной ткани, ключевое слово – «ткань», вместо орнамента или стихопоэтических структур – элементарная пропускающая свет и звуки фактура, хлопковый лист, таблица ниток. Когда возвращались после перерыва в знакомое место, испытывали воодушевление возвращения, эти воодушевления обязательно повторялись, но каждый раз они становились всё короче, и так они повторяли свои возвращения без конца – вместо того, чтобы искать далёкую и новую атмосферу городского типа или прибрежно-плоское отступление от городского образца к обросшему моллюсками столбу, длинноклювым птицам на песке, спасательным шлюпкам с водными лыжниками в шортах, но затем оказывается вот что. Вместо побега от рутины повторений к собственно «новому» стоило бы сомневаться в рутинности «старого» и даже не в степени осознанности того, как проходят известные термины обыденного, а в самой их известности и в том, что, уставившись на одну и ту же знакомую старую вещь, увидишь именно её. Письмо о чифире и землетрясениях явно не было экспериментом по удержанию внимания, которое для отдельных, при некоторой выдержке, ничего не стоит, за вычетом побочных эффектов, ведь чем выше уровень концентрации на предмете, тем мельче он рассеивается в поле восприятия. Текст Богданова сделан за рамками модернизма, с которым он ни в коем случае не полемизирует, просто отстраняет презумпцию и ожидание, что предмет текста неважен, пиши о чём угодно – играет роль только исполнение, но какая может быть восточная философия и советская психиатрия, какая подпольная литература (он её почти не читал), когда никогда не знаешь о месте и времени следующего подземного толчка в воде или на суше, а следовательно, пишешь всегда о том, что может оставаться только непойманным, как Белый Кит, но всё-таки по какой-то закономерности должно произойти.

Их язык

На берегу транспортного универсума дорожной развязки он расположился посреди вещей как первый среди равных, в экстерьере (антипод «интерьера») своей прибрежной резиденции он колеблет стенку чёрной палатки или пьёт молоко, льющееся, как правило, по кистям рук на подножный бетон. Эта улица – своего рода высокогорная провинция, потусторонняя земля автомобильной империи, её отдалённая травяная жила с черепашьими разломами на поверхности и угнетённой флорой на пологом инопланетном склоне, недостаёт разве что бинокля для астрономического заката – впрочем, впереди сливается с травой какая-то пепельная шуба в головном уборе из одноразового пищевого оборудования, она – или, как здесь иногда говорят, they – пользуется биноклем и даже не вглядывается, поднося его к лицу, – а вгрызается в дистанцированный вид, заглатывая по куску, как от бутерброда. Отсюда виден отдалённый участок побережья, можно сказать, употребив неловкое олицетворение, выгибающийся в удивлённом столбняке и наособицу от модернистской индустриальной архитектуры, погрузочных кранов на кубических опорах-ногах, сияющих языческим блеском солнечных пластин, за ними начинается тупиковая древесная рекреация под названием Чёрные Пески, и, собственно, из-за этого топонима – из слова «пески» – отросток берега выгибается на восток и мерещится в любое время дня, как будто сомневаясь в собственных очертаниях, но тем не менее справедливо отказываясь считать это всё фата-морганой. Здесь начинается каменистое влажное «второе я» густонаселённых кварталов, их тихоокеанский пещерный двойник – островное ничто, скрипящее дроблёным камнем, хрупким костным фрегатом на красном целиковом ребре, отвесно вниз идут берега, внизу всё теряется в плантациях тумана. Обоснуйся выздоравливающий навсегда в окружении солёной влаги, довольствуясь одними колокольными сигналами с буйков и вознёй дождевой пыли, что осталось бы от рефлекса амбивалентных реакций, то есть того неконструктивного внимания, которое даже в чужом отчётливо выстроенном рассказе (это уже о прозе) находит слабо мотивированные идиосинкразии и симптомы, заметные по краям деталей, – а то и целые области повествования, мимикрирующие под отступления, описания и аллегории, то есть живущие «в теле» произведения как бы на автономных источниках питания? Раньше случалось, что аффект ведёт предложение, растягивая его в абзац, абзац – в страницу, и эта страница продолжается до тех пор, пока не превратится в книгу, начало которой произвольно, а финал – условная отметка, наподобие частоты диапазона, по которой вещает одна и та же радиостанция, гиббериш-эфэм, а пишущий тем самым пытается увидеть себя по диагонали, наблюдая как бы с подветренной стороны за податливой и гибкой протяжённостью аффекта, сталкивая его с другим, скрещивая их векторы с помощью отчуждённого культурологического недоумения, а потом отбрасывая – и пуская всё заново. В какой-то момент он начал записывать (не дневник: лучше просто «запись») сомнительные с точки зрения аффектированного подхода примитивные дела, всполохи бетоноцементного делания во дворе, перебор песка крошка за крошкой из кучи для нейтрализации льда или чисто историйные отклонения от общей мелодии, например, закончился срок годности документов, а это и означает без аффектации наблюдать по диагонали за своим распадом в пределах ограниченного бюрократическим интернационалом стойла – да только не распадом, а возведением в сумму, во фракции узловатого смога, пустые жестянки и чужой язык.

Пойоменон

На животе и вперёд носом (положение аллигатора), на сухой и внешне твёрдой земле – всё, что у горизонта, расположить вертикально поворотом головы и продлить, запрятав по ту сторону водораздела. Совершенно всё вокруг можно ясно передать: расстояния между видимыми объектами, глубину перспективы, высоту и формы облачных масс, рыхлость разбавленной углекислым газом почвы: лепи из неё наблюдательную вышку, подземный город Чатал-Гуюк, керамический аэродром, снегоуборочные колесницы на собачьей тяге и так далее – всё это миражи из слабой головной боли и циклопического воздуха, пока срастаешься животом с сухой коркой земли. Добраться в Пойоменон. Пугает резкое смещение летательного аппарата, как по шару вбок, вестибулярный подшипник идёт по течению вверх, под самый белок глаза – всей дороги только и осталось что несколько минут до неприятного шлепка об цемент, на шершавую тормозную подстилку. На позеленевшем теле прощупывается кромка небольшого отверстия, телу здесь не повезло, шариковой синей стрелкой, перескакивающей через края листов, был нарисован безопасный проход – как оказаться по ту сторону слабо охраняемой границы, список прилагается: десяток неподъёмных провонявших соляркой приспособлений, о таком невезении будет написано без эллипсисов. Протокольным языком, статьи можно продавать. Дальнейшее определят организмы, подкармливающиеся павшими телами, и с этой аллегорией письменного труда ещё не поздно браться за черновик. Две перекладины – толстое вертикальное бревно и сверху жердь, единственный устоявший крест электрической опоры, промасленный, пропечённый солнцем и в продольных разломах. Без обратного адреса. Туда, где вокруг солнца есть гало. Поверхность земли ребрится, как будто отлив, но здесь даже ветра нет, а «пустыней» это называется разве что на страницах выгоревшего ежедневника, который так и остался валяться посреди той своей «пустыни». Значима только возможность потеряться, которая не является утратой ориентиров, ни даже тем, что называется самолётным подзатыльником (когда шасси уже задевает черепные навесы, хотя в иллюминаторах только горы, горы). Тут нечем подбадривать страх, ни чёрного паукообразного, ни растения с ядовитыми полостями на остриях или волнообразного следа змеи, – и что считать опасностью в начале следующего перехода (осадки в форме града, зеркальные пластины на скальном срезе)? Эта линия впереди, её угловатая изрезанность и отрыв куда-то за край, где широкое дерево под иным углом зрения выступает куском горы, как ножом срезанным. Всё это дальше, дальше, за перегретой полоской земли перед головой, где любая опасность – обман зрения, как град или умозрительный нож вместо молнии, отщепившей кусок скального массива. Отправиться туда – значит нарушить доступную осязанию изогнутую шершавую кору, медленно укомплектованную из сгустков травы и перебежек на полусогнутых по серым трещинам в земле, из остова сожжённого, потерпевшего фиаско кузова и дощатых болванок для заградительной проволоки, из всего ландшафта, нисколько не устремлённого в даль. Оставшиеся позади закоулки мест, где нужно смотреть под ноги; уцелевшая в самой себе «информация», которую необходимо только «передавать», избегая повторений и ничего не сохраняя на будущее – от некролога до анекдота, смотря как «передать». Какая-нибудь отметина на автомобильном стекле – сначала птица, потом самолёт, потом скол от подколёсного камня: пока из неё дует, можно высушить глаз.

Погребённый дом

После того как проснулся, человек принимается соображать, почему вокруг него монотонные белые стены, густая чёрная ткань на окнах перекрывает свет и комната состоит из легко угадываемых худосочных форм элементарной обстановки. Так он начинает обращать вопросы – не к собственным ощущениям, тревоге или расслабленности, а к матовому белому покрытию стен, к прослойке хрупкого материала, за которым всё неизвестнее и прозрачнее выступает окружающий его мир. Само «мир» значит не понятие или совокупность материи, а односложную корректную лексему, быструю и доходчивую, непосредственно приложимую к геометрическим фигурам стен, загрязнившихся в полутемноте, к светлеющей по потолку полосе вопроса: не столько «кто», сколько «где» начал свой мысленный поиск ответа на данный вопрос, и данный себе не по причине непонятной ситуации, а уже до неё, всегда. Существовавший постоянно вопрос, который воплощается перформативно, никакого дискомфорта не создавая, так что тревога остаётся линейной – всё как всегда, если бы не полная неопределённость. С бумажной сумкой и в чёрном головном уборе, плоском от выгорания на солнце, и говоря по-китайски, или даже не говоря – а просто переходя дорогу в том месте, куда не заглядывает почтовый белый мотомобиль, где можно только предаваться стоянию на ветру и наблюдать, как внутри горизонта, как по пневматической трубке, ползёт серебряная солнечная бляшка или бумеранг самолёта. Точно так же население Сан-Франциско ожидает крупнейшего за последние сто пятьдесят лет землетрясения, повесив перед глазами смоченную в воде хлопковую ткань и глядя вперёд через неё, в табличные уколы круглой, как им кажется, формы, пропускающие изображение в самых общих чертах. Массивная инструкция, иллюстрированная в тёплом учебном, домашнем стиле, – это более ста страниц кропотливых списков и гипотетически прикинутый специалистами по чрезвычайным ситуациям, медиками и сейсмологами сценарий будущей катастрофы: если живёшь неподалёку от сращения двух тектонических пластов, твой деревянный дом разрушен приблизительно на 70 процентов, кирпичный (бетонный, каменный и т. п.) – на 90. Если читать внимательно, можно заметить, что подготовиться к этому сейсмическому происшествию обойдётся не сильно дешевле, чем решать его последствия постфактум, в том случае, конечно, если получится в момент X прикрыть череп хотя бы руками. Выздоравливающий прогуливался по великолепному буржуазному району, усаженному тропическими растениями, это был голливудский рай на холме, где даже ангелам позволено немногое, недоставало лишь антикварных «Кадиллаков» с серебряными колпаками на колёсах, и вдруг посреди этого парадиза наткнулся на груду обломков: в ожидании землетрясения местные укрепляли или просто сносили дома, не отвечавшие требованиям сейсмической устойчивости. Выздоравливающий прочёл объявление о специальных работах возле недоеденного экскаватором серо-коричневого строения (если набрать в гугле, вместо здания на фотографии будет показан курган из серого материала, как после авиаудара) и застыл перед горой строительного мусора – обломками жилой постройки, погребённым домом, вспоминая один сработанный без ностальгии пассаж в «Заметках» Богданова о новых районах Васильевского острова, о наслаждении отметить перемену в городе с дистанции личной привязанности к изменившемуся району, с диахроническим отчуждением не от места перемены, а от себя же – который отмечал перемену, раздумывая о новых постройках.

2019–2021

Рассказ без конца

…гробы с телами (останками) и урны с прахом (пеплом) умерших, ввозимые любым способом…

Памятка для пассажиров поездов российско-финляндского международного сообщения. Выборг, 2018

…он услышал над окном разговор, но не сразу разобрал, кем были говорившие, подобрался ближе к окну, прижавшись к стене. Оба говорили неспешно, стоя, по-видимому, на самой крыше, один голос пьян и замедлен из-за духоты, второй же звучал с акцентом, придававшим ему чопорность, декоративную натугу.

Город, в котором Андрей тянул свою лямку, определялся двумя взаимоисключающими обстоятельствами: весь он представлял собой скопище пузырей, устремлявшихся по направлению к Луне и рвущихся на тканой полуночной поверхности, тогда как большинство жителей города – за исключением таких, как Андрей, – ставило ни во что любые трансмутации и гипертрофии этой поверхности, попросту ненавидело её, – итак, ненависть к поверхности определяла его земляков. О, это был отнюдь не пастиш, не имитация чего-нибудь обетованного! Ежедневно во втором часу по городу раскатывались заблудшие, отбившиеся от индустриального табора Арсения Авраамова сирены тренировочной воздушной тревоги, к слову сказать, не производившие на Андрея никакого впечатления: втёртое до костей предсмертное наслаждение опрокинутым горизонтом. …А голоса над окном бормотали, заслоняя тревогу.

Ему предложили написать что-нибудь для журнала. Андрей отрепетировал несколько отказов, потом всё-таки узнал про дедлайн. Как-то раз под землёй (в метро) мимо него пролетел осколок чьей-то фразы: «…под мозгом чешется». Интерпретируя ослышку как «под носом», он всё же начал собирать догадки: что может располагаться над речевым аппаратом, прямо в «сердце» головы, где вечно зудит. Ломтик гесиодовской хасмы? Откуда-то из джунглей этой хасмы к нему пришла мысль согласиться на предложение и описать в заказной статье исчезновение, свой медленный уход. Чуть погодя Андрею достался второй фрагмент, как померещилось, того же подземного диалога: «…брызги разлетелись симметрично».

Собственно говоря, вечной его заботой была точка исхода – точка, продольно размазанная так, чтобы выглядеть горизонтом. Об этом он и писал. Механика побега копошилась внутри него постоянно, лишь изредка совпадая с внешней необходимостью. Того, что не умеет повторяться, не может существовать. Поэтому он не мыслил точку в качестве смерти – но в роли горизонта, размещённого под найденным углом. Всё сводилось к этой повторяющейся точке; поэтому он не удивился ничему, узнав, что срок сдачи текста в журнал безошибочно соответствует дате, давно уже выбранной им для отъезда. Точка превратилась в двоеточие, и он повторил то ли вслух, то ли про себя: «Ну да, уезжай».

Достоянием критиков обычно становятся лишь внешние признаки; даже самые прозорливые убеждали Андрея: «Ты вечно всё усложняешь. Расслаиваешь любой элементарный вопрос на противоборствующие стихии и барахтаешься в их негативной диалектике». Именно поэтому на вернисаже он миновал знакомых – возился с буклетами, как с младенцами, подолгу выбирал канапе и щурился на подписи к арт-объектам, хотя мог прочесть их с улицы. Объекты ему нравились. Они напоминали волшебные коробки Джозефа Корнелла, только сделанные не скрупулёзным отщепенцем (каким был Корнелл), а городским недотёпой, замученным прекарностью и сатириазом. Раскуроченные и, пожалуй, уродливые издалека, но грациозные вблизи. В буклете к выставке, напечатанном на хрупкой желтоватой бумаге, Андрей прочёл:

ВЫСТАВКА. По высоким ступеням вы спускаетесь в прохладное помещение грота, или, попросту говоря, подвала. Столы и стулья расставлены, и всё приготовлено к церемонии: сейчас откроется Выставка. …Как вдруг раздаётся скрежет и треск, стекло вылетает из низко посаженного окна, и вода стремительно заполняет грот (подвал), смешиваясь с разлитым по бокалам шампанским. Вы бросаетесь к лестнице, чтобы спастись от наступающей воды, но безрезультатно: художник заблаговременно перекрыл выход. Потоки воды, хлещущей из окна, взрывают инсталляцию, подхватывают свежеотпечатанные каталоги и репродукции, несут вам навстречу приятелей, членов семьи, кураторов и, плотно сдавив на один миг всех вместе, как обод бочку, разбрасывают в разных направлениях и топят, погребая в углах галереи под обломками искусства, в толще воды, всех вас.

* * *

Разминаясь в густой толпе, тела прохожих поворачивались боком, как бы смахивая встречного тыльной стороной плеча. Интеллигентный молодой полицейский аккуратно, как творожную пасху, вёл за руку мужчину изрядной комплекции: «Я сопровождаю вас в отдел полиции». Андрей высмотрел эту пару у Гостиного двора.

Голуби переворачивают сухие листья. Андрей гулял по квартире, собирая упавших предателей – ремешки, бейсболки, журналы, коробки от сигарет, книги с дарственными подписями, любимые бритвочки, бутылки от совиньона, реликвии, трофеи, – он задумал провести смотр и, вторым актом, аутодафе, со всеми ними придётся разойтись, бросить эти мешки с песком из корзины своего воздушного шара, впрочем, прицепятся некоторые книги, от них не отвязаться – это как отрезать собственную пятерню или как с друзьями (а друзей он любил терпеливо и болезненно, как бездомные выбирают троеперстием чинарик; честные воры в белом, с блатной поступью, которую он подмечал у многих носителей кандидатских степеней, – таковы были ангелы). Затупившийся карандаш высовывал голову, подглядывая, как таракан, из-под кипы газет. Протекая в окно, гудроновый жар сочился через москитную сетку, облизывал икроножную мышцу против роста волос и по бедру – казалось Андрею – забирался выше, выше вместе с запахом нового асфальта и влаги, стекающей с вальцов асфальтового катка. За стволами, отделяющими проспект от дома, шевелилась дорожная бригада в оранжевых комбинезонах, едва живая, почти не издающая шума, выжатого в пение одного комбинезона: он присел на бетонную отмостку и прихлёбывал из термоса (где, очевидно, вода сохранялась холодной), завывая в перерывах между глотками. Раскатанный асфальт сверкал на солнце прохладным крупитчатым морем. Прежнее покрытие не успело исчерпать ресурс службы, а свежее выглядело не столько новым городским слоем, сколько первобытной археологической изнанкой, вышвырнутой на свободу. «Чёрный парафин, отмытый молоком», – услышал Андрей в голове.

В очереди за заграничным паспортом он простоял несколько часов среди других «западников» с «южниками», заглядывавших друг другу в лица без конкурентных чувств, с тайной надеждой; черепа лоснились в государственном полумраке, как ядрышки свежего дорожного покрытия. Курящие стояли внизу на солнце плотными группками и, чтобы казаться мужественнее, молчали. Андрей курил на ходу. Он вернулся домой, сорочку, шорты, трусы втоптал в пол и стал механически перебирать странички паспорта, лёжа поперёк кровати. Волей-неволей верхний угол губ дёргался отрицательно.

Чтобы отрезать дорогу в аэропорт, Мостотрест проводил внеплановую разводку, и народу приходилось нанимать лодки, перебираться на левый берег, секретными боковыми проездами просачиваться на лётное поле, преодолевая последние сантиметры по-пластунски, рыхля зубами мелкую гравийную крупу, превращая глаза в щёлки, в извивающиеся на габаритном свету змейки, – тут он догадался, что никуда не взлетает, а ломится головой в углубление, располагающееся за подушкой… Наутро спустил ногу с кровати и невзначай дотронулся стопой до ледяного телефонного экранчика.

После ночного ливня по всему городу валялись черви, размазанные по асфальту усилием вернуться в почву. Лица посетителей за витринами не вызывали желания наведаться в кафе, и Андрей шёл дальше, минуя примелькавшегося мима на тонких ходулях, известного городского трубача, залезавшего поиграть на придомовые электрические шкафы, банду юных денди с музыкальными наклонностями… «Мы из комитета… по концам света…» – запел солист с обсценными смоляными усиками, комкая в кулаке бортик пиджака. Чья-то фигура на крыше Института истории искусств перегнулась почти за край карниза, словно оценивая высоту, принялась карабкаться на фронтон, но больше Андрей туда не глядел, подумав, что в крайних поступках соотечественники, наверное, избывают свою нерешительность. У Новой Голландии, где арка Валлен-Деламота, группа туристов дожидалась всплытия бобров, поселившихся здесь по слухам, и он постоял вместе с людьми несколько минут, уважительно глядя на воду. Иногда Андрей попадал в маленькие – как бы затерянные в уголке большой картины – эпизоды, случайным зрителям которых готов был завидовать. Один раз к нему подошёл самого интеллигентного пошиба алкоголик и начал: «Вы – такой типичный петербургский…» – тут он будто подыскивал слово, но Андрей его уже понял, и пьяница тоже понял, что верно понят Андреем, решившим в ответ одарить пьяницу так же щедро, но в итоге выдавшим только, глядя на серебряную щетину, круглые очки в стальной оправе: «Вы – тоже…» – и тот ни копейки не попросил.

Если близость связана с переживанием свободы, то как понять, что ты поступаешь действительно по собственному разумению; если же свобода ни при чём, то разве близость – не торговля? Даже жизнь друзей, – вспоминал Андрей, – оправлена завесой непроницаемого тумана, и чем сейчас занимается тот или та, судить невозможно. Матёрый водочный холодок иногда проницает эту завесу, иногда она плавится от обоюдного притяжения, но чаще достаточно, как у Баратынского, взглядов пары далёких людей на один и тот же астрономический объект. Никто не заметит исчезновения, а если заметит, то запомнит ненадолго, поэтому он собирался не в другой крупный город страны, где полно знакомых и можно оставаться на слуху, а для начала в какой-нибудь Уругвай, он пока сам не решил: любое место готово служить перевалочным пунктом, – во всяком случае именно так он сейчас полагал.

* * *

Плоский и вытянутый, как кусок хлеба, многоквартирный дом предоставлен всем ветрам у окраины города. На верхнем его этаже хрупкой комплекции бесполое старое существо сжимает в руке ключ, так что ладонь окрашена ржавой пылью. Поднявшись с постели, оно отпирает двустворчатый шкаф, где выстроены в шеренгу женские туфли различных фасонов, моделей, пошивок, расцветок, материалов и размеров, выбирает лакированную пару с высокими бортами и оловянной пряжкой в виде куриной лапки, подносит к лицу так близко, будто хочет испытать на вкус, и на некое короткое время физиономия существа превращается в сияющий бант. Может быть, существо это называется «Альберт Сергеевич» или же «Марианна», что не имеет решительного значения, когда у подъезда (если угодно, «парадной») останавливается, качнувшись при торможении, служебный автобус так называемого малого класса. Пренебрегая лифтом, специальная группа из автобуса устремляется по лестнице многоквартирного дома, и чем дольше существо задерживает под своим внимательным носом пару женской обуви, тем стремительнее люди в камуфляже, с похлопывающими по бёдрам дубинками, приближаются к двери квартиры на последнем этаже, – как если бы восхождение по лестнице стоило им не больше физических затрат, чем свободное падение из окна последнего этажа. Но никакого свободного падения не случится, потому что существо, не отнимая участок обувной кожи от носа, становится у окна и глядит на землю, вниз, так ласково и надёжно, будто одним движением век или спазмом носовых пазух оно вольно замедлять электричку или рассеивать дым над паровой котельной, уронить под машину зазевавшегося курьера или поднять на крыло колонию чаек, а нарастающий за его спиной трепет – не что иное, как расправляемые перепончатые крылья.

* * *

В книжном магазине проходил вечер поэта, называвшего все свои сборники одинаково, добавляя к последующему лишь порядковый номер. Поэт уже отчитал и с некоторой растерянностью молча глядел в публику. Внезапно чей-то нежный голос произнёс: «В чём источник вашей картины мира?» – и на лице поэта застыло, как бы сфотографировалось опустошённое изумление. Андрей незаметно выбрался из магазина на набережную. Двое с полиэтиленовыми пакетами, надетыми на манер поварских колпаков, двигались под дождём.

В набитом вагоне метро к Андрею присоседился курсант, форменная нашивка на его груди отражалась в дверном стекле: «яицилоП».

В тёмное время многоквартирный дом наполнялся тихими и самыми пристойными звуками; даже в конце недели соседи Андрея больше пили, чем голосили, тем самым опровергая известную пропорцию. Тайное удовольствие Андрея – смотреть в окно на женщину, бегущую к последнему автобусу, вслушиваться в журчание лифтовых шахт, потом выходить на курительную террасу, прицеливаться сигаретой в нелепо шагающие далеко внизу ножницы ног. Далее он проследовал мысленно к тому фундаментальному качеству, которое обосновал как неспособность к действию: кухня – гробница для тела. Тогда как он почуял, что пора уезжать? Очень легко. Под кофеваркой завелись муравьи (на вопрос «Как жизнь?» он отвечал: «Муравьи»), только постер с кувшинами и горшочками Сурбарана, примазанный пластилином к стенке, сохранял надёжность. Дело заключалось даже не в обиде, которая росла по крупицам с каждым месяцем, а в безосновательном влечении к Изменению как бесконечному повествованию – своего рода рассказу без финала: чем полноводнее, тем дальше от завершённости. Как песочные часы, которые не перевернутся до тех пор, пока в ту же горку вслед за песчинками не свалится владелец часов, его квартира, городские кварталы, земные недра и астрономические тела всех вероятных миров.

Андрей засел за испанский. Он спросил себя, в каком отношении находится лингвистическое, чисто технологическое умение – с идеями в уме. Перебирая карточки с новыми словами, для которых сам придумывал и набрасывал примитивные мнемонические эскизы, он любовался хоботом слона, ушами кролика, почтальонским рожком. На одной стороне привычное слово: «начинка», «плотник», «бессонница», – на обратной – символическое изображение. Кисти рук маленькие, глаза не то серые, не то кофейные (сам вглядываться не станет), изредка подпрыгивает, касаясь кончиками пальцев потолка, чтобы проснуться, или смотрит в окно: чёрная куртка торопится в «Ароматный мир».

Он взрослел на верхнем этаже с видом на автобусную остановку, здесь ходил в школу, в одном дворе из него вытряхнули мелочь старшеклассники, в другом он поймал товарища, поломавшего ногу, и доволок в медпункт, в третьем – шлёпнулся об лёд черепом – и лежал потом дома с сотрясением мозга: ничего не читал, не рисовал, не разговаривал, только думал, глядя скорее вовнутрь, чем вовне, – и догадывался, вспоминая об этом, что удар головой и постельное существование без впечатлений послужили своего рода инициацией. Под фотографией президента звёздно-полосатой страны восседал консульский служащий, жующий царёк, Андрей отвечал ему слишком тихо, царёк попросил отвечать громче, тогда Андрей поднялся на цыпочки и прижался к стеклу.

Аутодафе подходило к концу. Кошки под окном задвигались бодрыми перебежками, брезгуя дождём, а чёрные куртки в ожидании автобуса слегка пританцовывали. Муравьи плавали в стакане, сновали в хлебе, присасывались к тряпке. Андрей перебирал колоду слов, шептал под нос, подражая испанскому радио, пытался назвать окружающие предметы. Перед Андреем стояла высокая жестяная коробка, наполненная чёрным рисом. В стене была дырка – непреднамеренная, откуда медленно сыпался порошок, из которого сооружена стена, и скапливался на полу маленькой белой кучкой. И всё это по частицам должно составлять то, что обычно называют домом? или же сам вопрос, который шепчется в темноте, выдаёт предательскую неуверенность?

Сила инерции – это всегда казалось Андрею загадочным – выкидывает последние страницы романов из памяти, будто можно забыть последние часы жизни. Ни во что не веря, Андрей интуитивно знал, что для умирающего всё только начинается, ведь, как говорил один ленинградский домосед, «книга кончилась, и всё описанное в ней началось». Не в мгновении смерти заключено понимание, а в мгновении перед мгновением смерти, и не «жизнь пронеслась перед глазами», как часто и бессмысленно повторяют, но молния осветила на секунду расстановку деревьев. Облетевших, раз уже осень. Вот почему его смешили разглагольствования о «лучших начальных фразах романов»: всё равно что поставить вопли новорождённого на конкурсе оперных исполнителей.

* * *

Андрей не перечитывал своих прежних текстов, но сейчас вдруг оказался головой под яблоком, в которое столько раз, как ему казалось, целил. Бывает время, когда очертания слоятся, и предметы, как бы изменившие своим формам, удобно использовать для определения глубины перспективы. Мокрое стекло и минута, пока вода неравномерно испаряется, расписываясь зигзагом или петлёй-пятном, – и моментально снимает подпись. Крошечные твари, обсыпанные пыльцой комочки ворочаются в коконах, снуют по булавочным сферам, отдёргивают хоботки, гибнут с ювелирным хрустом и плавают, уже дохлые, на поверхности. Сила тяжести напоминает о внутренних органах – когда лифт падает на первый этаж. В торговом киоске хозяйничает тишина, будто ночью. «Сметана, газировка, молоко – утекайте, пока никто не следит!»

Там, где «дома на ножках» и Смоленка впадает в Маркизову лужу, были горы мокрых листьев. Чёрные куртки ворочали граблями на длинных древках комья листвы, переворачивали их, как блины; от земли из-под листьев выглядывал ранимый дымок. Рыжие полушубки слетались в остановочные киоски, запихивались в подъезжающие автобусы – которым петлять по острову, через реку, по пути до вокзала и больших магазинов. Манекены в красных халатах, распахнутых до нижнего белья, вели под венец манекенов в антрацитовых трусах с ананасами. Маленькие хрупкие мужчины блуждали вдоль магазинных вешалок, заглядывая под подолы плащей. В вестибюле торгового центра велась игра «в тараканов»: одни дети ползли по полу, другие старались задавить.

Потом он покрутился с полчаса на Галере, из любопытства, этнографического интереса к коллективной ностальгии по бандитскому этикету девяностых; поглядел на втором ярусе дизайнерский сервиз (плоские тарелки, супница в виде мурены), слегка поник, представив, как суп наливается из мурены в совершенно плоскую тарелку, проскочил с Думской на Ломоносовскую не без содрогания, затем к речке. Следующее учреждение напоминало гнездовище советской инженерной мысли, с узкими, впрочем, старопетербургскими лестницами – гранитными, со щербинами для пыли. В магазин подержанных шмоток заглядывать не стал, шагнул в какой-то низкий дверной проем справа и, сам не заметив, проскочил через вертушку, где то ли дежурный спал, то ли вместо него посадили ростовую куклу. По высокому коридору, мощённому каменными плитами эпохи дворцовых переворотов, можно было проскакать на лошади или проехать в экипаже, по правую руку тянулись высокие железные ворота, как на «Ленфильме», а слева окна, замызганные со времён последнего авианалёта. Андрей прилепился к окну: что там такое значительное оберегают во дворике, под брезентами и драпировками? слонов персидского шаха? За углом девяносто градусов начинался точно такой же лошадиный коридор, в дальнем конце его мелькнуло живое существо, скрипнула дверца, забормотала струя… Но сзади Андрея уже настигала форменная одежда, голося и размахивая световым пучком: «Ты кто такой? Отсюда вообще?» Андрей, не издав ни звука, ретировался, а форменная одежда, продолжая материться вдогонку, вызывала на дуэль нарушителя спокойствия – несомненно, кого угодно, только уже не его, спускавшегося к реке по узкой лестнице.

Он решил продолжать рекогносцировку неподалёку, на Литейном, где во времена его детства группа изысканных скоморохов и самодеятельных даосов водрузила памятник в честь кровососущего насекомого, изящно смастерив оного из проволоки. Следов монумента не уцелело, но память о нём была жива в разношёрстном контингенте, населявшем ближайшую подворотню с секс-шопом и подвал с низкой витриной, по которой кружил на деревянных крыльях сувенирный дракон на механическом моторчике. Андрею казалось, что обитатели этих катакомб всё ещё дописывали затеянный при первом и последнем либеральном градоначальнике коллективный роман, на страницах которого – как, собственно, и в действительности – танцевали вприсядку с кухонной утварью на поясе, собирали досье на ароматы кошачьих закоулков, потчевали друг друга железнодорожным чаем с вареньем из увядших контрацептивов, а какие-то совсем уж нелепые существа, вроде блеммиев или берберов, обёрнутых в собственные уши, как в плащ-палатки, ходили в гости к самим себе, воровали мельхиоровые ложки, вечером отправлялись топиться в коллоидных лужах с уточками, а утром как ни в чём не бывало опохмелялись забродившим кипятком из батареи центрального отопления. В этом угасшем киническом улье до сих пор говорили с белёсым пришепётыванием, с каким-то причудливым акцентом, который Андрей с трудом мог постичь, будто каждое слово проходило сквозь кювету с проявителем вспять.

Далее в нарядном полумраке сверкнула таблица Сивцева, и кто-то невидимый произнёс: «Не вижу». На первом этаже Андрей заплатил, его отправили коридорами на отделение, там принимали двое дежурных за кафедрой под монитором, где крутилось бесконечное видео с пламенем очага, навевающее тупую уютность. Он дал дежурным свою фамилию, ему указали в глубь другого коридора, где маячила дверь «Бельесброс» (Андрей, естественно, прочитал «Бельтенеброс»). Рядом в очереди он нашёл такого же, как он, в чёрном капюшоне, с совершенно белым носом и ангельским безразличием к невероятной больничной вони, тот сидел, расставив широко ноги, и гляделся в смартфон, щекоча его по экрану большим пальцем со сверкающим, будто стеклянным, ногтем. На кровати в дальнем углу коридора беззвучно упрямился измазанный чем-то бурым (это была засохшая кровь) человечек, защищаясь всем голым телом от невидимого противника; разгоняя воздух, к человечку шаркнула медсестра, набросила на него что-то вроде огромной половой тряпки и приказала «отмокай». Пока человечек сражался, отмокая под тёплой тряпкой, настала очередь Андрея, он вошёл в кабинет, а из окна, как во всех учреждениях, было видно чёрные ветки. Осень кончилась.

Он уходил оттуда с наслаждением – из учреждений, из подвальчиков с вернисажами, из торговых галерей, сверкающих захватанным никелем, из рыцарских залов метро, наконец, из собственной квартиры, – и с этим наслаждением не могла сравниться ни одна вероятная цель путешествия, ни один пункт прибытия. Его понесло на юго-запад, в прогорклый, никем не надзираемый Картинный зал Витебского вокзала с зевающим роялем и бронзовыми люстрами, где странно было очутиться совсем одному и вышагивать, как ворона по дебаркадеру. Он почувствовал, что всё действительно происходит где-то бесконечно далеко, что окружающие предметы воплощены лишь посредством огромной дистанции (опилок моркови из вокзального плова свалился в Южно-Китайское море) и только благодаря ей наделяются значением, кисловатым привкусом смысла. Не всё ли равно, каким способом двигаться на юго-запад – по грязному шоссе или сквозь воздушную болтанку, но он предпочёл осклизлые рельсы, вдоль которых разматывается до основания город, будто голландский орнамент, намотанный на берёзу. Заказной текст был окончен, за исключением пары абзацев, и готов к отправке счастливому заказчику; разумеется, Андрей не сомневался, что текст будет отклонён, но с тем большим удовлетворением, смакуя вагонный воздух, наполненный бельевыми ворсинками, он нажмёт на клавишу «Отправить».

* * *

Теперь рассмотрим совершенно чистую протяжённость, абсолютную чистоту не то что без единой мухи – без щетинки на мушиной лапке, – но изобразим это не в качестве мыслительного эксперимента, нет, а как интерьерное место, и просто взглянем туда, потерпим такое присутствие. Захочется ли чего-нибудь добавить к этой оглушительной белизне, скажем, лакированную конторку, кустик марихуаны, пушистую обезьяну? Или не трогать эту пустоту, оставив какой представилась в безупречную первую минуту, драгоценную своей новизной, как подарок?.. А всё же любопытно, почему идея чистоты так притягивает, почему чистота непременно связана с отсутствием чего бы то ни было и совершенно чистым способно казаться лишь то, где ничего и никого нет, в том числе – нас.

2021

Примечания

1

Die Doppeltgänger, – поясняет в сноске Жан-Поль смысл изобретённого им слова, – так называют тех, кто видят самих себя.

Content

Станислав Снытко
История прозы в описаниях Земли

Предисловие

История прозы в описаниях Земли

Рассказ без конца

Примечания