Аполлон Давидсон

Наше неушедшее время

Ведь всë, мой друг,

о нас с тобою.

Булат Окуджава [1]

Рецензент – И.В. Кривушин, доктор исторических наук, профессор Департамента международных отношений НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН

Davidson, Apollon B.

Our time, which is not gone [Text] / Apollon B. Davidson; National Research University Higher School of Economics. – Moscow: HSE Publishing House, 2021. – 288 pp. + 12 рр. ill. – 600 copies. – ISBN 978-5-7598-2527-2 (hardcover). – ISBN 978-5-7598-2412-1 (e-book).

How does the historical past affect our present? Who among us hasn’t thought about it? The author of the book discusses what he has seen over the ninety-odd years of his life – not only in our country, but also in the UK, the countries of America, Africa. He judges what he has seen both as a witness, an eyewitness, and as a historian.

The book is addressed to a wide range of readers.

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики

http://id.hse.ru

© Давидсон А.Б., 2021

Обращаюсь к Вам!

Вы уже раскрыли книгу. Разрешите обратиться к Вам.

У каждого из нас есть о чем вспоминать. Будь у меня возможность, осмелился бы Вам сказать:

– Вы, конечно, рассказываете о своей жизни близким, друзьям. А хотите дать своим воспоминаниям и размышлениям бо́льшую огласку: опубликовать их? Может быть, Вы уже сделали это? Или, наоборот, категорически против? Если так – то почему?

Ваш ответ был бы очень интересен мне. И разве только мне?

А пока хочу сказать и самому себе, и Вам, почему стал писать воспоминания.

Причин за девяносто с лишним лет моей жизни накопилось очень много. Надеюсь, что в книге это видно. А поводы? Вот один из них – документы, которые мне прислали из Министерства внутренних дел.

I

Я реабилитирован

Из Министерства мне написали, что (простите за длинную цитату) «в соответствии с определением Конституционного суда Российской Федерации от 18 апреля 2000 г. и Законом Российской Федерации от 18 октября 1991 г. “О реабилитации жертв политических репрессий” заключением ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области от 26 марта 2003 г. Давидсон Аполлон Борисович как оставшийся в несовершеннолетнем возрасте без попечения отца, необоснованно репрессированного по политическим мотивам, признан подвергшимся политической репрессии и реабилитирован»[2].

Так что, оказывается, я «признан подвергшимся политической репрессии и реабилитирован».

До 2003 года, когда получил такой документ, я этого не знал. А получив, пытался понять его смысл.

Что значит: «подвергся политической репрессии»?

Да, я жил в ссылке. Там и родился. В сибирской тайге, в деревне Ермаково. Я там находился как сын сосланного в 1928 году.

Значит, это признали политической репрессией.

А что значит «реабилитирован»? Меня никогда ни в чем не обвиняли.

В том же 2003 году я получил и другой документ: «Свидетельство». В нем сказано: «Предъявитель настоящего свидетельства имеет право на льготы, установленные статьей 16 Закона РСФСР “О реабилитации жертв политических репрессий”».

Получив эти документы, я их не сразу понял. Когда вдумался, увидел, как тесно их содержание связано с моей судьбой.

Чтобы не быть многословным, скажу только об одном, довольно явном.

Я, говоря языком советского времени, был «невыездным» – до декабря 1981 года, когда пошел уже 53-й год моей жизни. Не мог бывать не только на Западе, но и в Африке, историю которой изучал со студенческих лет, с 1948 года.

Накопленные мною знания оказались нужны нашим властям.

В конце 1950-х в Министерстве иностранных дел создали отдел Африки. Набрали дипломатов, опытных, но никогда не занимавшихся проблемами Африки. Мне поручили читать им курс лекций. Преподавал и в Дипломатической академии (тогда она называлась иначе).

Если мои знания оказались нужны, то, казалось бы, необходимо дать мне возможность увидеть Африку своими глазами. Но этот путь мне был заказан – не разрешали.

Почему? Ответ – не в том ли документе из МВД? Одно лишь упоминание о «политической репрессии» – сами эти два слова, уверен, определяли отношение ко мне.

И в вопросе о поездках за рубеж, и вообще.

Загубленная жизнь

А как мой отец стал ссыльным?

В 1928 году Сталин утвердился у власти: покончил с ленинским НЭПом, изгнал Троцкого, расправился с «оппозицией»… И поднялся новый шквал арестов среди интеллигенции. Под это и попал мой отец – отправили в ссылку. К нему поехала моя мама – они сдружились, когда еще их семьи жили под Самарой, в городе Бузулук.

Побывал отец и в тюрьме. Там умер, не выдержав тюремных условий, человек по имени Аполлон. Отцу он очень нравился. И когда я родился, меня назвал Аполлоном – в память о нем.

Отец был в ссылке в сибирской глуши с 1928 года до 1934-го. Затем несколько лет не имел права жить в больших городах. Смог вернуться в Ленинград в 1937-м. В середине марта 1942-го – новая ссылка. Из голодающего Ленинграда высылали тех, кто уже подвергался репрессиям. До середины 1950-х отец был на самом севере, в Салехарде, за Воркутой. В Ленинград не мог вернуться после ссылки еще несколько лет: надо было заработать «северные», чтобы купить жилье в Ленинграде. Вернувшись, ушел на пенсию – ему было за шестьдесят. Так в ссылках и прошла жизнь отца.

Справку о реабилитации мне, его единственному сыну, прислали из МВД через три десятилетия после его кончины, в 2000 году[3]. В ней сказано, что он «был выслан в административном порядке из Ленинграда без указания срока высылки как социально-опасный элемент (сын крупного фабриканта)». И что реабилитирован на основании статьи закона Российской Федерации от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий». Так что реабилитировали его через много лет после его кончины – уже после распада Советского Союза.

Никакими заводами и фабриками мой дед, конечно, никогда не владел. А именно это и было предлогом, чтобы отцу поломали жизнь.

И какое же еще оскорбление! В верхней части присланной мне справки о нем: «Выдается один раз, пользоваться копиями». Человеку ломали всю жизнь – и такой высокомерный окрик!

Так погубили жизнь отцу.

Отразилось это и на моей судьбе.

«Какие же там были интересные люди!»

Так часто повторяла эти слова моя мама.

О каких местах она говорила: «там»? О сибирских таежных деревнях, где оказались она, отец и я.

А интересные люди – кто это?

Прежде всего, та петербургская интеллигенция, которую Сталин сослал в Сибирь в конце 1920-х. Как известно, Ленин писал Горькому, что интеллигенция считает себя мозгом нации, а «…на деле это не мозг, а говно»[4]. Сталин относился к ней еще жестче.

Сосланная интеллигенция, естественно, возмущалась репрессиями, которым ее подвергали. Относиться с симпатией к сталинскому, да и вообще советскому режиму, ей было нелегко. Но вслух выразить свое возмущение – опасно.

Послушать бы, о чем говорили ссыльные в тех таежных деревнях! Что говорил мой отец? Но я был слишком мал, чтобы это понять.

Все же понял, но только через несколько лет, когда вернулся в Ленинград, вместе с мамой (отца еще долго держали в ссылке).

К маме приходили ее друзья. Приходили и те, у кого ссылка кончилась.

Все разговоры велись при мне, в нашей комнате. Я их понимал – стал уже старше. Важнейшей темой бесед были репрессии. Ведь ни один из приходивших к маме их не избежал. Даже наши соседи по коммунальной квартире.

Я стал спрашивать маму и ее друзей:

– А какие люди судят о Сталине так же, как вы?

Мне ответили:

– Таких немало. Но открыто говорить боятся.

Добавили:

– Академик Иван Петрович Павлов говорил то, что думаем мы.

И рассказали мне, что слышали о взглядах Павлова.

Это мне так запомнилось, что я потом много лет искал возможности найти документальные свидетельства об этих взглядах. Находил – по чуть-чуть. В Самиздате. А в печати – лишь через много лет.

Узнал, что Павлов писал в Совет народных комиссаров, Бухарину, да и Молотову: «Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия… Мы живем под господством жестокого принципа: государство, власть – всё. Личность обывателя – ничто… Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым участвовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно».

Письмо в Совнарком он закончил так: «Не один же я так думаю и чувствую? Пощадите же родину и нас. Академик Иван Павлов. Ленинград. 21 декабря 1934 г.»[5].

Иван Петрович высказывал эти мысли и в лекциях студентам. «Первую лекцию я всегда читаю на общие темы в свидетельство того, что хотя и специалист, но все-таки живу и общими впечатлениями жизни, с ними считаюсь, их перерабатываю и на них реагирую… В последние годы я эту общую тему посвящаю внутреннему состоянию России…»[6]

Почему Павлова не арестовали? Уж больно знаменит он был. Но и ему, может быть, не избежать бы тюрьмы, если бы он дожил до ужасного 1937-го.

Конечно, в газетах и журналах эти письма академика Павлова не публиковались, но среди интеллигенции сведения о них тайком распространялись. Так что его слова «Не один же я так думаю и чувствую» брали за душу многих. И тех, кто был сослан в Сибирь.

Из сибирской тайги – в Ленинград

Вернувшись с мамой в Ленинград, я оказался среди людей, которым пришлось пройти через испытания сталинского времени:

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке[7].

И очень рано понял, что для советских властныx структур и всех зависящих от них учреждений на мне будет клеймо: «сын ссыльного».

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Я с детства мог общаться с интересными и очень хорошими людьми, слушать разговоры об их жизненном опыте, их взглядах, прислушиваться к их советам. Моя судьба вызывала доверие ко мне у тех, кто осуждал сталинизм. Люди, среди которых я рос, знали, что мой отец – в ссылке. Что я там родился. Это вызывало их сочувствие.

Так что я мог бы отнести к себе слова Евтушенко:

Я родился в тайге

у сибирской Оки…

У реки по имени Вопреки.

……………………..

Все, что лучшее в нас, —

Вопреки, а не благодаря[8].

Так что во всех невзгодах была для меня и добрая сторона. Те, с кем я знакомился, встречался, понимали, что ко мне власть не будет благоволить. И это вызывало симпатию ко мне со стороны несогласных со сталинской политикой. Со мной держались откровеннее, чем это тогда было принято. А порой и душу открывали.

Вот и захотелось написать о них. Возможность появилась в годы перестройки и гласности: цензуру тогда отменили, и я написал о них в книге «Я вас люблю».

Но в 2017-м решил снова обратиться к воспоминаниям. Почему? В 2017-м исполнилось 80 лет с того злополучного 1937-го, когда страдали в лагерях миллионы россиян. Гибли от пыток, расстрелов.

Не скажу, что у нас совсем уж не отмечалась годовщина 1937-го. Но ведь эту трагедию нашего народа надо бы отмечать так, чтобы напомнить и всем нам, и властям, что такое не должно повториться. А эта годовщина прошла почти незаметной. Телевизор, радио и газеты сообщали о ней намного меньше, чем о спортивных соревнованиях.

Необходимо помнить о том, как судьбы тогда ломались! Владимир Высоцкий не был свидетелем 1937-го, он родился позднее. Но писал с отчаянием о тех, кто так несправедливо забыт:

Жжет нас память и мучает совесть,

у кого она есть[9].

К Вам – снова!

Достаточно ли мы знаем то время, в котором прошла бо́льшая часть моей жизни? «Советская Атлантида с огромной скоростью – неестественной, казалось бы, для ее безмерных пространств и долголетия, – погружается на дно, покрываясь океанической толщей забвения»[10].

Покрывается «толщей забвения»? Но ведь нынешние поколения, никуда не деться, – наследники «Советской Атлантиды». Так что знать ее нам обязательно надо. А легко ли это – знать ее, по-настоящему понимать? Можно ли вполне верить официальным документам? Пропаганде? Нужны честные признания тогдашних людей. Но они боялись вести дневники, писать воспоминания. Их мнения искренне выражались лишь в доверительных беседах друг с другом. Но эти разговоры не записывались. Так было не год или два, а много-много лет.

А разве то время совсем ушло? «Еще недавно казалось, что советские условия безвозвратно ушли в прошлое и мало кому интересны. Но сейчас наше общество все больше напоминает мне ту страну, в которой я прожил первые шестьдесят лет своей жизни… А коль скоро это так, прошлый опыт важен не только будущим историкам, о нем полезно знать и современным молодым людям, даже если они сами этого пока не осознают»[11].

В наше время сказано:

…кораблям, что следуют за нами,

Придется драться с теми же волнами,

И скрежетать от той же самой боли,

О те же скалы ребра ободрав[12].

Да скалы могут меняться, волны – тоже. Но боль-то они продолжают приносить! Поэтому знать об этих годах надо. Забываем – и платим за это снова и снова. Да еще как!

А что забываем? Многие страны и народы помнят в своем прошлом прежде всего то, чем можно гордиться: успехи, достижения, победы. Не исключение тут и мы. В заметках поэта Роберта Рождественского есть такая фраза: «Долгое время мы говорили о своей стране, как принято говорить о покойниках: только хорошее»[13].

А государственные ошибки, промахи, преступления? Если их забыть, не вспоминать, они повторятся. В сталинские времена даже упоминать-то об этом было невозможно. Теперь появляются правдивые воспоминания. Но как же их мало!

В судьбе каждого из нас отражается время, на которое твоя судьба пришлась. Я вспоминаю, как повидал в своей жизни то, что важно и сегодня.

Мой жизненный путь не был усыпан розами. Но мне везло, я думаю, в главном: на встречи и дружбу с хорошими людьми. Везет и сейчас.

Слава Богу, у меня друзей немало.

К вам и обращаюсь!

II

«В нашей семье умирают от голода»

Воспоминания часто начинают с истории семьи – o дедах, бабушках, а то и прадедах и прабабушках. Увы, я так не могу. Дедов я не знал: они, как и еще несколько моих родных, за восемь лет до моего рождения умерли от голода, который в 1921–1922-м настиг Самарскую губернию, да и бо́льшую часть всего Поволжья. Одна из бабушек вскоре умерла. Вторая – во время эвакуации из блокадного Ленинграда, в апреле 1942-го.

Моя семья попала в два страшных голода: в Поволжье и ровно через двадцать лет – в Ленинграде.

В детстве, если бабушке казалось, что я чего-то не хочу есть, она говорила:

– Ты голода не видел.

О голоде в Поволжье я знал только по рассказам выживших. А о ленинградском… я сам каким-то чудом выжил.

Какие настроения я видел тогда в среде старой петербургской интеллигенции? Той, которую Сталин назвал «перепуганными интеллигентиками»[14]. Советская власть этим людям была чужда, они от нее пострадали. Но победы Гитлера никто не желал.

С горькой иронией отнеслись к посланию Калинина, «всесоюзного старосты». Обращаясь: «Ленинградцы, дети мои», – он призывал потуже затянуть пояса. А люди-то умирали.

«Перепуганные интеллигентики»! Их уже столько пугали, таскали по ссылкам, чего им еще бояться? Но, наверно, они-то и были бо́льшими патриотами, чем те, кто так себя гордо называл. Верили в Бога, хотя в церковь не ходили. Верили в конечный разгром немецкого фашизма, хотя и понимали, что нужны не «несколько месяцев, полгода, может быть, годик». И прилагали к этому все силы, которые у них еще оставались. Продолжали работать, каждый на своем месте. Во время бомбежек мама дежурила на чердаке и крыше: нужно было гасить зажигательные бомбы в ящиках с песком. Иногда ходил с ней и я.

Не верили укоренившемуся слуху, будто первопричиной голода стал пожар продовольственных Бадаевских складов после немецкой бомбежки. Могло ли все содержимое складов погибнуть от одной бомбежки? И вообще – неужели громадный город полностью зависел от одной лишь группы складов, даже если она большая? А не был ли этот слух выгоден ленинградским начальникам или властям, куда более высоким? Или – больше того – ими и «запущен»? Свалить страшный голод на немецкую бомбежку и на нерадивых хозяйственников, которые чуть ли не всё продовольствие для огромного города якобы собрали в одно место, положили все яйца в одну корзину…

Был и другой слух, но его передавали друг другу только шепотом и только самым близким: власти, не надеясь отстоять Ленинград, готовились заминировать важнейшие объекты, а в отношении продовольствия больше всего боялись, как бы оно не досталось врагу[15]. Не хотелось верить, что это – правда, хотя считали, что от властей можно ждать чего угодно. И впоследствии это, в сущности, признал даже А.И. Микоян. По его словам, Жданов, а за ним и Сталин, в начале войны отказались посылать в Ленинград дополнительное продовольствие – те составы, которые шли в Германию и должны были с началом германского вторжения повернуть обратно.

Вот воспоминания, которые Микоян опубликовал, уже отойдя от активной деятельности: «В самом начале войны, когда немецко-фашистские войска развертывали наступление, многие эшелоны с продовольствием, направляемые по утвержденному еще до войны мобилизационному плану на запад, не могли прибыть к месту назначения, поскольку одни адресаты оказались на захваченной врагом территории, а другие находились под угрозой оккупации. Я дал указание переправлять эти составы в Ленинград, учитывая, что там имелись большие складские емкости.

Полагая, что ленинградцы будут только рады такому решению, я вопрос этот с ними предварительно не согласовывал. Не знал об этом и Сталин до тех пор, пока ему из Ленинграда не позвонил А.А. Жданов. Он заявил, что все ленинградские склады забиты, и просил не направлять к ним сверх плана продовольствие.

Рассказав мне об этом телефонном разговоре, Сталин дал мне указание не засылать ленинградцам продовольствие сверх положенного без их согласия. Тщетно я пытался его убедить, что спортивные помещения, музеи, торговые, наконец, дворцовые сооружения могут быть использованы как склады»[16].

Правда, не было ли и лукавства в этом признании Микояна? Что это были за составы, которые везли продовольствие к западным границам в плодородные области, которые сами снабжали страну? Ведь это было то продовольствие, которое советское правительство поставляло Германии вплоть до первого дня войны.

А об отношении Сталина к ленинградцам – еще одно признание Микояна. «Транспортировка в Ленинград продовольствия по воздуху вначале осуществлялась бомбардировщиками “дуглас”, которые я мог направить туда, поскольку контролировал поставки от союзников.

Транспортных самолетов в современном понимании тогда у нас еще не было. Мне удалось сконцентрировать, за счет других направлений, под Ленинградом около 50 бомбардировщиков “дуглас” и перевозить на них грузы в Ленинград. Дошло до Сталина. Он спросил меня: “О чем ты думаешь? Зачем боевые самолеты используешь не по назначению?” Пришлось уступить. В конце декабря 1941 г. почти все самолеты, доставляющие продовольствие в Ленинград, были переведены на выполнение других заданий.

Кузнецов[17] имел по этому поводу продолжительный разговор с Поскрёбышевым, стараясь, чтобы тот внушил Сталину “необходимость ˝дугласов˝ для снабжения города”. Но Сталин не согласился их отдать на эти цели»[18]. Военный совет Ленинградского фронта просил маршала Кулика, командующего 54-й армией, находившейся между Мгой и Волховом, дать в помощь Ленинграду одну-две дивизии. «Имея такую возможность, Кулик этого не сделал»[19].

* * *

В Ленинграде с середины ноября 1941 года встречи между родственниками и друзьями – если они не жили рядом или поблизости, – почти прекратились. Не было сил. Раньше люди пригибались при свисте снарядов. Теперь уже – нет. Не потому, что стали храбрее, – просто не было сил.

С 20 ноября снова снизили нормы выдачи хлеба. Служащим, иждивенцам и детям – по 125 граммов, да и то с примесью целлюлозы. Вместо жиров, сахара и всего, что полагалось по карточкам, – немного яичного порошка, кусочек американского кокосового масла или что-то еще в этом роде. На месяц! Вода – из Фонтанки, куда десятилетиями сливали нечистоты. Нам-то еще повезло – жили рядом с Фонтанкой.

Кто умел – как-то доставал дуранду, так в Ленинграде называли жмых. Ни мы, ни наши близкие этого не умели. В какой-то мере нас выручило, что мама еще летом запаслась чечевицей. Пережив голод 1921 года в Поволжье, она всегда боялась его повторения. И когда чечевица еще была, пока еще работали коммерческие магазины и столовые, сделала запас. Но, конечно, этого хватило ненадолго. В одной из листовок, которые немцы бросали на город, были слова: «Чечевицу съедите – город сдадите». Долгое время после войны мне казалось – нет ничего вкуснее. И я до сих пор люблю чечевичную похлебку.

* * *

Декабрь 1941-го и январь 1942-го – настолько страшные, что рука не поднимается описывать. Да и не уверен, что так уж отчетливо все помню. От голода память, как и все чувства, притупляется. Восприятие становится не очень отчетливым.

Еще в декабре не стало человека, который тогда называл себя моим «дедом», и его жены. Им было около семидесяти лет. Такие люди в то время выдержать не могли. Они были обречены. «Дед» с женой ушли из дома. Может быть, надеялись на помощь санитарных машин. Замерзли на улице…

Не стало моего двоюродного брата и двоюродной сестры – им не было и восемнадцати. Никто не знал, когда наступит его черед. Обтянутые кожей лица, как черепа, серо-землистого цвета. Врачи говорили, что по губам можно определить, выживет человек или нет: если совсем серые – не жилец. Цинга – два коренных зуба у меня выпали. Оказалось, что хуже всего переносят голод мужчины. Большинство знакомых, умерших еще в декабре, – мужчины. Слышал о случаях людоедства, а свидетельство этого видел только один раз: в соседнем дворе лежали обструганные берцовые кости, похоже человеческие. В магазине видел, как вырывают друг у друга даже маленькие кусочки хлеба. Видел, что голод мог доводить до озверения, но в кругу близких такого не припомню. Скорее – самопожертвование. Помню, меня поразило: бабушка пришла к нам узнать, живы ли мы. Пришла с Васильевского острова к Пяти углам.

Однообразные дни… Без воды, без света, без тепла. Главное – без еды. Не раздевались ни днем, ни ночью. В пальто. В очередях за пайком, за хлебом – сырым, глинистым. Иногда его привозили только к полудню. А бывало, и на следующий день. Очереди занимали с раннего утра.

Я рубил топориком мебель для буржуйки. Начал с мелкой, потом дошел до дивана, но старинный дубовый сервант – не сумел. Не хватило сил. Это его спасло, он сохранился и по сей день стоит у меня в квартире.

«Теперь, через 50 лет после снятия блокады, часто приходится слышать от переживших ее, как они героически сражались с голодом и холодом, становились донорами из патриотических побуждений, дружно и вдохновенно расчищали разбомбленные дома и улицы, чистили и убирали любимый свой город. Все это верно. Только это полуправда. Героизм, конечно, был. Но его, скорее, можно отнести ко второму периоду блокады, когда стали более регулярно поступать в магазины и столовые продукты, появилась надежда на близкое снятие блокады, да и на фронтах обозначились реальные успехи Советской армии. Оставшихся в живых ленинградцев тогда действительно охватило желание скорее восстановить город, создать привычную обстановку прежней своей жизни. В тяжелейший же период, октябрь – декабрь 1941 г. и январь – март 1942 г., у погибающего от голода и холода населения была одна проблема: выжить и сохранить жизнь своим близким и родным»[20]. В этих словах блокадницы В.С. Гарбузовой немало правды.

На что надеялись? Что войска маршала Кулика, генерала Федюнинского возьмут Мгу, Тихвин, прорвут, наконец, кольцо.

К началу марта подвоз продовольствия немного вырос. Чуть прибавили хлебные нормы. Развивался черный рынок: можно было обменять какие-то вещи на хлеб, конечно, нелегально. В нашем доме был продовольственный магазин. Туда – продавцам – ушло многое из того ценного, что мы имели.

Но это были лишь крохотные послабления. Голод продолжался. Люди по-прежнему умирали.

Шла эвакуация по Дороге жизни, по льду Ладоги. Решиться или нет? Надо ли? И хватит ли сил? Желающих – множество, хотя еще в середине февраля пошел слух, что эвакуированные могут лишиться права на свою жилплощадь. Но жизнь – дороже жилплощади. К тому же извечная надежда: авось, не отберут.

* * *

В марте 1942-го началась принудительная высылка из Ленинграда. Людям присылали повестки: выселяетесь, такого-то числа обязаны быть на Финляндском вокзале. По какому признаку выселяли? Никто ничего не объяснял. Говорили о якобы трех категориях населения: немцах, эстонцах и тех, кто уже раньше был репрессирован.

Высылать тех, кто и так-то, может быть, не доживет до завтра, умрет от голода! Да, умом Россию не понять!

Моего отца выслали (снова в Сибирь) 19 марта 1942 года, и его ссылка очень подействовала на маму и всех нас.

Мы наскоро собрались и двинулись тоже: бабушка, мама со мной, ее сестра с сыном и жена брата с двумя сыновьями. 25 марта мы на детских саночках привезли свой убогий скарб на Финляндский вокзал. Мороз кончился, снег таял. Отъезд был обставлен чуть ли не празднично: каждому дали по миске каши с двумя сардельками.

Но, чуть отойдя от города, на Ржевке, поезд остановился и простоял там два дня. Когда отправится – никто не знал. О еде не было и речи. Тела тех, кто не выдержал, складывали у подножек вагонов прямо на снегу.

Затем – Борисова Грива, это ленинградская сторона Ладоги. Потом на полуторке – по Ладоге. Нас всех накрыли брезентом, вероятно, чтоб не пугались зарева боев на южном берегу. Я, конечно, брезент приподнял. И увидел зарево. Но, главное, увидел, как грузовик перед нами ушел под лед – попал в воронку. Шоферам было трудно: конец марта. Поверх льда – вода. Дорога жизни по льду уже на исходе.

Дальше – другой берег, Большая земля и путь до Свердловска… 20 дней. На станциях наш поезд обычно отгоняли на самый дальний путь: на ближних – воинские эшелоны, скорые пассажирские. Кормежка – на станциях. За день поезд может пройти три станции, а иногда сутками стоять на полустанках или среди поля. Да если бы и пришел на станцию – попробуй получить свой суп, кашу и чай! С несколькими судками надо пробраться под составами, которые отделяют нас от станции. Иногда их пять или шесть. И все время оглядываешься: как бы не ушел поезд. О его отправке зачастую не объявляли.

Перед нами шел эшелон с высланными из Ленинграда. Говорили, что это были эстонцы, но кто знает? До Большой земли они ехали как свободные, а после Ладоги – под конвоем. Наверно, им получать пищу было еще труднее, чем нам. Во всяком случае, когда наш эшелон приходил на станцию сразу вслед за ними, на перроне, бывало, лежали две горки трупов: в начале поезда и в конце. Иногда их успевали накрыть брезентом, иногда нет.

У нас мучились от кровавого поноса. И откуда-то сразу взялись вши. В Ленинграде у нас их не было.

Дважды обстреливали немецкие истребители: возле станции Буй и где-то еще, когда мы стояли среди поля. Те, кто могли, прятались под вагонами.

До Свердловска доехали не все. В нашей семье – из четырех взрослых только двое. Бабушка, Лидия Петровна Макрушина, скончалась в день приезда в Свердловск. Тетя Лиля, Елизавета Дмитриевна Макрушина-Сырейщикова, еще в поезде. Двух ее сыновей взяли в детдом. Да и нас с мамой ждал невеселый прием. Отчим считал, что нас нет в живых, и у него была уже новая жизнь.

Дальше – скитания ленинградцев в эвакуации.

В результате голодовки у меня очень обострилась врожденная болезнь почек, я три года не учился, валялся по больницам. За два года сдал программу экстерном, а третий год так и не наверстал. Приехал в Москву и лег в больницу, в военный госпиталь на Пироговке.

* * *

Во время войны о ленинградском голоде в советских газетах почти не писали. А после? В 1949 году по приказу свыше закрыли Музей обороны Ленинграда, куда ленинградцы отдавали свои блокадные дневники и личные вещи, надеясь, что память о блокаде не исчезнет. Уничтожили 25 тысяч экспонатов. Руководителей музея репрессировали.

Летом 1986-го на советско-американской общественно-политической конференции в Баку я говорил с американским историком и публицистом Гаррисоном Солсбери. Его книга «900 дней. Блокада Ленинграда» вышла в Нью-Йорке в 1969 году и была к тому времени, наверное, лучшей книгой о блокаде.

Он был настроен мрачно. Легко понять. Ему было уже 78 лет. Эта книга – дело всей жизни (он работал над ней четверть века) переведена на многие языки, а надежда на издание в СССР даже не брезжила. Ее в сокращенном виде опубликовали в 1992 году в журнале «Звезда» (по инициативе академика А.А. Фурсенко), а отдельной книгой – только в 1996-м. Автора давно не было в живых. Тогда-то мы и смогли прочитать в эпилоге, озаглавленном «Ленинградское дело»:

«Не только закрыли Музей обороны Ленинграда, но и конфисковали его архивы, а директора увезли в Сибирь. И не только художественная литература запрещалась вообще или кромсалась цензурой, прятали, арестовывали официальные документы: например, все документы Ленинградского Совета обороны поместили в архивы Министерства обороны, и ни один советский историк не имел к ним доступа, до сих пор они хранятся под грифом высшей секретности… Из памяти была вычеркнута ленинградская эпопея; насколько это физически возможно, создавались “провалы памяти”, как у персонажей Оруэлла, и строительные кирпичики истории – официальные документы, статистика, воспоминания о том, что произошло, – уничтожались или конфисковывались»[21].

Скрывалось и подлинное число погибших в блокаде. Лишь в конце 1980-х и в начале 1990-х стало известно, что погибло до миллиона двухсот тысяч ленинградцев. И что если с Большой земли шли в Ленинград составы с военным снаряжением, то продовольствие долго не поставлялось.

В недавно изданных воспоминаниях говорится, что в первые годы блокады город был оставлен на произвол судьбы. И что в глазах Сталина город был объектом неприязни. «Думаю, что ее причина – чувство собственного достоинства ленинградцев, способность к самостоятельному мышлению»[22].

Да, потом появилось немало воспоминаний и исследований о блокадном Ленинграде. Но все же куда меньше, чем заслуживает гибель миллиона ленинградцев и трагедия тех, кто каким-то чудом уцелел.

Чуковский в 1945 году написал:

В Новой Зеландии или в Америке, —

Всюду, куда б ни заехали вы, всюду, везде одинаково

Жители Праги, Гааги, Парижа, Чикаго и Кракова —

На вас молчаливо укажут

И тихо, почтительно скажут:

«Он был в Ленинграде… во время осады…

В те годы… вы знаете… в годы блокады!»

И снимут пред вами шляпы[23].

Не скажу о Новой Зеландии, но в нашей стране отдается ли ленинградским блокадникам дань такой памяти, какой они достойны?

А погибшие от голода в Поволжье в 1921–1922 годах? Один из известных советских историков написал о них книгу «Победа над голодом»[24] – о мерах советского правительства не столь уж, увы, эффективных. А о самих миллионах умерших?

Блокадный Ленинград слушает Сталина

Седьмого ноября 2018 года в Москве состоялся торжественный военный парад. В сущности, он должен был отметить 100-летие установления большевистского режима. Но об этом говорили мало. Наверно, из-за острых нынешних споров: хороши были для нашей страны те события, изменившие ее судьбу, или нет.

И парад посвятили другому событию: параду на Красной площади 7 ноября 1941 года. Тот парад занял особое место в нашей истории: многие его участники сразу же отправлялись на фронт.

Теперь ежегодно, в День Победы, 9 мая, телевизор напоминает о параде 1941 года. Но при этом никогда не говорится о той речи, с которой Сталин тогда обратился к параду и ко всей стране.

Почему?

Это заставило меня еще раз пережить тот день, который я запомнил на всю жизнь.

Блокадный Ленинград… 7 ноября 1941-го… Накануне – бомбежки, одна за другой. Гитлеровцы хотели, должно быть, так отметить 24-ю годовщину большевизма. Рядом с нами рухнули дома. В нашей комнате вылетели стекла. Никто из нашей коммунальной квартиры в этот день не спускался в бомбоубежище. Гремели сигналы воздушной тревоги, но все хотели услышать, что скажет Сталин на параде на Красной площади.

Что же он говорил?

«…Наша Красная армия не раз обращала в паническое бегство хваленые немецкие войска…

В Германии теперь царят голод и обнищание, за четыре месяца войны Германия потеряла четыре с половиной миллиона солдат. Германия истекает кровью, ее людские резервы иссякают…

Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик, – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений!»[25]

А война продлилась не несколько месяцев, не годик. Почти четыре года! И жильцы нашей квартиры, веря в победу, понимали, что наступит она не столь скоро. И откровенно говорили об этом друг другу.

Но, попробуй, скажи тогда о своих сомнениях где-то еще за пределами коммунальной кухни! На тебя сразу найдется управа. Сталин в свою речь вставил предостережение: «Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики»[26]. Сомневаешься – значит, ты и есть «перепуганный интеллигентик». И что уж с тобой сотворят – пеняй на себя!

В этой речи Сталин не сравнивал германские потери с нашими. Но накануне, 6 ноября, на торжественном собрании Моссовета, сказал: «За 4 месяца войны мы потеряли убитыми 350 тыс. и пропавшими без вести 378 тыс. человек, а раненых имеем 1 млн 20 тыс. человек. За тот же период враг потерял убитыми, ранеными и пленными более 4,5 млн человек»[27].

От этих совершенно неправдоподобных оценок Сталин и потом не отказывался: они вошли в сборники его речей и в его собрание сочинений.

* * *

Ту речь жильцы нашей коммунальной квартиры слушали вместе, на общей кухне. Собрались все не только, чтобы слушать эту речь. Мы там и жили. Окна наших комнат выходили на обстреливаемую сторону улицы. А кухня – в глубине квартиры. Безопасней. И она – большая, можно там разместиться.

В кухне и шло обсуждение сталинской речи – и сразу, после трансляции, и в последующие дни. Приняли участие друзья и знакомые, заходившие к нам. Тогда, в начале ноября, от голода еще не умирали. Еще хватало сил навещать близких. проживавших на других улицах, в других районах города.

Сталинскую речь обсуждали бурно. Конечно, хотелось бы верить его бравурным словам. Но не получалось. Не поверили ни цифрам, ни бедственному положению Германии, ни скорому окончанию войны.

Вспомнили, как за неделю до войны во всех советских газетах было сообщение, что за границей (подразумевались Англия и США) считают, будто Гитлер хочет напасть на СССР. Но в газетах категорически утверждалось, что это все – выдумка, чушь!

Вспоминали также, что в первой своей речи после начала войны, 3 июля 1941-го, Сталин назвал нападение Гитлера «вероломным».

Ну как можно заведомого убийцу называть вероломным? Это же нонсенс. Значит, от убийцы ждал чего-то хорошего. Значит, не понимал его. Или не хотел понимать?

Вспомнили, что с конца августа 1939-го наши газеты и радио прекратили критику Гитлера и его политики. Что Сталин регулярно поздравлял Гитлера с днем рождения.

Да что там Гитлер – даже Риббентропу он писал: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной». Эта переписка печаталась в советских газетах[28]. Так Сталин предлагал советскому народу считать Гитлера и Риббентропа вождями германского.

– А Черчилля и Рузвельта Сталин поздравлял?

– Не слыхивали.

Все помнили, как на сессии Верховного Совета 31 августа 1939 года Молотов сказал, что договор СССР с гитлеровской Германией, заключенный в конце августа, – это гарантия мира в Европе. А Вторую мировую войну Гитлер начал через несколько часов после этой речи!

Вспоминали, как нам внушали уверенность, что советская военная мощь незыблема:

Все выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц,

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ[29].

Опасаться нечего. «Броня крепка и танки наши быстры». «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней».

Так что можно быть уверенным в наших силах и ждать:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И первый маршал в бой нас поведет![30]

В нашей общей кухне слова этой песни вызвали двойную реакцию. Говорили не только о бравурности.

– А «первый маршал»? Первый – Ворошилов. Почему он не назван?

– Ясно же, почему. Четыре года назад расстреляли трех маршалов: Тухачевского, Блюхера, Егорова. Оставили только двух. Так лучше уж поберечься, не называть имен. Кто знает, что будет? Вот автор песни и решил обойтись без имен. Безопасней – «первый маршал».

Всего этого, да и многого другого, наслушался я тогда, в начале ноября 1941-го. Конечно, говорили так и раньше. Но речь Сталина, ее уж очень явное несоответствие реальности, вызвала особую горечь.

Нашими соседями по квартире была семья Набоковых – из того самого рода. Хорошее образование, особенно у старших. Большая библиотека. Жизненный опыт. С 1934-го, когда вслед за убийством Кирова поднялась волна репрессий и тысячи ленинградцев попали на несколько лет в ссылку, среди них оказались и Набоковы. Друзьям они потом говорили:

– Так мы же убийцы Кирова!

Умения понимать события обитателям нашей квартиры было не занимать. И свое понимание передавали друг другу. Тогдашняя песня «И вместо сердца – пламенный мотор» была не для них. Почему-то хотели в своей груди иметь сердце, а не мотор.

Но все-таки и они терялись: зачем Сталин снова и снова запускает в наше сознание такую заведомую неправду? Чтобы ободрить нас? Ложь – во спасение? Или решил своей уверенностью укрепить нашу веру в него?

Вспоминали слова Черчилля. В июне 1940-го, когда уже Франция капитулировала, и Англия осталась одна перед всей завоеванной Гитлером Европой, Черчилль, придя к власти, обратился к народу с речью в палате общин: «Мне нечего предложить, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота»[31]. А через два месяца, по радио: «Война будет длительной и тяжелой»[32].

Британия в страшном критическом положении – и глава правительства не скрывает правду. А Сталин?

Зачем нам такая неправда? Даже если кто-то считает, что она – во благо.

* * *

Такая общая бурная беседа стала в нашей квартире первой. Потому что после Большого террора 1937–1938 гг. обсуждение таких острых вопросов велось не целыми квартирами (очень уж опасно), а только с глазу на глаз, да и то редко. Но в блокадном Ленинграде смерть грозила от всего: от голода, бомбежек, снарядов, от угрозы захвата Ленинграда. Тут уж привычный страх перед слежкой от КГБ – НКВД немного отступал, слабел. Не скрывали возмущения сталинской политикой, которая привела к гибели миллионов и миллионов. В разговорах все время звучало то, что осознал и Симонов, но лишь много лет спустя: «…не будь 1937 года, не было бы и лета 1941 года»[33].

Говорили в нашей коммуналке, что такая сталинская неправда – не новость в российской истории. Вспоминали 1937-й и даже досоветское время. Старшая из Набоковых, Александра Иосифовна, помнила, что в 1915-м, когда русские войска терпели поражения на германском фронте, в газетах предпочитали писать о победах. А еще раньше, в 1891–1892-м, когда голодали многие губернии европейской части России, Александр III повелел слово «голод» не употреблять.

Да о чем только ни говорили! И все не о том, что сообщали радио и газеты, а о том, что люди обсуждали между собой:

– Так что же это все? Неужели власть считает, что мы не совладаем с горькой правдой, если о ней сказать прямо? И надо ли наши мозги «припудривать»?

Веря, что в войне наша страна победит, все надеялись, что тогда кончится и цепь неправд, которая звучала в сталинских выступлениях.

Одна из причин, почему я запомнил этот разговор: он пересекся с моими детскими воспоминаниями. Соглашение «Молотов – Риббентроп» (на самом деле «Сталин – Гитлер») датируется 23 августа. Это день моего рождения, в 1939 году в этот день мне исполнилось десять лет. А 1 сентября – мой день рождения по паспорту[34]. Так что друзья моей мамы, которые поздравляли меня с десятилетием, говорили не обо мне, а о начале Второй мировой войны. Их разговоры мне запомнились.

На кухне тот разговор стал и последним. Поэтому он мне так запомнился. Уже через три недели, в декабре, началась массовая гибель от голода. Жильцов в нашей квартиры стало вдвое меньше. Моя семья – тоже уменьшилось вдвое. Тем, кто остался в живых, было не до бесед, да еще на такие темы. Не было сил.

* * *

Стоит ли вспоминать всë это сейчас, в годы торжественных юбилеев Победы, с такими военными парадами, смотрами новой грозной военной техники?

Те, кого я слушал тогда в нашей квартире, вспоминали бы. Уверен, останься они в живых, говорили бы и о той лжи, из-за которой число жертв в нашей стране чудовищно росло.

Потом, через много лет, Андрей Макаревич, хоть он и не жил в блокадном Ленинграде, все-таки выразил чувства тех, кого я тогда знал. Их душевному настрою созвучно было бы:

Только, слышишь, звучит,

Проступает из стен Ленинграда,

Тихо-тихо поет

И в тебе, и во мне, и вокруг…

Может быть, про войну

Слишком много и громко не надо,

Чтобы ревом фанфар

Не спугнуть, не убить этот звук?[35]

Мне те разговоры стали уроком на всю жизнь. Постоянно их вспоминал. И разве только в сталинское время? А когда Хрущёв уверял нас, что мы вот-вот обгоним Америку?

Ну, не буду продолжать…

Конечно, помнить о таких разговорах, как те в нашей квартире, обязательно надо! Да, о них не писали в газетах, не сообщали по радио. Но без них, без неофициальных, непропагандистских мнений, интимных разговоров, невозможно по-настоящему понять нашу страну. Ее советское прошлое. Да, может быть, и настоящее…

На кухне говорили не только об этой речи Сталина. Каждый вспоминал, как пострадал от сталинского режима.

Это заставило меня еще внимательней прислушиваться. Сравнивать с судьбой моих родных. И еще грустнее задуматься о своем будущем.

Так что, слушая о бедах собравшихся на нашей кухне, как было не думать: повторится ли это и в моей судьбе?

Седьмое ноября 2019-го, смотря по телевизору военный парад в память парада 1941 года, думал: тогдашнюю речь Сталина никак нельзя забывать, – чтобы подобная ложь не вылилась на наши головы и сейчас.

* * *

Через много лет Солженицыну пришлось призывать нас «жить не по лжи»[36]. И с горечью приходить к выводу: «насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием»[37].

Казалось бы, одной тогдашней речи Сталина уже достаточно, чтобы не верить ему. Но вот ведь: его превозносили, буквально боготворили. Даже те, чьи имена мы сейчас произносим с глубоким уважением. Ведь и через двенадцать лет, в марте 1953-го, когда его не стало, Твардовский горевал:

В этот час величайшей печали

Я тех слов не найду,

Чтоб они до конца выражали

Всенародную нашу беду…[38]

А Константин Симонов?

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин![39]

Ольга Берггольц:

Обливается сердце кровью…

Наш родимый, наш дорогой!

Обхватив твое изголовье,

Плачет Родина над Тобой[40].

А ведь Ольга Берггольц сидела в Тридцать Седьмом, Твардовский – сын раскулаченного, Симонов – дворянский отпрыск.

Для того, чтобы даже у таких людей, как Симонов, Твардовский и Берггольц, открылись глаза, потребовались годы. Они жили в те годы, когда Академия наук СССР приветствовала Сталина так: «Вам, величайшему мыслителю нашего времени и корифею передовой науки, пламенный привет»[41]. В то время для миллионов и миллионов людей Сталин был, как сказал Окуджава:

…никакой не мучитель,

А просто наш вождь и учитель[42].

Лишь через много лет Симонов написал: «Это время, наверное, если быть честным, нельзя простить не только Сталину, но и никому, в том числе и самому себе». За что? «Плохо было уже то, что ты к этому привык»[43].

Да, многим и многим предстояло еще долго и трудно снимать пелену со своих глаз – вплоть до 1956-го, до разоблачений деятельности Сталина.

Но так ли уж мало было и тех, кто и раньше жил с открытыми глазами? Такие люди были. Мы до сих пор знаем о них намного меньше, чем они заслуживают.

Тем, кто собирался на нашей кухне, не нужно было дожидаться, пока откроются их глаза. Они понимали. Почему? Они происходили из старой петербургской интеллигенции, о которой говорили тогда: «из бывших». Жили под угрозой постоянных преследований, и их это многому научило.

Люди, среди которых я рос, были уверены в поражении Гитлера. Но – какую же ужасную цену заплатит за это наш народ!

И хотели надеяться, что после войны власть будет врать нам голосом Сталина и голосами других хотя бы поменьше.

В госпитале

После эвакуации из Ленинграда мы с мамой в конце 1943-го оказались в Москве. Мне портила жизнь болезнь левого бока: частые сильные приступы боли. В июне 1944 года я оказался в госпитале на Пироговке. Лежал там почти месяц: разрезали бок, оказалась врожденная болезнь почки, обострившаяся во время ленинградской блокады.

На всю жизнь остались впечатления от встреч с ранеными офицерами и солдатами. И той общей смены настроения, которая наступила после открытия Второго фронта – высадки англо-американских войск в Нормандии 6 июня.

Хорошо помню общее настроение до этого. Говорили о западных союзниках без симпатии: «начерчилли-начерчилли, а рузвельтатов-то и нет». Свершившееся наконец открытие Второго фронта и вести о боях в Нормандии стали началом того настроения, которое потом вылилось у молодежи в песнях и уже с симпатией к союзникам.

Об англичанах – начиналась так:

На эсминце капитан Джеймс Кеннеди,

Гордость флота англичан Джеймс Кеннеди.

А конец:

И британский офицер Джеймс Кеннеди

Носит орден ССР! Джеймс Кеннеди![44]

И это несмотря на то, что нам, школьникам, запрещали танцевать «западные» танцы: фокстроты и танго, а вместо них заставляли на школьных вечерах танцевать бальные танцы, такие как падепатинер.

Рассказывали мне о положении в воинских частях и на фронте и не совсем так, как в официальных сводках.

Как-то в минуты особой откровенности один из офицеров, уже немолодой, сказал мне:

– Ну мы же сами виноваты, что понесли в войну такие громадные потери. Сталин ведь в 1937 году так ослабил нашу армию! Было пять маршалов, он ликвидировал трех, как раз тех, кто знали, как сейчас ведутся современные войны. Это Тухачевский, Егоров, Блюхер. Оставил двух участников Гражданской войны: Ворошилова и Будённого. И сколько репрессировал флагманов флота, командиров корпусов, десятки тысяч офицеров! Если бы этого не было, если бы он наши войска так не ослабил, осмелился бы Гитлер напасть на нас?

Кто-то из офицеров, в порыве откровенности возмущался тем, что в начале войны были высланы в Среднюю Азию и Сибирь тысячи немцев, которые жили в Поволжье, и упразднена их автономная республика. Он говорил:

– Я уже два года воюю против немцев. Но каких немцев? Гитлеровских войск. А немцы, которые из поколения в поколение живут в России? Чем они виноваты?

Все это мне запомнилось.

Мне поставил диагноз и сделал тяжелую операцию лучший тогда советский уролог – Р.М. Фронштейн (теперь эта клиника носит его имя).

«Пусть уж я такой и останусь»

– Таких, как я, обзывали «гнилой интеллигенцией», и «беспартийной сволочью». Так пусть уж я такой и останусь.

Так моя мама ответила парторгу, который предложил ей вступить в партию. Конечно, сказала сгоряча. И могла поплатиться. Но парторг не донес.

А настроение такое у нее возникло еще в 1921–1922 годах во время ужасного голода в Поволжье. Она видела как британские квакеры и американская АРА («American Relief Administration») стараются помочь голодающим. А помощь, которая шла от большевистской власти, ей казалась явно недостаточной. Считала, что власть мало уделяет внимания этой трагедии.

Маме тогда ой как досталось! Eе oтец умер от голода, а среди шести его детей она была старшей – ровесница того столетия, родилась в 1900-м. Выбивалась из сил, чтобы они хоть как-то выжили. Ездила в Ташкент за хлебом, работала сестрой милосердия в сыпнотифозном госпитале в Самаре. Да и потом ей приходилось заботиться о своих братьях и сестрах. Поэтому не могла поступить в университет – и так и осталась без высшего образования. Хотя кончила гимназию с золотой медалью.

С тех пор у нее – глубокое сочувствие к страдающим, особенно к тем, кто страдал от большевистской власти. Поехала в Сибирь, чтобы разделить судьбу с человеком, которого туда сослали.

Все это привело к близости с теми, кто понимал происходящее и отнюдь не идеализировал сталинизм.

К маме тянулись люди. Зная события ее жизни, ей доверяли. К тому же – ее харизма. Хотя должность у нее была уж как невелика (работала в канцелярии). Вокруг нее собирались врачи медицинского техникума, а потом Военно-медицинской академии, где она работала.

Привлекала, должно быть, ее способность сохранять доброе настроение даже в очень трудных условиях. Ее умение сочувствовать другим. Ее чувство юмора. Любовь к старым русским романсам. Знание оказавшейся тогда под запретом предреволюционной русской культуры.

У нее дома были сборники тогдашних стихов. Кое-что она помнила наизусть, и с ее слов эти стихи записывали или печатали на машинке. Если ей приносили что-то, чего у нее не было, она перепечатывала. Перепечатала сборник стихов Николая Агнивцева. Я его сразу переплел и до сих храню.

Она договорилась в переплетной мастерской Военно-медицинской академии, чтобы мастера научили меня переплетному мастерству. И я, старшеклассник, это освоил. Одно время был даже в штате, переплетал проекты восстановления разрушенных зданий Ленинграда. Ко мне приходили знакомые мамы – заядлые библиофилы, приносили книги, просили переплести. Это были очень интересные люди. Ведь время-то тяжелое: первые послевоенные годы. И уж если хотели переплести, значит речь шла о книгах, которые особенно дороги. Так что я получил возможность повидать и редкостные книги. Ну, и это дало мне заработок. При низкой зарплате мамы – важное подспорье.

Так что знакомствам с людьми старшего поколения, с теми, у кого взгляды были, как у моей мамы, я обязан ей.

Мама умерла через много лет. От рака. Но незадолго до смерти сказала: «Ты не думай, никакого рака у меня нет. В нашей семье умирают от голода».

III

Послевоенный удар по культуре

Мои последние школьные годы – 1946–1948. Нам, школьникам, вбивали в голову то, что называлось марксизмом-ленинизмом. Нас заставляли читать те из статей Маркса, Энгельса, Ленина, которые как бы оправдывали сталинскую политику тех лет.

К тому же заставляли твердо знать постановления ЦК ВКП(б) о культуре, принятые в 1946–1948 годах. Иначе говоря – повеления Сталина. Власть придавала им такое значение, что они вплоть до 1952 года переиздавались брошюрами по полмиллиона экземпляров.

В то время все учреждения и организации в стране обязаны были раз в месяц проводить собрания для своих сотрудников. Называться они могли по-разному, но все были политинформациями. На них вдалбливали и постановления по культуре.

Идеи этих постановлений так очевидны, что не буду рассуждать о них. Приведу важнейшие – они сами говорят за себя.

Простите за длинные цитаты. Но знать их надо: уж очень наглядно они показывают дух сталинизма, в котором мы жили в те годы.

Постановление 1946 года под названием «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Оно задало тон всему отношению к литературе в Советском Союзе.

«Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства – “искусства для искусства”, не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе»[45].

В том же году – постановление о драматических театрах:

«Постановка театрами пьес буржуазных зарубежных авторов явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту»[46].

О кинофильмах:

«Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма “Иван Грозный” обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета»[47].

В 1948 году – об операх:

«Речь идет о композиторах, придерживающихся формалистического, антинародного направления. Это направление нашло свое наиболее полное выражение в произведениях таких композиторов, как тт. Д. Шостакович, С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Шебалин, Г. Попов, Н. Мясковский и др., в творчестве которых особенно наглядно представлены формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его художественным вкусам»[48].

Почему эти постановления, запреты лучшего, что было тогда в литературе, музыке, театрах, кино были приняты в первые послевоенные годы?

В ходе Второй мировой войны, не с самого начала, а с 22 июня 1941 года, Англия, затем и другие «буржуазные» страны стали союзниками СССР против Гитлера. И Сталин не мог уже бесконечно говорить нам о превосходстве всего советского над «буржуазным». Приходилось принимать помощь по ленд-лизу. Фотографироваться рядом с Черчиллем и Рузвельтом. Допускать на наши экраны западные фильмы. Договариваться.

Пришлось на время отказаться от постоянных громогласных проклятий всего «буржуазного» и восхвалений советского.

Но прошла война и можно вернуться к этим проклятиям и восхвалениям.

Что ж, Сталин был продолжателем Ленина. Ленин, придя к власти, запретил все небольшевистские газеты и написал Горькому, что интеллигенция считает себя мозгом нации, а она – говно.

Увы, корни нелюбви к интеллигенции и к подлинной культуре уходят и еще глубже. Ведь даже священник, православный философ Георгий Петрович Федотов, отнюдь не идеализируя советский строй и эмигрировав в Америку, писал о «вековой антикультурной традиции Романовых»[49]. Что ж, при Николае I Пушкин, выражаясь советским языком, был «невыездным»: ему так и не разрешили ездить за границу. А при Николае II Льва Толстого отлучили от православной церкви.

Грустная традиция. Но знать ее надо.

А тогда, заканчивая школу, я думал: зачем поступать в университет? Чтобы слушать еще более настойчивые проклятия культуре и ее творцам? Не лучше ли остаться переплетчиком? Ведь я, старшеклассником, уже освоил эту работу.

Школа – настоящая

Школа дала мне мало. Никак не хочу винить преподавателей. Они вынуждены были учить нас так, как им велели. Попробуй они делать не так! За ними ведь следили.

Настоящая школа для меня была дома. Мама и ее друзья. Отец… я мог его видеть во время перерыва между двумя ссылками. Брат моей мамы – дядя Валя, литературный редактор, работал в Доме книги. Среди друзей мамы больше всего повлияли на меня Георгий Леонидович Григорьев и его отец. Это была известная дворянская семья. Отец Георгия Леонидовича во время Русско-японской (1904–1905) войны служил врачом в эскадре адмирала Рожественского, проплыл вокруг Африки, участвовал в страшной битве с японцами, оказался у них в плену.

Какой же опыт накопился у этого человека! А в советское время его использовали лишь как врача на скорой помощи, а сына не приняли в университет из-за дворянского происхождения. Ему пришлось работать монтером на телефонной станции. В дальнейшем он стал лучшим в Ленинграде специалистом по телефонной связи.

Но его увлечением, буквально страстью, на всю жизнь осталась история, хотя до ее изучения Георгия Леонидовича не допустили, отказав принять в университет.

Ведь нередко запрет приводит к очень серьезному, даже пожизненному увлечению запрещенным. Так оно и произошло. Георгий Леонидович каждую неделю обходил букинистические магазины в центре Ленинграда, покупал интересные для него книги. Когда три больших книжных шкафа в его комнате оказывались забиты, он вызывал букиниста, продавал уже прочитанные книги и на освободившееся место приносил свежекупленные. Писал статьи о давней русской истории, печатал их в газете «Суздальская новь». Написал книгу о том, каким ему виделся Иван Грозный и его опричники. Книга была издана через много лет после кончины Георгия Леонидовича, только в годы перестройки.

Георгий Леонидович привил мне любовь к истории. Конечно, не он один. Знать и понимать историю нашей страны стремились мама и отец. Мой родственник, дядя Валя, смотрел уникальные материалы в отделе редких книг Ленинградской публичной библиотеки.

Но все-таки наибольшее влияние на меня оказал Георгий Леонидович (друзья звали его Гога). Он привил мне увлечение историей. Но говорил:

– Только не поступайте на исторические факультеты университетов. Голову Вашу забьют ненужным, вредным.

– А если Вы захотите стать журналистом-международником, то помните: о политике Запада писать у нас просто. Достаточно двух слов: «пресловутый» и «небезызвестный».

– Да и кто знает, примут ли Вас в университет. Меня не приняли из-за того, что мой отец дворянин. А Вас могут не принять потому, что Ваш отец – еврей. Ведь всегда стараются искать врагов. Тогда – дворяне. А теперь – опять евреи. Ведь уже слышали о Соломоне Михоэлсе. Он же, такой видный театральный режиссер, собирал в Америке деньги во время войны на помощь нашей стране. А теперь его убили, говорят, по прямому приказу Сталина. Пустили слух, будто его задавил какой-то грузовик. А на самом деле убили «органы». Им за это ордена дали. Не идет ли уже новая антисемитская кампания? Так что еще и еще раз подумайте, нужно ли пытаться идти в университет.

Я привык верить Георгию Леонидовичу. Но мама очень настаивала, чтобы я поступил в университет. Она сама в свое время этого не смогла. Голод в Поволжье, ее отец умер. Она осталась старшей среди шести братьев и сестер. Не до университета было. Вот потом свою мечту об университете она и перенесла на мою жизнь. И я не мог не слушать маму, которую так любил.

А у меня самого? Я увлекся уже тогда стихами и людьми Серебряного века (самих этих слов мы еще не знали: они родились в Российском Зарубежье). О самом Серебряном веке я в университете ничего не надеялся узнать: он был под полным запретом. Но, как я думал, понять Россию того времени, ту Россию, которая его породила, университетская профессура может мне помочь.

И – после долгих колебаний – я все-таки решил сменить свою зарплату переплетчика на скромную студенческую стипендию.

В студенчестве

Осенью 1948-го я поступил в Ленинградский университет на исторический факультет. И буквально в первый же день убедился, как прав был Георгий Леонидович, когда предупреждал меня о все усиливающейся политизации и идеологизации.

Придя на истфак, я увидел объявление: состоится заседание Ученого совета с докладом декана В.В. Мавродина «Задачи исторической науки в свете итогов сессии ВАСХНИЛ». Лысенковский разгром генетики на сессии Сельскохозяйственной академии прошел только что, в августе 48-го, когда мы сдавали экзамены, и вот – уже в начале сентября – историкам велели следовать примеру лысенковцев.

Люди старшего поколения, с кем я общался, говорили об этом с ужасом. Переживали за генетиков и боялись за свое будущее.

Уверен, что Владимиру Васильевичу Мавродину делать доклад было совсем не по душе. В этом я скоро убедился. Мы слушали его лекции о древней и средневековой Руси. Они были очень бравурными. На лекциях повторял: «Под звон мечей и пенье стрел Россия выходила на мировую арену». Как-то, встретив его коридоре, я спросил:

– Зачем Вы так?

Осмелился я на такую дерзость потому, что он очень хорошо ко мне относился. Помнил, как я, еще школьником, ходил на его лекции во Дворце пионеров.

Он засмеялся:

– Дорогой друг, история может быть в двух видах: как наука и как патриотический жанр. Вот и делайте вывод.

Сказал он как бы в шутку. Но за такую шутку можно было тогда ой как поплатиться!

Поражал он меня много раз и потом. Откровенностью – преподаватели обычно всячески старались ее избегать. Поведение большинства – по Чуковскому:

А кузнечик, а кузнечик,

Ну, совсем как человечек,

Скок, скок, скок, скок!

За кусток,

Под мосток

И молчок![50]

Темы, рекомендуемые нам, студентам, были зачастую очень политизированы. Особенно на кафедре истории международных отношений, где я учился.

Мавродин вызывал у меня доверие, и я решил обратиться к нему со своим главным вопросом: чем можно заниматься, какой темой? Конечно понимал, что Гумилёвым нельзя. Поэтому спросил осторожно: можно ли чем-то близким к Серебряному веку по времени и по тематике? Он ответил сразу:

– Вы что, с ума сошли?

* * *

Как быть – в этих условиях? Чем заняться?

А Африка? – Тут хоть какой-то путь к Серебряному веку – через путешествия и стихи Гумилёва. Его «Шатер». Да и романтика приключений в экзотических краях с их экзотической природой – по Киплингу, Райдеру Хаггарду, Буссенару, по роману Жюля Верна «Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке»… Tо, что давали мне в детстве взрослые из литературы их детства, чтобы отвлечь меня от пропаганды.

Что ж, Африка – неизведанная, почти незнакомая, – разве неинтересно? Конечно, в советской геополитике ее не было. Не до нее было. Сталин хотел «осваивать» Восточную и Центральную Европу. Устанавливать там свои режимы. Разве тут до Африки? Как пели тогда:

Не нужен нам берег турецкий

И Африка нам не нужна[51].

Не знаю, как о Турции, а об Африке – уж точно.

А какие знания давали в школе? Вот учебник «Новая история» для девятого класса. По нему училась вся страна. Издание 1949 года, «исправленное и дополненное». О «Черной Африке» – неполные две страницы. Как там показана Африка? Сказано, что бельгийцы, захватив Конго, требовали от африканцев собирать и сдавать каучук и строго наказывали за невыполнение. «Если деревня не доставляла требуемого количества каучука, туда посылался карательный отряд. Иногда войска набирались из негров, принадлежавших к племенам, у которых еще существовало людоедство. Им позволяли поедать неплательщиков каучукового налога».

И завершение абзаца: «В момент захвата Конго там насчитывалось около 20 млн жителей, к началу XX века осталось всего 8–9 млн человек»[52].

Идея очевидна – показать, какие ужасные колонизаторы: позволяли людоедам поедать людей. Но школьнику-то приходило в голову совсем другое: африканцы поедают друг друга миллионами.

Этот учебник издавался каждый год, много лет. В 1962-м – с тем же текстом. А писал это В.М. Хвостов, академик и в дальнейшем директор Института истории.

Прежде всего я подумал о Южной Африке. Что-то ведь о ней знал… Англо-бурская война, Трансвааль. Жестокая расовая дискриминация черных белыми.

Думал я об этом в 1948-м, когда мне, первокурснику, надо было выбрать тему для курсовой работы.

Посмотрел, что́ об Африке пишут в свежих газетах и журналах. Ничего не нашел. Тогда посмотрел публикации о Востоке, об Азии. Совсем недавно Индия, Пакистан, Индонезия, Бирма провозгласили себя независимыми государствами. В советской печати это не вызвало восторга. Почему? Дело в том, что к власти в этих странах пришли отнюдь не коммунистические силы. И советская реакция (сейчас это уже забылось): колонизаторы старались привести к власти своих ставленников. Так что приветствия вызвало только создание коммунистического Китая.

Вообще же интерес к Востоку был невелик. Военные действия в Азии во время Второй мировой войны внимание советской печати привлекали тоже намного меньше, чем война в Европе.

На заре Двадцатого века в Западной Европе говорили о «желтой опасности». Отголосок этого – у Ахматовой:

Восток еще лежал непознанным пространством

И громыхал вдали как грозный вражий стан[53].

Мне не казалось, что в 1948-м у нас смотрели на Восток, как на грозный вражеский стан. Но вот непознанным пространством, думаю, он оставался. Да, древними рукописями о культуре Востока наши востоковеды занимались. Но тем, что ближе к современности – мало.

Потом, как всегда, посоветовался с Григорьевым. Первое, что он сказал:

– Если Вы возьмете тему по России или Западу, все время Вам придется исходить из цитат «классиков марксизма-ленинизма». Ваша дорога будет как у лыжника слалом, только у Вас – между цитатами. А об Африке «классики марксизма» почти ничего не успели сказать. Так что дорога перед вами будет свободна.

– Ну, – сказал он, – ведь в любой теме важно, чтобы она перекликалась с чем-то близким, общечеловеческим, знакомым по жизни. Чтобы она была тебе хоть как-то знакома по родной стране, по ее прошлому, настоящему. А разве в Африке этого нет? Расовая и национальная дискриминация. Вы же столкнулись с ней, когда поступали в университет. Предлагали ведь сменить фамилию, когда получали паспорт?

И продолжал:

– Мне когда-то не дали поступить в университет из-за моего дворянского происхождения, а Вам теперь мешали из-за фамилии Вашего отца.

– Ну а если еще посмотреть вокруг? С началом войны ликвидировали Республику немцев Поволжья, и самих немцев выселили в Среднюю Азию. Это же обрусевшие немцы. Из поколения в поколение жили в России, много сделали для России, а на них повесили клеймо возможных пособников Гитлера. А выселение пяти народов Кавказа и крымских татар? В Москве власть объясняла это по-своему. Но крымские татары, балкарцы, чеченцы и все эти высланные могли видеть тут расовую дискриминацию. А корейцев ведь выселяли в Среднюю Азию еще до войны. Вот Вам и национальные проблемы, и расовые. Так что, когда будете разбирать тамошние отношения между бурами, англичанами, зулусами, подумайте и о тутошнем.

Не могу сказать, чтобы я сразу же согласился с такими сопоставлениями. Я был воспитан в духе, что наша страна особенная, особенная и еще раз особенная. Не учили меня в школе сравнивать ее с другими. А тут – такие сравнения!

* * *

Хотя сопоставления Григорьева меня и не вполне убедили, южноафриканские проблемы стали казаться не такими уж абсолютно далекими, как это выглядело в газетных статьях.

Задумался… С кем посоветоваться на истфаке?

Подошел к профессору Николаю Павловичу Полетике, который заведовал кафедрой истории международных отношений, где я учился. Мой выбор он одобрил. Но предупредил, что Африкой никогда не занимался.

В Ленинградском университете на восточном факультете работал крупнейший в нашей стране африканист – Дмитрий Алексеевич Ольдерогге. Он тоже одобрил мой выбор. Но предупредил: занимается Тропической Африкой, а не Южной. И что он – больше лингвист и этнограф, чем историк.

Я стал продолжать поиски. Понял, что если и есть в СССР историки, близкие к выбранной мною тематике, то все они, к счастью, как раз в Ленинграде. Три человека. Один из них еще весной 1941 года защитил диссертацию о попытке Англии захватить Трансвааль в 1895 году. Второй готовился к защите своей диссертации о восстании африканцев в германских колониях в начале XX века. Третий кончает диссертацию «Россия и Англо-бурская война». Все трое достойные люди, знают свое дело. Все трое прошли Отечественную войну, и она, конечно, задержала их исследования.

Чтобы идти к ним и просить консультаций, мне надо было сперва толком познакомиться с тем, чем я решил заняться, и уже не по романам, а по научной литературе. Начал искать в библиотеках книги, документы, свидетельства, готовить вопросы к встречам с этими тремя историками.

Но много ли книг по истории Африки получали тогда советские библиотеки? Почти ничего.

А архивы? Почти все закрыты наглухо.

И вдруг повезло. Узнал, что в Публичной библиотеке есть фонд изданий английских документов: «белые» и «синие» книги. Бесценные материалы!

Мне сказали, что после революции 1905 года, манифеста Николая II и создания Думы британские парламентарии решили помочь думцам, поделиться с ними своим опытом парламентаризма. Послали в Думу свои опубликованные материалы. Не только «синие» и «белые» книги, но и другие парламентские издания: стенограммы, протоколы парламентских обсуждений. Всё это почти полвека пролежало в Публичной библиотеке. Разобрали, рассортировали только в конце 1940-х. Так что я стал одним из первых читателей. А там об Африке – тьма-тьмущая.

Это меня так обрадовало, что я стал продолжать поиски. Не только в библиотеках. Попытался даже найти очевидцев – тех, кто участвовал в Англо-бурской войне. Вдруг кто-то еще жив. Узнал адрес сестры милосердия, которая работала в русском госпитале в Трансваале в 1900-м. Нашел дом, квартиру. На Васильевском острове. Но, увы, ее уже не было.

Лишь через много лет, уже в семидесятых, на том же Васильевском нашел сына Евгения Яковлевича Максимова, участника Англо-бурской войны. Буры избрали его в 1900-м одним из своих генералов. У сына, профессора Александра Евгеньевича, сохранился архив отца. Документы. Письма.

Находки грели душу. Казалось, чувствуешь вкус, цвет, запах дальних времен – и африканских, и наших, российских.

Так что мог идти консультироваться не с пустыми руками.

* * *

Постепенно мне все больше хотелось понять, как создается образ той или иной страны: из подлинных знаний, из предрассудков, мифологизации. Это привело к тому, что я стал искать, как же возник образ Южной Африки (в дальнейшем я написал книгу «Облик далекой страны»).

Мне очень помог, правда, уже не в студенческие, а в аспирантские годы, мой учитель и друг Николай Александрович Ерофеев. Он готовил книгу об образе Англии в России.

Говорил мне:

– Думая об образах других стран, надо начинать с того, как возникает образ нашей России. И как в России судят о других странах.

Напоминал мне о русофобии на Западе. И о том, какие суждения появлялись у нас. Например, антизападное мнение Николая I: «Посмотришь, порассудишь и убедишься, что если там что и лучше, то у нас оно выкупается другим словом, что такое несовершенство во многом лучше их совершенства»[54]. А шеф жандармов Бенкендорф утверждал: «…прошлое России удивительно, настоящее великолепно, а будущее замечательно»[55].

А русские журналы? В 1847 году в «Современнике»: «Едва ли есть другой народ, в котором национальный эгоизм доходил бы до таких крайностей, как у англичан»[56].

Даже Белинский подпал под господствующее мнение об эгоизме англичан. Утверждал: «…политическое своекорыстие и эгоизм являются национальным пороком этого народа»[57].

А мнение Николая II о японцах? Они – «макаки».

Что ж, такие высказывания надо знать. Они помогают понять подобные мнения, рожденные во многих других странах.

Но обязательно помнить и слова Герцена: «…вместе с ненавистью и пренебрежением к Западу – ненависть и пренебрежение к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации»[58].

И такое близкое мне мнение Ерофеева: «Положительный образ человека и народа способствует установлению контактов с ним, отрицательный оказывается препятствием для таких контактов, для взаимопонимания и сближения»[59].

Все это я старался не забывать, когда готовил книгу «Образ далекой страны». Но это было уже позднее.

А тогда – какова студенческая жизнь в последние годы сталинизма?

Один день 1949 года

В мои студенческие годы общая ситуация вокруг поражала меня все больше. Даже судьба Мавродина.

Февраль 49-го. Буквально после первой же его лекции подхожу к нему:

– Не разрешите мне сдать экзамен досрочно?

Получалось (до меня не сразу дошло), что не хочу я слушать его лекции. Но он ответил спокойно:

– Пожалуйста.

Согласие я получил. Надо было готовиться. А лень брала свое – откладывал со дня на день.

Вскоре он остановил меня в коридоре:

– Если хотите сдавать экзамен м н е, приходите завтра.

Я не очень понял. Но всю ночь готовился и назавтра пришел. Отвечал сбивчиво. Вместо восстания Болотникова рассказал о Булавине. Но он смотрел отсутствующим взглядом и молча поставил «отлично».

И буквально в тот же день я – совершенно случайно – узнал, что его вызывали в Москву, к Шкирятову, в Комиссию партийного контроля. И предъявили такие обвинения, после которых он вряд ли мог остаться деканом. А то и партбилет потерять.

Я был потрясен: в этой ситуации он вспомнил о каком-то первокурснике с его нелепой просьбой!

Эту новость на курсе я узнал первым. На следующий день пошел на его лекцию, хотя и сдал экзамен. И уговорил сокурсников аплодировать.

Через несколько дней его сняли с должности декана, уволили из университета и исключили из партии.

Это было прямое напоминание и нам, студентам, что разворачивается сталинская кампания борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом».

Деканом истфака назначили Николая Арсентьевича Корнатовского, который до того заведовал кафедрой марксизма. Он сразу же решил обратиться к студентам со своей тронной речью. Собрание, которое он провел весной 1949-го, запомнилось мне на всю жизнь.

В лектории, самой большой аудитории истфака, собрался весь факультет. Корнатовский объяснил нам, каким должен быть студент-историк. И что мы под эти требования пока что не очень подходим.

– Вы ведь историки, будете учителями, духовными наставниками нашего народа, борцами идеологического фронта. А можем ли мы вам это доверить? Знаете ли Вы жизнь наших рабочих, колхозников? Работали на заводах, в колхозах?

И добавил даже:

– Бывали ли на подводных лодках?

Многие из нас, конечно, бывали в колхозах – в годы эвакуации. Кто-то поработал и на заводах. А из демобилизованных фронтовиков – их на истфаке было немало – кто-то, наверно, ходил и на подводных лодках.

Но декан говорил с вызовом.

– Ну и последнее. Недавно были выборы в Верховный Совет. Советский народ снова продемонстрировал верность блоку партии с беспартийными. Но нашлись и такие, кто голосовал «против». Вы думаете, тут, среди вас, таких нет?

И кончил:

– Мы вас пока что мало знаем. Но узнаем.

Потом прочитал посланные ему записки с вопросами. Первая звучала так: «Будет ли считаться космополитизмом недостаток внимания к национальным традициям чужого (не русского) народа»?

Чтобы вникнуть в смысл записки, он прочитал ее два раза. И ответил:

– Автор записки, конечно, не подразумевал Соединенные Штаты и Англию? В таком случае – конечно, да. Неужели Вы думаете, что мы позволим вам не считаться с великими революционными традициями французского народа, оплевывать его коммунистическую партию?

Получалось, что с традициями английского и американского народов можно не считаться.

Тогда подали ему еще одну записку. В отличие от первой, эта была короткая: «Прекратите пороть чепуху».

Корнатовский прочитал ее вслух. Очень спокойно. Он был уверен в прочности своего положения. Но секретарь факультетского партбюро, Николай Яковлевич Иванов, всполошился. Ведь за такие записки мог поплатиться как раз он – решат, что партбюро плохо ведет идеологическую работу. Он вскочил:

– Кто писал записку?

Все притихли. Гробовая тишина.

– Ну, что ж, разберемся. Сидите по местам. Проследим, как шла записка по рядам, и найдем этого негодяя.

След привел наверх. Зал лектория – амфитеатр, и на самом верху, на галерке – просто стоящие кое-как стулья. Тут след потерялся.

Иванов нашелся:

– Хорошо, будем сличать почерка.

Тогда встал Миша Чигринский, студент третьего курса кафедры истории международных отношений, той, где учился и я:

– Не надо сличать почерков. Записку писал я.

Иванов приказал ему спуститься вниз и встать лицом к нам. Как подсудимому.

И начался следующий акт действа. На кафедру вышел пятикурсник и потребовал исключить Мишу из комсомола. Немедленно! Сейчас же! Высоченный, перегнувшись через кафедру, он вопил: «Я не могу дышать одним воздухом с этим человеком!».

Пятикурсник, разумеется, думал о своем будущем: ему скоро предстояло получать распределение на работу. Надо было выслужиться. (Потом ему, действительно, дали престижную должность.)

Его примеру последовали еще двое пятикурсников. Клеймили Чигринского, стараясь превзойти друг друга.

Но и это еще не конец. Я впервые увидел там эффект потерявшей рассудок толпы. С мест кричали:

– Выгнать его! Прямо сейчас! Что тут думать!

Рядом со мной сидела девушка из моей группы. Ей не было и восемнадцати. Она тоже кричала. Через несколько дней я завел с ней разговор об этом собрании. Она себя не помнила.

Мишу спас студент его группы Виктор Фураев. Он просил дать их группе разобраться самой и предложить решение. К голосу Виктора прислушались: фронтовик, заместитель секретаря партбюро.

Вот о таких собраниях М.Г. Качурин, студент соседнего факультета – филфака – написал тогда:

Рубеж сороковых-пятидесятых

Я не забуду, доживу хоть до ста.

Эпоха книг и авторов изъятых.

Эпоха выдвижения прохвостов[60].

А Ольга Берггольц, тогда же:

На собранье целый день сидела —

То голосовала, то лгала…

Как я от тоски не поседела?

Как я от стыда не померла?..[61]

Такая вот повседневность

Мы дети страшных лет России…

Александр Блок[62]

Мы тоже дети страшных лет России…

Владимир Высоцкий[63]

У меня каким-то чудом сохранился номер газеты «Ленинградский университет» от 20 апреля 1949 года. Там – «Отчеты о партсобраниях на факультетах университета».

На физфаке: «Отвергая гнусную идеалистическую фальсификацию физической науки со стороны таких “столпов” буржуазной науки, как Бор, Эйнштейн, Шрёдингер, Эддингтон, Джинс и прочие дипломированные лакеи буржуазии…».

На истфаке: «…серьезные ошибки космополитического и буржуазно-объективистского характера в работах и лекциях профессоров С.Я. Лурье, О.Л. Вайнштейна, С.Б. Окуня, С.Н. Валка, А.В. Предтеченского, Б.А. Романова…». Лучших наших профессоров.

Не забыли и маленькую группу студентов первого курса, в которой я учился. «Студенты Ю. Баранов и Ю. Соловьёв, раболепствуя перед всем иностранным, охаивают замечательные произведения советского киноискусства». Восемнадцатилетнего Юру Баранова пропустили через серию комсомольских собраний. Единственные обвинения: любит джаз и читает журнал «Америка». Сдавать весеннюю экзаменационную сессию он не явился. Староста нашей группы пришла к нему домой: узнать в чем дело. Ответили:

– Арестован.

По факультету шептались, что ему дали 10 лет. Больше я никогда его не видел. Юре Соловьёву повезло. Очевидно, разверстка на число арестов на факультете была выполнена, и от него отстали.

* * *

Запомнилось и другое собрание. В первый ряд посадили преподавателей. Затем каждый по очереди должен был подниматься на кафедру и виниться в своих ошибках и неверных взглядах.

Дошло до академика Струве. Он говорил примерно так:

– Я ведь, как ученый, сложился еще до Великой Октябрьской революции. Мне, конечно, надо во многом учиться у моих учеников.

Вел собрание новый декан – Корнатовский. Завершая, сказал:

– Ваши преподаватели сейчас каялись. Посмотрим, искренни они были или нет.

Не обошлось и без курьезов. Один из ораторов (не буду называть его имени) потрясал только что изданной книгой профессора Л.И. Зубока «Империалистическая политика США в странах Карибского бассейна, 1900–1939» и кричал:

– Тут же на каждой странице цитаты буржуазных авторов. Конечно, разоблачать их надо. Но зачем же цитировать? Ведь цитируя, мы их пропагандируем.

(Тогда была такая установка «сверху» – клеймить, но не цитируя).

И стал приводить, одну за другой… эти самые цитаты.

В зале нарастал смех…

Корнатовский был у нас на факультете одним из главных организаторов кампании борьбы против «безродных космополитов» и «низкопоклонства перед Западом».

Но… не рой могилу другому.

Какие-то доброхоты занялись творчеством самого Корнатовского. Он тогда, кажется, ничего не публиковал. В те времена из уст в уста переходили образчики тогдашней мудрости: «Напиши три строчки, и я найду, как объявить тебя врагом народа». «Кто ничего не пишет, тот навсегда останется мичуринцем» (Лысенко, истребляя генетиков, превозносил Мичурина). И еще: «Не думай; если подумал – не рассказывай; рассказал – не записывай; записал – не публикуй; опубликовал – кайся».

Корнатовский, думаю, не знал этой премудрости, но интуиция ему подсказывала, что публиковаться не время. Однако, в его старых статьях кто-то нашел раскавыченную цитату Троцкого. Скорее всего, это была не какая-то оригинальная мысль Троцкого, а расхожий партийный лозунг. Но достаточно того, что его произносил и Троцкий. Корнатовского посадили за «троцкизм-контрабандизм».

Допекали нас не только бесконечными собраниями о бдительности, «идейной чистоте» и борьбе с «отклонениями», но и «аморалками».

Тут надо вспомнить, каково было девушкам в послевоенном Ленинграде. Из-за войны и голода число мужчин резко убавилось (от голода они умирали первыми). Надежд найти мужа стало меньше. Но стоило какой-нибудь незамужней студентке родить, и начинались поиски «мерзавца», который «сделал» ей ребенка. Сами студентки зачастую не хотели привлекать к этому внимания. Но комсомольское начальство требовало…

Был случай, когда на собрании «обвиняли» сначала одного, потом другого, хотя сама «героиня» никого не хотела называть. Наконец, один из допрашиваемых, не выдержал:

– Ребята, честное слово, я ведь только один раз!

Зал взорвался хохотом, и рьяному комсомольскому начальству пришлось допрос закончить.

Собраний было так много, и тянулись они так долго, что иногда приходилось напоминать, что скоро разведут мосты через Неву.

Не было ли это политикой, – чтобы у студентов не оставалось времени думать?

* * *

Каково было преподавателям? В университете то и дело кто-нибудь исчезал. Особенно – на политэкономическом и биологическом факультетах. Да и у нас. Одних просто выгоняли, других – арестовывали. То же самое – и в Москве, и по всей стране. Но Ленинград был опальным, и здесь давление чувствовалось сильнее. Преподавателей держали в постоянном страхе.

На нашем факультете был доцент, о котором говорили, что он на всех собирал компромат. Да он и не отрицал – наоборот, гордился. Во внутреннем кармане носил записную книжку и, похлопывая себя по груди, говорил:

– Все вы у меня тут!

Со студентами преподаватели держались очень осторожно, неровен час – донесут.

Среди профессоров были прекрасные специалисты. Сигизмунд Натанович Валк, Борис Александрович Романов, Анатолий Васильевич Предтеченский, Семен Бенционович Окунь… Но в разговорах с нами они старались не выходить за строгие рамки своего предмета.

Семен Бенционович прекрасно читал лекции по истории России. А лекцию об убийстве Павла I и связанных с этим событиях – так ярко и артистично, что послушать сбегались студенты с других факультетов. И партбюро выразило ему свое недовольство: сосредотачиваться нужно не на таких событиях, а на социально-экономических процессах.

На книгу Окуня откликнулись хвалебной рецензией – о ужас! – в Америке. Как он боялся, что об этом узнает начальство!

Профессор, которая вела у нас историю Средневековья, была лучшим медиевистом в Ленинграде. Занималась она Францией времен Ришелье, Мазарини, Людовика XIV. Одним словом, временем, которое мы знали по «Трем мушкетерам». Но вместо этого весь год мы должны были штудировать 24-ю главу первого тома «Капитала»: «О первоначальном накоплении». Правда, я написал курсовую работу о Генрихе Наваррском. Она молча поставила мне «отлично», без комментариев.

И такой учитель

– Вот Вам золотое правило. Делать надо не только то, что начальство от Вас требует, но и то, что оно Вам сегодня категорически запрещает. Именно это и будет завтра самым важным. И самым нужным.

А из дальнейшего следовало, что начальству вообще надо потакать с уразумением, иначе перепачкаешься с ног до головы. Но не надо начальство и слишком раздражать, а то еще накликаешь на свою голову…

Все это Дмитрий Алексеевич Ольдерогге говорил весело, с искорками в глазах, подкрепляя советы афоризмами любимых им Салтыкова-Щедрина или Козьмы Пруткова. Вроде того, что человек на Руси сохранился лишь по недосмотру начальства. А годы для такого острословия были уж какие неподходящие! Сталинские!..

Анна Ахматова писала: «…отцы и деды непонятны». Это о поколении ее отцов и дедов. А что же говорить о ее поколении и столь близком к ней поколении Дмитрия Алексеевича?

Жизнь заставляла их быть недоверчивыми. Они знали, как опасно раскрываться перед другими, подчас даже близкими. Не писали мемуаров, жгли свои архивы, в письмах изъяснялись обиняками. Если нам кажется, что мы вполне поняли судьбу людей тех поколений, то – нередко это лишь заблуждение.

Я знал Дмитрия Алексеевича четыре десятилетия, но не решусь претендовать на то, чтобы дать его цельный портрет. Пытаюсь рассказать лишь о том, что мне удалось увидеть, услышать и, хочется надеяться, понять.

Он был и этнологом, и лингвистом, и историком. Отчасти даже географом – и не только потому, что на протяжении двух десятилетий возглавлял Восточную комиссию Географического общества. Под его руководством в нашей стране началось становление африканского языкознания, африканской филологии, этнологии. Его по праву называли патриархом отечественной африканистики. Пора расцвета его творческих сил пришлась на десятилетия, когда ученый (во всяком случае, гуманитарий), как правило, не мог публиковать то, что ему хотелось. Иначе не только творческая судьба, но и сама жизнь оказывалась под ударом. Так было и в 30-х, и в 40-х годах прошлого века, да и позднее.

Дмитрия Алексеевича ни разу не арестовывали. Но чего ему стоили его «анкетные данные»?

Отец – Алексей Александрович (полное имя – Алексис Вильгельм фон Ольдерогге), участник Русско-японской войны и Первой мировой, вышел в отставку полковником. В его доме бывали Маннергейм, Koлчак.

История семьи могла вызвать у советской власти подозрения: дворяне, лютеране. Предки Дмитрия Алексеевича переселились в Россию из Голштинии в начале XVIII века. Многие из них избрали военную службу. Дед Дмитрия Алексеевича – участник русско-турецкой войны, генерал-лейтенант, был начальником Киевского кадетского корпуса.

Поступив в Петербургский университет, Дмитрий Алексеевич избрал древние восточные языки, а затем – африканские. В конце 1920-х годов – командировка в крупнейшие центры западноевропейской африканистики, возможность встретиться с наиболее известными представителями этой профессии. В октябре 1929-го Дмитрий Алексеевич возглавил отдел Африки Музея антропологии и этнографии. Но судьба улыбалась недолго. Вскоре начала работать правительственная комиссия по проверке кадров Академии наук. Пошли увольнения, а затем и аресты. Это совпало с гонениями на родственников, и Дмитрий Алексеевич ждал той же судьбы и для себя.

В 1937–1938-м даже крупные ученые – страха ради – писали статьи о «бандах троцкистских убийц», Дмитрий Алексеевич же не запятнал своего имени ни тогда, ни позднее. Однако с 1937-го до 1946 года у него не вышло ни одной статьи.

Еще опаснее было, что намечался разгром классического востоковедения. Тут бы, конечно, и Дмитрию Алексеевичу не сдобровать. Ведь он вырос из классического востоковедения. К счастью, разгромить востоковедение тогда, на рубеже 40-х и 50-х, не удалось.

Характерно для Дмитрия Алексеевича и отношение к людям моей судьбы. Я не сразу ему признался, что родился в ссылке и что мой отец там уже много лет. Но он догадывался. Особенно я ощутил его сочувствие в начале 1953-го, во время «дела врачей». Семьям репрессированных, да еще с «неблагозвучной» фамилией, да к тому же в опальном Ленинграде, те события грозили катастрофой. Боясь остаться безработным, я разослал письма по всей стране, просясь в любую деревню, любой аул, кишлак. Но управление кадров Минпроса Северо-Осетинской АССР, например, ответило: «Не предполагается вакантных мест по Вашей специальности». Отдел кадров Минпроса Узбекистана: «Школы Вашей специальностью укомплектованы». И так отовсюду, если вообще давали себе труд ответить.

Преподавателям своего факультета я даже не упоминал об этом. А с ним обсуждал, хотя и полуфразами, намеками, как водилось в те времена. Помочь он не мог. Но возникли отношения бо́льшего доверия, не очень типичные для всегда сдержанного Дмитрия Алексеевича. Как-то, когда мы шли из Института этнографии на восточный факультет, он в сердцах сказал: «Скоро и при слове “Здравствуйте” будут ссылаться на Сталина». По тем временам сказать такое! Тогда можно было поплатиться…

Сразу же после смерти Сталина, когда обстановка несколько смягчилась, он ходатайствовал о месте для меня в аспирантуре востфака ЛГУ – безуспешно. И впоследствии, когда меня после аспирантуры в Московском институте истории не оставили там на работе, он хотел моего зачисления в Институт востоковедения в Москве. А затем добивался у его директора и у Иосифа Абгаровича Орбели, тогдашнего декана востфака ЛГУ, моего перевода в Ленинград. Правда, безрезультатно.

Каким он был учителем? Могу сказать о личном опыте. Я пришел к нему, будучи студентом другого факультета. Мой завкафедрой (и в то же время декан) отказался утвердить Дмитрия Алексеевича моим руководителем, сказав, что не даст часам преподавательской нагрузки уходить на другой факультет. Сама идея заняться историей Африки ему тогда показалась нелепой: «У нас такие актуальные политические проблемы, а Африка – это же археология!»

Услышав, что его не утвердили моим руководителем, Дмитрий Алексеевич улыбнулся: «Ну, тем лучше, нас с Вами не будут тяготить казенные узы». Больше всего он учил своим примером: своей работоспособностью, скрупулезностью, честностью в исследованиях, широтой, логикой, восприимчивостью к новым идеям.

Незадолго до кончины он писал мне об очередном всплеске университетско-академических интриг: «Сужу по слухам, как этнограф среди папуасов, и языком папуасским не владею». И добавил: «А этнографы именно так и пишут о жизни народов Африки. Интересно, что о европейцах будут писать африканцы, когда будут посылать экспедиции в Ленинград. Лондон, Тулузу и т. д.?».

В последние месяцы жизни его терзало сознание, что он сделал меньше, чем мог, что не успел завершить труды, которые считал главными. Перебирал объективные и субъективные помехи. Сетовал на судьбу и – очень по-человечески – возвращался к мысли, которую так хорошо выразил Окуджава:

Где-нибудь на остановке конечной

Скажем спасибо и этой судьбе…[64]

В 1960-м я привел к Дмитрию Алексеевичу журналиста, который только что побывал в Конго. Журналист рассказывал, в частности, и о своих встречах с выходцем из России бароном Тизенгаузеном, игравшим видную роль в экономической жизни Конго. Дмитрий Алексеевич буквально превратился в слух. Когда журналист ушел, он сказал мне: «Я ведь с этим Тизенгаузеном в кадетском корпусе за одним столом сидел».

У академика Тарле

В 1949 году под ударом оказался и академик Тарле, самый известный тогда из отечественных историков. А по его судьбе можно судить о сталинских гонениях на историков, да что говорить, и вообще на интеллигенцию.

В 1930 году его посадили и потом выслали в Среднюю Азию по «академическому делу» – разгромному удару по ленинградским историкам. Потом, после ссылки, он был в большой чести: получил три Сталинских премии. А весной 1949 года заставили уйти из Ленинградского университета, где он работал много-много лет.

Мы, студенты, узнали об этом уже осенью, в начале следующего учебного года. Жалели, что академик больше не будет читать нам лекции. А потом узнали о том, что он говорил своим ученикам, что ноги его в нашем университете больше не будет. Однако если сами студенты его попросят, то он придет.

Тогда мы, группа студентов, которым его лекции нравились, собрались и решили: кому-то из нас поручим пойти к нему и попросить, чтобы он пришел. Выбор пал на меня.

С этой нашей просьбой я пришел к нему домой. Тарле сказал:

– У меня недавно были рабочие с Путиловского завода. Тоже просили прочитать лекцию о международном положении. Я их спросил: «А что, у вас своих лекторов нет?». Они ответили: «Но они лишь повторяют то, что мы читали в газетах».

Тут Тарле и сказал мне:

– Разве можно говорить о международном положении, если ты не знаешь свежих западноевропейских газет?

Я знал тогдашнее указание «сверху»: лектор имеет право использовать только советскую печать. Даже венгерскую, польскую или других «стран народной демократии» – нельзя. Думаю, что Тарле, конечно, знал эти указания. А сказал так, чтобы дать урок студенту, чтобы понимал, как нужно судить о международном положении.

На нашу просьбу прийти и выступить он согласился. Я сообщил об этом в ректорат, и они разрешили. Не смогли запретить академику Тарле прочитать доклад по просьбе студентов.

Актовый зал университета переполнился желающими его послушать!

Путешествия студентов в те годы

Но молодость есть молодость. Хотелось радостного, веселого. Находили что-то радостное даже в строго принудительных майских и ноябрьских демонстрациях. Что уж говорить о действительно забавных событиях?

В Политехническом институте преподаватели организовали шуточный клуб – «Клуб рахитов». Собирались там те, кто любил спорт и туризм. Времени на это у них не было, но хоть поговорить…

Как раз тогда власти создали Общество по распространению политических и научных знаний. В нем были действительные члены и члены-соревнователи.

Так вот в «Клубе рахитов» – свои «действительные рахиты» и «рахиты-прихлебатели». Защищались и «диссертации». Например: «Методы торможения на лыжах». Диапозитив: «Торможение тыком» (головой в сугроб), «дубом» (влетает в дерево), «плугом» (падать враскорячку). Кончилось тем, что президента этого шуточного клуба, известного академика, вызвали в горком партии и объяснили:

– У нас есть спортивные общества – «Буревестник» и другие, вот и вступайте туда. А насмехаться над советским спортом мы вам не позволим.

Рассказывали, что в другом техническом институте в мужском туалете над писсуаром, который был больше других, появляется надпись «Писсуар имени…» – и имя нелюбимой замдеканши. Надпись стирали, она появлялась снова…

У нас веселья было меньше. Хотя…

В нашей группе учился Женя Лабазанов. По-русски он говорил не очень хорошо, поэтому лекции записывал очень старательно. Ходил слух, что во время войны он в своей роте был осведомителем. (Уверен, что это неправда: парень он был хороший.) Как-то наша преподавательница английского долго разносила нас за лень и плохие знания. Увидев, что он пишет:

– Лабазанов, я уже давно ничего не объясняю. Что Вы все время записываете?

– А я всё записываю, всё!

Мы покатились со смеху.

* * *

Студентом, как и старшеклассником, я не мог и мечтать ни о каких поездках. Крохотная зарплата мамы и моя стипендия – куда поедешь? Это, конечно, только разжигало желание.

Повидать что-то за пределами Ленинграда могли лишь на стройке колхозной электростанции, куда нас, студентов, посылали, как считалось, добровольно. И на военных лагерных сборах.

Мы строили колхозную электростанцию в Ефимовском районе, кажется, в самой отдаленной части Ленинградской области, возле сел Михалево и Пожарищи. Делали самую простую, но и самую тяжелую физическую работу: рыли котлован. Работали до изнеможения под палящим июльским солнцем, с утра до вечера. Бывало, по двенадцать часов. Но с задором – молодые были, сил и энергии много.

Делалось все непродуманно, без четкого плана. По временам приходил прораб, чистенько одетый, можно даже сказать, элегантный. Посмотрит сверху, как мы возимся с тачками и лопатами на дне котлована, и молча уходит. Кто-то из наших догонял и спрашивал:

– Может что-то не так?

Он снисходительно бросал в ответ:

– Да все не так.

За работу нам не платили. Считалось, что районное начальство делает одолжение – кормит.

Потом, как-то зимой, послали меня в те места читать колхозникам лекции о международном положении. Я разговорился с председателем сельсовета. Он признался:

– Да какая нам была польза от вас? Работу этой электростанции ведь рассчитали на такой уровень воды, какой у нас бывает раз в несколько лет.

Уставали. Особенно девочки. Не по ним была эта работа.

В 1950 году, помню, вышли мы из поезда и стали искать грузовики, которые повезут нас на стройплощадку. А нам:

– Какие грузовики? С песнями!

Дошли. И действительно пели. По утрам, по дороге к котловану, девочки запевали песню польских солдат:

Чье-то сердце загрустило,

Знать, любить оно хотело…

Выматывались так, что едва доползали до заброшенной церкви. Спали там вповалку.

* * *

Два раза, после второго курса и четвертого, – военные лагеря. На Карельском перешейке, возле заброшенной линии Маннергейма. Меня в лагерях выучили на пулеметчика. Может, и полезная профессия, но, к счастью, не пригодилась.

Студенческий батальон… Офицеры и солдаты относились к нам вполне сносно. Слова «дедовщина» тогда не знали. Среди нас были студенты, что прошли войну солдатами. Но и они высокомерия не проявляли. Старшину нам дали по фамилии Свечкарь. При первой же встрече он нам объяснил:

– Что вы понимаете в жизни, скуденты? Меня вот на побывку домой на двенадцать ден пустили, тринадцать девок спортил.

Ничего прямо худого он нам не делал. Но все-таки за наглость, хамоватость юристы (был у нас взвод с юрфака) устроили ему «темную».

Надо было нас и политически подковывать – как же без этого? Шла тогда, в начале пятидесятого, шумная кампания сбора подписей под Стокгольмским воззванием борьбы за мир. На лекции полковник (считался самым подкованным в дивизии) просветил нас:

– Есть такая маленькая страна, у нее еще три названия: Таи, Сиям и Талейран. Так вот даже там развернулась кампания борьбы за мир!

На марше пели, зачастую то, что нам велели.

Стройной колонной

Рота идет,

Красное знамя

Гордо несет.

К мировой победе —

Смелее в бой!

Береги честь границ,

Советский часовой![65]

И не задумывались: какая граница, если к мировой победе!?

Песни о дальних странах. Никто из нас нигде не бывал. Но пели:

Он изъездил заморские страны,

Совершая свой дальний поход,

Переплыл все моря-океаны

Видел пальмы и северный лед[66].

В другой песне:

Я в записке из Сиднея напишу три строчки.

Что-то не видел я тогда моряков, которые бывали в Сиднее, да еще писали оттуда записки.

И уж, конечно:

Что с тобой сравниться может,

Сторона родная!?[67]

Родную страну, конечно, любили, но как с другими сравнить? Других-то не видали.

А не по команде, любили петь:

И только пыль-пыль-пыль

От шагающих сапог…[68]

Не все знали, что это Киплинг (так же, как не все сейчас знают, что известный романс в фильме Рязанова «Жестокий романс» – тоже Киплинга).

А Африка? Много ли о ней тогда говорили, писали? Пожалуй, только газетные статьи о преступлениях колониализма и расизма. И то в очень общей форме: мол, как это плохо.

Старые петербургские интеллигенты отзывались:

– Но все-таки – разве Европа принесла в Африку только зло?

На моем курсе учился дагестанец. Хороший и способный студент. Как-то я встретил его: на нем, как говорится, лица нет. Совсем поникший. Я долго добивался: в чем дело? Он отмалчивался. Потом не выдержал:

– Помнишь, я повесил над своей койкой в общежитии портрет Шамиля. И обрадовался, когда историку Гусейнову присудили Сталинскую премию за книгу о Шамиле. Ну а теперь, ты знаешь, это присуждение отменили. И соседи мои в общежитии сорвали портрет Шамиля, бросили на пол.

Та встреча с дагестанцем заставила меня снова задуматься о национальной политике – уже не только в Африке. Но и о том, что́ история Африки может помочь понять. Так ее история стала в моих глазах еще важнее и нужней.

Судьбы старших коллег

Опасность избранного мной пути – стать историком – увидел и в судьбах тех, на чьи советы надеялся. Как я уже говорил, в Советском Союзе тогда только три человека занимались историей Черной Африки. Все они жили в Ленинграде.

В начале 1949-го на истфаке состоялась защита кандидатской диссертации одного из них. Тема: «Восстания африканцев в германских колониях в начале ХХ в.». Я, первокурсник, впервые пошел на заседание Ученого совета. Оппоненты: профессора Ольдерогге и Полетика. Диссертант, Вениамин Яковлевич Голант, выступал хорошо. Ни у кого не возникло сомнений. Мавродин, как декан, вел заседание Ученого совета. Он объявил результаты голосования: диссертация одобрена.

Через две или три недели Мавродина исключили из партии и, разумеется, убрали с должности декана. А новый декан, Корнатовский, вновь собрал Ученый совет и в категорической форме предложил аннулировать предыдущее решение.

Почему? Диссертант, В.Я. Голант, видите ли, не разоблачил роль США в тогдашних колониях Германии – роль, разумеется, коварную и пагубную. Как же иначе можно было характеризовать ее в 1949-м, в разгар холодной войны? Члены Ученого совета отлично понимали, что никакой сколько-то заметной роли США в тех событиях не играли. С невеселой улыбкой говорили между собой:

– Да, не показан в диссертации хищный оскал звериного лица американского империализма.

Выступить против Корнатовского осмелился только Полетика. Ученый совет присуждение степени отменил. Диссертанту дали возможность снова защищаться лишь через три года. Придя тогда на очередное обсуждение, академик Струве (он сочувствовал диссертанту и раньше, но молчал) сказал:

– По сравнению с Вами и Одиссей не такой уж страдалец.

Но это было потом, через несколько лет.

В апреле 1949-го, вскоре после той злосчастной защиты, арестовали Михаила Борисовича Рабиновича, автора диссертации о подготовке Англо-бурской войны. За что? Спросите что-нибудь полегче.

Третий африканист-историк А.Л. Витухновский представил диссертацию весной того же 1949-го, как раз когда арестовали Михаила Борисовича, его научного руководителя. Михаил Борисович сидел в известной ленинградской тюрьме «Кресты». Его отзыв на диссертацию вместе с другими бумагами забрали при обыске. Михаил Борисович понимал, что отсутствие отзыва научного руководителя приведет к отмене защиты. И сумел (можно представить, как это было ему трудно) уговорить следователя переслать этот отзыв на истфак!

Объявление о предстоящей защите Витухновского все же появилось на доске объявлений факультета. Проходя мимо, я и мои друзья перешептывались:

– Неужели все же дадут защититься? При арестованном-то руководителе?

И ждали, когда объявление снимут.

Что-то в привычной машине не сработало: Витухновскому дали защититься. Но в университете и вообще в Ленинграде не оставили. Послали в Петрозаводск. Архивов нет, да и в библиотеках там – какая уж Африка!

Потом, через много лет, Витухновский рассказал мне при встрече, как в 1937 году, будучи студентом, он в институтской стенгазете призывал всех к дружбе и привел слова Крылова:

Мы, верно, уж поладим,

Коль рядом сядем[69].

Но тут-то и начались массовые аресты. Год-то – 1937-й! И в цитате уже увидели не призыв к дружбе, а «рядом сядем».

Вот такова судьба трех историков, к которым я хотел обратиться. На факультете шептались: что ж, все трое – евреи, а ведь идет антисемитский разгром «безродных космополитов». Но если задуматься, была и еще одна сторона. Если бы Африка играла в советской геополитике сколько-то заметную роль, может быть, хоть кого-то из них оставили. Но Африка не очень была нужна, а значит, не нужны и те, кто ее изучал.

Хотелось мне расспросить еще и Льва Николаевича Гумилёва. Он был аспирантом восточного факультета. Африкой не занимался. Но он – сын моего любимого поэта. И о путешествиях отца по Африке, конечно, знал. Но и тут я не успел. Его тоже в 49-м арестовали, уже повторно.

И это еще не все.

В 1950-м Николай Павлович Полетика искал, куда бы ему поскорее унести ноги из Ленинградского университета. Понимал, что ему несдобровать. Беспартийный, ведет себя не совсем как надо! Желающих занять его кресло завкафедрой – хоть отбавляй.

Когда он раскритиковал работы двух своих аспирантов, те ему ответили:

– Не забывайте, мы у Вас тут на кафедре – от партбюро.

Полетика, знаток истории дипломатии, сумел тут показать себя дипломатом. Договорился с Ташкентским университетом о переходе. Поймал в Москве, в Министерстве высшего образования, только что назначенного нового ректора Ленинградского университета. Объяснил, что откликаясь на призыв помогать периферийным вузам, он готов пожертвовать своей должностью в ЛГУ и переехать в Ташкент. Ректор, еще не очень знакомый с делами в ЛГУ, подписал заявление Полетики. А на истфаке еще долго сокрушались: ушел, не успели прищемить ему хвост.

Да и у африканиста Дмитрия Алексеевича Ольдерогге (1903–1987) настроение было аховое. В 1950-м ожидался разгром ленинградского востоковедения. Значит, и его это не обойдет. Жаловался на сердце. Ходил с палочкой.

К счастью, пронесло. Если и досталось востоковедам, то все же не как биологам-генетикам от Лысенко. Но на самочувствии и здоровье Дмитрия Алексеевича кампания отразилась.

* * *

Читатель вправе спросить:

– Что же это: именно на африканистов тогда обрушились?

Нет, дело не в африканистике. Просто под руку попались. И никакой заинтересованности в африканистике у партийно-государственных структур не было. Зачем была тогда Африка советской геополитике, а значит, и историческим штудиям? Один из ведущих деятелей ЦК КПСС вспомнил потом, как к Сталину кто-то сунулся с программой советских действий в Латинской Америке. Сталин якобы послал его на три буквы и бросил:

– Тебе что, делать нечего?

Сталину надо было создать просоветские режимы в Восточной и Центральной Европе. До Африки ли? Правда, на Парижской мирной конференции в 1946 году при обсуждении судьбы бывших итальянских колоний Молотов пытался получить мандат ООН на опеку над Триполитанией (Западной Ливией) или над любым из итальянских владений. Не вышло. Но это было, пожалуй, единственное, что в первые годы после войны всерьез интересовало в Африке советскую внешнюю политику.

Так что, естественно, на истфаке Ленинградского университета – никакого интереса к Африке. А для меня – никакой надежды получить руководителя.

Доцент, который стал заведующим кафедрой вместо Полетики, сказал мне:

– Мы-то считали Вас толковым студентом, а Вас занесло в археологию.

Сам он занимался Восточной Германией – Германской Демократической Республикой, созданной в 1949-м. Так что Африка полувековой давности для него была археологией.

Я стал ходить на консультации к Дмитрию Алексеевичу Ольдерогге. Он заведовал кафедрой африканистики на восточном факультете. Согласился быть моим научным руководителем. Но для завкафедрой это был не аргумент. Ольдерогге он считал этнографом и лингвистом, а не историком. А главное:

– Я не могу часы преподавательской нагрузки отдавать на другой факультет!

Ольдерогге, как я уже писал выше, узнав об этом, улыбнулся:

– Тем лучше, нас с Вами не будут тяготить казенные узы.

Но без официального руководителя – не положено.

И тут открылась другая дверь. Из Москвы прислали нового заведующего лекторской группой горкома партии. Из-за «ленинградского дела» ленинградцев тогда снимали и начальников присылали из Москвы. Этот человек был доцентом. Университет из – подхалимажа – предложил ему полставки на истфаке. Приходить и читать лекции у него желания не было. Легче руководить курсовыми и дипломными работами. Но почти у всех студентов руководители уже были. Беспризорным оставался только я. Встретив его в коридоре, я напросился:

– Не могли бы Вы руководить моей работой?

Его собственная диссертация была, кажется, о Дунайской проблеме после Второй мировой войны. Однако согласился, удивившись, правда, зачем мне Африка.

Он мне не мешал. А консультироваться я ходил к Ольдерогге.

Так я и писал дипломную работу. Называлась она: «Английское завоевание Родезии».

IV

В атмосфере травли «космополитов»

Жизнь студентов определялась общей обстановкой в стране. А тут – событие за событием.

9 мая 1948 года. Молотов заявил о неудовлетворительном состоянии советско-американских отношений и обвинил в этом Америку.

24 июня Сталин начал блокаду Западного Берлина. Из-за блокады население Западного Берлина могло снабжаться только воздушным путем. Наши бывшие западные союзники организовали воздушный мост.

28 июня – разрыв дипломатических отношений СССР с Югославией. Броз Тито уже не дорогой друг, а глава «кровавой банды убийц».

В августе – сессия Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук, где Лысенко, поддержанный Сталиным, громил биологов-генетиков.

Это – те события, о которых мы знали из газет, по радио. Были и другие, о которых ни радио, ни газеты не сообщали, но слухи о них как-то до нас доходили.

В феврале – постановление Совета министров СССР об организации особых лагерей на Колыме, в Караганде, Норильске и тюрем со строгим режимом во Владимире и других городах – для содержания «лиц, представляющих опасность своими антисоветскими связями и вражеской деятельностью».

В октябре – директива МГБ СССР и Прокуратуры СССР о повторном аресте лиц, «отбывавших наказание за политические преступления».

Январский номер «Вестника высшей школы» в 1948 году открылся передовой статьей «Активно бороться за приоритет отечественной науки». Она изобиловала выражениями: «лжецы и присвоители достижений наших ученых», «замалчивание роли русских ученых», «низкопоклонство и раболепие перед реакционной буржуазной культурой»[70].

О произведениях, «проникнутых духом низкопоклонства ко всему иностранному», говорилось еще в 1946-м, в постановлении ЦК партии «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». И в докладе А.А. Жданова в связи с этим постановлением: «Нам ли низкопоклонничать перед всей иностранщиной».

Тогда мы, конечно, не могли знать, что сам Сталин руководил всем этим. Лишь через много лет после его смерти и уже накануне своей кончины Константин Симонов рассказал о встрече Сталина с писателями 13 мая 1947 года. Сталин сказал тогда: «Иностранцы – засранцы», обвинил «научную интеллигенцию, профессоров, врачей» в «преклонении перед заграничной культурой». И даже о Петре I сказал: «Налезло слишком много немцев». «А главная задача писателей, генеральная задача – это борьба с низкопоклонством перед заграницей»[71].

Это было сказано всего через два года после того, как наша страна воевала вместе с Западом в антигитлеровской коалиции!

Антисемитская кампания началась даже раньше. Геббельс записал в своем дневнике 25 января 1937 года: «Сталин все же желает избавиться от евреев»[72].

Весной 1943-го евреев увольняли из редакции газеты «Красная звезда», а вскоре начались уже и масштабные антиеврейские чистки. И это – в разгар устроенного Гитлером Холокоста!

В ноябре 1948 года – роспуск Еврейского антифашистского комитета и арест его активистов.

* * *

В начале 1949-го началась кампания против «космополитизма» и «низкопоклонства перед Западом». Невольно вспоминаются стихи Высоцкого:

Если шел вразрез —

На фонарь, на фонарь…

А если много знал —

Под расстрел, под расстрел…[73]

Конечно, это был уже не 37-й. Расстреливали неизмеримо меньше. Но аресты, ссылки, увольнения… Об этом уже написаны и научные труды, и воспоминания. Хотя надо бы больше: ведь в истории нашей страны такое, увы, повторяется.

Не буду писать об этой кампании. Хочу только сказать, что в Ленинграде она была ужасней, чем где-либо. При Сталине Ленинград был городом опальным. Отсюда и «ленинградское дело» 1949–1950 годов, окончившееся расстрелами. И многое, многое другое.

Министр госбезопасности В.С. Абакумов 14 января 1950 года информировал И.В. Сталина, что в течение 1949 года в Ленинграде и области арестовано 1145 человек. В числе арестованных: троцкистов, зиновьевцев, правых, эсеров, меньшевиков и анархистов – 279.

Значит, в Ленинграде сталинская власть находила эсеров, меньшевиков, анархистов, троцкистов. В 1949 году!

В 1949–1952 годах из Ленинградского университета уволили около 300 человек, многих из них и арестовали.

На общеуниверситетском партийном собрании 3 декабря 1949 года парторг университета клеймил «бездарного космополита профессора Гуковского», «врага народа Штейна», «враждебные элементы, так называемых профессоров – Рейкардта, Некраша, Розенфельда и других», «идеолога космополитизма и воинствующего формализма в литературоведении Эйхенбаума, Жирмунского, дебютировавшего в науке как откровенный мистик и идеалист (филологический факультет), космополита Трауберга, эстетствующего идеалиста Пунина, космополита Лурье (исторический факультет), Шахновича (философский факультет) и ряд других»[74].

Известный литературовед Ольга Михайловна Фрейденберг записала через два дня, 5 декабря 1949 года: «Университет разгромлен. Все главные профессора уволены… Убийство остатков интеллигенции идет беспрерывно»[75].

Газеты выливали перед нами ведра помоев. Мейерхольд – «зловещая фигура типичнейшего космополита и антисоветского деятеля»[76]. Об известном литературном критике: «Диверсант от театральной критики литературный подонок Борщаговский»[77]. И так – изо дня в день.

* * *

Кампания против интеллигенции проводилась по-хамски. Это наглядно видно по газетам, по многотиражным пропагандистским изданиям. Вот один из примеров.

В 1950-м тиражом в 10 тыс. экземпляров в «Библиотеке Крокодила» вышла брошюра эпиграмм Сергея Васильева. Эпиграмма «Космополит». О ком? Он «мастит, учен и сед». Ученый? Писатель?

Он вреден нам, предатель с видом Ноя,

Не помнящий отчизны и родства[78].

Если кто-то не понял, что речь идет об интеллигентах, то еще яснее – в эпиграмме «Теоретик тонких наук»:

Он тихий теоретик, так сказать,

Но он творит, все более хамея:

Всего Тургенева он может променять

На заграничный чих Хемингуэя[79].

Ну, а дальше – уже переход на личности. О Пастернаке:

Что вместо мыслей у меня —

Канатчикова дача[80].

Удивляться ли, что прежние бравурные песни Дунаевского гремели по радио, а о его романсе «Жизнь прошла, обошла стороной» никто не слышал. И что сколько бы ни добивался историк фашизма профессор И.И. Зильберштейн создания музея истории фашизма, разрешения на это он так и не получил. Почему? Может быть, потому, что о фашизме трудно говорить, не упоминая о Холокосте. А это слово – под строжайшим запретом.

Очевидной целью этого шабаша были антизападничество и антисемитизм. Невеселая шутка того времени:

Чтоб не прослыть антисемитом,

Зови жида космополитом[81].

В списках тех, кого клеймили, преобладали евреи. Руководителям учреждений «сверху» шли указания о «засоренности кадров». Это значило, что надо избавляться от евреев. Подсчитывалась их численность, особенно в научных учреждениях, в вузах, в сфере культуры. И строгое приказание: «исправить положение». Не это ли привело в дальнейшем к массовому исходу евреев из страны, как только появилась возможность? Не нанесло ли это огромный ущерб всем сферам научной, экономической, культурной жизни страны?

Но, конечно, дело не исчерпывалось «еврейским вопросом». Это была кампания против творческой интеллигенции.

Какое же нервозное настроение создавалось у интеллигенции! И как передавалось нам, молодежи!

АNNО DOMINI 1953

Я живу в ожидании краха,

унижений и новых утрат.

Я, рожденный в империи страха,

даже празднествам светлым не рад.

…………………………..

Я, рожденный в империи крови,

и своей-то уже не ценю[82].

Эти слова Окуджавы не очень любят вспоминать. Уж очень страшные они. Но ведь не случайны. Как и его строки:

Лишь только начнешь размышлять над своею судьбою,

как тотчас в башке – то печаль, то сума, то тюрьма[83].

Когда эти мысли мучили его? Наверно, всю жизнь. И все-таки когда-то больше, когда-то меньше. Нельзя ведь ежеминутно мучиться безысходностью.

Но больше всего, наверно, в тридцатые («Отец, расстрелянный мой»). И на рубеже сороковых и пятидесятых. Они виделись как новый шквал репрессий. Может быть, даже как канун новой всемирной бойни. Тон советских политиков по отношению к Западу становился все более грозным.

В последние полгода жизни Сталина, с августа-сентября 1952-го, шло ожидание чего-то ужасного. Один за другим шли процессы в «странах народной демократии» – в Восточной и Центральной Европе. Казни руководителей Чехословакии, Венгрии, Болгарии. Группы Ласло Райка, Трайчо Костова. Еще вчера они считались ставленниками Сталина, и вдруг – предатели, изменники, агенты мирового империализма.

Последний из «процессов» прошел в Чехословакии. «Судили» 14 человек (из них 11 повесили). Даже газетные сообщения могли вызвать ужас. А если бы мы знали то, о чем в газетах не писали! Это судилище началось в конце ноября 1952-го, всего за полтора месяца до апогея сталинского антисемитизма: травли «убийц в белых халатах». Как мы знаем теперь, еще при допросе на том «процессе» было сказано:

«Мы сумеем уничтожить вас и вашу паршивую расу! Не все, что делал Гитлер, было хорошо, но с жидами он расправлялся отлично. Жаль, что не все они попали в газовые камеры, многие улизнули. Но то, что он недоделал, завершим мы… На десять метров под землю, вот куда мы вас загоним – вас и ваше паршивое отродье!»[84].

Из обвиняемых тогда одиннадцать представляли «паршивое отродье».

В Корее бушевала война. В СССР завершалась работа по подготовке водородной бомбы. Слава Богу, ее испытание прошло через полгода после смерти Сталина. А если бы при нем?

Нагнеталась ксенофобия. О выселении пяти народов Кавказа, крымских татар и греков, немцев Поволжья говорилось как о чем-то вполне оправданном, закономерном. Конечно, сами решения о выселении этих миллионов людей не публиковались, но в постановлении ЦК ВКП(б), лишь одно из изданий которого вышло тиражом в полмиллиона экземпляров, сказано, что «помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы»[85].

Аресты, аресты. Мы не знали тогдашних слов Сталина «Бить, бить, смертным боем бить». Но догадывались.

* * *

К началу 1953-го ситуация казалась ужасающей. А дальше, как в известной песне: «То ли еще будет – ой-йой-йой».

13 января 1953-го. В газете «Правда» появилось сообщение ТАСС:

«Арест группы врачей-вредителей.

Некоторое время тому назад органами госбезопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза».

Перечислялись участники «террористической группы». Большинство из них – евреи.

«Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного обследования больных, ставили им неправильные диагнозы, не соответствующие действительному характеру их заболевания, а затем неправильным лечением губили их».

Сказано, что врачи «умертвили товарища А.А. Жданова».

«Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского, маршала Говорова, маршала Конева, генерала армии Штеменко, адмирала Левченко и др. <…>

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки. Большинство участников террористической группы (Вовси, Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”, созданной американской разведкой якобы для оказания международной помощи евреям в других странах».

Один из выживших обвиняемых писал потом, что реакцией «на публикацию ТАСС был панический ужас перед медициной, охвативший широкую обывательскую массу. В каждом медике, независимо от ранга, видели вредителя, обращаться к которому за лечебной помощью было рискованно. Муссировались “достоверные” слухи о многочисленных фактах ухудшения здоровья и течения болезни у больных после применения назначенного врачом лечения».

Многие врачи были уволены, арестованы. Преследованиям подверглись не только врачи. По стране пошла лютая кампания антисемитизма[86].

* * *

Среди моих друзей прямой жертвой новой кампании первым стал Георгий Доброборский. Студент Политехнического института. Он лежал в больнице с неизлечимой болезнью. Врачи не скрывали, что жить ему осталось несколько недель. А тут в ленинградской газете «Смена» появилась о нем статья. Будто он, взяв бюллетень, отправился на Кавказ и чем-то спекулирует. И прикрывает его «тетя Циля».

От студентки Иры Веригиной, которую он любил, мы услышали, что эта статья его добила. Он не прожил и обещанных трех недель.

Опровержение в газете «Смена» появилось. Конечно, уже после смерти Сталина и официального признания, что «дело врачей» – выдуманное. В рубрике «По следам наших выступлений» – одна строчка: факты, приведенные в фельетоне, опубликованном такого-то числа, «не подтвердились». Всё! Ни названия фельетона, ни имени Доброборского.

Мне многие настойчиво советовали взять фамилию мамы, русскую, и отказаться от еврейской, которую я получил от отца. Очень многие так делали. Даже Солженицын. У него отчество было: Исаакович, а он стал Исаевичем. Имя Исаак ведь не обязательно еврейское, но он все-таки поменял. Наверно, боялся что его сочтут евреем.

Мне, казалось бы, пойти на такой шаг было легко: я ведь с отцом жил очень недолго: он многие годы провел в ссылках. И все же я не стал менять фамилию, отказываться от отца.

Опасность нависла, конечно, не только над евреями. Известно, что в истории нашей страны антисемитизм, может быть, еще больше, чем любая другая разновидность ксенофобии, всегда шел в одной связке с кампаниями против интеллигенции, против либеральных влияний, против Запада. Правда, и среди интеллигенции нашлись те, кто ликовал из-за очередной вспышки антисемитизма (убирают конкурентов!), но таких было меньшинство. Другие же видели в этом начало нового 1937-го.

Конечно, мы, студенты, видели далеко не все. И то, что видели, не всегда могли понять. Жили, как и все вокруг, слухами. Никакой подлинной информации ни газеты, ни радио не давали. Громадные успехи «великих строек коммунизма». Козни проклятых капиталистов… Но вот о том, где и как живут миллионы выселенных кавказцев и крымских татар, и что Ашхабад снесен с лица земли землетрясением – об этом в газетах не упоминалось.

Все это было типично для последних сталинских лет, на которые и пришлась моя студенческая жизнь. И забывать об этой позорной странице нельзя, чтобы, не дай Бог, это не повторилось.

Поэтому хочу напомнить, какой жизнь была для нас, студентов.

Я понимаю, конечно, что веду свой рассказ сумбурно. Но события – малоприятные – очень уж похожи друг на друга.

Не дай Вам Бог такого!

Каково мне было в ту пору с моими-то анкетными данными, с отцом в ссылке? Сперва опустились руки. Но потом, уже на пятом курсе, залез с головой в работу. Даже ездил в Москву, находил в Ленинской библиотеке книги, которых не было в Ленинграде.

Казалось ли это каким-то выходом? Конечно, нет. Никаких перспектив для себя я не видел ни в Ленинграде, ни где-либо еще. Тогдашнее настроение таких, как я, с точностью передал Александр Галич:

Как же странно мне было, мой Отчий Дом,

Когда Некто с пустым лицом

Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том

Я не сыном был, а жильцом[87].

Зачем же я работал, да так истово? То, о чем я читал – история Африки, – так бесконечно далеко от этой ежедневной нервозности, что отвлекало меня, заставляло меньше думать об окружающей действительности. Было спасительной отдушиной.

И вдруг – искра надежды. Бывают же чудеса!

Весной 1952-го я познакомился с биологом Павлом Викторовичем Терентьевым. До лысенковского разгрома генетики он был профессором Ленинградского университета. После – безработный. Все же взяли в Вологодский пединститут, но, кажется, на птичьих правах. Мудрый был человек. Политики старался не касаться, о ней говорил сдержанно: раньше его чуть не посадили за какие-то высказывания в письмах. Я его встретил, когда гостил в Вологде у Игоря Кона, моего ближайшего друга.

В 1952-м мне повезло. Предложили работу.

Среди «великих строек коммунизма» намечалось строительство громадных водохранилищ на Волге и на Дону. Необходимо было изучить опыт Рыбинского водохранилища, созданного еще до войны.

Создали биологическую станцию на Рыбинском водохранилище в селении Борок, возле имения народовольца Николая Морозова. Дело считалось важным, начальником назначили Папанина.

Папанин в этом ничего не понимал. И набрал видных ученых – недобитых «морганистов-менделистов-вейсманистов». А своим заместителем назначил Терентьева.

Уезжая из Вологды, Терентьев сделал мне предложение:

– Вы заканчиваете университет. Приезжайте к нам в Борок. Будете директором Дома-музея народовольца Морозова. Работа не очень утомительная: 15–20 экскурсий в год – для учеников соседних школ.

– Придется Вам и библиотекой заведовать, когда ее создадим. Ну, а главное – нам ведь надо будет проводить политинформации. Дадут какого-нибудь дундука из райкома, а то и из сельсовета. Лучше бы – Вы. Подумайте. А купанье там! Вы ж это так любите! К тому же наша станция – в составе Академии наук. Можете прикрепиться в аспирантуру какого-нибудь московского института. И еще немаловажно – окружение! Не просто профессура – по-настоящему интересные интеллигентные люди.

Бог ты мой! Это ж – манна небесная! Подарок судьбы!

* * *

Но… процесс «врачей-отравителей». И в феврале 1953-го я получаю от Терентьева письмо на официальном бланке. Храню его до сих пор. «Глубокоуважаемый Аполлон Борисович! К сожалению, Иван Дмитриевич Папанин предпочел специалиста по р у с с к о й истории». Памятуя прошлые злоключения со своими письмами, Терентьев очень официален. Но слово «русской» дал разрядкой, чтобы я понял.

С Терентьевым я встречался не раз и потом. Он говорил, что очень настаивал на моей кандидатуре. Но Папанин был непреклонен. Человека с моей фамилией брать боялся.

Я все понимал. В феврале 1953-го меня бы не взяли на работу никуда.

А Папанин?

Потом я лучше узнал его биографию. В 1920-м, когда в Крыму расстреляли тысячи «белых» офицеров, он был одним из руководителей Крымской ЧК.

А в Южной Африке кейптаунский публицист Джон Кенч подарил мне свою книгу «Предатель на льдине» – пьесу о той самой экспедиции, которую мы называем папанинской. В предисловии автор говорит, что Папанин от НКВД следил за тремя учеными. И что якобы в первом издании записок Папанина, которое сразу же изъяли и заменили новым текстом, была фраза, ставшая расхожей и злободневной шуткой: «Я один на льдине, но ведь должен же и тут быть где-то предатель!»[88].

Я удивился. Но удивился и Джон Кенч:

– Конечно, у себя в СССР Вы могли и не знать, но весь мир-то знал!

О Папанине я этого не слышал. Но вообще-то полярников в 1937–1938 годах арестовывали. Это было известно.

Ну, не буду о Папанине. А мне-то тогда, в первые месяцы 1953-го, что было делать? Могут вообще не дать никакого направления на работу. Ведь в те времена, если у тебя в анкете – высшее образование, дворником тебя побоятся брать. Будешь безработным. А как известно, в Советском Союзе безработных нет. Значит, ты – тунеядец. А раз тунеядец – обвинят и сошлют, куда Макар телят не гонял.

Вот и принялся я писать письма. Писал во все концы: в Ташкент, во Владикавказ, в Новгород… Предлагал себя учителем истории в любой деревне. Отовсюду получил ответы на официальных бланках: «Школы нашей республики (области) преподавателями по Вашей специальности укомплектованы». Вполне вежливо. Единственное место, откуда не получил ответа, – Новгород.

Пятого марта Сталина не стало. Через месяц дело «врачей-отравителей» признали клеветническим.

В мае на защите дипломных работ я получил пятерку и рекомендацию в аспирантуру. На истфаке была вакансия аспиранта для нашей кафедры. Был и кандидат, это ни для кого не было секретом – парторг курса. Но его дипломная работа оказалась не очень удачной, и рекомендацию в аспирантуру ему не дали. Вакансия тут же исчезла. А мне, дав рекомендацию, в сущности, в пространство, дали еще и направление на работу в распоряжение Новгородского облоно – на случай, если с аспирантурой не получится.

* * *

Как быть? На весь Ленинград только одна вакансия в аспирантуру по новой и новейшей истории – в пединституте имени М.Н. Покровского. Я пришел к заведующему кафедрой профессору Е.В. Бунакову. Бунаков говорил со мной почти час.

Я сказал, что хочу заниматься Англо-бурской войной. Рассказал, какие и где есть об этом документы. Он меня внимательно слушал, а потом:

– Знаете, на нашей кафедре аспирантами могу руководить только я. А я могу руководить по истории Европы, Америки, на худой конец – Азии. По Африке – не могу.

Я объяснил, что у меня нет выхода. Вакансия есть только тут. Рекомендация у меня есть. Так что я подам документы, и приду на первый экзамен по специальности.

– Прийти, конечно, можете. Но, боюсь, больше тройки поставить Вам не смогу.

Я пришел, получил свою тройку. А тому, кого взяли на это место, дали тему: «Англо-бурская война». Правда, через год Бунаков тему заменил. Узнал, что Англо-бурской войной хочет заняться крупнейший германист – А.С. Ерусалимский. И почел за лучшее отойти в сторону.

Итак, в Ленинграде шансов нет. Но узнал, что в Москве объявлен конкурс в аспирантуру Института истории.

Как всегда, посоветовался с Мавродиным: он к тому времени уже вернулся в Ленинград. Отнесся тепло, но:

– Боюсь, результат будет один. Вы потратите двести рублей (тогда дешевый билет в одну сторону стоил сто рублей) и вернетесь ни с чем.

Но я все-таки решил участвовать в конкурсе в Институте истории. Заявление подал на специальность «История Англии». В 1953 году, как и во все предыдущие, ни одно научное и учебное заведение Советского Союза ни разу не объявляло прием в аспирантуру по специальности «История Африки».

Экзамены прошли хорошо. Моя дипломная работа попала к А.С. Ерусалимскому. Он написал отзыв: я, пожалуй, никогда потом такого хвалебного не получал.

И, о чудо! Приняли!

Принять-то приняли. Но… вскоре кого-то там осенило. Потребовали справку из Новгородского облоно, что там от меня отказываются. Поехал. Пришел к заведующему облоно. В кабинете – полно народу. Когда я обратился со своей просьбой, оказалось, что Новгородской области я нужен позарез. Я сказал, что в феврале, т. е. всего полгода назад, я писал сюда, но мне даже не ответили. Заведующий был уверен, что я вру, и решил показать собравшимся у него в кабинете, с какими лгунами ему приходится иметь дело. Приказал секретарше принести папку переписки за февраль и стал ее картинно листать. Письмо мое нашлось… с его резолюцией: «Отказать».

Конечно, он мог 6ы сказать:

– Да, тогда было так, а сейчас Вы нужны.

Но, видно, совесть все-таки у него была. Не поднимая на меня глаз, он написал на моей просьбе: «Не возражаю».

V

Надежды оттепели

Начало оттепели, которая наступила после последних ужасных лет сталинизма, разные историки относят к разным годам. Для меня она началась 4 апреля 1953 года, когда в газетах появилось сенсационное сообщение МВД, что все объявленные «врачами-убийцами» – невиновны. Тем, кто тогда не жил, не представить, какой это был перелом: до этого долгое время «сверху» шло для нас нагнетание ужаса, а тут – уход от него.

После кончины Сталина сразу же возникли совершенно неожиданные события. О каких-то из них сообщали официально, а о других мы узнавали из слухов: тайное ведь становится явным. Мне те события врезались в память на всю жизнь. Уверен: надо знать, что и такое бывает. Не хочу их комментировать, они сами говорят о себе очень определенно.

5 марта 1953-го, прямо в день смерти Сталина, его преемники сократили число министерств, а Министерство госбезопасности включили в состав МВД. Очевидно, боялись тех, кого теперь называют «силовиками» (тогда этого слова еще не придумали).

27 марта вышел указ об амнистии тех осужденных за уголовные преступления, кому присудили не больше пяти лет. Освободили больше миллиона человек.

3 апреля – постановление о реабилитации и освобождении лиц, арестованных по «делу о врачах-вредителях». В тот же день было принято постановление о результатах проверки обстоятельств убийства С.М. Михоэлса, о привлечении к уголовной ответственности уже уволенных: заместителя министра госбезопасности и министра госбезопасности Белоруссии. Отменен приказ о награждении орденами и медалями участников убийства Михоэлса.

4 апреля МВД официально сообщило о реабилитации всех привлекавшихся по «делу врачей».

9 мая признали «порочной» практику доверия к анонимным доносам.

23 декабря Верховный суд СССР вынес смертельный приговор не только Л.П. Берии, но и шести руководителям органов госбезопасности. Приговор приведен в исполнение.

В 1953 году освобождена из заключения почти половина всех заключенных.

И все это – за несколько месяцев!

В 1954-м аппарат Совета министров сократили в два раза.

18 июля реабилитированы арестованные по «ленинградскому делу».

В 1955-м Советская армия сокращена на 640 тысяч человек.

22 ноября 1955-го отменен приговор членам Еврейского антифашистского комитета.

14 января 1956 года советские вооруженные силы сокращены на 1,2 млн человек.

30 января – начало массовой реабилитации репрессированных.

25 февраля – доклад Хрущёва на закрытом заседании ХХ съезда партии: «O культе личности и его последствиях».

28 апреля – Указ о снятии «режима спецпоселения с депортированных народов». Иными словами, пять кавказских народов, крымские татары и немцы Поволжья, сосланные во время войны, могли уезжать из мест ссылки. Но это еще не означало восстановления ликвидированных республик.

Были и решения, теперь уже позабытые, но для тогдашней молодежи важные: в 1955-м возвращено совместное обучение девочек и мальчиков в школах, отмененное во время войны. А в 1956-м отменена введенная еще до войны плата за обучение в старших классах школы, в средних специальных и высших учебных заведениях.

К сожалению, были во времена оттепели и иные события. Например, операция «Вихрь» – введение советских войск в Будапешт в ноябре 1956 года для подавления венгерского восстания против коммунистического режима. Или расправа с Пастернаком за его роман «Доктор Живаго».

И все же в целом тогдашние события в СССР стали началом оттепели. Началом надежд на уход от ужаса последних лет сталинизма.

* * *

С конца 1953-го я – в Москве. Аспирант сектора новой истории Института истории.

Хочу сказать о жизни в этом институте. Но, забегая вперед, – о другом важном.

В Москве в 1955-м сенсацией был выход повести Эренбурга «Оттепель». Эта повесть дала название тем переменам в нашей стране, которые стали тогда происходить. Повесть вызвала большой интерес и оживление, но и резкую критику. Ее заклеймил в печати Фрол Козлов, глава Ленинградской парторганизации, да и не только он. Но это лишь придало ей популярности.

Я совершенно случайно побывал на первом ее обсуждении в Союзе писателей. Обсуждение узкое, келейное – в секции прозы.

Все литераторы пришли вовремя, но собрание не открывали. Прошло два часа. Пошел шепот, что организаторы никак не могут добраться до высокого начальства в ЦК партии, необходимо получить инструкции: как же отнестись к этой повести, что делать. Дело считалось серьезным.

Но добраться куда надо, видимо, не смогли.

Наконец, собравшиеся потребовали все-таки начать. И тогда председатель секции Юрий Либединский сказал, что правление Союза писателей поручило секции прозы разобраться: отчего это «всеми уважаемого Илью Григорьевича постигла такая творческая неудача». Сразу же встал Сергей Антонов, член правления, и заявил, что правление такого задания не давало. Либединский, смутившись, ответил, что сам он был на даче и судит с чужих слов.

Что тут началось! Чего только ни было наговорено – с каких только сторон и позиций! Кончилось тем, что заставили говорить самого Эренбурга. Он произнес буквально две фразы:

– Вы все видели, что тут происходило. Каждый делает свои выводы.

Собрание показало, какой разброд царил в обществе. В перерыве я подошел к Эренбургу, выразил ему свою поддержку.

* * *

А в Институте истории на первом заседании, где я был, обсуждалась статья Альберта Захаровича Манфреда. Спокойно. Оживление наступило после того, как кто-то назвал ее публицистичной. Альберта Захаровича это задело за живое. Реагировал он бурно: защищал право историка на свой собственный, не какой-то безликий, широко утвердившийся сейчас стиль.

– Я, – сказал он, – учусь стилю у Анатоля Франса.

Существо статьи Манфреда, наверно, интересовало не всех. Но манера и стиль исторических работ – это близко каждому. И разгорелась дискуссия. Историки Франции – Борис Фёдорович Поршнев, Фёдор Васильевич Потёмкин, Александр Иванович Молок, Энна Адольфовна Желубовская, приехавший из Одессы Вадим Сергеевич Алексеев-Попов – все высказались не только о проблемах стиля вообще, но и о языке Анатоля Франса.

И почти у каждого, что меня поразило, нашлось, что сказать.

Это было одно из первых таких искренних и оживленных обсуждений в Институте истории. Можно ли было всего лишь несколькими месяцами раньше публично сказать: «Я учусь стилю у Анатоля Франса»?

Учиться можно было только у «классиков марксизма-ленинизма».

Сталина уже нет, и языки чуть-чуть развязались после многих лет молчания или казенных слов.

Институтская жизнь стала очень интересной. На Волхонке, 14, в бывшем голицынском особняке, где когда-то останавливалась Екатерина II, находились гуманитарные институты: истории, экономики, философии. Крупнейшие гуманитарные диспуты проходили в этих стенах в огромном конференц-зале. Дискуссии были самые разнообразные. Выступали и те, кто возвращался, отсидев долгие годы.

Объявления обо всех наиболее важных заседаниях вывешивались у входа в здание. Там поначалу висела и мемориальная доска о том, что тут выступал Сталин. Потом доску оттуда убрали, перенесли в конференц-зал.

Интересных людей в Институте и вокруг Института – много. Лучшие историки страны.

Конечно, и тут не без смеха. Ученый секретарь института, собрав нас, аспирантов, вещала:

– Ведь вам же даны такие возможности! Изучайте языки, какие хотите. А ведь никто не подал заявок ни на канадский язык, ни на австрийский.

А научная руководительница одного аспиранта-американиста спросила его:

– На каком языке говорят эти ваши американские негры?

На обсуждении рукописи книги Льва Слёзкина новый сотрудник, только что переведенный в институт из ЦК партии, возмутился:

– Вот тут у автора полно цитат разных авторов, с разных языков. Надо все это проверить.

– Ну, что ж, проверяйте.

– Но я же этих языков не знаю!

Были и присланные в институт выпускники Академии общественных наук. Один из них взял тему о бактериологической войне, которую американцы якобы вели в Корее.

Но таких людей в институте было меньшинство.

Из тогдашней аспирантской молодежи выросли известные ученые и организаторы науки. В институте работали и отпрыски партийной элиты. Сестра Суслова, дочь члена Политбюро Кира Первухина. В секторе новейшей истории – две Светланы: дочь Молотова и отсидевшая в тюрьмах и лагерях дочь Бухарина. С пропагандистскими идеями они не выступали.

ХХ съезд партии, февраль 1956-го. Казалось, обстановка прояснилась. Поток освобожденных из лагерей резко возрос. Тех, кого в 53-м и 54-м выпустили лишь как амнистированных, объявили реабилитированными. На работу стали зачислять тех, кого прежде даже к окошку отдела кадров не подпускали.

Перемены отзывались и во внутренней жизни института.

Главное – исчезал страх, ежеминутный, постоянный, гнетущий. Постепенно развязывались языки, разговоры стали свободней.

В общественной жизни института возникли радостные вечера. Менее казенные, меньше лозунгов, дежурных речей, больше простоты, шуток. Какая-то всамделишная праздничность. Народ настолько изголодался по всему этому, что Анатолий Филиппович Миллер, известный востоковед (он тогда был председателем месткома института), даже приехал на новогодний вечер из санатория, с юга.

Появились капустники. Сначала – у артистов, в домах актера, в театрах. Но очень скоро распространились повсеместно – в научных институтах, конструкторских бюро, даже министерствах.

Политики не касались. Еще – опасно. Но бытовых тем – все больше.

Борис Фёдорович Поршнев очень любил «Мурку», одесскую песенку двадцатых годов. Со сцены петь ее он не решался. Но во время вечеров в институте в какой-то момент друг другу шептали: «Поршнев поет “Мурку” в такой-то комнате». И народ кидался туда. Очень уж сочно, с любовью он пел.

И в общежитии – жизнь

В Москве мне все-таки жилось нелегко. Магазины – пустые. На прилавках лишь «продельная крупа» (почти что с мусором). Получить в столовой мясную котлету – удача.

Я здесь – чужой. Знакомых нет, да и заводить не очень хотелось: душой был в Ленинграде. Денег не было. Со стипендии еще откладывал какие-то крохи, чтобы съездить в Ленинград – почтовым, самым дешевым поездом.

Единственным развлечением была байдарка. Гребной клуб на стрелке Москвы-реки, возле кондитерской фабрики. Как-то перевернулся на байдарке на том месте, где теперь стоит Петр I.

Почти все время проводил в библиотеках. Собственно, возможностей других и не было. Благо Ленинка тогда работала почти что до ночи. Приходил к девяти утра.

Места в общежитии мне не досталось. Через знакомых снял «угол» у пожилой женщины и предложил разделить его со мной Вале Дякину, моему ленинградскому другу, тоже поступившему в аспирантуру. Так что нас в 16-метровой комнате было трое. Хозяйка спала на диване, а мы с Валей по очереди: один день – на кровати, другой – на столе. И так полтора года. В мае 1955-го мне дали, наконец, место в общежитии.

Об общежитии стоит рассказать. Гостиница «Якорь», на углу Тверской и Большой Грузинской. Но не нынешнее здание, а старое. Когда-то там были «номера»: что-то среднее между гостиницей и домом свиданий. На третьем этаже с дореволюционных времен осталась медная табличка: «доктор при номерах». На первом этаже – магазины, на втором – уже не помню, а выше – общежитие аспирантов и номера для командировочных из других городов. Комнаты – убогие, но зато в каждой телефон. Большинство аспирантов почему-то из Средней Азии и с Кавказа. Продавщицы, парикмахерши, молодые женщины ближайших домов – их контингент.

В те времена слово «аспирант» произносилось с уважением. С аспирантами лестно было познакомиться. Поэтому телефон звонил непрестанно…

Летом 1955-го я остался в шестиместной комнате один: все разъехались на каникулы. И не успевал я еще открыть дверь, как звонил телефон. Женский голос:

– Позовите Амина (или Агалара).

Я отвечал, что они приедут еще нескоро.

– А Вас как зовут?

Я отвечал обычно: «Акакий». Не поняв, переспрашивали, но сразу переходили к делу:

– Давайте встретимся.

Я отшучивался:

– Вы же ведь думаете, что я молодой, а у меня поясница болит, скипидаром мажу.

Смеялись, но это только раззадоривало.

В комнате мы жили вшестером, потом четверо из нас объединились. Мы так сдружились, что стали жить коммуной. Борис Береснев, металлург, родом из Кургана. Феликс Сабиров, химик, из Татарии. Габиб Магомедов, биолог, из Махачкалы. Габиб был на десять лет старше нас, прошел войну. Потом прожил в Москве семь лет. Его любимыми выражениями были: «Старый Габиб службу знает», «Что, плохо живем? Мало воруем?». Он прожил с нами недолго, закончил аспирантуру раньше, уехал.

Феликс Сабиров до пяти лет не знал ни слова по-русски. Зато потом я не видел человека, который бы так сыпал словечками и выражениями, которых нахватался от мастеровых: он с ними работал. Лексика ненормативная, но сочная.

Жили коммуной. Дело не только в том, что секретов у нас друг от друга не было. Прямых обязанностей ни у кого не было. Каждый покупал к вечеру, когда мы сходились, то, что хотел. Конечно, как-то считался и с другими. В конце месяца складывали все расходы и делили поровну.

Комнатешка – плохонькая. У каждого кровать, тумбочка и на всех – один стол. Между кроватями – только-только протиснуться. Окна – на Тверскую. Конечно, шума и гари от машин меньше, чем сейчас, но все-таки спать не давали.

На столе в коридоре общежития – подшивка газеты «Правда». Вокруг нее шли обсуждения новостей. Весной 56-го, когда пошли слухи про доклад Хрущёва о Сталине, не все этому поверили:

– Вот, оболгали великого человека, гения человечества. Всякие кагановичи и микояны.

Когда выяснилось, что доклад Хрущёва действительно был, тот же человек у газетной подшивки гневался снова:

– Вот, создавали культ личности. Всякие кагановичи и микояны.

Мне казалось, что в Институте истории я прижился. Обстановка была вокруг рабочая, неизмеримо более спокойная, чем та, к которой я привык в Ленинграде в сталинские годы. Доброжелательная, во всяком случае в секторе новой истории.

Диссертацию представил в срок. Обсуждение прошло удачно.

От отбойного молотка до работы монтажника-высотника

В общежитии жил до 1959 года.

В 1958-м объявили, что Академия наук получила возможность построить дом для молодых ученых их собственными силами.

Дом запланировали девятиэтажный. Первый этаж – для архива Академии наук. Остальные – тем, кто будет строить. Делать мы должны были все сами. Академия давала стройматериалы и оборудование. Считалось, что каждый из нас должен отработать 1200 часов. Потом эту цифру увеличивали. При этом плановую нагрузку научной работы в институте не уменьшали. Справляйся, как хочешь.

Начальник Академстроя собрал нас. Меня удивила его фраза:

– Вы наверняка будете работать лучше, чем строительные рабочие.

Мы сперва подумали, что будем работать лучше потому, что заинтересованы.

А потом дошло: дело не только в этом. Большинство строительных рабочих – только что приехавшие из деревни парни. Навыков у них было не больше, чем у нас. К тому же, если подвоз строительных материалов задерживался, а это бывало часто, они активности не проявляли – зарплата-то все равно идет. С нами – другое дело. Мы заинтересованы. Для нас ведь жилье строится.

Сколько бывало всяких случаев. Например, шоферу поручено подвозить кирпич шесть раз в день. Он привозит только пять раз. Шестую часть продает или отдает на сторону. Поднимешь шум – тебе же будет хуже. За шофером ведь кто-то стоит.

Или… Возведен очередной этаж. Он еще не перекрыт. Башенный кран должен подавать на него все необходимое: ванны, гипсолитовые плиты… Но перекрытия почему-то привозят раньше. Этаж сверху перекрывается, и все эти плиты, ванны и прочее носи по лестнице на руках. Плиты – каждая по 30 килограммов. О ваннах и говорить нечего.

Работали мы на совесть. Но, конечно, неумело. Надо ведь было осваивать кучу специальностей. И как класть кирпичи, и как соединять гипсолитовые плиты. И даже вроде бы простенькое – рыть котлованы (это называлось «работы нулевого цикла»). А поработай отбойным молотком восемь часов – всю ночь потом трясет.

От неумелости не обходилось без травм. Почти у каждого. У меня – так. Башенный кран подает тяжелый контейнер с плитами на платформу, которая выставлена из окна. Выходим через окно на платформу, открываем контейнер и вносим содержимое в дом. Только я положил руку на контейнер: раскрыть его, а крановщик, не заметив меня, решил поднять контейнер, чтобы поудобней переставить. Мою руку зажало между тяжеленным контейнером и стеной дома. Еще бы секунда – и меня зажало бы всего. Я закричал. Крановщик сразу же опустил груз. Я отделался легко: ободрало пальцы, но кости не затронуло. Только полторы недели потом работать не мог.

Но бывало и похуже. Кому-то крановщик большую бадью с раствором на ногу опустил.

Довелось мне и с перекрытиями для верхних этажей дело иметь. Стоишь на верхнем срезе стены дома. Башенный кран подает на тебя перекрытие, шесть метров в длину, две тонны весом. Когда это уже опускается до тебя, тебе надо его чуть подправить руками, чтоб точно легло, до сантиметра. А ветерок, даже легкий, раскачивает плиту. Не дай Бог, столкнет она тебя, и полетишь вниз…

Начали в начале сентября 1958-го, кончили в декабре 1959-го.

В декабре 59-го получил маленькую однокомнатную квартиру. И – главное – постоянную прописку. Так – на четвертом десятке – я стал москвичом.

На том доме на улице Вавилова и сейчас надпись над воротами: «Дом построен молодежью Академии наук».

С концом оттепели

В середине 60-х годов проявилось стремление власти к «реабилитации» Сталина. Это прозвучало в большой статье газеты «Правда», написанной, конечно, по приказу «сверху». Нам, историкам, было грустно, что авторы ее – три историка. И тот, кто тогда официально возглавлял историческую науку, – Е.М. Жуков.

Стремление оправдать Сталина привело к тому, что 25 советских ученых и деятелей культуры выступили с протестом: послали открытое письмо Брежневу. К.Г. Паустовский, М.М. Плисецкая, М.Д. Ромм, Г.А. Товстоногов, А.Д. Сахаров, П.Л. Капица, В.А. Арцимович и другие – с мировыми именами. Письмо не было опубликовано в газетах, появилось только в Самиздате. Но все же сыграло роль в том, что реабилитацию Сталина отложили.

Я знал о подготовке этого письма. Знал от Эрнста Генри (1904–1990). 30 мая 1965 г. он написал письмо Эренбургу, предварявшее этот коллективный протест. А затем стал одним из инициаторов подготовки коллективного письма Брежневу. Он даже считал, что идея подготовки письма возникла именно у него.

Я познакомился с ним, когда он приходил в журнал «Современный Восток», предлагал напечатать свою статью. Потом я бывал у него, он жил возле метро «Университет». Наслушался рассказов о его жизни. Жизнь поразительно интересная. В 1934 году он издал в Англии книгу «Гитлер над Европой?», а в 1936-м – «Гитлер против СССР». Предсказал нападение гитлеровской Германии на Советский Союз.

Эти его книги, изданные на английском языке, привлекли такое внимание, что вышли затем на немецком, французском и других языках. В Советском Союзе вышли соответственно в 1935 и 1937-м как перевод книги «английского журналиста», хотя в издательстве, скорее всего знали, что их автор – наш соотечественник.

Тот, кого я знал как Эрнста Генри (на самом деле Леонид Хентов), родился в 1904 году в Витебске, в еврейской семье. В 1917-м переехал в Москву, затем оказался в Германии. С 1933 по 1946 год – в Англии. Работал там журналистом-международником. Называл себя Семеном Ростовским и лишь потом – Эрнстом Генри. Сотрудничал с организациями Коминтерна, был представителем Совинформбюро в Англии.

Вернулся в Москву только в конце 1946 года. Сотрудничал с журналами «Международная жизнь», «Новое время».

Второго марта 1953 года арестован «за шпионскую деятельность». Через год освобожден. Какая жизнь! Как интересно было бы прочесть его воспоминания! Но не знаю, писал ли он.

* * *

Письмо протеста знаменитых деятелей науки и культуры не остановило «завинчивания гаек», которое началось в середине 60-х. Процесс Синявского и Даниэля – таких судилищ давно уже не было.

Очень громкое осуждение Некрича за его книгу «22 июня 1941 года». Осуждать, конечно, не за что. Наверно, «наверху» сочли, что настало время снова припугнуть интеллигенцию. Некрич, я его хорошо знал, старался держаться спокойно. Но все-таки кончилось тем, что ему пришлось эмигрировать: уехать в Америку.

Атмосфера, созданная широко разрекламированными расправами над Некричем, Синявским, Даниэлем и другими, вызывала тревожность, опасливость в Академии наук.

Не это ли вызвало перемены в Институте Африки, где я тогда работал?

Ведь В.Г. Солодовников, став директором Института летом 1964 года, создал в Институте сектор культуры. Он советовался со мной, кого пригласить в этот сектор. Старался помочь Л.Е. Куббелю переехать из Ленинграда в Москву, чтобы возглавить этот сектор. И сектор получился неплохой. Пригласили работать в нем и В. Мириманова, знатока искусства Тропической Африки. Но сектор прожил лишь два-три года. Его ликвидировали, сотрудникам пришлось уйти из Института.

Объяснить это трудно. Но, может быть… Институт Африки был создан в отделении истории Академии наук. В 1962 году его перевели в отделение экономики. Тогдашний директор, И.И. Потехин, считал, что Институт должен оставаться «комплексным», изучать основные проблемы африканистики. В.Г. Солодовников, сменив Потехина, готов был следовать этому подходу. В Институте продолжилось изучение африканских языков. Но вскоре все это закончилось. Сектор истории сохранился, но его роль в Институте стала менее значительной.

Не произошло ли все это из опасения дирекции, что ей скажут: ваш институт – экономический, зачем же вам другие сферы?

Так или иначе, но изучение культуры и языков в Институте закончилось, а изучению истории уже не уделялось прежнего внимания.

Это привело к тому, что я ушел из Института, остался на полставки в секторе Южной Африки, поскольку Ирина Павловна Ястребова, заведующая этим сектором и давний мой друг, очень этого хотела. Я пошел в Институт стран Азии и Африки при МГУ, где работал по совместительству с 1962 года.

Как же все мы зависим и от геополитики!

Все мы знаем, как внутренняя политика отзывается на судьбе каждого из нас. Могу привести множество конкретных примеров – зачастую о том, как пагубно она влияла. Но перемена в советской геополитике повлияла на мою судьбу поразительно.

Октябрь 1956-го. Срок моей учебы в аспирантуре Института истории кончается. Но стать сотрудником Института не предложили. Всем, у кого тогда закончились аспирантские годы, сказали, что ставок в Институте нет. Что, может быть, будут месяца через два-три. Мои коллеги-аспиранты были москвичами и могли ждать. А я – питерский, живу в общежитии. Моя московская прописка кончается с завершением аспирантуры.

В общежитии мне напоминали, что я должен освободить койко-место. Приходил милиционер объявить, что московская прописка кончается. Но мои соседи по комнате сказали ему, что меня сейчас нет – и он ушел, до другого раза.

Каково мне было! Работы в Москве нет, и искать ее не могу: из Москвы приходится уезжать. А в Ленинграде никакой работы не предлагают.

И вдруг – чудо! Предложили работу в Москве, в Институте востоковедения. Там создается отдел Африки. И набирают сотрудников.

Как? Почему? Причина – изменение советской геополитики. Об этой перемене я что-то знал, но не представлял, что она может сказаться на моей судьбе.

А перемена была крутая.

* * *

До 1956 года в советской политике страны Востока (кроме Китая) и Африки не занимали существенного места. Продолжалось проведенное Сталиным «освоение» Восточной и Центральной Европы.

Конец 1955-го и начало 1956-го – поворот в советской внешней политике в отношении к событиям на Востоке. Теперь уже не все помнят, насколько резким и крутым он был.

Ведь Сталин когда-то в статье «Марксизм и национальный вопрос» сформулировал свою позицию так: «…вообще пролетариат не поддержит так называемые “национально-освободительные” движения, поскольку до сих пор все такие движения действовали в интересах буржуазии»[89]. Статью эту Сталин включил и в свое собрание сочинений, изданное уже после Отечественной войны. Так что это положение оставалось основой советской политики в отношении стран Африки и Азии.

Действовало оно и после того, как провозгласили свой суверенитет ведущие страны Азии: Индия, Пакистан, Индонезия, Бирма… Венцом этой политики стало закрытие, уже после смерти Сталина, в 1954-м, Московского института востоковедения, высшего учебного заведения, готовившего востоковедов. (Среди них был и Е.М. Примаков.)

Лидеров афро-азиатских стран нередко называли в советской пропаганде лакеями империализма, прислужниками колониальных метрополий. Эту линию вынуждены были поддерживать и востоковеды. К сожалению, даже лучшие. Крупнейший индолог Игорь Михайлович Рейснер в статье «Ганди», опубликованной в «Малой советской энциклопедии» еще до Второй мировой войны, писал: «Теперь Г. не имеет прежн. влияния, т. к. он больше не нужен ни национ. буржуазии, пошедшей на открытую сделку с Англией, ни массам, потерявшим веру в Ганди». И даже в 1948-м, когда Индия отмечала первую годовщину независимости, в статье о Ганди в «Дипломатическом словаре» провозглашение независимости Индии даже не упомянуто, а упор сделан на «постоянном стремлении руководителей индийского национального движения избегать революционных методов действия».

В 1950-м Е.М. Жуков, тогда директор Тихоокеанского института, издал работу «Сталин и национально-освободительная борьба народов в странах Востока». В ней очень высоко оценивалась победа коммунистов в Китае, а о других странах Востока говорилось так: «Господство идеологии буржуазного национализма влечет за собой в конечном счете капитуляцию перед империализмом. Об этом свидетельствует предательская политика буржуазных националистов в Индии, Индонезии, Палестине».

Если не помнить всего этого, невозможно понять, в каком же сложном положении было востоковедение.

* * *

Перелом в отношении к событиям на Востоке начался в советской геополитике с запозданием. Должно быть, руководство СССР осознало важность первой конференции афро-азиатских стран (Бандунг, 18–24 апреля 1955 года). Первая зарубежная поездка советских лидеров послесталинского времени – Хрущёва и Булганина – состоялась именно в страны Востока: в Индию, Бирму и Афганистан. Это был официальный «визит доброй воли», и продолжался он необычно долго для зарубежных визитов. Целый месяц, с 18 ноября по 19 декабря 1955 года. И это было начало.

Изменение геополитики было проведено XX съездом КПСС в феврале 1956-го. И хотя задержка с переменой отношения к новым режимам стран Востока определялась, конечно, партийной политикой сталинского времени, вину свалили на востоковедов. А.И. Микоян с трибуны съезда заявил: «…есть в системе Академии наук институт, занимающийся вопросами Востока, но про него можно сказать, что если весь Восток в наше время пробудился, то этот институт дремлет и по сей день». Судя по стенограмме, за этими словами последовали еще более резкие (но они не вошли в опубликованный текст): «Говорят, что там изучение истории еле дошло до рождения Христа (оживление в зале. Смех). Не пора ли ему подняться до требований нашего времени?»[90].

И началась резкая переориентация. Президиум Академии наук 7 сентября 1956-го принял решение «О задачах и структуре Института востоковедения». Институту – неслыханное дело! – давали собственное издательство: издательство восточной литературы. И второй журнал (один уже был) – специально для изучения современных проблем Востока.

Решено было создать в Институте и отдел Африки. Сотрудников для этого отдела найти оказалось трудно. Ни один из московских вузов африканистов не готовил. Так что оказалось: я нужен. И с ноября 1956-го я – сотрудник этого отдела.

Как было строить работу в коллективах, составленных из людей, которые никогда Африку не изучали? На базе этого отдела в 1959–1960-м возник Институт Африки. В 1960–1962-м в МГУ появилась кафедра африканистики. В 1959–1960-м – отдел Африки в Министерстве иностранных дел. Африка заняла важное место в деятельности ряда советских общественных организаций.

В июне 1957 года в Ташкенте прошла Первая Всесоюзная конференция востоковедов. Член Политбюро КПСС Н.А. Мухитдинов обвинил, конечно, не позицию Сталина, которой и следовали востоковеды, а самих востоковедов. Но уже по-новому. «В работах некоторых историков-востоковедов допускались серьезные ошибки при оценке роли национальной буржуазии в антиимпериалистической борьбе народов Востока. Эта роль нередко расценивалась только как реакционная, антинародная. Между тем в ряде колониальных и зависимых стран национальная буржуазия принимала активное участие в национально-освободительной борьбе»[91].

Несмотря на такую критику, настроение у сотрудников было приподнятое. Ведь какое время! – Надежды всколыхнули все общество после ХХ съезда.

Так что хотя власть и взвалила на востоковедов многолетнюю недооценку роли Востока и Африки, перед востоковедами и африканистами открылись возможности, которых прежде не было.

* * *

Так и закрепилась моя московская жизнь. С общепринятых взглядов она вряд ли считалась бы хорошей. Годами жил в общежитии. Хотел свое жилье, но для этого надо было отработать на стройке полторы тысячи часов: от работы с отбойным молотком до работы монтажником-высотником. Пришлось так и жить. Растянулось это на два года.

Но все же – оттепель! Появились поэты и певцы – их сразу полюбила вся Россия: Высоцкий, Окуджава, Галич, Рождественский, Ахмадулина. Их знали и любили всюду: от Калининграда до Владивостока.

Возник театр «Современник» с немыслимым дотоле репертуаром. В одном лишь 1956-м создали журналы «Москва», «Юность», «Молодая гвардия», «Дон». Вышли фильмы «Сорок первый», «Весна на Заречной улице», «Дело Румянцева». Г. Товстоногов возглавил БДТ. Олег Ефремов уже вел репетиции «Матросской тишины» А. Галича и «Вечно живых» В. Розова. В журнале «Иностранная литература», возобновленном в качестве наследника «Интернациональной литературы», появлялись одна за другой зарубежные новинки. В Армянском переулке, поблизости от Института востоковедения, изо дня в день, снова и снова снимали кадры массовых сцен фильма «Летят журавли».

Москва встречает африканцев

В Москве в 1957 году состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Проходил он с 28 июля по 11 августа. Впервые за годы советской власти в Москву одновременно приехали тысячи иностранцев. Только официальных делегатов – 34 тысячи человек, из 131 страны. И больше двух тысяч журналистов из 63 стран. Москва впервые увидела так много иностранцев.

Среди всего невиданного самым невиданным были африканцы. Москвичи их еще не встречали. Студентов из Африки в московских вузах не было. Посольство африканское было только одно – эфиопское. Человек черного цвета кожи – редкость, диковинка. А тут… и из Западной Африки, и Восточной, и Южной. Не говоря уже о Северной, арабской.

Четвертый корпус гостиницы «Ярославская» – там жили многие африканские делегации – самое оживленное место фестиваля. Москвичи, особенно молодежь, прежде всего девушки, собирались там поглядеть, послушать, познакомиться. Помню, как веснушчатая девчушка, глядя на статных эфиопов, шептала как завороженная:

– Хочу ребенка от негра…

А по вечерам в соседних чахлых кустах комсомольский патруль разгонял парочки. Два суданца, отряхиваясь, оправдывались единственными известными им русскими словами: «Мир, дружба!».

По Европе уже шагала сексуальная революция. До нас фестиваль донес ее отголоски. Во МХАТе в Камергерском (в то время – проезд Художественного театра) концерт давали африканцы. Ажиотаж – не пробиться даже к дверям. Конная милиция сдерживала толпу. Концерт передавали по телевизору. Но во время одного из номеров трансляцию прервали: знаменитая пара танцоров из Западной Африки исполняла танец, явно имитировавший половой акт.

Кое-кто из энтузиастов фестиваля уже стал отличать нигерийцев от эфиопов и ганцев от малагасийцев. Тем, кто был на открытии фестиваля, на стадионе в Лужниках 28 июля, это оказалось не сложно. По кругу стадиона «Лужники» делегации в торжественном шествии проходили одна за другой, неся названия и символы своих стран. И по концертам можно было отличить, а их давала почти каждая делегация. Да и помимо концертов. Ганцев узнавали по одежде и по тому, как горделиво они держались: их страна только что, за четыре месяца до фестиваля, провозгласила свою независимость – первой из колоний Тропической Африки. Малагасийцы запоминались своими красивыми, мелодичными песнями, да и внешним обликом: похожи скорее на индонезийцев, чем на африканцев.

Попросили Академию наук выделить несколько сотрудников в качестве консультантов. Одним из них оказался я. Мне поручили две делегации: Южно-Африканского Союза (теперь – Южно-Африканская Республика) и острова Маврикия. Делегация Маврикия – небольшая, всего пять человек, коммунисты или сочувствующие.

Южноафриканская – сложнее. С этой страной у СССР отношений вообще не было. В начале 1956-го южноафриканские власти закрыли советское генконсульство в Претории. Так что прямо из Южной Африки отправляться в Москву было рискованно: сразу попадешь под подозрение тамошних спецслужб. Поэтому ехали через Европу, не докладывая властям на родине.

Если из многих стран в Москву приезжали делегации от политических партий, то южноафриканцы прибывали поодиночке, на свои деньги, их никто не организовывал. Было их семнадцать человек. Почти все – белые, а также три индийца и один чернокожий. Объединял их всех протест против режима апартхейда (как у нас писали – апартеида).

Среди белых были потомки выходцев из России: их деды когда-то бежали от еврейских погромов. Внуков тянуло посмотреть на страну, связанную с историей семьи. Приехала из Лондона и южноафриканская писательница Филис Альтман, тоже российского происхождения. Жила она вместе с другими зарубежными писателями, приглашенными на фестиваль, но приезжала и в «Ярославскую»: встретиться с соотечественниками.

Историей Южной Африки я занимался к тому времени уже почти десять лет, но никогда еще не встречал никого из этой страны. И ни один из советских ученых еще не бывал в странах Юга Африки. Легко представить, как мне были интересны эти люди! Конечно, расспрашивать их было не так просто: свободного времени у них почти не оставалось. Встречи, приемы, концерты… И все же что-то удавалось, хоть и урывками.

Что тогда знали об Африке москвичи?

Кто-то еще помнил песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», родившуюся в самом начале Двадцатого века и сразу же ставшую народной. Плюс газетные сообщения. А вообще знали мало. Спросить не у кого. Очевидцев нет. Аэрофлот в Африку не летает. Корабли? Разве что китобойная флотилия «Слава»: она иногда заходит на мыс Доброй Надежды. Дипломаты? Посольство в Аддис-Абебе – единственное советское дипломатическое представительство во всей Черной Африке. Правда, совсем недавно открылось посольство в Гане.

Журналисты? Кажется, только один из советских журналистов всерьез интересовался Африкой – Сергей Васильевич Датлин.

В связи с фестивалем возрос и без того не угасавший интерес к переводной приключенческой литературе об Африке. В 1956-м издали «Капитана Сорви-голова» Луи Буссенара, а вскоре и его «Охотников за бриллиантами». В 1957-м – сразу несколько: «Питер Мариц – юный бур из Трансвааля» немецкого писателя Альфреда Нимана, «Копи царя Соломона» Райдера Хаггарда, «В дебрях Южной Африки, или Приключения бура и его семьи» и еще два романа Майн Рида. Подготовили к изданию и выпустили в 1958-м «Берег Черного Дерева и Слоновой Кости» Луи Жаколио.

Все это когда-то, еще до революции, уже выходило на русском языке. Кое-что переиздавалось в 20-х годах. Но с тех пор, кажется, ни разу. Так что для молодежи эти книги были увлекательным познанием Африки.

Тут бы в самый раз издать африканские стихи и «Африканский дневник» Николая Гумилёва. Но его имя было под запретом тогда, да и много лет потом.

Не снят был запрет и с Бориса Корнилова: его поэма «Моя Африка» в те годы тоже не увидела света.

Не в чести был и Киплинг – его не издавали с 1939-го.

Все, от мала до велика, знают доктора Айболита, Лимпопо, «Не ходите, дети, в Африку гулять» и другие памятные с детства строчки Корнея Чуковского. Те, кто постарше, – фильм «Цирк».

Текущая периодика: газеты, журналы… Много ли из них можно узнать об Африке? В те годы почти ничего.

Летом 1956 года в журнале «Новое время» решили дать статью об английской колонии Золотой Берег: среди всех колоний Черной Африки ей первой предстояло стать независимым государством. Написать статью предложили мне. В моем тексте редактор, Юрий Андреевич Бочкарёв, сделал две поправки. Я писал, что «страна находится в Западной Африке». Он исправил: «в Центральной». Когда я возмутился, он спокойно ответил:

– Ну, так считают четверо-пятеро таких, как Вы, а для рядового читателя – посмотрите вон на карту – она в самом центре.

Я-таки настоял на своем. Но с другой поправкой совладать не смог. В тексте у меня было, что после провозглашения независимости страна будет называться Ганой. Бочкарёв наставительно произнес:

– Так это ведь Англия обещала. И Вы что же, хотите, чтоб наш читатель верил всему, что обещают британские колонизаторы?

Аргумент по тем временам убийственный. Статья вышла без упоминания слова «Гана».

А ведь «Новое время» считалось тогда самым информированным и авторитетным журналом во всем, что касается международных проблем.

После окончания фестиваля мне стали регулярно приходить из Южной Африки три журнала и один еженедельник: очевидно, эти посылки организовали гости фестиваля, вернувшись на родину, хотя никто из них мне об этом не написал. Да и какая переписка с Южно-Африканским Союзом в те времена! Приходили эти издания регулярно, в течение многих лет, пока южноафриканские власти не запретили их, одно за другим. Некоторым моим фестивальным знакомым пришлось эмигрировать из Южной Африки, а Джордж Найкер оказался на несколько лет в тюрьме.

* * *

Все началось с телефонного звонка. Примерно через месяц после фестиваля. «Не могли бы мы с Вами встретиться? Нужно поговорить по одному важному делу». Предлагалось место – на улице. И время. Тон был не просительный, скорее приказной, хоть и вежливый. Встретились. Человек не очень запоминающейся внешности. Представился:

– Буча. (Сказал, что из «органов».)

– У нас к Вам просьба.

Оказывается там, в «органах», не уверены, что двое белых южноафриканцев покинули территорию нашей страны.

– Не помните, с какого вокзала или аэропорта они уезжали?

Эти двое вызывали подозрение: были как-то замечены в том, что ходили самостоятельно по Москве. Не с группой.

Что я мог ответить? Этих двоих я хорошо помнил. Оба приехали в Москву из Лондона. Были самыми образованными в группе, держались чуть обособленно и действительно иногда уходили вдвоем пройтись по городу.

Один из них подарил мне книгу, написанную его тестем, Эдуардом Ру: «Время длиннее, чем веревка. История борьбы черного человека за свободу в Южной Африке». Об этой книге я к тому времени уже слышал. Ее выход вызвал в Южной Африке, да и в Англии, громкий резонанс. Но в московских библиотеках ее не было. Разумеется, я бесконечно обрадовался подарку.

На фестивале мне никто не поручал слежку за иностранцами. Да я бы и не согласился. Говорилось лишь, что иностранцам, ради их же безопасности, лучше не отрываться от группы. Но когда те двое уходили, я их не удерживал.

Как они уезжали из Москвы, я не помнил. Все разъезжались порознь, разными маршрутами. Столько было неразберихи! Путаница с билетами: не на тот рейс, не на тот поезд. Кого-то приходилось провожать дважды, если не трижды. Мы все, кто работал на фестивале, устали до изнеможения. Каждый день приезжали туда, в гостиницу «Ярославская», рано утром и уезжали домой уже ночью, когда все торжества, а за ними и посиделки в гостинице, закончатся, когда все угомонятся. А жил я в общежитии «Якорь» у Белорусского вокзала. Час туда, час обратно. На сон часа четыре, от силы пять. И так три недели, от первого заезда гостей. Упомнишь ли тут всё и всех?

Я сказал, что не помню. Но он настаивал и настаивал. Наконец, я не выдержал, сказал наобум:

– Кажется, с Киевского.

Через несколько дней – новый звонок, новая встреча.

– А вот мы тут поговорили с переводчицами, они дали другую информацию.

Хотелось ответить:

– Это ж Ваша работа, что же Вы не проследили.

Понимал, правда, что им было трудно. Опыта нет: ведь такого наплыва иностранцев у нас не бывало. И все-таки – это их проблемы.

Уверен, что у «органов» какие-то сведения о них были. И наверняка знали то, чего не знал я.

Я после фестиваля никогда больше не слышал о тех двоих, но убежден – и тогда и теперь, – что ничем «таким» они здесь не занимались и сразу же уехали, как и собирались. Интерес у них к московской жизни, безусловно, был. «Органы», возможно, заподозрили, что я сознательно покрывал их.

А через несколько месяцев начались закрытые процессы над двумя группами молодых ученых: в Москве и в Ленинграде. Они хотели прочитать Ленина «по-новому», а кто-то даже выступал против ввода советских войск в Венгрию. Я к этому отношения не имел, но в обеих группах у меня были друзья и близкие знакомые.

Скажи мне, кто твой друг, и я

Скажу, за что тебя посадят[92].

Тут уж меня стали вызывать для «переговоров» не на улицы, а в гостиницы. Первый раз – в «Балчуг». И сразу: «Вам привет от Бучи». Так что получилось: на фестивале я подозрительных иностранцев покрывал, а тут – не те связи. И началось второе действие. Придешь в общежитие – комендантша шепотом:

– О Вас опять справки наводили.

В библиотеку:

– Опять Ваш формуляр проверяли: что читаете.

В это время уже лежала в типографии первая моя книга. Думал: хоть бы успела выйти, а то загребут, и никаких следов от меня не останется.

Знакомство – издали

Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка шепотом

В небесах говорят серафимы.

Николай Гумилёв[93]

Но для меня задания «сверху» не только не прекратились, а, наоборот, число их резко возросло. Дело в том, что сведения об Африке в конце 1950-х и начале 1960-х нужны были всё больше.

События в странах Африки возникали с неслыханной быстротой. Одна колония за другой становилась суверенным государством. Происходило то, что еще во времена античности сказал Плиний-старший: «Из Африки всегда приходит что-то новое».

И высокому начальству – руководству партии, правительству – нужны были сведения об этих переменах. А кроме меня, в Москве поручить было некому. И вот меня допустили до той информации, которая давалась в «Белом» (зарубежная срочная информация) и «Красном» (зарубежные статьи) ТАССе, чтобы я писал «аналитические записки» о текущих, самых последних событиях в африканских странах.

Было и другое задание. Поскольку прежде о событиях в Африке у нас писали мало, а с середины 1950-х информация стала очень востребованной, надо было делать доклады для партийных конференций в крупных городах. И прежде всего – для лекторов-международников.

Это отнимало, в сущности, все время. На научную работу его уже не оставалось.

С 1958 по 1962 год побывал в шестидесяти городах: от Таллина, Вильнюса, Риги до Свердловска и Кемерово. Областные и республиканские конференции. Меня, беспартийного, привлекали потому, что больше было некого.

Запомнился один из первых докладов. Смоленск, зима 1958–1959-го. Прихожу заранее в конференц-зал обкома партии. Мне говорят:

– А в этом зале недавно Хрущёв выступал. Говорил и об Африке.

Легко представить мое положение. Что тут Хрущёв говорил?

Я стал расспрашивать, обиняками. Якобы Насер, египетский лидер, просил у Хрущёва секреты создания атомных бомб, а тот – не дал. Я попытался расспросить подробней: что Хрущёв говорил здесь об Африке. Но толком никто не помнил, а стенограмму мне не дали: показывать ее не положено. Так я и не узнал, в унисон ли я говорил с вождем, или не вполне.

В августе 1959-го меня срочно отправили в Новосибирск. Послали троих: лектора-международника – читать «О международном положении», какого-то полковника, наверное, из Комитета госбезопасности – лекцию о бдительности и меня – об Африке.

Почему отправили нас срочно, я узнал лишь после прилета. Отцы города, встретив нас, открыли секрет. Оказалось, визит Ричарда Никсона (он тогда был вице-президентом США) вызвал замешательство не только в Москве. В Москве Хрущёв сообщил ему: «Мы вам еще покажем кузькину мать!». Это озадачило переводчиков. Американцы решили, что это новый вид оружия. Но Никсон не растерялся. Пошел на рынок, побеседовал там с мясником…

А в Новосибирске к нему бросился рабочий со свертком, крича: «Отсюда Вы узнаете, как живут рабочие в СССР». Я спросил о судьбе рабочего, но отцы города лишь руками развели:

– Ну сейчас-то, сразу после визита, что с ним можно сделать?!

На следующий день прочитал я в горкоме партии доклад об Африке. Никаких репримандов не было.

ЧП произошло на следующий день. С утра зашел ко мне директор гостиницы, в которой я остановился, и попросил выступить перед сотрудниками – горничными, поварами, официантками – во время их обеденного перерыва. Сказал, что приезжие лекторы обычно не отказываются. Не отказался и я, постарался в полчаса уложить то, что мне казалось главным.

На следующее утро – звонок из горкома. Голос – официальный:

– Зайдите в горком. Тут у товарищей претензии к Вам.

Зайти несложно: только перейти площадь. Сидят два незнакомых человека, на лекции я их не видел. Представились:

– Из Москвы ведь прислали не только вашу группу – для чтения лекций, но и нас – для проверки состояния идеологической работы в Новосибирске. В наши задачи не входило проверять Вас. Но в гостинице, по дороге в столовую, мы услышали – дверь в зал была открыта, что Вы читаете лекцию обслуживающему персоналу. Мы остановились и послушали. У нас к Вам серьезные претензии. Вы ни разу не процитировали выступления Никиты Сергеевича Хрущёва, ни разу не сослались на газету «Правда», центральный орган нашей партии. Какой же пример Вы подаете идеологическим работникам Новосибирска, если такое позволяет себе московский лектор. Так что мы вынуждены были еще вчера сообщить об этом в Москву, в идеологический отдел ЦК.

Серьезность ситуации я понял позднее. А в то утро настроение было отличное… Как раз накануне был мой день рождения: тридцать лет. Утро. Солнце светит. Хвалебный отзыв за лекцию в горкоме уже был. Так что угрюмые физиономии этих проработчиков не очень на меня подействовали. Я уже было открыл рот: сказать им, что я обо всем этом думаю. Но сидевший рядом со мной член нашей делегации выразительно посмотрел на меня и даже дотянулся до моей ноги под столом: помолчи, мол.

И я спросил только:

– Это всё?

– Всё.

Я ушел.

Если бы это произошло в сталинское время, я бы, вероятно, и до гостиницы не дошел. А тут – никаких видимых последствий. По-прежнему гоняли с лекциями на семинары: в Таллин, Киев, Одессу, Ярославль… Почему? Заменить было некем?

И вот, вместо того, чтобы заниматься своим делом, я должен был читать эти лекции до конца 1962-го, пока не подросли другие африканисты – партийные.

* * *

В конце пятидесятых и начале шестидесятых во властных структурах не было никого со знанием Черной Африки. В Министерстве иностранных дел отдел Африки создали в конце пятидесятых. В ЦК КПСС сектор Африки был создан, помнится, только в 1962 году, а до того в конце пятидесятых, африканскими проблемами поручалось заниматься сектору Ближнего Востока и Африки. Заведовал этим сектором И.В. Милованов, а всем, что касалось Южной Африки – Ю.С. Иванов. У обоих знания Африки не было. Да и об Африканском секторе, который был создан позднее, заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС К.Н. Брутенц писал потом в своих мемуарах: «Африканский сектор ЦК тоже формировался в основном из неафриканистов. Во главе был поставлен человек, который до того “курировал” Грецию и Албанию, не знавший ни французского, ни английского языков, не говоря уже об африканских»[94].

А в Академии наук в 1959-м был создан Институт Африки и туда направили из Института востоковедения всех африканистов, в том числе и меня. Но директор Института Африки И.И. Потехин с 1962 года тяжело болел. При слабеющем руководителе власть в институте решили взять секретарь и замсекретаря партбюро. Начали с того, что захотели получить звания старших научных сотрудников, а в те времена для этого требовалось голосование на Ученом совете. Ученый совет обоих провалил.

Вот тут и началось! Секретарь партбюро пожаловался секретарю Фрунзенского райкома партии, что обстановка в институте неблагополучная. Аргументация самая простая, самая доходчивая: «загрязненность кадров». Провели реорганизацию совета. Вывели из него даже Ольдерогге и академика Губера.

Секретарь партбюро П.Н. Третьяков стал обвинять дирекцию даже на заседании бюро отделения экономики Академии наук. И пошло… Все это страшно расстраивало Потехина и, я уверен, сократило его дни.

Кончилось тем, что боясь дальнейших конфликтов и склок внутри института и дальнейшего вмешательства райкома, академик-секретарь отделения экономики А.А. Арзуманян счел за лучшее, нарушив академические традиции, назначить институту нового директора. Хотя Потехин был еще жив… Этот директор никакого отношения к изучению Африки не имел.

Видя все это, Р.А. Ульяновский настойчиво хотел, чтобы моя деятельность была связана с властными структурами. Но для этого первым шагом обязательно должно было стать мое вступление в партию. В 1959 году Ульяновский – он тогда был заместителем директора Института востоковедения – требовал от парторга нашего отдела Африки, чтобы тот убедил меня вступить в партию. А в 1960-х, когда Ульяновский стал заместителем главы Международного отдела ЦК КПСС, он дважды вызывал меня и спрашивал:

– Я Вам даю свою рекомендацию. Почему Вы отказываетесь?

Ну, первый раз я ответил, что в Институте востоковедения я не успел еще выполнить одну из плановых работ. Он засмеялся:

– Моей рекомендации это не помешает.

Во второй раз я уже позволил себе ответить резче:

– А если я беспартийный, то не могу ездить ни в Африку, ни на Запад?

Так я отказался делать карьеру, хотя он это настойчиво предлагал.

Через много лет Е.М. Примаков, назначенный министром иностранных дел, хотел, чтобы я стал послом в Южно-Африканской Республике. Я отказался. Не для меня это.

* * *

И все же изменившаяся ситуация немного давала возможность работать над тем, чем хотелось заниматься давно.

У нас принято было абсолютно все беды Африки валить на колониализм. Я же хотел, ни в коем случае не обеляя колониализм, показать, что обстановка сложнее: написать о давней борьбе между народами шона и ндебеле (сейчас их страна именуется Зимбабве). Добивался я издания романа южноафриканского писателя Питера Абрахамса «Венок Майклу Удомо». Автор еще в первой половине 1950-х хотел показать, какой сложной будет обстановка в тех странах Африки, которым удастся уйти из-под прямого господства колониализма. Московские издательства не приветствовали моих усилий, но все-таки шаг за шагом мне удалось убедить их.

Иными словами, я хотел показать, что ситуация в Африке сложнее, чем только противостояние колониализма и антиколониализма. Роман Питера Абрахамса был наконец издан и на русском языке – в 1965 году.

Все это ни в коем случае не ослабляло главного противоречия: между европейским колониализмом и антиколониальными силами. Но, как я считал, внутриафриканские сложности тоже должны учитываться.

Несколько лет работы с документами и дали мне возможность подготовить книгу «Облик далекой страны»: о том, какова была Южная Африка в конце XIX и в первой четверти ХХ века. Я попытался разглядеть различные антиколониальные движения. А в книге «Зов дальних морей» (изданной тиражом 50 тыс. экземпляров) – причины интереса европейцев к Южной Африке.

Для лучшего понимания английского колониализма я работал над книгой «Сесиль Родс и его время». На мое предложение опубликовать ее в издательстве «Прогресс» прозвучало возмущение: «Что же, сегодня будем выпускать книгу о Родсе, тогда завтра придется издавать книгу о Гитлере!» Но затем она вышла пятью изданиями: в России дважды на русском и один раз на английском (первое русское издание – тиражом 50 тыс. экземпляров). Затем выходила дважды в Южно-Африканской Республике.

Четверть века – с конца 1950-х до середины 1980-х – в СССР издавалось много переводов африканской литературы. В 1983 году вышли тиражом в 50 тыс. экземпляров «Избранные произведения писателей Тропической Африки» и «Избранные произведения писателей Южной Африки». Выходила и европейская романтическая литература об Африке. Роман Хаггарда «Копи царя Соломона» вышел в 1982 году даже в Иркутске в Восточно-Сибирском книжном издательстве, причем тиражом в 100 тыс. экземпляров.

Я считал, что русский читатель должен знать художественную литературу Черной Африки. Поэтому рекомендовал книги для перевода, редактировал их и писал к ним предисловия, заключения, комментарии.

Читал лекции – и не только студентам МГУ и Университета Дружбы народов, но и дипломатам – созданному в конце 1950-х отделу Африки Министерства иностранных дел. Он был составлен из дипломатов опытных, но никогда не занимавшихся проблемами Африки.

С конца 1950-х стали приезжать из Африки известные писатели, журналисты. Сенегалец Алиун Диоп, редактор журнала «Презанс Африкен». Афроамериканский историк Уильям Дюбуа. Певец Поль Робсон.

Робсону и Дюбуа Институт востоковедения устроил торжественные встречи. Поскольку в апреле 1958-го вышла моя книга (это была первая книга нашего отдела), то меня им представили, и я с ними поговорил.

На Ташкентскую конференцию писателей стран Азии и Африки в октябре 1958-го приехали гости с Мадагаскара, из Ганы, Камеруна, Дагомеи, Сенегала, Сомали, Уганды, Нигерии, Анголы. Почти все они бывали и у нас в Институте востоковедения, а затем в Институте Африки.

Мое первое знакомство с деятелем Африканского национального конгресса, крупнейшей партии африканцев ЮАР, произошло летом 1957 года в Москве, на Всемирном фестивале молодежи и студентов. Среди приехавших южноафриканцев был и Джордж Найкер, член Африканского национального конгресса. Несколько вечеров он рассказывал мне о конгрессе. От него я узнал много такого, чего в южноафриканской печати не нашел бы. Потом, в 1990-х, я снова его встретил, уже в ЮАР. Он успел за это время посидеть в тюрьме.

* * *

На рубеже 1950-х и 1960-х в Москву стали приезжать деятели АНК и тесно сотрудничавшей с ним южноафриканской компартии. Эта партия была под запретом правительства ЮАР с 1950 года, АНК – с 1960-го.

Тогда я познакомился со многими лидерами и активистами АНК и компартии. Особенно интересны мне были подробные беседы с Мозесом Котане и Джоном Марксом. Их судьбы помогли понять не только многое в Южной Африке, но и некоторые страницы истории нашей страны. В 1930-х их компартия, как и другие компартии, вынуждена была проводить сталинскую политику «большевизации» коммунистического движения. И я узнал, как Мозесу Котане пришлось участвовать в изгнании его коллеги Джона Маркса из их компартии. А затем – участвовать в восстановлении его прав, и снова сотрудничать с ним.

Важным для меня было общение с коммунистами из семей, приехавших в Южную Африку из Латвии и Литвы.

И с Брайеном Бантингом. Его отец был одним из создателей южноафриканской компартии. Затем, в начале 1930-х, в соответствии со сталинской политикой «большевизации» его исключили. Но его сын все же до конца своих дней был коммунистом.

Я никогда не преклонялся перед коммунистическими идеями. Но борьба южноафриканских коммунистов против расизма вызывала у меня уважение. Особенно когда такие, как Бантинги – белые – жертвовали привилегиями, которые давал им их цвет кожи, ради борьбы против дискриминации других.

Удалось узнать забытое прошлое

Прошлое – не только забытое. Ужасное – поэтому и забывалось.

В конце 1940-х, когда я стал заниматься историей Африки, многие мне говорили, что создание советской африканистики произошло после Великой Отечественной войны и связано с двумя именами: Дмитрия Алексеевича Ольдерогге и Ивана Изосимовича Потехина. Так было принято считать. И лишь в конце 1956-го, затем в 1960-х, я услышал совсем неожиданное.

Узнал, что первая программа советской африканистики была провозглашена в 1929 году, что еще в начале 1930-х на Тверском бульваре, в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ), возникла кафедра африканистики, а на Пушкинской площади – центр по сбору материалов о событиях в Африке. Что на кафедре велась научная работа и читались курсы лекций. Приезжала учиться молодежь стран Южной Тропической Африки.

Но в 1937 году на пике сталинского Большого террора и кафедра, и центр были ликвидированы. В годы этого террора расстреляны или погибли в тюрьмах и концлагерях Георгий (Юрий) Евгеньевич Гернгрос, Георгий Константинович Данилов, Николай Михайлович Насонов, приехавшие в Москву южноафриканские коммунисты Лазарь Бах, братья Морис Рихтер и Павел Рихтер. Побывали в заключении Фёдор Степанович Гайворонский, Кирилл Николаевич Лукницкий, Эндре Шик. Были уволены с работы и изгнаны из африканистики Александр Захарович Зусманович (впоследствии он не избежал более жестоких репрессий: пробыл в тюрьмах и лагерях с 1949 по 1956 год) и Иван Изосимович Потехин (смог вернуться в африканистику только в конце сороковых). Сýдьбы нескольких человек не удалось выяснить – например, Ильзы Карловны Рихтер.

К концу 1937 года московская африканистика была разгромлена. Уничтожены или изгнаны были все, кто изучал социальные отношения в Африке, ее политику, экономику, культуру.

Что сохранилось и кто сохранился? Те, чьи научные интересы сосредотачивались в основном на лингвистике (хотя и их репрессии не вполне обошли: языковеда Г.К. Данилова уничтожили).

Конечно, африканистам досталось не из-за того, что они африканисты. Просто они попали под общий каток репрессий середины тридцатых. Центр африканистики в Москве возник в учреждениях Коминтерна, а созданный Лениным Коминтерн стал тогда одним из объектов сталинского террора.

Об этой трагедии, как и о других, осуществленных сталинским режимом, оставшиеся в живых побаивались говорить.

В 1956 году вышел из заключения А.З. Зусманович, который в 1934–1935 годах руководил той кафедрой Африки. С осени 1956 года он, как и я, работал в только что созданном отделе Африки Института востоковедения. Да и жили мы с ним неподалеку друг от друга. Так что беседовали часто. От него я и услышал – впервые – о трагической судьбе первых советских африканистов. Он говорил, но с опаской, явно боясь тех, кого у нас называли тогда кагэбэшниками.

Подробней, и без опаски, я услышал все это в 1963 году от венгра Эндре Шика. Он был, пожалуй, самым известным из первых советских африканистов. Он составлял и провозглашал в 1929 году первую программу развития советской африканистики. В 1945 году вернулся в Венгрию и побывал даже министром иностранных дел Венгрии. В начале 1963 года приезжал в Москву и несколько вечеров рассказывал мне о ранней истории советской африканистики.

Тогда же, в начале 1960-х, я услышал об этом от южноафриканских коммунистов Мозеса Котане и Джона Маркса. Они в начале 1930-х учились в КУТВе, а в 1960-х снова приезжали в Москву.

VI

Мы стали первыми

Мне нужно в ту страну.

И поздно или рано

Я зоркую охрану обману…

Булат Окуджава[95]

Так уж получилось, что моя жизнь связана с далеким краем, мысом Доброй Надежды. Детство – даже просто с этим названием. Наверно, у каждого есть что-то похожее, связанное с доброй надеждой? Дальние земли, красоты природы, неизвестная жизнь. Их романтика, их мифы, их необычность, их недоступность. И в то же время какая-то связь с нами.

Жизнь – это плаванье

В дальние края.

Песни прощальные,

Гавани дальние.

В жизни у каждого

Сказка своя[96].

Так сказал наш современник. И другой, тоже известный, вторил ему:

И сердцу снятся, пока что снятся,

Другие страны и города[97].

Но что это я все только о романтике? Разве лишь с ней связаны для нас далекие края?

Да, Гумилёва в дальние края зовет Муза Дальних Странствий. Не эта ли муза и у Окуджавы?

А дальняя дорога

Дана тебе судьбой,

Как матушкины слезы,

Она всегда с тобой[98].

В декабре 1989-го российские африканисты впервые повидали Южную Африку. Познакомились с ней не по книгам, архивам и рассказам, а увидели своими глазами. Это были двое: профессор Ирина Ивановна Филатова, завкафедрой африканистики МГУ, и я, руководитель сектора африканских исследований Института всеобщей истории.

Почему поездка в ЮАР стала возможной?

Страна оказалась на пороге кардинальных перемен в своей истории. Eще сохранялась расистская политика апартхейда, руководители оппозиции были в тюрьмах или в эмиграции. Компартия – под запретом с 1950 года. Африканский национальный конгресс – с 1960 года. Нельсон Мандела, один из ее лидеров, в тюрьмах и лагерях уже 27-й год.

Но в конце 80-х ситуация стала стремительно меняться. Первопричина – конец холодной войны и связанные с этим перемены во всем мире.

Возникший в 1983 году Объединенный демократический фронт добивался все большего влияния. И с пониманием относился к АНК. Проходили встречи представителей АНК с либеральной белой интеллигенцией и с бизнесменами.

Необходимость серьезных перемен начали понимать и правящие круги.

Такое настроение начинало сказываться, хотя еще и чуть-чуть, во всех сферах внутренней и внешней политики ЮАР. Одним из проявлений этого стало отношение властей к нашему приглашению. Они не возразили.

А приглашение мы получили от Института демократической инициативы Южной Африки, созданного в 1986 году либеральной интеллигенцией. В 1988 году в Москве побывали организаторы этого Института Фан Зейл Слаберт и Алекс Борейн. А еще до них – близкие им по взглядам писатель Андре Бринк и журналист Алистер Спаркс. С создателями института Ирина Ивановна уже виделась в Москве. А в немецком городе Леверкузене – на встрече демократической интеллигенции с представителями Африканского национального конгресса. А у меня дома оба они побывали во время своих поездок в Москву.

Еще двумя месяцами раньше правительство ЮАР и слушать бы не стало, что русские приедут, да еще что это – делегация и что ей позволят ездить по всей стране. Но теперь – не возразили.

А советская власть? Ведь еще недавно от нее вполне можно было ждать отказа. И дело не только в том, что с 1956 года (после того, как правительство ЮАР закрыло советское консульство) никто из СССР туда не ездил. Но если кого-то теперь и посылать, то почему же нас? Беспартийные, к КГБ отношения не имеем, секретных заданий у нас нет.

Но ведь и в нашей стране тоже крутые и очень быстрые перемены. Перестройка, гласность… Распад социалистического лагеря. Конец холодной войны уже предрешен.

Ну, а все же – почему мы? Почему именно нам, первым, южноафриканцы предложили приехать. Мы всегда поддерживали АНК. И позвала нас вполне достойная организация.

Мы вылетели из Москвы 3 декабря 1989-го. Как раз накануне, 2 декабря, Горбачёв и Джордж Буш публично заявили о завершении холодной войны.

Встретили нас прекрасно. Уже на аэродроме в Йоханнесбурге ждала буквально толпа. Как же – сенсация! Русские прилетели!

Там были южноафриканцы всех цветов кожи. И эмигранты из России. И потомки давних эмигрантов. Университетские преподаватели. Конечно, журналисты.

О нашем приезде южноафриканские газеты сообщали заранее. Даже о Центре африканских исследований Института всеобщей истории и о кафедре африканистики МГУ, где мы работали. Что мы там делаем, чем интересуемся, на что обращаем внимание в ЮАР. И не только английские газеты. Одна из африканерских газет за неделю до нашего приезда дала большую статью «Первые русские приезжают в Южную Африку» с подробными сведениями о нас обоих, о Комитете солидарности, о численности студентов из Азии и Африки, обучающихся в Москве.

Интервью, которые мы дали на аэродроме, да и потом, появлялись в газетах зачастую под одним и тем же заголовком: «Из России с любовью» – название популярной тогда на Западе и в ЮАР книги о Джеймсе Бонде. Наверно, многие по ней и составляли представление о России, как когда-то молодые россияне узнавали о Юге Африки по романам Луи Буссенара, Райдера Хаггарда и Жюля Верна. В ЮАР эта книга была довольно долго запрещена, видимо, из-за названия. Теперь этим названием газетчики привлекали внимание к нам. Еще до нашего приезда в газетах появилось объявление:

Публичный митинг

Института демократической инициативы

Перестройка: что это означает в Советском Союзе?

Как это повлияет на Южную Африку?

Советские ученые

Профессор Аполлон Давидсон,

Профессор Ирина И. Филатова

Из Московского университета

Выступят

Место проведения: Зал Сената, 6

Витватерсрандский университет

Дата: четверг, 7 декабря

Время: вечером в 7:30

На митинг пришли около 400 человек. Больше двух часов мы отвечали на вопросы. В аудитории – взволнованное возбуждение и доброжелательность. Ни одного враждебного вопроса, ни одного недоброго замечания. Ведь само наше появление в стране подтверждало, что наступают перемены, режим отступает. Собралась публика, близкая к Объединенному демократическому фронту. Пришли узнать, расспросить, да и просто посмотреть впервые на людей из России, которых правительство десятилетиями представляло монстрами. Спрашивали обо всем, но больше всего интересовала перестройка и изменения в политике СССР.

Чтобы не сорвать программу и увести нас на следующие мероприятия, организаторы пустились на хитрость: они продолжали что-то говорить и объявлять, а нам сказали:

– Выходите и бегите к машине, а то вас отсюда не выпустят.

Мы вышли и побежали. Слушатели, поняв, что происходит, ринулись за нами. Эта сцена до сих пор стоит перед глазами: мы бежим по длинному пустому коридору, а за нами бегут люди, которые еще что-то хотят спросить, уточнить. Уже у машины нас нагнала пара русских эмигрантов. Они успели лишь сунуть мне в руку записку с номером своего телефона и просьбой позвонить. Мы им позвонили, потом встретились, поговорили.

Всех встреч за три с половиной дня в Йоханнесбурге и не перечислить: разумеется, с коллективом Института демократической инициативы, с руководством Объединенного демократического фронта, с лидерами радикальных организаций черного населения. С Уолтером Сисулу и Ахмедом Катрадой, лидерами АНК, которых только что освободили после многолетнего заключения. В дом Сисулу все время шла толпа, как в храм. Этот человек был исполнен достоинства и дружелюбия. Он очень интересовался изменениями в СССР и, несмотря на занятость, провел с нами много времени. Потом мы поговорили с его женой Альбертиной. Она была одним из «патронов» ОДФ. В присутствии мужа держалась на заднем плане, но произвела впечатление сильной, мужественной и мудрой женщины.

Встречи с известными общественными деятелями либерального направления. С региональным руководством женской либеральной организации «Черные шарфы». С Хелен Сузман, видным политиком из Демократической партии, с руководством этой партии, с директором Института расовых отношений Джоном Кейн-Берманом, с журналистом Алистером Спарксом, с видными религиозными деятелями, выступавшими против апартхейда, прежде всего с Бейерсом Нодие.

Естественно, встречи в университете: на кафедре социологии и в Центре политических исследований, которым заведовал социолог Лоренс Шлеммер.

На следующий день после нашего приезда в Витватерсрандском университете, одном из крупнейших университетов ЮАР, началась конференция за демократическое будущее. 4462 делегата от 2138 организаций самого различного характера: общественно-политических, профсоюзных, региональных, даже спортивных. Организована она была ОДФ. И хотя сама эта организация была уже запрещена, представители ее присутствовали на подиуме. Считалось, что делегаты представляют 15 млн жителей ЮАР. Зулусская партия Инката, с которой у ОДФ шла в провинции Натал настоящая война, на конференции представлена не была. Основная идея конференции – протест против режима апартхейда и обсуждение возможностей будущего демократического развития.

Важнейший из принятых документов – декларация. В ней говорилось, что ЮАР должна найти выход из «хаотического» состояния.

«Правление меньшинства стоит у власти вопреки воле большинства; оно преступно угнетает наш народ; экономика полностью разрушена; страдания нашего народа растут с каждым днем – безработица, низкая зарплата, высокая плата за жилье; ужасные условия жизни…

Неприемлемо никакое правительство меньшинства; апартхейд должен быть полностью упразднен; должна быть создана объединенная, демократическая, нерасовая Южная Африка; мы будем продолжать сопротивление апартхейду, не повиноваться ему и активно ликвидировать его любой ценой».

Для осуществления этих идей декларация призывала:

«Активизировать все части общества – черных и белых – для объединенных действий всех сил, борющихся против апартхейда.

Добиваться максимального единства этих сил и продолжать требовать, чтобы международное сообщество усилило свои действия для изоляции правительства де Клерка».

Широкая поддержка этих требований, в том числе и за рубежом, делала конференцию исторической.

В обширном отчете о конференции, опубликованном в газете «Нью нейшн»[99], отмечалось выступление И.И. Филатовой.

* * *

10–12 декабря – Претория, столица. Участие в публичном митинге в африканском тауншипе Сошангуве. Там нас впервые спрашивали, коммунисты ли мы. После митинга молодежь долго танцевала воинственный танец той-той под песни, прославлявшие коммунистов.

Беседовали с сотрудниками Института Африки, с преподавателями заочного Университета Южной Африки. Побывали в отделе Восточной Европы МИД ЮАР.

В Доме-музее Крюгера увидели подарки, которые посылали из России бурам во время Англо-бурской войны. Огромную братину – чашу для вина вместе с большими листами добрых пожеланий бурам. На листах – подписи десятков тысяч россиян.

Посмотрели и на гордость буров – памятник фуртреккерам: бурам, которые в трудных походах осваивали эти места.

12–16 декабря – Кейптаун.

Как я мечтал с детства повидать этот город! Ведь мы, школьники, пели песню «В Кейптаунском порту». Слышал, что сочинил эту песню такой же ленинградский школьник, только чуть постарше. Начитался я стихов Киплинга, романов Райдера Хаггарда, Луи Буссенара. Читал и «Фрегат Палладу» Гончарова – его зарисовки о Кейптауне.

Попав сюда, хотел пройтись по крепости: она построена еще до нашей Петропавловской. Погулять по улицам, по которым еще в начале 1770-х ходили российские ссыльные, бежавшие с Камчатки. А потом – кто только по ним ни ходил! Моряки с кораблей, которые плыли из Кронштадта в Русскую Америку. Российские добровольцы, решившие помогать бурам в Англо-бурской войне. Здесь англичане лечили Гучкова, которого они же в той войне и ранили.

Но, конечно, времени толком поглядеть город не было.

Жили в знаменитой гостинице «Маунт Нельсон». Администратор не преминул сообщить, что там останавливались Уинстон Черчилль, его тетя Сара, которая приехала в Кейптаун еще раньше, Артур Конан Дойл, Редьярд Киплинг и другие знаменитые англичане.

Опечалил уход из жизни Андрея Дмитриевича Сахарова. Это произошло 14 декабря, на исходе первой недели пребывания там. И сразу же – вопросы о нем. Стало ясно, что и в ЮАР, несмотря на явный недостаток информации, этот человек получил признание и уважение.

Страна ждала крутых перемен. Какими они будут, никто не знал. Мы не узнали всего спектра мнений. Не встречались с министрами, вообще с деятелями властных структур, с представителями радикально настроенных политических организаций как белых, так и черных. На встречах и обсуждениях, которые для нас устраивались, преобладала интеллигенция, прежде всего сотрудники университетов. Они не хотели военных противостояний. Но все сходились на том, что переход власти к силам, боровшимся против апартхейда, неизбежен и близок.

Две недели… Это и много, но и очень мало. И хотя мы буквально ни одной свободной минуты не потратили зря, все же разве поймешь жизнь огромной страны за две недели?

Можно ли составить вполне достоверное общее представление о происходящем в ЮАР, и тем более – о возможных перспективах? Повидав эту страну в считанное число дней, когда и местные-то знатоки терялись в догадках?

И все же – увидел страну воочию. Услышал, как бурлят в ней общественные настроения, и увидел, как стремительно это бурление нарастает.

На пути домой возвращались мысли, что в нашей родной стране, надо смотреть и пересматривать, как и из чего складывался и как менялся у нас образ этого африканского далека. Как бы ни было загружено встречами это путешествие, но из головы не выходило: с какими же представлениями ехал сюда? Насколько они похожи на то, что теперь увидел? И как эти представления складывались и развивались от десятилетия к десятилетию? И как они диктовались политикой «партии и правительства», ее переменами. Как связаны с причинами этих перемен. И с судьбами людей – бывало, очень трагичными.

Обо всем этом пришлось думать и по возвращении домой – снова и снова.

Сколько впечатлений в каждом университете! Но самое сильное: нигде, никто не проявил каких-то явно враждебных чувств. И это – после десятилетий антироссийской пропаганды властей ЮАР!

За добрые наши надежды

И Доброй Надежды мыс[100].

Добрый урок

Во время этого двухнедельного визита я получил приглашения от нескольких университетов ЮАР приехать в качестве приглашенного профессора. И с 1990-го по 1998-й провел в ЮАР очень много времени: бывал там месяцами и годами.

Моя жизнь в ЮАР пришлась на переломные годы в ее истории. И в самой стране, и за ее пределами предрекали, что африканцы, наконец, расправятся с теми, кто их угнетал 300 лет. О массовых выступлениях африканцев в 1980-х говорили: «Бунт перед бурей».

Но то, что произошло, – урок для всего человечества. Урок миролюбия, миротворчества. Обе стороны пошли на длительные переговоры. Смогли добиться взаимопонимания, согласились на взаимные уступки. Конечно, переговоры шли долго, сложно: преодолевать разногласия оказалось очень трудно.

Полностью ликвидировать противоречия, накопившиеся за 300 лет, было невозможно. Но опасность межрасовой гражданской войны устранили. И даже появилась, пусть и иллюзорная, но радостная надежда, что население ЮАР станет «радужной нацией»: люди разного цвета кожи объединятся.

В 1994 г. – первые в ЮАР демократические выборы. В них участвовали не только белые, как прежде, а все население страны.

В истории ЮАР произошел крутой поворот. Мирно, бескровно, без погромов и поджогов. Без гражданской войны. Даже без вооруженных столкновений разных групп.

Конечно, он не проходил для всего мира незамеченным. Но все же ему уделили меньше внимания, чем он заслуживал.

Почему? Уж очень много других событий было на рубеже 1980-х и в начале 1990-х. И каких поразительно важных! Конец холодной войны, распад Советского Союза! Да и всего социалистического лагеря!

Тут до перемен ли на юге Африки?

И по-настоящему они были оценены позже, в 2013 году, в связи с кончиной южноафриканца Нельсона Манделы, с чьим именем больше всего связывались те перемены в ЮАР. Он уже был признан символом миролюбия.

Какие же разные люди высказывались о нем единодушно!

Часто ли русский и американский президенты сходились во мнениях? Горбачёв и Путин тоже не всегда дают одни и те же оценки. Но вот высказались поразительно одинаково.

Что же их объединило?

Отношение к Нельсону Манделе в связи с его кончиной.

Президент США Обама не только приезжал в Южную Африку на его похороны. Он и прежде, в течение многих лет, называл Манделу своим кумиром.

Горбачёв откликнулся так: «Он много сделал для человечества, и память о нем сохранится не только в его народе, но и во всем мире… Он умел ценить заслуги других народов… Будут помнить таких людей, как Мандела. Счет их идет на единицы»[101].

Путин пришел в посольство Южно-Африканской Республики и в книге записей написал: «Мужественный, мудрый человек Нельсон Мандела всегда последовательно боролся за свои убеждения, но при этом оставался великим гуманистом и миротворцем. Именно такой подход востребован в мире сегодня: поиск компромиссов – это лучшая основа для согласия и сотрудничества».

И Путин, и Обама сравнили Манделу с Махатмой Ганди.

Кто только не превозносил этого человека! Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун сказал на его похоронах, что Мандела показал путь, по которому должен идти мир. И добавил: «Иногда добрая улыбка сильнее грубой силы».

На похороны собрались государственные деятели со всего мира. Высказывания Манделы появились в газетах и журналах разных стран, в том числе и российских. «Воевать и разрушать – очень легко. Настоящие герои – те, кто устанавливает мир и начинает строить». «Сложности и невзгоды разрушают одних людей, но создают других». «Сложно изменить общество, но еще сложнее изменить себя». «Я против господства белых и против господства черных». «Мы должны использовать время мудро и помнить: правое дело можно начать в любую минуту». Он был против «длинных речей, сотрясания воздуха и размахивания кулаками, осуждений и резких резолюций».

Можно по-разному трактовать какие-то его высказывания, можно соглашаться или не соглашаться с ними. Но они заставляют задуматься. И многие из них – мудрые.

Манделу связывают с именами лучших людей истории и современности. Для нас, россиян, наверно, особенно близко, что его образ связан с именем А.Д. Сахарова. Да, Мандела был лауреатом Нобелевской премии мира, но еще раньше он стал первым лауреатом премии Сахарова.

Почему же с конца 2013 года имя Манделы привлекло всеобщее внимание и вызвало столь единодушную оценку даже у тех, кто не особенно привык соглашаться друг с другом?

Во многих странах мира растут национальные противоречия, осложняются и межрасовые. Былому, казавшемуся неоспоримым, господству евроцентризма бросили вызов востокоцентризмы, исламоцентризм, афроцентризм. Вышли на поверхность и стали очевидными те национальные, расовые, религиозные противоречия, которые тлели в глубинах. Свершаются одна за другой вызванные этими противоречиями революции: особенно явственно это видно в мусульманском мире.

Значение опыта ЮАР стало очевидно. Государству предрекали страшную межрасовую войну, многомиллионное восстание черных против белых[102], которых черные считали своими угнетателями три с половиной столетия. Но этого не произошло. Даже погромов не было. Революция состоялась – но мирная. Конечно, и после этого страна отнюдь не стала олицетворением благополучия, но ожидавшегося всеобщего обвала она избежала.

Разумеется, один человек, каков бы он ни был, не мог добиться мирного перехода власти. Но все же те события оказались теснейшим образом связаны прежде всего с именем Нельсона Манделы. И в связи с его кончиной это по всему миру подчеркивалось.

Какие идеи способствовали мирному исходу событий на Юге Африки в 1990-х? Почему они так тесно связаны с именем Манделы? Чем они важны для человечества сейчас? В каких исторических обстоятельствах они сформировались? И как мы в нашей стране узнавали о них и об этом человеке?

* * *

Литературы о тех событиях и о деятельности Манделы появилось уже немало. Для меня важный источник сведений – мой личный опыт. С 1989 по 1998 год – пик деятельности Манделы – бо́льшую часть времени я провел в Южной Африке. Был приглашенным профессором в ряде университетов ЮАР, а в 1994–1998 годах – директором Центра российских исследований Кейптаунского университета и членом Сената этого университета. Так что я – очевидец того, как Мандела, выйдя из тюрьмы, боролся за ликвидацию расистского режима и стал в 1994 году президентом ЮАР. Несколько раз говорил с ним.

Ко времени приезда в ЮАР у меня уже накопились знания об этой стране. Я начал ее изучение со студенческих лет, с конца 1940-х. Летом 1957 года впервые услышал рассказы о Манделе и связанных с ним событиях от южноафриканцев, приехавших в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Это были первые южноафриканцы, посетившие Москву в те годы.

Манделу арестовывали не раз. Его судили за участие в создании и деятельности организации «Умконте ве сизве» («Копье нации») – военного крыла АНК. 26 апреля 1964 года он произнес свою последнюю перед пожизненным заключением речь – на суде. Он знал, что его лишат возможности выступать на долгие годы. Большая, обстоятельная речь, она заслуживает особого внимания.

Как Мандела объяснял, почему он признал тогда возможность вооруженных действий?

21 марта 1960 года полиция стреляла в мирные демонстрации африканцев в пригородах Кейптауна и Йоханнесбурга. После этого ООН объявила 21 марта Международным днем борьбы против расизма: так он отмечается и сейчас. А в ЮАР в том году власть официально запретила АНК. Это было сделано накануне 50-летия этой партии, созданной в 1912 году. Мандела в своей речи сказал: «…50 лет отказа от насилия не принесли африканскому народу ничего, кроме все более и более подавляющего нас законодательства и все меньших и меньших прав… Только после того, как все другие формы потерпели неудачу, когда все пути мирного протеста были для нас закрыты, только после этого было решено перейти к насильственным формам борьбы и образовать “Умконто ве сизве”. Мы пришли к этому решению не потому, что одобряем насилие, а потому, что правительство не оставило нам другого выбора».

Сказал и о том, о чем уже предупреждали правительство Южной Африки многие политики: «Мы понимали, что страна катится к гражданской войне, в которой черные и белые будут воевать друг против друга, и с тревогой думали о создавшемся положении… Мы были против гражданской войны, но если она окажется неизбежной, мы хотели быть к ней готовыми».

Крови он не хотел. «Из четырех возможных форм насилия – саботаж, партизанская война, терроризм и революция – мы решили выбрать первую форму и использовать все ее возможности, прежде чем принимать другое решение… Такой был план. “Умконто ве сизве” должна была осуществлять саботаж, причем все ее члены с самого начала получили строгие указания ни в коем случае не допускать, чтобы при планировании или выполнении операций были раненые или убитые»[103].

* * *

Когда вполне сформировались мировоззрение и характер Манделы? Когда он стал той личностью, которой восхищается весь мир? Можно бесконечно спорить почти о каждом человеке, о каждом из нас: когда и как именно шло становление взглядов и характера, какой период жизни особенно важен? Взгляды Манделы на протяжении жизни, конечно, менялись. И как же важен оказался для его становления тюремный период жизни! Даже своей продолжительностью. Его окончательно арестовали, когда ему было 44 года, а когда он вышел из тюрьмы, ему шел 72-й год. Так что случайно ли его признание: «Я благодарен тем 27 годам, которые провел в тюрьме, потому что это дало мне возможность сосредоточиться»?[104]

В статьях и книгах об этом периоде его жизни уделялось внимание условиям, в которых он находился. Дольше всего его держали в тюрьме на острове Роббен, недалеко от Кейптауна. Условия были, мягко говоря, нелегкие. Первые годы заключенных заставляли дробить камни. В дальнейшем – работать в известковом карьере. В камерах – железные койки без матрасов. Надзиратели обращаются с заключенными жестоко. Свидания – только несколько раз в год и только с ближайшими родственниками. Постепенно, особенно к середине 1970-х годов, когда Мандела провел там уже больше 10 лет, условия смягчились. Вести с острова Роббен распространялись по стране, вызывали возмущение, и власти не могли не считаться с этим.

Для политических заключенных на острове Роббен было чрезвычайно важно, что их содержали вместе. Они могли общаться друг с другом, обмениваться мнениями, обсуждать проблемы, которые их волновали: и в их собственной судьбе, и в положении их страны. Заключенные даже создали свой высший орган из нескольких наиболее авторитетных и уважаемых людей. Среди них, разумеется, и Мандела. Они давали советы своим сотоварищам, как вести себя в тюрьме, делились размышлениями о будущем страны.

Информацию о происходящем в государстве заключенные получали от вновь прибывающих арестантов. Газет не получали. Мандела вспоминал потом: «В тюрьме я любил работать с мусором. Иногда там попадались обрывки газет. В тюрьме нам газет не полагалось, так что я брал эти обрывки, чистил их, а вечером тихо читал в камере. Вряд ли когда-либо я так ценил прессу»[105].

Но какая-то литература в тюрьме все-таки была, ее разрешали читать. И больше того, заключенным позволено было заочно учиться, и для этого получать литературу. Мандела заочно учился юриспруденции в Лондонском университете. Улучшал свой английский язык.

Заключенные, во всяком случае многие из них, стремились к самообразованию и в этом помогали друг другу: устраивались доклады, лекции. Выступали те, кого считали наиболее знающими, потом обсуждали услышанное.

Мандела старался поддержать упавших духом, искал пути, как их ободрить. Я расспрашивал в Южной Африке тех, кто был с ним на острове Роббен. Одному из очень загрустивших он говорил: «Ведь мы все равно придем к власти, и тогда надо будет решать многие практические вопросы. Представь себе, что ты – министр экономического развития. Подумай, какой круг мер самый первостепенный, самый необходимый».

Пусть тот, к кому Мандела обращался, и не уверился, что будет министром. Но эти слова помогли ему как-то отвлечься от безнадежных мыслей и задуматься над возможными перспективами: а вдруг они сбудутся?

Его авторитет в ЮАР возрастал. Вести о его поведении в тюрьме широко разносили те, кого выпускали на свободу по истечении срока заключения. Начиная с 1974 года в тюрьму несколько раз приезжали представители властей и предлагали Манделе освобождение, если он откажется от идеи вооруженной борьбы. Но он ни на какие предварительные условия не соглашался. Эта его твердая позиция способствовала росту его популярности по всей стране.

Через 20 лет после ареста, в апреле 1982 года Манделу и еще нескольких деятелей АНК перевели с острова Роббен в Кейптаун, в тюрьму Поллсмур. Условия – неизмеримо лучше: газеты, радио, телевизор. Появилась возможность получать книги и отправлять письма. Стало намного больше информации.

К этим уступкам власть вынудили усиление напряженности в стране, бурные волнения середины 1970-х и внешнее давление со стороны ООН, международного сообщества. В 1980-х напряженность в стране нарастала еще больше. Решительнее проявляло себя либерально-демократическое движение, активней стал протест среди белого населения. В начале 1980-х сложился Объединенный демократический фронт, в который вошли организации, активно осуждавшие апартхейд. Возник и Конгресс южноафриканских профсоюзов. Начались, разумеется за пределами ЮАР, встречи представителей этих объединений с представителями запрещенного АНК. Идеи АНК находили широкое признание.

В июле 1985 года из-за массовых протестов правительство ввело в стране чрезвычайное положение.

Напряженность в ЮАР нарастала. А весь мир стремился к разрядке, восьмидесятые годы завершились падением Берлинской стены и заявлением, которое 3 декабря 1989 года сделали Горбачёв и Буш-старший: о прекращении холодной войны.

Казалось бы, хорошие условия и для умиротворения конфликтов в Африке. Но именно после завершения холодной войны резко обострилась обстановка в ряде африканских стран: вышли на поверхность давняя этническая рознь и накопившиеся политические противоречия. Развернулись гражданские войны. Самые кровопролитные – в Руанде и в Конго (тогда – Республика Заир). В Руанде в 1994 году погибли около 800 тыс. человек. В Конго в середине и конце 1990-х по разным подсчетам – 4–5 млн человек, а 2,5 млн стали беженцами.

Почему это произошло? Есть и такая попытка объяснения. Во время холодной войны многие страны Африки были ее активными или пассивными участниками, получали помощь: одни – от СССР и социалистического содружества, другие – от Запада. Холодная война в какой-то мере определяла их внутреннюю политику. А с ее окончанием помощь извне резко сократилась, африканцы даже говорили, что внешние силы их бросили, и это, якобы, привело к активизации внутренних противоречий.

Не уверен в справедливости такого объяснения. Но, так или иначе, нестабильность во многих странах Африки стала более явной. А ЮАР оказалась перед выбором: путь к примирению или к гражданской войне. Это были вынуждены осознать обе стороны конфликта. Правительство пошло на переговоры с Манделой. Почему с ним? Он стал символом мужества и воли к борьбе. В честь его 70-летия в июле 1988 года в Лондоне состоялся большой рок-концерт. Телевизионную передачу о нем смотрели 200 млн человек в 60 странах мира.

Еще в начале 1985 года П. Бота, президент ЮАР, на заседании парламента пообещал освободить Манделу, если он осудит вооруженную борьбу. Мандела на это не согласился. Но все же счел необходимым начать переговоры с властями. К нему приходили министр юстиции Куцие, министр безопасности Нил Барнард. В июле 1989 года Манделу принял Бота, а в декабре – сменивший его Ф. де Клерк. Де Клерк обсудил с Манделой важнейшие проблемы ЮАР.

Насколько это согласовывалось с политикой руководства АНК, находившегося в эмиграции, в Замбии? Что-то Мандела, вероятно, делал на свой страх и риск. Но до него доходили сведения, что лидеры АНК и компартии склоняются к идее переговоров и даже шли на какие-то контакты. В апреле 1989 года ему удалось связаться по компьютеру с О. Тамбо, президентом АНК. И хотя вряд ли были обсуждены все конкретные вопросы, но главное, принципиальное они, очевидно, согласовали.

* * *

В феврале 1990 года Манделу освободили. Сняли запреты с АНК и компартии. У ворот тюрьмы Манделу ждала огромная толпа. Так в его жизни наступил самый важный период. Следующие годы истории ЮАР связаны с его именем. Это не значит, что он проводил единоличную политику. Он был верен своей партии – Африканскому национальному конгрессу – и согласовывал с коллегами основные действия. Но у него была особая популярность благодаря долгим тюремным годам и поразительной харизме. Я в этом убеждался, видя его на массовых митингах. Они были его триумфом.

На плечи Манделы легли переговоры с правительством. И хотя де Клерк, став президентом в конце 1989 года, безусловно, стремился к переговорам, он все же не мог идти на все уступки, которых добивался АНК. На де Клерка давила консервативная часть его Национальной партии.

Переговоры Манделы с де Клерком были нелегкими и непростыми, не говоря уже о том, что многие в АНК, особенно молодое поколение, сам факт переговоров сочли предательством революции. Переговоры не раз были под угрозой срыва уже с самого начала. Де Клерк требовал ликвидации «Умконто ве сизве» и сдачи оружия. Мандела настаивал, что «Умконто» сдаст оружие только тогда, когда АНК войдет в правительство. И настоял на своем. Мандела договорился, несмотря на резкие протесты в АНК, что в переходное правительство войдут представители правящей Национальной партии и что за белыми госслужащими, во всяком случае на переходный период, сохранятся их должности. Согласился Мандела и с закреплением принципа частной собственности, хотя в первой речи после выхода из тюрьмы выступал еще за национализацию горной промышленности и перераспределение земли в пользу африканцев.

Манделе приходилось урезонивать горячие головы в своей партии и вообще тех африканцев, которые считали схватку с белыми естественным выходом. Он умел убеждать в необходимости переговорного процесса, компромисса. Это было особенно трудно в июне 1992 года, когда убили 45 активистов АНК, и в апреле 1993-го, после убийства Криса Хани, лидера компартии и бывшего главнокомандующего «Умконто ве сизве». В обоих случаях в стране возникали взрывы возмущения, усиление враждебности против белых. Манделе удавалось находить компромиссы. А белых призывал не покидать страну.

К концу 1993 года важнейшие противоречия в переговорах АНК с правительством де Клерка были преодолены. Это вызвало признание во всем мире. Манделу и де Клерка наградили Нобелевской премией мира.

27 апреля 1994 года в ЮАР состоялись выборы в парламент. Впервые голосовало все население, независимо от цвета кожи. АНК получил почти две трети голосов. Президентом стал Мандела, вице-президентами – де Клерк и Табо Мбеки, один из лидеров АНК. На церемонии инаугурации Мандела поднял вверх руку де Клерка и воскликнул на языке африкаанс: «Пусть прошлые обиды останутся в прошлом!». По-русски мы бы сказали: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Это был смелый шаг. Всем ли черным он понравился? Ведь именно в среде африканеров родилась когда-то идея и политика апартхейда. Но Мандела продолжал свою линию на ослабление противоречий с африканерами. Выйдя из тюрьмы, говорят, встретил судью, который присудил его к пожизненному заключению, и вместо проклятий сказал ему: «Давайте строить будущее нашей страны вместе». Целовал белых детей, приветствовал в 1995 году состоящую из африканеров команду на всемирном первенстве по регби. Пил чай с вдовой Хендрика Фервурда, провозгласившего политику «тотального апартхейда» (он был премьер-министром, когда Манделу бросили в тюрьму).

Став президентом, Мандела не очень вмешивался в конкретные дела министерств. Главной своей задачей считал межрасовое и межнациональное примирение. Конечно, стремился улучшить жизненные условия тем, кто был ранее дискриминирован, но вместе с тем минимизировать обиду белого населения, которому пришлось расстаться с привилегированным положением. Он призывал всех забыть прежние межрасовые и межнациональные притеснения и обиды. В этих целях была создана Комиссия правды и примирения. Она выявляла и собирала сведения о политических преступлениях, совершенных в 1960–1980-х годах. На комиссию приглашались и жертвы, и те, кто совершал преступления. Тем, кто покаялся и доказал, что преступления совершались именно по политическим мотивам, давали амнистию. Рассматривались не только преступления, совершенные властными структурами и теми, кто был с ними связан, но и членами АНК.

Мандела не стремился создать авторитарное государство. На парламентских выборах в 1994 году его партия одержала полную победу, но в провинции Западный Кейп, центром которой является Кейптаун, у власти осталась Национальная партия. А в провинции Наталь – зулусская «Инката». Мандела этому никак не препятствовал. Он не стремился и к своей авторитарной власти. Не держался за посты, на которые был избран. Сперва уступил Табо Мбеки роль президента АНК, а по истечении пятилетнего срока на посту президента ЮАР не добивался переизбрания.

Его скромность и уважение к людям проявлялись буквально во всем. Я жил в Кейптауне рядом с той улицей, по которой он ездил из своей резиденции в парламент. Но за четыре года я ни разу не видел, чтобы для него перекрывали движение.

Главное достижение ЮАР тех лет: мирная революция, мирный переход от прежнего режима к тому, который назвали Новой Южной Африкой. Переход был достигнут благодаря усилиям многих людей и ряда политических сил. И все же в историю он вошел прежде всего с именем Нельсона Манделы.

Обо всех событиях 1990-х годов я мог судить не только по своим личным воспоминаниям, но и по суждениям их участников. Уверен, что во время моих встреч они были искренни. Да и по нескольким фразам, которые я услышал от Нельсона Манделы.

* * *

Вряд ли Мандела познакомился с наследием лучших русских мыслителей. Но, оглядывая его жизнь, кажется, будто он их знал. Хотя бы завет Герцена: «Прощение врагов – прекрасный подвиг, но есть подвиг еще более прекрасный, еще более человеческий – это понимание врагов, потому что понимание – разом прощение, оправдание, примирение». Или завет Чаадаева: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов… Любовь к родине разделяет народы… любовь к истине распространяет свет знания»[106].

Жизнь таких людей, как Мандела, еще раз убеждает нас, что у соседа, у соседнего народа, у чужой страны надо в первую очередь обращать внимание не на то, что нас разделяет. Не на обиды, которые можно им припомнить. Не на те их черты, которые позволяют нам подчеркнуть свое превосходство, свой приоритет, свое величие. Не повторять все время, чем гордишься перед другими.

А обращать побольше внимания на тот опыт, которому неплохо бы поучиться и нам. На их успехи, достижением которых нам полезно бы заняться. На хорошее и доброе в их жизни. А в своем прошлом видеть не только доброе и хорошее, а и то, что надо помнить, чтобы оно не повторилось.

Человечество привыкло прославлять генералов, завоевателей, победителей в войнах (а нередко и зачинателей войн). Именно им ставят монументы. Памяти тех, кто, как Нельсон Мандела, призывал к умиротворению, к взаимопониманию народов, их опыту уделяется внимания неизмеримо меньше. Мандела считает, что «настоящие герои – те, кто устанавливает мир и начинает строить».

Не пора ли поглубже задуматься над этим? Менять отношение к опыту прошлого, чтобы и в настоящем главную роль играли мирные средства, взаимопонимание?

И самое-самое главное: искать не то, что разделяет, а то, что сближает. Банальная идея? Но, увы, в практической деятельности многих-многих государств она пока не находит себе места.

Добрая традиция всё же есть!

Действия Нельсона Манделы и его единомышленников возникли не на пустом месте. Традиция межрасового взаимопонимания есть в Южной Африке и у черных, и у белых, и у южноафриканских индийцев. Традиция давняя.

Вот написанное и опубликованное белой южноафриканкой 120 лет назад, в 1909 году.

«Пока девять десятых нашего населения не станут полноправными гражданами и не получат возможности участвовать в управлении государством, разве сможем мы чувствовать себя в безопасности? Разве у нас будет мир? Один разочарованный человек, считающий, что с ним поступили несправедливо, – это уязвимая точка общества, но когда в таком положении находится подавляющее большинство обитателей страны – это уже трещина во всей социальной структуре <…> В конечном счете покоренный народ всегда накладывает печать на лицо завоевателя… Если мы возвышаем черного человека, мы возвысимся вместе с ним; если мы попираем его ногами, он потянет нас назад, сковывая наши движения».

Почему привожу такую длинную цитату? Уж больно она интересна и важна. Подумать только: ведь это было время господства колониализма и его идей.

Сказано это в 1909 году. Тогда создавался Южно-Африканский Союз (ныне – Южно-Африканская Республика), и журнал «Трансвааль лидер» попросил Оливию Шрейнер, знаменитую южноафриканскую писательницу, высказать свое мнение о его будущем. Вот она и высказалась.

Максим Горький печатал рассказы Оливии Шрейнер еще в конце 1890-х в газете «Нижегородский листок».

Вот – тоже из ее интервью.

«Проблема ХХ столетия не будет повторением проблем ХIХ века или тех, которые были до него. Рушатся стены, отделявшие континенты друг от друга; повсюду европейское, азиатское и африканское будет пересекаться. XXI столетие увидит мир очень отличным от того, каким он предстает на заре XX. И проблема, которую предстоит решать нынешнему столетию, заключается в том, чтобы достичь взаимодействия различных человеческих общностей на самых основных и самых полезных направлениях, которые обеспечили бы развитие всего человечества в соответствии с современными идеалами и современными социальными потребностями»[107].

Какая дальновидность в подходе к расовой проблеме и вообще к будущности человечества!

Махатма Ганди хорошо знал Оливию Шрейнер. Он прожил на юге Африки двадцать лет, с 1893 по 1914 год, там сложилось его мировоззрение, там родилось его учение – сатьяграха, там он научился руководить массовым движением. Покидая Южную Африку в июле 1914 года, он говорил на прощальном митинге в Кейптауне, что глубоко верит в страну, которая могла дать миру такого человека, как Оливия Шрейнер.

А потом, когда уже не было Оливии Шрейнер? Во времена политики апартхейда демократы из среды белых требовали прав для черных. Даже в парламенте: там Элен Сузман с этими требованиями выступала так много лет.

А африканцы? Вот стихи Д. Брэнда, композитора и поэта, написанные уже во время апартхейда.

Так много вокруг теорий

О Западе и Востоке,

В их многоголосом хоре

Претензии и упреки.

Одно лишь, во всяком случае,

Известно давно и без карт —

На фоне всего, что накручено:

Земля наша —

Круглый шар[108].

Так что идеи Манделы и его сторонников родились не на пустом месте.

И не случайно то интервью Оливии Шрейнер издано снова – более чем через сто лет.

VII

Российский центр у Мыса Доброй Надежды

После недолгой работы в Витватерсрандском университете (Йоханнесбург) и года пребывания в Университете Родса (Грейамстаун) я вернулся в Москву в октябре 1993-го. Но в начале 1994-го вдруг получил новое предложение: основать в Кейптаунском университете Центр российских исследований. Идея исходила от Марка Волошина, главы российской фирмы «Марвол». Очевидно, для укрепления позиций своего бизнеса ей надо было показать, что компании не чуждо культурное сотрудничество.

Ректор Кейптаунского университета и его коллеги горячо поддержали эту идею и обещали мне свое содействие.

Предложение заманчиво. Положение в ЮАР стало спокойней. Основные переговоры правительства с оппозицией завершились успехом для оппозиции. Принята новая конституция. Гражданские права получили люди всех цветов кожи. Первые в стране всеобщие выборы. Намечены на апрель 1994 года.

Это было время, когда у южноафриканцев возник огромный интерес к России – только-только открывшейся для них стране. В 1992-м в Претории наконец появилось российское посольство, в Кейптауне – генконсульство. В обеих странах обсуждались возможности деловых, культурных и научных связей. Так что Центр возник, что называется, во благовременье.

Предложение было неожиданным. Я долго не был в Москве, соскучился по московским друзьям. Возобновил работу в Институте всеобщей истории – в Центре африканских исследований, и курсы лекций в МГУ – в Институте стран Азии и Африки и на истфаке. И вообще всю свою московскую жизнь. Опять оторваться от этой жизни? И вероятно, на несколько лет.

В ЮАР – самый канун перехода власти, как говорили тогда, от белых к черным. Выборы – первые в этой стране всеобщие выборы – намечены на 27 апреля 1994-го. Так что можно увидеть Кейптаун и накануне этого события, и после него. И результат – становление Новой Южной Африки.

И видеть все это уже в новом качестве. До сих пор наблюдал только как свидетель. А тут еще и участник. Сотрудник университета, старейшего в Африке. Как руководитель одного из его подразделений становлюсь членом сената университета, участвую в решении важнейших вопросов его жизни, вплоть до выборов ректора. Тут уж ко мне не могут относиться как к иностранцу, обсуждать за моей спиной.

Согласился. Мы с женой, Людмилой Алексеевной Карташовой, собрались быстро. Раз уж решились, хотели застать и предвыборные схватки.

После нашего приезда ректор и первый проректор Кейптаунского университета сразу же пришли к нам обсудить конкретные вопросы: о возможных курсах лекций, о преподавателях, о приглашении ученых из России. Обсуждали при полном взаимопонимании. Создание Центра решили провести, когда пройдут парламентские выборы и общая ситуация в стране определится.

Я смог видеть события, решавшие судьбу страны. Основной путь к выборам и созданию правительства вроде бы уже пройден. Главные препятствия убраны. Но какие-то неожиданности не исключались: и от черных экстремистов, и от белых.

17 августа 1994 года состоялось открытие Центра российских исследований. Очень торжественно. На площади перед Кейптаунским университетом. Пришли министры, члены парламента. Делегация Государственной Думы России, находившаяся тогда в ЮАР. И группа видных российских ученых: Центр пригласил их для участия в научной конференции.

А затем научная конференция: «Россия в современном мире», но речь шла, конечно, и о Южной Африке.

Приветствия конференции прислали Академия наук России, МГУ, Институт всеобщей истории, министр культуры Евгений Сидоров, председатель Государственного комитета по высшему образованию Владимир Кинелёв…

Анатолий Собчак, мэр Санкт-Петербурга, писал, что в его городе к образованию Кейптаунского учебно-научного центра относятся с особым вниманием, поскольку «российская школа африканских исследований» была основана в Санкт-Петербурге.

Евгений Евтушенко выразил радость, что Южная Африка познакомится с русским языком и поэзией. Потому что «русская поэзия – ключ к русской душе».

Пришла телеграмма от Надин Гордимер, первой в Африке лауреатки Нобелевской премии по литературе.

На конференции – доклады российских, южноафриканских, американских ученых. О России, о ЮАР, об их взаимоотношениях, о российском опыте, который может быть полезен в ЮАР:

«Мечты и реальность сегодняшней России» – академик Александр Фурсенко. «Россия между двумя выборами» – депутат Государственной Думы Виктор Шейнис. «Экономическая политика правительства России» – директор Института Европы Николай Шмелев. «Россия и мусульманский мир: современные реальности и перспективы» – профессор МГУ Михаил Мейер. «Центральное правительство и регионы: чему учит опыт СССР» – профессор МГИМО Марина Лебедева. «Сексизм без секса» – академик Игорь Кон. «Африканцы в России» – Лия Голден (тогда – профессор Чикагского университета). «Россия и Восточная Европа – партнеры в мирном процессе» – Сара Пинар, директор Южноафриканского института международных отношений.

О различных аспектах отношений России с ЮАР – доклады: Ирины Филатовой, Владимира Шубина, американского профессора Шеридана Джонса, посла ЮАР в России Герита Олифира, германского специалиста по южноафриканским проблемам Рудольфа Грубера, полярника Василия Калязина, геолога Марии Копыловой и мои. Дж. Чикомбола, получивший образование и степень кандидата наук в Волгограде, сделал доклад о тех уроках НЭПа, которые могут быть полезны для ЮАР.

В прениях выступили Руфина Вяткина, Алексей Макаров, Татьяна Калязина и другие российские ученые и общественные деятели. Колин Банди (ректор Витватерсрандского университета), Питер Вейл, Йохан Дехенаар, Френсиз Уилсон, Вилли Брейтенбах, Уилмот Джеймс, Дэвид Вудс (ректор Университета Родса), Д. Гарни, К. Джовелл и другие профессора университетов ЮАР. Дипломаты обеих стран.

О российской культуре и ее влиянии в ЮАР – доклады председателя Фонда защиты гласности А.К. Симонова («Тенденции в социальной и культурной жизни России»), профессора Кейптаунского университета Н. Дубоу («Русский авангард: его противоречивость и его вклад в искусство XX в.»), профессора Кейптаунского университета П. Хорна («Достоевский в Кейптауне»).

В докладах и дискуссиях – общие черты исторического развития России и ЮАР. Подчеркивалось, что в обеих странах долгое время господствовали тоталитарные и авторитарные режимы. Обе страны в конце 1980-х и начале 1990-х ищут путей демократического развития. В истории обеих стран – множество ошибок и преступных действий в сфере национальных отношений. Перед обеими стоит задача улучшения этих взаимоотношений. Важнейшая задача внешней политики ЮАР: установить добрососедские связи с соседними государствами Африки, поскольку в течение десятилетий их отношения с ЮАР были враждебными.

Доклады вместе с выступлением Нельсона Манделы и сопутствующими материалами были опубликованы на английском языке в сборнике «Россия и современный мир. Первый симпозиум в Южной Африке, в Центре российских исследований Кейптаунского университета»[109].

Как торжественное открытие Центра, так и конференция широко освещались в печати ЮАР. Публиковали подробные сведения, фотографии, мои интервью. А еженедельник Кейптаунского университета «Monday Paper» – даже в нескольких номерах.

Любопытный факт. В ходе подготовки конференции, отбирая музыку к вечеру, мы вдруг услышали южноафриканскую песню – в точности совпадающую с нашей «Однозвучно звенит колокольчик». Иногда у нас предположительно дается авторство И. Макарова на музыку А. Гурилёва. Единственная разница: в нашей – бесконечная грусть, а в южноафриканской – жизнерадостный бодрый ритм…

Нельсон Мандела о России

Нельсон Мандела, уже президент страны, болел, и его речь зачитал министр культуры Паоло Джордан. В жизни Манделы это единственная публичная речь о России, о российско-африканских отношениях.

Мандела настаивал, что надо покончить с «ужасными недоразумениями» в отношениях России и ЮАР. А для этого – отнестись со вниманием к истории их взаимоотношений. И привел факты, вряд ли сколько-то широко известные в ЮАР. О том, что русские корабли заходили на мыс Доброй Надежды с 1808 года. И что еще раньше там побывали российские ссыльные, бежавшие из острога на Камчатке. О том, как в 1850-х годах у народа ко́са слух о Крымской войне вызвал надежду, что «русские с далекого севера» помогут им в борьбе против англичан. И о том, как Джосайя Гумеде, один из предшественников Манделы на посту президента АНК, был приглашен в Москву в 1927-м. Сведения – малоизвестные в ЮАР – советники Манделы дали ему из моих книг.

Мандела призвал изучать события прошлого. «Мы рискуем забыть их!» И вывод: «Так было заложено начало взаимоотношений, которым сопутствовало множество предрассудков и недоразумений. Исследование этой долгой истории и выявление крупных зерен взаимопониманий и недоразумений, поскольку те и другие сближали две страны и в то же время, как это ни парадоксально, разводили их друг от друга, и будет центральной и ответственной задачей Центра российских исследований. Это работа – важная и требующая отдачи всех сил».

Определил идею создания Центра: «Искоренение предрассудков и развенчание мифов – это и сами по себе заслуживающие одобрения и научно значимые цели, но если обе страны намерены сблизиться друг с другом в новом мире, то Центру российских исследований следует сделать еще один шаг вперед: ему нужно навести “мосты”. Конференция “Россия в современном мире”, которая начнется завтра, – полезная для этого стартовая площадка… Нужно поздравить Кейптаунский университет, который принял решение не просто создать Центр, а Центр, занимающийся “сооружением мостов”».

Выразил уверенность в успехе Центра: «Определяя новое пространство для развития отношений между двумя странами, мы обязаны признать, что профессор Аполлон Давидсон и его коллеги обладают прекрасными знаниями для того, чтобы определить реальную значимость и характер связей между двумя странами. У них есть личный опыт установления длительных связей, которые соединяли наш народ с Москвой. Многие политические замыслы, которые помогут развитию Южной Африки в грядущие десятилетия, были исследованы в советских университетах».

Мандела заявил, что значение Центра важно отнюдь не только для Кейптауна и Кейптаунского университета. «Ознакомление с Россией и понимание ее здесь в Рондебоше[110], не многого значит, если то, что мы узнаем и поймем, не будет воспринято всеми на Юге Африки и на всем континенте».

И заключил: «Южная Африка и Россия могли бы стать странами, объединенными очень похожим будущим, которому не воспрепятствуют ни географические дистанции, ни прошлые заблуждения, ни политические мифы»[111].

Приехав в Москву в 1999 году, уже в конце своего президентского срока, Мандела на встрече с Ельциным подчеркивал важность отношений с нашей страной.

Он пришел и на Новодевичье кладбище. Я сопровождал его, показал ему могилы похороненных там Мозеса Котане и Джона Маркса.

В Кейптауне

Кончился праздник. Начались рабочие будни.

Настроение хорошее. Университет – может быть, лучший в Африке. И старейший. Возник по образцу английских. Многие преподаватели обучались в Британии или, во всяком случае, часто там бывали. Техническое обеспечение университета – отличное.

Действовала на настроение и окружающая природа. Университет находится в тихом спокойном месте. Обширная территория со спортивными стадионами, удобными местами для отдыха. Над университетом нависает Столовая гора, архитектура университета вписана в нее, и это придает ему величественность.

Как войти в ритм работы университета? Надо ведь знать его традиции, настроения, общую атмосферу. Настроения студентов. Захотят ли учить русский язык? Знакомиться с нашей страной?

Понять все это – непросто. Что-то я, конечно, уже знал. Все-таки пробыл год в Университете Родса. Но у каждого университета – свое лицо, свои обычаи. Правда, я и раньше бывал в Кейптаунском университете во время прежних поездок в ЮАР. Но одно дело – короткие встречи, совсем другое – вжиться во все тутошнее.

Ведь надо начинать с азов. Работа Центра должна согласовываться с деятельностью других кафедр и факультетов.

Руководство университета отнеслось к нам благожелательно. Я был избран директором, хотя мне было уже 65 лет: возраст, когда профессора должны уходить на пенсию. Так что сделали сугубое исключение. Стал я и членом сената университета. А для жилья дали нам с женой пятикомнатный коттедж рядом с учебными корпусами, в нескольких минутах ходьбы.

Как отнеслась к нашему появлению университетская профессура? В общем – неплохо, даже с явным любопытством. Многие – сдержанно. Уж очень долго велась пропаганда против нашей страны. Но явного недоброжелательства мы не видели.

Итак – за дело.

* * *

Прежде всего, определить направления работы. Методику преподавания русского языка в условиях ЮАР. Курсы лекций, семинаров и докладов по истории России, ее традициям, культуре, внешней и внутренней политике, месту в международных отношениях. И конечно, по теме: «Россия и Африка» во всех аспектах этих взаимоотношений. Все это должно вписаться в систему работы Кейптаунского университета. А система там отлажена и во многом отлична от привычной в МГУ.

Обдумать и вопросы о приглашении ученых из России: для докладов и для установления связи с наукой в ЮАР.

Кроме учебной и научной работы – общественные, деловые и культурные связи России с ЮАР. Они только еще возникали. Значит, надо как-то помогать приезжающим делегациям: давать советы, консультации.

А ведь еще – писать статьи в южноафриканские журналы и, разумеется, в российские.

* * *

Начались занятия. Какие возможности дал университет? Двух секретарш: русскую и местную, с английским и африкаанс. Пять комнат, не маленьких. Надо заполнить их литературой, учебными материалами.

Нашлись желающие изучать русский язык. Каждый год – новая группа. Занятия стала вести моя жена, лингвист-африканист Людмила Алексеевна Карташова. Основные курсы об истории России и южноафриканских связях – я. Один из курсов – Владимир Геннадиевич Шубин, он в это время жил в Кейптауне и преподавал в другом университете, который находился вблизи от города.

Периодически читала лекции Ирина Ивановна Филатова. Она работала в Университете в провинции Натал.

У Центра была возможность приглашать ученых из России для встреч с преподавателями университета и для лекций. Так приехали несколько математиков, физиков, химиков. Из историков: академики Борис Васильевич Ананьич и Сергей Леонидович Тихвинский. Перед преподавателями выступил мой давний сотрудник Александр Степанович Балезин, приехавший по приглашению одного из университетов ЮАР. Приходили к нам в Центр ректор МГИМО и ректор Санкт-Петербургского университета. Мы не просили их выступать: они приезжали не по нашим приглашениям и были заняты. Но беседы с ними были интересны.

Расходы на организацию и работу Центра поначалу взяла на себя компания «Марвол». Но затем из-за финансовых затруднений, или по каким-то другим причинам, она прекратила финансирование, и его взял на себя университет.

О студенчестве… За четыре года существования Центра оно в Кейптаунском университете менялось. Поначалу было преимущественно белым, затем приходило все больше африканцев и цветных, как называют в ЮАР людей смешанной крови. Уровень их знаний после школы не очень высок. Виной – система образования для небелых, которая существовала при апартхейде. Но интерес к политике велик. В сочетании с чувством ущемленности, расовой дискриминированности, некоторого недоверия к белым.

В университете студенты сами выбирают себе курсы. На наши лекции записывались африканеры, черные южноафриканцы, зимбабвийцы, китайцы. Даже молодой человек из Бельгии, узнав, что здесь преподают русский язык, приехал его изучать. Изучали с интересом. Для них устраивали просмотр образовательных фильмов. Специально командировали преподавателя для закупки учебных пособий на русском языке. Организовали дегустацию русских блюд в открывшемся русском ресторане. Учили варить борщ и жарить котлеты. Справляли Пасху и Рождество по-русски. Студенты получали университетские награды за свой успех. Двух лучших студентов Центр послал в знак поощрения на две недели в Москву. Русским языком каждый год занимались не меньше пятнадцати студентов.

Россия была интересна студентам. История отношений России с Африкой, российский опыт, который может пригодиться Африке. И взаимопонимание России с Западом, с бывшими метрополиями.

В Центр приходили русские эмигранты, южноафриканцы, учившиеся раньше в СССР, российские дипломаты из генконсульства и посольства, дипломаты других государств.

Постепенно мы врастали в жизнь университета. Нас приглашали участвовать в конференциях, симпозиумах других факультетов и кафедр, не говоря уже об общеуниверситетских. Бывало, предлагали и председательствовать. Человеческих контактов, общения становилось все больше. Мы переставали быть чужаками, становились своими. С нами делились горестями и радостями. Рассказывали и о научных проблемах, и о своих личных.

Задавали вопросы, далеко не всегда легкие. Профессора-англичане не раз говорили:

– Мы никак еще не разберемся в своем колониализме. А вы? Надо ли сопоставлять расширение Российской империи с Британской? Есть ли в чем-то сходство? Или одни только различия? Россия завоевала Сибирь, Центральную Азию, Кавказ? Много у вас об этом исследований? Как относились к этому в тех странах? Много ли издано воспоминаний? Художественной литературы?

А преподаватели-африканцы сетовали, что у нас и историческая наука, и само образование, как школьное, так и университетское, ориентировано на Европу. Всей не-Европе, подавляющему большинству человечества уделяется меньше внимания.

Слышал я и такие упреки. Вот в Петербургском университете есть исторический факультет и восточный. Получается, истфак – это о европейцах? В Московском университете – истфак и Институт стран Азии и Африки. Значит, и тут истфак – это европеистика?

Конечно, обсуждал, спорил. Но, должно быть, историки еще будут разбираться в вопросах, которые ставили передо мной кейптаунские коллеги.

* * *

Из конференций, которые мы проводили в Центре, особенно запомнилась та, что была посвящена 50-летию Победы во Второй мировой войне.

Среди выступавших ветеранов были те, чьи семьи тесно связаны с Россией: Френк Бредлоу, Уолфи Кодеш, Лу Вулф. Известный кейптаунский архитектор Хиллел Турок рассказал не только о своем участии во Второй мировой войне, но и о своем отце, который в Первую мировую сражался в русской армии и заслужил Георгиевский крест.

Но еще больше поразило всех появление и выступления старых моряков – тех, кто плавали в «Русских конвоях». Во время войны с Британских островов шли один за другим «Русские конвои» – караваны английских (а затем и американских) кораблей с военным снаряжением для нашей страны. И уже в экипаже первого конвоя были южноафриканцы.

От этих моряков выступил Уильям Дуглас Хогг, коммодор (это последний чин перед адмиральским). Он родом из южноафриканского портового города Порт-Элизабет, провел в Архангельске и Мурманске почти четыре месяца, с сентября 1941-го по январь 1942-го, потому что минный тральщик «Гусар» был схвачен льдами. А потом, весной 1942-го, «Гусар» вновь послали из Великобритании в Мурманск. Немецкие самолеты его обнаружили, преследовали, атаковали. И Уильям Хогг опять провел в Мурманске два или три месяца.

В российском консульстве в Кейптауне этим ветеранам вручали медали, посвященные 50-летию Победы в Великой Отечественной войне. Я поздравил их. В ответ они поздравили меня: как ленинградский блокадник я уже был награжден этой медалью.

В 1998 году Российский центр перестал существовать. Никаких претензий к нему никто не предъявлял. Наоборот, в Кейптаунском университете его ценили.

Но система образования в ЮАР менялась. Прежде она была ориентирована на сведения о Европе, о «мире белого человека». Африке, ее прошлому и настоящему, уделялось неизмеримо меньше внимания. В Новой ЮАР, естественно, подход изменялся. Это сказалось и на изучении нашей страны. Были закрыты русская кафедра в Витватерсрандском университете и кафедра советологии в Стелленбосском. В 1998-м очередь дошла и до нашего Центра.

Сыграл роль финансовый фактор. Фирма «Марвол», инициатор создания Центра, лишь недолго давала средства на его существование, и он перешел на университетский бюджет. Но университету нужны были средства на изучение и преподавание африканских проблем.

К тому же ректором университета стала Мампела Рампеле. До этого она долгое время была активисткой общественного движения «Черное самосознание». И она, возможно, не была сторонницей центров, созданных белыми.

Не буду говорить, как мне и моим коллегам было грустно. Рухнули труды нескольких лет нашей жизни.

В дальнейшем мы обращались к министру культуры и министру, который возглавлял президентскую администрацию, с вопросом о воссоздании Центра. Оба они ответили, что они целиком – за. Но не могут менять создавшуюся систему. Надо, чтобы какая-нибудь из русских организаций или деловых компаний взяла на себя финансирование Центра. Но мои коллеги и я таких компаний и организаций не нашли: наверно, опыта в таких связях у нас не было.

* * *

Не могу сказать, что моя работа в Африке не оценена. Стал заслуженным деятелем науки Российской Федерации, награжден орденом «Дружбы народов» (2002), медалями, знаком «За вклад в международное сотрудничество» (2009). Правительство ЮАР в 2012 году наградило меня «Орденом соратников Оливера Тамбо». Оливер Тамбо много лет руководил Африканским национальным конгрессом, главной оппозиционной партией ЮАР. Он возглавлял борьбу против расистского режима своей страны. Умер, не дождавшись победы своей партии: она стала в ЮАР правящей с 1994 года. Его преемником на посту президента партии (а впоследствии и президентом страны) стал Нельсон Мандела.

Почему меня сочли соратником Оливера Тамбо? Я ведь не был членом его партии.

Должно быть, потому, что вся моя жизнь оказалась связана с Южной Африкой. Заниматься ее историей и современностью я стал со студенческих лет, с первых своих книг и статей. Первая в нашей стране научная статья о доктрине и политике апартхейда была моя.

А в 1972 году я выпустил книгу «Южная Африка – становление сил протеста». Это первое в мировой литературе исследование зарождения на юге Африки всех разнообразных сил протеста против правящего расистского режима.

Россияне на Юге Африки

В нашей стране на время моей жизни в ЮАР пришелся бурный всплеск интереса к ЮАР. Он был вызван потеплением межгосударственных отношений после десятилетий взаимного неприятия. Поскольку до начала девяностых годов у нашей страны с ЮАР не было никаких официальных отношений, никто не ездил на Юг Африки. Это была для нас закрытая часть планеты.

В 1990 и 1991 годах открывалось что-то запретное ранее, за семью печатями сокрытое. Это совпало с укреплением гласности, с развенчанием пропагандистских мифов. Многие считали, что среди этих мифов был и образ ЮАР, утвердившийся в советской пропаганде. Одна из тогдашних книг о ЮАР подверглась такой критике: «Суть ее: все белые там – сволочи и гонители свободы, все черные – благородные разбойники и борцы за свободу. Белые убивают сладострастно черных: вешают, стреляют, душат; черные убивают белых только патриотически, сражаясь за свободу свою и своей родины». Так в апреле 1991 года в газете «Экономика и ресурсы» говорилось о книге «Фрагменты южноафриканской симфонии», изданной в Москве в 1989 году[112].

Но родился, и очень быстро, новый миф: а может быть, как раз там-то, в ЮАР, люди (само собой подразумевалось – белые) сказочно благоденствуют.

В московских подземных переходах пошла бойкая торговля неизвестно как и откуда взявшимися анкетами на въезд в ЮАР. В газетах появилось объявление фирмы «Проект»: «Мы решим ваши проблемы, связанные с ЮАР». Какие проблемы? «Туризм, визовая поддержка, консультации по трудоустройству и другое». Все это представлялось фирме делом неотложным: давая свой телефон, она сообщала, что обращаться можно «круглосуточно».

В Риге стал издаваться бюллетень для желающих устроиться в ЮАР на работу. В Сибири возникло общество «Афросиб», и сразу же выпустило листовку «Едем в Южную Африку?!». Газета «Вечерний Новосибирск» 2 февраля 1991 года объяснила, что ЮАР – «это одно из самых богатых, мощных и стабильных государств». Журнал «Эхо планеты» в 1991 году сообщил: «Ведь в ЮАР много славян» и призвал «…создать центр славянской культуры в Йоханнесбурге». Газета «Экономика и ресурсы» 27 марта 1991 года поддержала идею создания в ЮАР «славянского центра, славянского фонда, общеславянской газеты», поскольку «славян там не менее 150–200 тысяч».

Конечно, на Африканском континенте никогда не было сотен тысяч славян. Но если говорить о выходцах из нашей многонациональной страны, то десятки-то тысяч действительно с давних времен осели на Юге Африки. Когда это было и кто это были? В основном – евреи. Они хлынули из Российской империи с 1880-х годов, из-за еврейских погромов. Большинство бежало тогда в Америку, но сорок тысяч еще до Первой мировой войны – в Южную Африку. В 1920-х и 1930-х годах к ним прибавилась эмиграция, в основном – еврейская, из Литвы, Латвии и Польши. Большинство этих людей родились, когда эти страны были еще в составе Российской империи.

Романтика слов «Кейптаун» и «мыс Доброй Надежды» завораживала наших прадедов. Песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя» пели в начале прошлого столетия. «В Кейптаунском порту» – пели и в годы моей молодости. Правда, та старая гавань теперь переделана: у причалов, помнящих еще Гончарова и «Фрегат Палладу», – ресторанчики, таверны, пивные.

Новая волна – те, кто приезжали с конца 1980-х, когда ворота ЮАР открылись для россиян. Что это за люди? Немало – хорошо образованных. В 1990 году, когда в Университет Родса в Грейамстауне приехал первый русский ученый Олег Шипин, молодой микробиолог из Саратова, его интервью и его фотографии появились во многих газетах. В одном только этом маленьком университетском городке появились четыре семьи российских ученых.

Легче всего, конечно, говорить об ученых, инженерах, врачах. Они приезжали по контрактам, так что все они на виду. Труднее судить о людях других профессий. «Новые русские» – как понять, кто из них осел, а кто только присматривался?

Но было и такое. «Борьба за контроль над ночными клубами» – заголовок статьи в кейптаунской газете «Кейп таймс». Начиналась так: «Ростом он шесть футов и весит сто килограмм, этот 23-летний русский». Зовут его Юрий Ульяницкий, приехал он с Украины в Южную Африку недавно, но «и владельцы ночных клубов и вышибалы говорят о нем лишь шепотом, называя его “русский” или “Юрий” и признаются в страхе перед ним».

Корреспонденту «Кейп таймс» удалось найти марокканца Хусейна – «правую руку» Юрия, и тот согласился организовать встречу со своим боссом. Рэкетир ночного Кейптауна был немногословен. Сказал, что в России был якобы чемпионом по борьбе, а в Южной Африке два года назад – чемпионом по дзюдо. Что он превосходно дерется ногами и участвует в «абсолютной борьбе», где нет никаких правил и победителем считается последний, кто держится на ногах. Услышав, что его называют рэкетиром, возмутился: «Кто это говорит? Пойдемте, я покажу вам, как много у меня друзей и среди вышибал, и в самих клубах». Встреча была «нервозной» и закончилась требованием Юрия не упоминать в газете его имени. «Вы можете называть меня просто “русский”».

В 1960 году, после провозглашения независимости Бельгийского Конго, обосновавшиеся там русские переселились в Южную Африку (в Конго они переезжали из Европы на рубеже 1920-х и 1930-х из-за экономического кризиса, охватившего тогда Европу).

Среди русских эмигрантов на юге Африки оказались представители известных фамилий: баронесса Каульбарс, баронесса Фредерикс… У Мари Торрингтон, моей доброй знакомой в Кейптауне, мать – графиня Кочубей, а бабушка – Мусина-Пушкина. Родственники Михаила Дмитриевича Бибикова, жителя Йоханнесбурга, были в России губернаторами и вельможами.

Эмигранты из России, их дети и внуки внесли заметный вклад в развитие южноафриканской экономики, науки, культуры. Арон Клуг стал первым в ЮАР лауреатом Нобелевской премии по науке, Надин Гордимер – по литературе. Университетские профессора, врачи, юристы, бизнесмены, художники, артисты. Многие из них стремились сохранить связь с Россией. В 1930–1950-х годах существовало Общество «Друзья Советского Союза». В годы Отечественной войны – общество «Медицинская помощь России». Но власти ЮАР стали подозревать большевика в каждом выходце из России и в каждом гражданине – того, кто симпатизирует России. Так постепенно и обрывались ниточки этих связей.

Больше всего новых иммигрантов осело в Йоханнесбурге, деловом центре ЮАР. Немало – в Кейптауне, Дурбане, других городах. Появился и первый «помещик». В 1994-м Марк Волошин купил винодельческую ферму, основанную бурами много лет назад. Обновил все оборудование и стал поставлять вино не только в Россию, но даже в Англию.

В 1996 году я организовал в Кейптауне Русский клуб – при нашем Центре российских исследований. Там мы поближе познакомились со многими выходцами из нашей страны: они приходили на встречи, которые мы проводили в клубе.

Но в 1998 году с ликвидацией нашего Центра кончился и клуб.

А с началом следующего десятилетия в ЮАР осложнилась, ухудшилась экономическая ситуация. Приток эмигрантов из России кончился. Более того, многие из недавно приехавших стали переселяться в другие страны.

Южноафриканцы – георгиевские кавалеры

До приезда в ЮАР, до возможности работать там в архивах, я знал о давних контактах россиян с южноафриканцами. Знал, казалось, немало. Но, побывав там, узнал много совсем неожиданного.

История нашей Гражданской войны… Скажут: не хватало нам в ней еще и южноафриканцев!

Но факт фактом. Были. Участвовали. Воевали.

В Йоханнесбурге мне дали «Список южноафриканцев, которые участвовали в гражданской войне в России, 1918–1920 гг.» В нем 34 фамилии: 32 офицера и два сержанта.

Но и это еще не все. В.М. Биссет, директор Морского музея, автор двух статей «Роль Южной Африки в Гражданской войне в России», составил для меня «Дополнительный список южноафриканцев – участников российской гражданской войны». В нем – еще семь имен. Но, вероятно, сказал Биссет, и этот список неполон.

Многие из этих людей привезли высокие награды России.

Капитан У.Г. Элбу – орден Св. Станислава, капитан X. Бустид – орден Св. Владимира 2-й степени, майор К.М. Браун – ордена Св. Анны 2-й и 3-й степеней и орден Св. Владимира. Лейтенант Л.Р. Хейденрих – орден Св. Анны и Св. Станислава. Подполковник Х.Х. Дженкинс – орден Св. Анны 2-й степени. Лейтенант С.М. Кинкид – ордена Св. Анны, Св. Станислава и Георгиевский крест. Сержант М. Мак-Коркиндейл – Георгиевский крест. Подполковник Д.М. Маклеод и капитан Н.Д. Норкатт – ордена Св. Анны 2-й степени. А подполковник К.Р. фан дер Спай – орден Св. Владимира и Георгиевский крест.

Где они заслужили эти ордена? На севере России, под Архангельском. На юге, за сотрудничество с Добровольческой армией Деникина. На Дальнем Востоке. В Сибири.

Южно-Африканский Союз был доминионом Британской империи, и эти офицеры и унтер-офицеры попали в Россию в составе британских войск, отправленных Антантой для поддержки Белого движения.

Все они – белые южноафриканцы. Буры или потомки выходцев из Великобритании (черные южноафриканцы тогда не могли быть ни офицерами, ни унтер-офицерами). Все прошли войну против немецких войск в Европе или в германских колониях в Африке.

Так что россияне участвовали в Англо-бурской войне, а южноафриканцы – в Гражданской войне в России.

* * *

Чего только ни наслушались мы об истории связей между нашими странами!

Я возлагал цветы на могилы двух российских добровольцев, которые сражались на стороне буров во время Англо-бурской войны. Повидал российских эмигрантов нескольких поколений, переехавших на юг Африки. Слышал слухи о России, которые ходили среди африканцев.

Южноафриканская кровь – нашим раненым

В архиве Витватерсрандского университета и в других архивах ЮАР я нашел много документов о помощи, которая шла в Советский Союз из Южной Африки во время Второй мировой войны. А в связи с подготовкой празднования Дня Победы наше посольство получило из архива МИДа России документы советского генконсульства, которое работало в Претории в годы войны, когда наши страны были союзниками.

Посольство дало мне возможность ознакомиться с ними. Их очень много. Приведу только некоторые из названий.

«Меморандум общества “Медицинская помощь России”. 1942 г.»;

«Список товаров, переданных в дар народам СССР жителями Претории. 1942 г.»;

«Дополнительный список вещей, подготовленных к отправке в СССР в качестве дара. 1942 г.»;

«Об оказании СССР гуманитарной помощи. 18 июня 1942 г.»;

«О передаче в дар медикаментов. 19 августа 1942 г.»;

«Об оказании СССР медицинской помощи. 18 сентября 1942 г.»;

«О передаче в дар СССР медикаментов. 20 ноября 1942 г.». И такой же документ от 26 января 1943 г.

«О кaмпании сбора крови для советских раненых. 1943 г.»;

«О передаче СССР денежного пожертвования. 5 марта 1943 г.»;

«Об отправке медпомощи. 23 марта 1943 г.». Такие же документы от 7 апреля 1943 г., июля 1944 г., 28 ноября 1944 г., 13 января, 18 января, 1 марта, 2 марта, 9 марта 1945 г.;

«O передаче СССР в дар крови и медикаментов. 20 мая 1943 г.».

Перечень таких материалов можно продолжать и продолжать. И не только о медикаментах, а и о продовольственной помощи, о денежных пожертвованиях, о подарках советским детям.

В отчете советского генконсула за 1945 год говорится:

«С 1942 по июнь 1944 г. Комитетом медицинской помощи СССР собрано около 700 000 фунтов стерлингов среди населения Южно-Африканского Союза, как европейского, так и туземного. Отправлено в СССР: медикаментов, крови, витаминизированного рыбьего жира, теплой одежды и одеял, продуктов на сумму: 426 246 ф. ст. Кроме приведенных расходов (426 246 ф. ст.) Комитет медицинской помощи СССР перевел на имя т. Майского сумму в 130 000 фунтов стерлингов и 20 000 фунтов стерлингов в фонд британской организации помощи СССР, возглавляемой мадам Черчилль».

Так что советским раненым вливали южноафриканскую кровь! Может быть, в ком-то из нас теперь есть и эта кровь?

Занимались всем этим общественные организации. Прежде всего, две: общество «Друзья Советского Союза», возникшее еще в начале 1930-х и «Медицинская помощь для России», созданная после гитлеровского нападения на СССР. Инициаторами создания первого из этих обществ были коммунисты, но в обоих большую роль играли выходцы из России и их потомки.

Эти россияне были душой движения помощи. Посылали и деньги, и свою кровь.

Совсем уж нежданная находка

Этот человек провел детство и юность на Украине, в небогатой семье. В девятнадцать лет впервые уехал из Одессы за границу, и потом почти вся его жизнь прошла в Германии, Швейцарии, Дании, Турции, Болгарии.

Предсказал войну России с Японией и первую русскую революцию. Активно участвовал в событиях 1905 года. Писал марксистские теоретические статьи. Знал всех вождей российской и немецкой социал-демократии и со многими был в дружбе. Сотрудничал в ленинской «Искре». Пользовался уважением и в РСДРП, и у германских социал-демократов. В разные годы жизни был близко знаком с Лениным, Троцким, Горьким, с Вильгельмом и Карлом Либкнехтами, Розой Люксембург, Кларой Цеткин, Каутским, Бернштейном. Но почти с каждым, кроме Шейдемана и Эберта, отношения испортились. И имя его уже стало связываться с денежными аферами. Его считали обладателем крупных богатств.

Возникло мнение, что именно он, договорившись с правительством кайзеровской Германии, организовал в 1917-м возвращение в Россию вагона с большевиками во главе с Лениным.

Услышал я об этом человеке совсем неожиданно.

Айда Купер – сотрудница Кейптаунского университета по работе с иностранными учеными. Этой ее профессии я и обязан знакомством с нею. В качестве профессора, приглашенного из Москвы, я, естественно, время от времени обращался к ней с самыми разными вопросами. Но однажды она сама задала мне вопрос:

– Скажите, Вам говорит что-нибудь имя Парвус?

Услышать о Парвусе в Кейптауне, за тысячи и тысячи километров от мест, которые хоть как-то связаны с его именем! Но продолжение оказалось еще удивительней.

– Вам, конечно, мой вопрос показался странным. Дело в том, что у меня хранится часть его личного архива.

– ?!

– Если хотите, я Вам как-нибудь покажу.

В первый же свободный вечер я отправился к Айде. Она положила передо мной коробку.

– Вот его письма, паспорт, фотографии. Вот орден его сына. Смотрите. Но можно, я расспрошу Вас? У меня ведь сведения о нем односторонние. А Вы – историк.

Я удивился. У нее – письма Парвуса. И она еще о нем расспрашивает. Может быть, просто хочет проверить, чего стоят знания иностранного ученого?

Она, вероятно, поняла мои мысли. Улыбнулась:

– Конечно, я знаю, он был близок с Лениным и с Троцким. Злой гений Ленина – так, кажется, о нем писал Солженицын?

В ответ я рассказал Айде Купер, что встречал сына Парвуса от его первого брака – Евгения Александровича Гнедина. Виделся с ним у моего учителя и старшего друга Николая Александровича Ерофеева, который его хорошо знал: в первой половине 30-х годов они вместе работами в газете «Известия».

И все же я знал о Парвусе мало. Никогда им особенно не интересовался. Да в советской литературе и трудно было что-нибудь найти: о нем не принято было писать. Знал, разумеется, что Парвус – псевдоним одессита Александра Гельфанда. Что в различных упоминаниях ему давали разное отчество: Лазаревич, Израилевич, Львович. Что в 1904 году Троцкий жил у Парвуса в Мюнхене, а когда наступил 1905-й, оба они с фальшивыми паспортами приехали в Петербург, считая, что сбываются их революционные прогнозы. Стали издавать газету. Потом Троцкого арестовали. Парвус занял его место в первом Совете рабочих депутатов, ставшим подпольным. Потом – арест, суд, Туруханск, побег, Германия.

Прогноз Парвуса: через несколько лет в Европе начнется война и она приведет к распаду «капиталистических структур». Со всей силой своего несомненного таланта Парвус обличал капитализм и предрекал ему гибель. И вместе с тем – хотел разбогатеть. Его разносторонняя одаренность в сочетании с аферами в денежных делах за короткое время сделали его миллионером. От него отвернулись и российские, и левые германские социал-демократы.

В ответ Айда поведала:

Через несколько лет после конца Второй мировой войны в Кейптауне поселилась возлюбленная Парвуса, эмигрантка из Германии – Мария Шиллингер. Со временем она сдружилась с семьей Айды Купер, ей предложили жить у них в доме. Состарившись, стала немощной, ее возили в коляске. Умерла в 1970-х.

Мария рассказывала Айде, что Парвус ценил ее молчаливость, и поэтому она присутствовала на многих его встречах. С Лениным, Троцким…

Мария любила его, считала единственным мужчиной своей жизни, несмотря на большую разницу в возрасте (по ее словам – тридцать лет), на то, что он не захотел на ней жениться. Она была немецкой дворянкой, он – эмигрант из России, еврей. Должно быть, у этого «слона с головой Сократа», как называли его, весившего почти полтораста килограммов, было обаяние, привлекавшее женщин.

У Марии от него два сына. Но поскольку она не была с ним в законном браке, сыновья носили ее фамилию. В Кейптаун с ней приехал только один из них, Александр. Но поселился отдельно, и вообще отношения у них были натянутые. Отца он ненавидел за то, что тот сделал его незаконнорожденным.

С этим сыном семья Айды Купер после смерти Марии не поддерживала отношений. Считала, что теперь его уже нет в живых.

О втором сыне Айда знала еще меньше. У Марии Шиллингер был его американский орден «Пурпурное сердце». И удостоверение от 11 сентября 1945 года: награжден пехотинец армии США, рядовой первого класса Ганс Шиллингер «за ранения, полученные от вражеских действий на море 9 июня 1944 года».

Орден был прислан Марии Шиллингер в Кейптаун много лет спустя после Второй мировой войны и без каких-либо сопроводительных писем.

В Кейптауне Ганс вроде бы никогда не был, и о письмах от него Айда Купер никогда от Марии Шиллингер не слышала.

К сожалению, Айда мало что могла рассказать: очень уж давно все это было, и в памяти почти все стерлось. Да и Мария, должно быть, очень скупо рассказывала. Не случайно же Парвус ценил в ней молчаливость.

После смерти Марии Шиллингер у Куперов остались письма Парвуса к ней из его бесчисленных поездок. Большинство из них датировано 1916 и 1917 годами. Создается впечатление, что тогда они жили вместе, под одной крышей. Остался и медальон с фотографией Парвуса, несколько его фотографий, его заграничный паспорт. По словам Айды, был и большой портрет Парвуса, но после смерти Марии они отдали портрет Александру. Сохранилось и множество кейптаунских фотографий Марии.

Когда я уезжал из Кейптауна, Айда принесла мне письма, паспорт, фотографии, медальон, орден. Сказала:

– Может, Вы когда-нибудь об этом напишете.

Отдала и книгу «Купец революции», которая хранилась у Марии Шиллингер. Не уверен, что у Айды, загруженной университетской работой с утра до вечера, было время прочитать этот объемистый, не очень увлекательно написанный труд. Как я потом выяснил, почти сразу же он был издан, с небольшими изменениями, на английском языке, а в 1991-м – и на русском, правда, не в России, а в Нью-Йорке.

После выхода книги Солженицына «Ленин в Цюрихе» многие утверждали, что именно этот труд З. Земана и В. Шарлау стал для него главным источником сведений о Парвусе. В подробном разборе книги «Ленин в Цюрихе» Борис Суварин писал, что Солженицын под влиянием Земана и Шарлау «представляет Парвуса “Отцом первой революции”, и вкладывает в его уста совершенно вздорные слова, например, о японских деньгах, якобы полученных большевиками и будто бы вызвавших бунт моряков на “Потемкине”. Или, например, что Япония финансировала инородных сепаратистов и помогала социал-революционерам издавать в Нагасаки газету “Воля”… Оба автора не сумели избежать обычной ошибки биографов, ставящих своего героя в центр событий времени. Они сильно преувеличили значение Парвуса, делая его чуть ли не главным действующим лицом революции 1905 года»… «Солженицыну не повезло – он черпал информацию из столь мутного источника… Поэтому с изумлением читаешь в книге “Ленин в Цюрихе” воображаемые разговоры Ленина с Парвусом на совершенно невообразимые темы».

Не знаю, справедлива ли такая суровая критика. Но меня тогда больше заинтересовали не споры о роли Парвуса в истории, не вопрос о достоверности книг Земана и Шарлау и тем более, Солженицына, а конкретные ниточки, которые вели к той информации, что я получил на Юге Африки.

Естественно, интересно было узнать, что там сказано о женщине, кончившей свои дни в Кейптауне. Оказалось, лишь один абзац:

«Гельфанд даже попытался устроить свою личную жизнь. Он поселился вместе с г-жой Марией Шиллингер. Их сын – это уже был третий ребенок Гельфанда, – родившийся в середине 1917 года, получил фамилию матери и имя отца. Гельфанд всегда с гордостью говорил о своем сыне, поскольку видел в нем гарантию продолжения рода и семейных традиций. Как и другие дети Гельфанда, Александр Шиллингер бесследно исчез в бурном водовороте истории, захлестнувшем Европу в последующие годы».

Значит, авторы единственной биографии Парвуса знали об этом меньше, чем Айда Купер. О Гансе даже не слыхали.

Вернувшись в Москву, я стал листать изданную в Амстердаме книгу Евгения Александровича Гнедина[113], старшего сына Парвуса. Когда-то, во время встреч с ним у Ерофеева, я слушал его рассказы о работе в «Известиях», в Наркоминделе, о тюремно-ссыльном периоде его жизни, с 1939-го по 1955-й, когда его допрашивал Берия, а избивал начальник Особой следственной части НКВД Кобулов. Еще больше мы говорили о статьях, которые Гнедин, каким-то чудом оставшись в живых, публиковал в «Новом мире».

Он отца не знал, видел его в последний раз в четырехлетнем возрасте, когда мать, разойдясь с Парвусом, вернулась из Германии в Россию и поселилась в Одессе. Фамилию «Гнедин» он взял будучи уже взрослым.

В мемуарах Гнедина я раньше мало обращал внимания на первую часть: «Дело о наследстве Парвуса». Теперь прочитал ее внимательно. И нашел, что́ искал. Гнедин, оказывается, встречался с Марией Шиллингер.

Парвус скончался от сердечного приступа 12 декабря 1924-го. Было ему пятьдесят семь лет. Слух о его несметных богатствах не оправдался. Но все же он оставил пароходство, издательство, научный институт и научную библиотеку, виллу под Берлином, участок земли в Швейцарии и, разумеется, автомобиль.

Сразу же выяснилось, что детей, от разных женщин, у него было немало. Но наследниками признали лишь его стенографистку, которая добилась оформления брака с ним, уже когда он был близок к уходу в лучший мир, а также ее шестилетнюю дочь и сына от первого брака – Гнедина. Гнедин получил три восьмых наследства и отдал Советскому государству.

Письма Парвуса проплыли с Марией Шиллингер полмира, чтобы оказаться на юге «Черного материка». Теперь они проделали со мной обратный путь, перелетев из Кейптауна на родину того, кто их писал.

Винфред Шарлау и Збигнев Земан горько жаловались на скудость документальных свидетельств:

«После смерти Гельфанда его сын вместе со своими друзьями устроил в его шваненвердерском доме настоящий обыск. Они искали политические документы, но не нашли ничего. Вполне вероятно, что перед смертью Гельфанд уничтожил все документы. Лишь после последней войны в Берлине было найдено небольшое собрание его деловых бумаг. Значительное число документов должно было также находиться в Копенгагене, но у молодого английского ученого, работавшего недавно в архивах датской столицы, сложилось впечатление, что и здесь была проведена целенаправленная операция по их уничтожению. Эти факты несомненно свидетельствуют о том, что Гельфанд стремился сохранить в тайне все обстоятельства своей жизни и своевременно “замести следы”».

Перед смертью, считали эти авторы: «Ему оставалось сделать еще две вещи. Во-первых, жениться на своей секретарше – молоденькой баварской девушке, которая впоследствии предпочитала не вспоминать об этом кратком эпизоде в своей жизни. И, во-вторых, позаботиться об уничтожении своих частных бумаг – похоже, что их пепел был развеян по шваненвердерскому саду».

Письма, найденные в Кейптауне, при такой общей скудости документов, могут помочь понять этого человека, те бурные страсти, которые кипели в нем самом и вокруг него. Он писал о своих разъездах, о людях, с которыми встречался.

Ряд писем относится к особенно интересному периоду: 1916 и 1917 годам. Но работа над ними требует больших усилий. Они носят очень личный характер, и упоминания событий общественно-политического характера даются вскользь. Очень лаконично. «Любимой Марии» не надо было объяснять. Но теперь, почти через сто лет, разобраться трудно.

По словам Гнедина, он все же нашел тогда, сразу после смерти отца, какие-то документы, привез в Москву и сдал в Институт Ленина.

А сколько разведок следило за Парвусом во всех странах, где он бывал! В Германии. В России – и до и после революции… Где-то ведь все это таится. И документы о той роли, которую сыграли (или не сыграли?) деньги кайзеровской Германии в российских событиях 1917-го?

В изданной в Петербурге книге «Вокруг Сталина» появилось и такое свидетельство: «Псевдоним “Молотов” в начале ХХ века (т. е. раньше, чем В.М. Скрябин) имел известный деятель международного социал-демократического движения, сотрудник газет “Искра” и “Заря” А.Л. Парвус».

Моя кейптаунская находка стала известна и в Америке. В русской эмигрантской газете о ней говорилось, но под заголовком «Злой гений Ленина»[114].

Карьера Черчилля началась тут

Хотел я писать о русских добровольцах – тех, кто помогал бурам в Англо-бурской войне. Но решил не повторяться: о русских добровольцах мы с Ириной Филатовой уже давно издали книгу, она вышла и в Южной Африке.

И вдруг подумал: а кто был на английской стороне той войны? Оказалось – даже знаменитые, всемирно известные.

Конан Дойл обратился в призывную комиссию, просил зачислить его в кавалерийскую часть. Но ему отказали: из-за здоровья и возраста. Тогда он стал военным корреспондентом.

Киплингу его здоровье не могло позволить воевать. Но он помогал молодым англичанам участвовать в войне. Формировал роту добровольцев, открыл на свои деньги тир, где они учились стрелять. Собирал деньги для Фонда солдатских семей. А сам стал редактором выходящей в Южной Африке военной газеты «Друг».

Молодой Черчилль тоже решил быть военным корреспондентом. Поведение на этой войне определило его дальнейшую судьбу.

На Англо-бурскую войну он отправился, как только она началась. По пути в Кейптаун встретил Джона Аткинса, военного корреспондента газеты «Гардиен». Двадцатипятилетнего Черчилля Аткинс описал так: «До тех пор мне никогда еще не доводилось встречать такого человека. Сразу видно, что он честолюбив, к тому же эгоцентричен, однако наделен способностью сообщать свой пыл окружающим и вызывать у них симпатию».

По прибытии в Кейптаун Черчилль отправился в Натал – юго-восточную часть Африки. Через несколько дней, 15 ноября 1899 года, бронепоезд, на котором ехал Черчилль, попал в засаду, устроенную бурами. Черчилль очень активно старался спасти бронепоезд, но безуспешно. Оказался в плену у буров. Хотя говорил им, что он корреспондент, они сочли его участником военных действий и отправили в Преторию, в здание школы, переоборудованное в тюрьму для пленных английских офицеров.

Мечтой Черчилля стал побег из плена. Наконец 15 декабря ему это удалось.

Но каково ему было? Все вокруг – буры, ни с кем не поговоришь: он не знал их языка. И для них он был врагом, представителем воюющей с ними Англии.

По всей округе были развешаны официальные объявления, что за Черчилля, живого или мертвого, власти Трансвааля дадут награду.

Что делать? Переночевал, скрывшись в какой-то шахте. Вскоре ему повезло: встретил живущего под Преторией англичанина. Тот помог Черчиллю скрыться в шахте неподалеку от железной дороги. Потом Черчилль смог влезть в поезд, который шел в Мозамбик, и спрятался между мешками с какими-то товарами.

В Мозамбике встретили его как героя. Немедленно сообщили в Лондон: и эту весть приняли с восторгом. На фоне тогдашних поражений английских войск поступок Черчилля предстал особенно важным.

Если бы Черчилль тогда же поехал в Англию, его ждали бы фанфары. Но он вернулся на фронт Англо-бурской войны – и это дало ему еще бо́льшую славу.

Уже с 1905 года молодой Черчилль неизменно входил в правительство Великобритании.

Южноафриканское событие в судьбе Черчилля – не секрет. И он сам написал об этом немало. Но когда мне рассказывали в Кейптауне и Претории, слушать было интересно. Как же различен даже сейчас подход англичан и буров! У англичан – с восхищением. У буров-африканеров – сдержанность или сомнение.

VIII

Полвека вместе

Святая наука – расслышать друг друга

Сквозь ветер, на все времена…

Булат Окуджава[115]

Часто ли бывает, что коллектив, группа сотрудников, работающих вместе, сохраняется десятилетиями? Не по приказу начальства, а по воле самих сотрудников. И чтобы отношения в коллективе были дружественными.

Повторяю: часто такое бывало? И часто ли бывает сейчас?

А мне повезло: живу и работаю в таком коллективе уже полвека.

Как он возник?

Директор Института всеобщей истории академик Е.М. Жуков в 1970 году предложил мне организовать сектор истории Африки.

Почему? Дело в том, что Институт Африки, созданный в отделении истории Академии наук, вскоре, в 1962 году, перевели в отделение экономики. И в отделении истории уже не было ни одного научного центра, который занимался бы изучением истории Африки. Вот и возникла идея создать такой центр в Институте всеобщей истории.

Мои друзья И.С. Кон и Н.А. Ерофеев настойчиво советовали мне отказаться. Говорили:

– Лучше писать свои книги, выступать с докладами, лекциями, чем тратить силы на организационную работу. Тем более – из кого создавать сектор? Африканистов в Москве почти нет.

– Заняться организационными делами – значит взять на свои плечи нелегкие обязанности. И придется постоянно общаться с дирекцией, что-то согласовывать, о чем-то просить.

Советы друзей, конечно, были вполне разумными.

И все-таки я не послушался.

Почему?

К этому меня вынуждало очередное идеологическое давление «сверху» на всю сферу моих профессиональных интересов.

Со второй половины 1950-х Африка стала занимать в советской геополитике все более заметное место.

Все громче звучала идея, что страны Африки могут встать на путь социалистического развития, и СССР им тут поможет. На международном Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве 7 июня 1969 года Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев заявил: «Государства, вступившие на путь некапиталистического развития, вносят реальный вклад в дело антиимпериалистической борьбы». И этим «положено начало принципиально новому направлению развития освободившихся стран»[116].

Это ставило жесткий заслон на том пути, по которому я шел.

Мне этот подход не нравился. И я подумал: а вдруг удастся организовать группу, которая в своей работе стремилась бы к всамделишному пониманию, а не через призму навязанных нам выдумок?

Забегая вперед, могу сказать: не знаю, насколько ценны результаты наших работ. Но конъюнктурным подходам мы никогда не следовали.

Подготовка создания сектора заняла много времени. Официально он возник 1 декабря 1971 года.

Сотрудниками стали Г.В. Цыпкин, Р.Р. Вяткина, И.Е. Синицына, В.Е. Овчинников.

В 1975 и 1976 годах к нам пришли А.С. Балезин и С.В. Мазов, закончившие учебу на кафедре африканистики МГУ. Вскоре В.П. Городнов покинул должность заведующего сектором Южной Африки Института Африки и присоединился к нам. Из МГУ перешла к нам Г.И. Потехина.

Мы все стали сразу же обсуждать: с изучения каких вопросов начинать работу. И единодушно решили, что надо помнить, как отстают в нашей стране представления о поразительно быстро меняющейся африканской действительности.

Я рассказал, как приехавшие из Европы киношники делали фильм о людях, которых и сейчас нередко по-прежнему называют бушменами. В фильме хотели показать африканскую экзотику. Что ж, африканцы в угоду киношникам сняли с себя уже привычную современную одежду и предстали полуголыми. Ну а после съемки оделись опять.

В Европе поняли, что численность африканцев растет куда быстрее, чем численность европейцев. Но так ли ясно, что африканцы теперь совсем не такие, какими были несколько поколений назад. Они овладевают современной техникой, начиная с мобильных телефонов и компьютеров.

Стремление к подлинному пониманию африканской действительности помогло нашему маленькому коллективу избежать того, что, увы, свойственно было значительной части нашей еще очень молодой африканистики. Еще очень мало зная Африку, не повидав ее своими глазами, хотели давать африканским народам советы, по какому пути им идти.

Ведь в конце 1920-х и начале 1930-х только что родившаяся советская африканистика, следуя идеям Коминтерна, добивалась участия народов Африки в якобы грядущей всемирной пролетарской революции. А с 1960-го до середины 1980-х – перехода африканских государств на путь «социалистического развития».

Даже в 1984-м в московской африканистике еще играла немалую роль идея, что с помощью Советского Союза и «социалистического лагеря» государства Африки могут идти к социализму, минуя капиталистическую стадию развития. Была издана большая книга, разделенная на две части: «Страны социалистической ориентации» и «Другие государства Африки»[117].

Наш коллектив избежал такого подхода. Мы хотели работать над подлинными, реальными проблемами.

Поскольку мы работаем в Институте всеобщей истории, у нас есть возможность общаться с лучшими историками. И мы даже просили их приходить к нам. От них узнавали о самых последних достижениях исторической науки, спорах, разногласиях, дискуссиях.

А какой же добротой одарили нас Д.А. Ольдерогге, Н.А. Ерофеев, Л.Е. Куббель, С.Я. Берзина, Л.О. Голден, Н.Б. Кочакова, В.А. Бейлис! С их поддержкой нам удалось издать сборники: «Источниковедение африканской истории» и «Историческая наука в странах Африки»[118].

Вышли книги Г.В. Цыпкина «Эфиопия: от раздробленности к политической централизации»[119] и И.Е. Синицыной «Обычаи и общинное право в современной Африке»[120]. Три моих книги. Две из них: «Облик далекой страны» и «Зов дальних морей» (тиражом 50 тыс. экземпляров). И третья: «Южная Африка – становление сил протеста»[121], подготовленная еще во время моей работы в Институте Африки.

Первые годы нашего коллектива шли успешно.

* * *

Но, увы, не обошлось без потрясений. Как же без них? Возникли они не изнутри, а извне. Осенью 1979-го дирекция Института всеобщей истории (не упоминаю, по чьему недоброму умыслу) решила, что Институт будет заниматься не Африкой, а историей колониализма. Наш сектор упразднили. Всех сотрудников перевели в сектор колониализма.

Я позвонил Евгению Примакову – тогда он был директором Института востоковедения – и сказал, что завтра приду к нему «наниматься на работу». Когда я пришел, он предложил мне разные должности на выбор. Я выбрал группу по изучению национальных проблем стран Востока и стал ее руководителем. Сотрудники оказались хорошими людьми, работать с ними было интересно и приятно.

Но все-таки африканистика мне была ближе, более знакомой, чем китаеведение или изучение стран Ближнего Востока. А главное, мне была близка судьба тех, с кем я работал в секторе Африки. Очень растрогало меня, что на прощание с моей мамой пришли все сотрудники нашего сектора Африки. А ведь она умерла в августе 1982-го, т. е. с ними я не работал уже почти три года.

Когда дирекция Института всеобщей истории сменилась, я стал добиваться воссоздания нашего сектора. Как известно, восстановить разрушенное всегда очень трудно. В какие только начальственные сферы я ни ходил… От С.Л. Тихвинского – он был академиком-секретарем отделения истории Академии наук – и от тех, кто по иерархической лестнице был над ним, я получил согласие.

В начале 1984-го сектор восстановили (потом его назвали Центром). Мы снова оказались вместе.

И снова началась у нас общая жизнь. К Георгию Викторовичу Цыпкину, Александру Степановичу Балезину, Сергею Васильевичу Мазову, Руфине Рудольфовне Вяткиной, Валентину Петровичу Городнову и ко мне – тем, кто работал еще в 70-х, один за другим пришли те, с кем мы хотели работать вместе: Николай Георгиевич Щербаков, Любовь Владимировна Иванова, Мария Сергеевна Курбак, Александр Валентинович Воеводский. Затем – Иван Владимирович Кривушин и молодой исследователь Александр Юрьевич Шипилов. А Ирина Ивановна Филатова – с 1970-х наш постоянный соавтор, официально признана ассоциированным членом нашего коллектива. С нами уже нет Геры Ивановны Потехиной: она умерла.

Мы вернулись к идеям и тематике, которые установили для себя с начала 70-х годов. В своей работе опираемся на профессионализм нашего коллектива. Хотя коллектив и невелик, но почти все имеют профессиональное образование, учились на кафедре африканистики, знают африканские языки. Опираемся мы и на те сферы исторической науки, которые накопили больший опыт, чем африканистика.

Конечно, нам помогает добрая атмосфера Института всеобщей истории.

Стараемся учиться не только на достижениях нашей африканистики, но и на ее ошибках, просчетах… А, увы, этого было немало.

* * *

В нашем маленьком коллективе мы считаем так: поддерживать в любой стране какие-либо идеи дальнейшего ее развития можно только, если мы эту страну знаем и понимаем. Но ведь до 1957 года никто из советских африканистов не бывал в Тропической и Южной Африке. Да и в следующие годы многие ли видели ее своими глазами? Пример – моя судьба. Стал изучать Африку в конце 1940-х, а впервые побывал там в конце 1981-го.

Так можно ли было нам исходить из уверенности, что Африку мы по-настоящему знаем?

И мы решили: чтобы лучше ее понять, будем искать исторические корни ее нынешних проблем. Но как? Ведь только в тропической и южной ее частях – сорок государств и множество народов!

Стали собирать документы по истории Африки, сопоставлять, сравнивать их друг с другом. Издавать их – том за томом – с нашими комментариями. Изучать все возможные виды источников. Стараемся понять, как сами африканцы видят историю Африки, и как – европейские и американские историки.

Изучаем повседневную жизнь народов, даже не самых крупных. И те события, которые считаем исключительно важными. Особое внимание уделяем взаимоотношениям и взаимным представлениям России со странами Африки. Готовим, выпуск за выпуском, документы из российских архивов. Большинство подготовлено сообща и всем нашим коллективом. Но немало и индивидуальных. В книге И.В. Кривушина[122] идеально рассмотрена трагедия, настигшая Руанду в середине 1990-х. В книгах С.В. Мазова[123], изданных у нас и в США, – та ситуация в Конго, которая привела к ужасной трагедии 1990-х. А в книге М.С. Курбак – новые подходы к интеллектуальной истории ЮАР. В наших двухтомниках рассматриваются три века связей России с Южной Африкой[124] и история Южной Африки и Коммунистического Интернационала[125].

Не буду перечислять работы, которые мы издали. Об этом можно прочитать в статьях о нашем Центре[126].

Главное: очень надеюсь, что ни одной из наших работ нам не придется стыдиться. Мы никогда не исходили из конъюнктуры. Надеюсь, что издавали не однодневки, а работы, которые выдержат проверку временем. Это многие тома собранных нами уникальных документов об истории Африки и российско-африканских отношениях[127]. Исследования традиций и тенденций истории стран Черной Африки и их отношений с нашей страной. Огромный том «История Африки в биографиях»[128]. Учебные пособия для студентов, магистрантов, аспирантов – всех, кто стремится глубже понять исторические корни африканских проблем и их сегодняшнюю роль.

Наши работы переводили в Европе, Америке, Африке. Заметный интерес вызвал наш труд «Африка в судьбе России, Россия в судьбе Африки», изданный в 2019 году[129].

Только что опубликованы документы отечественных архивов об Африке и отношениях нашей страны со странами Африки в 1960–1970-х. Это результат большой работы, проведенной нами под руководством С.В. Мазова.

С 2021 г. мы все работаем над темой «Перелом в судьбе народов Африки»: о том, каким образом страны, которые долгое время были колониями Британии, Франции, Португалии, Нидерландов, Бельгии, Италии, стали суверенными государствами.

Готовим не только коллективные труды, но и индивидуальные исследования. И надеемся, что Л.В. Иванова, М.С. Курбак, А.В. Воеводский подготовят свои докторские диссертации, а А.Ю. Шипилов защитит свою кандидатскую. А.С. Балезин в 2020-м опубликовал третье (доработанное) издание своей книги «По Африке в поисках России».

Почти все мы работаем и в Высшей школе экономики.

Что нас особeнно поддерживает? Не только профессионализм, явно возросший в ходе долгой работы. А сплоченность, взаимопонимание, взаимная доброжелательность. Самое главное – душевная атмосфера.

Уверен, что тут и одна из причин моего долголетия. Смолоду я был среди хороших людей, на 20–25 лет старше меня. Теперь я среди тех, кто намного моложе меня. Друзья! Как я вам благодарен! И с каждым годом все больше. Ведь

Чем дольше живем мы, тем годы короче,

Тем слаще друзей голоса[130].

Друзей прекрасные черты – свято беречь!

Возьмемся за руки, друзья,

Возьмемся за руки, друзья,

Чтоб не пропасть поодиночке[131].

Думаю, что дружеская атмосфера благотворно влияет на настроение и здоровье каждого из нас. Очень надеюсь, что так будет и дальше!

Полвека! Сколько событий было у нас, через сколько перемен в окружающей жизни мы прошли! Как все это понять, объяснить, описать?

Конечно, я хотел рассказать о каждом из нас – каждый этого достоин. Но близится юбилей нашего Центра. Первого декабря ему исполнится 50 лет. Мы отметим это конференцией. Может быть, и сборником статей. Так что каждый расскажет о себе и обо всех нас, о нашей общей жизни.

Студенчество – ныне

Мне кажется очень спорным широко распространенное сейчас мнение, будто советская система образования была лучше нынешней, да и вообще чуть ли не лучшей в мире.

Ну, по поводу всего мира спорить не решусь: как говорится, «не скажу за всю Одессу».

A если сравнивать советскую систему с нашей нынешней, то тут, конечно, можно спорить до хрипоты. У каждого ведь свой опыт, свой взгляд.

Преподаю с незапамятных времен. Больше всего – в МГУ, с 1962 года, и в Высшей школе экономики с 2002-го. «Вышка» – университет сравнительно новый. Общаясь там со студентами-историками, политологами, экономистами, журналистами, я понял, что они получают добротную профессиональную подготовку.

Да, теперь студенты не знают истории КПСС, всех ее съездов и зигзагов ее генеральной линии. Не знают всех трудов «основоположников марксизма-ленинизма». Не учат наизусть «пятичленку» – пять общественно-экономических формаций. Не знают пять сталинских пунктов того-то и десять сталинских признаков того-то. Не знают политэкономию социализма и – по пунктам – преимуществ социализма над капитализмом. Не владеют социалистическим реализмом. Не учат проблемы языкознания по Сталину. Не клеймят генетику как лженауку: так учили мое поколение. И кибернетику – как антинаучное измышление: так учили поколение студентов, следующее за моим. Не учат формулировки докладов Хрущёва, Брежнева, Суслова и других руководящих товарищей. Не перечисляют черты приоритета советской науки, культуры и общественной мысли перед всем остальным миром.

И не знают, не учат, не зубрят еще многое-многое другое!

Считается, что молодежь мало читает художественную литературу. Но ведь мало или много, на каких весах взвесить? А что читали мы?

В литературе, которая была доступна моему поколению в годы нашей молодости, – никакого Серебряного века, никаких Ахматовых и Гумилёвых. Никакого Российского Зарубежья. Западная литература XX века – процеженная через частое сито.

Да, мы любили русскую классическую литературу. Но всегда ли тут заслуга школы? Нам преподносили и с нас требовали «образ Чацкого», «образ Веры Павловны», «образ Татьяны», самым примитивным способом социологизированные, да так, что для живой жизни порой и места-то не оставалось.

Теперь иначе.

Во-первых, нельзя не учесть, что студенты загружены больше, чем раньше. Перед студентами открылись возможности, которых у нас не было. Они могут подрабатывать – это моему поколению строго запрещалось.

У них неизмеримо шире возможности выбора: и в профессии, и во всех жизненных вопросах.

Так что время для них стало дороже, они больше его ценят.

У них неизмеримо шире и источники информации. Прежде всего – Интернет. И многоканальное телевидение. И радиостанции, которые в наше время глушили. Театров – намного больше. Развлечений – тоже.

Намного меньше уравниловки. Намного больше возможности проявить себя, свою индивидуальность.

Что я вижу сейчас у тех студентов, с которыми сталкиваюсь? И в МГУ, и в Высшей школе экономики, и в Государственном университете гуманитарных наук. Бо́льшую самостоятельность, бо́льшую раскованность. Больше думают о своем будущем (мое поколение зависело от «распределения»).

Сам характер общения со студентами становится иным. Я помню время, когда книг по профессии было мало и преподавателю приходилось заменять собой учебник: давать фактический материал.

Сейчас такое обилие литературы, что пересказ фактов и событий нужен меньше. Должно быть обсуждение прочитанного, проблемы, анализ. Лекция становится как бы семинаром. Конечно, если перед преподавателем сто и больше студентов – это трудно. Но если группы не очень велики, лучше делать именно так.

Бытует и мнение, что студентами овладел голый практицизм, что им нужны только деньги, а если так – зачем им общая культура?

Я с таким мнением не согласен.

Высшая школа экономики, казалось бы, уж совсем прагматичный вуз. Но вот даже на факультете прикладной экономики объявляется факультативный курс «История и литература Серебряного века и Российского Зарубежья». И студенты записываются, приходят, проявляют не только живейший интерес, но и поразительные знания. И пишут студенческие работы, которые просто радуют. И ведь это – повторяю – даже на факультете прикладной экономики.

Говорю: «Берите тему, какую хотите. Только чтобы она была вам интересна и чтобы, читая вашу работу, я видел ваши глаза».

И я их видел – в эссе о Цветаевой и о Мандельштаме, об Ахматовой и о Довлатове…

Они неплохо знают и классическую литературу. И умеют связать историю литературы с современной жизнью. Даже с современной борьбой политических партий в нашей стране. Вспомнили даже слова Пушкина: «Как можно самому себя выдавать за представителя всей России!».

Работа со студентами по этому курсу была для меня в радость.

Если мне было так интересно с экономистами, то что уж говорить о журналистах и историках. С ними-то – куда больше общего.

Начал я писать в годы оттепели, с 1956-го. В 1962-м вступил в Союз журналистов.

Профессию журналиста, очень интересную, но и нелегкую во все времена и во всех странах, хотя и по разным причинам, мы горячо обсуждали на семинарах и лекциях со студентами, которые выбрали для себя этот путь. Их ожидания, надежды, тревоги.

У политологов я читал курс совсем иного характера. «Афроазиатизация мира в XXI столетии». Тут уже лирики куда меньше. Нужен строгий анализ настоящего и прогноз на будущее, не всегда такой уж радостный для европейца. От студента требуются уже иные качества: холодный анализ, калькуляция различных факторов возможного развития мира.

Горячо обсуждали приемы политической борьбы. Раскопали даже записку, которую Ленин послал Г.В. Чичерину 25 февраля 1922 года. «Нашу ноту по поводу отсрочки Генуэзской конференции следует составить в самом наглом и издевательском тоне, так, чтобы в Генуе почувствовали пощечину. Действительное впечатление можно произвести только сверхнаглостью»[132]. Спорили, насколько допустимы и насколько действенны такие методы. Но с мнением Ключевского, что политика – это прикладная история, согласились все.

Больше всего спорили о том, куда идет мир: это ведь самое важное для будущих политологов. В чем будет и дальше проявляться усиление роли бывших колониальных и зависимых стран? Не захотят ли они поквитаться со своими бывшими метрополиями, с Европой? А в самой Европе – насколько живуч будет имперский синдром, уверенность в своем превосходстве, взращенная столетиями?

И конечно, как скажутся расовые и национальные проблемы? Неизбежно ли столкновение цивилизаций? Можно ли говорить о «черном расизме» – ответе на белый, европейский? Как скажется на Европе многомиллионный приток иммигрантов? Сохранятся ли в Европе национальные государства, если во Франции, например, уже 7 млн мусульман? И не развалят ли локальные национализмы Испанию?

Все это студентов волнует. Литературу читают, не только Интернет. Знают Шпенглера. Читали книги о национальных проблемах и национализме, переводную литературу, многотомные труды о глобализации и даже книгу «Смерть Запада» Бьюкенена. Это они принесли мне опубликованные лишь в 2007-м заметки Роберта Рождественского. И процитировали: «Национализм может именовать себя патриотизмом сколько угодно раз. Однако по сути своей, по законам своего развития он все равно превращается в фашизм. Самый обыкновенный фашизм. Со всеми вытекающими из этой идеологии последствиями. Главным последствием в таких случаях бывает кровь. Это именно она вытекает».

Бурно обсуждали известную «лестницу Владимира Соловьёва»: «Национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожествление – национальное самоуничтожение». Большинство сошлось на том, что эти слова великого философа стали в наше время неизмеримо злободневней, чем в конце XIX столетия, когда были высказаны.

И вечный вопрос: что делать? Как все эти проблемы скажутся на нас, на нашей стране? Почему развалился Советский Союз? Гарантирована ли Россия от нового распада? Не приведет ли лозунг «Россия для русских» к тому, что будет «Татарстан – для татар», «Башкортостан – для башкир», а «Сибирь – для тех народов, которые жили здесь до Ермака»?

Я показал им надпись, которую на своей книге «Пашков дом» сделал мне Коля Шмелёв: «Мы с тобой – одной крови». Он написал это, когда еще не был ни академиком, ни директором Института Европы. Но и затем, на своих новых книгах писал подобные слова. Да и в самих книгах – та же идея.

Я говорю студентам: «Если мы все, при любых национальных и даже расовых отличиях, будем всегда помнить, что у нас – общее прошлое и общее настоящее, то будет и общее будущее».

В общении преподавателей со студентами: если раньше влияние шло с одной стороны, от преподавателей, то теперь все бо́льшую роль, наверно, будет играть влияние обоюдное. Студенты, а тем более аспиранты, молодые ученые, становятся не учениками, а коллегами.

Ирина Ивановна Филатова была студенткой, аспиранткой – я был ее научным руководителем. А в конце 80-х стала заведовать той кафедрой в МГУ, где я работал.

Я не люблю выражение «мой ученик». И не только из-за того, что в нем есть что-то высокомерное. Право студента – считать или не считать тебя своим учителем. Но не твое – считать его своим учеником.

Не очень люблю и слово «ученый». Оно значит только, что тебя учили. А выучился? К тому же, как считал Чехов, «университет развивает все способности, в том числе – глупость»[133].

IX

Сейчас бы так!

Об этом я уже вспоминал, писал. Но уж очень важно. Казалось бы: такого никак не могло быть. А ведь было! Поэтому пишу опять.

Три десятилетия – с начала 1960-х до начала 1990-х – существовал закрытый канал советско-американских переговоров.

Во время холодной войны, когда СССР и США обменивались взаимными обвинениями, сплошной руганью и угрозами, все же было стремление искать взаимопонимание.

Разве не фантастика?

Насколько обсуждения были откровенными? Ни на каких весах не взвесишь. Но, безусловно, куда более открыто, чем это позволялось дипломатам.

С чего и почему начались эти переговоры? С 1960-го, когда американский самолет-разведчик оказался над Уралом, и Хрущёв, естественно, был вне себя. А в 1962-м американцы были вне себя, когда Хрущёв завез ракеты на Кубу.

В результате таких событий оба правительства, очевидно, поняли, что из-за каких-то совсем уж непредсказуемых поступков может начаться новая большая война. Должно быть, только так можно объяснить, почему они пошли на создание канала взаимопонимания. Каких-то официальных объяснений я не видел: ни с советской стороны, ни с американской.

А каковы мои личные впечатления?

Меня вовлекли летом 1977-го. Позвонил Евгений Максимович Примаков и без всяких объяснений сказал, что я должен прийти в тот же день на аэродром Внуково. Что прилетела американская делегация, и мы должны вместе тем же вечером отправиться в Юрмалу, где состоится наша конференция.

Зачем, почему, какая конференция, о чем? Он по телефону не стал объяснять. Сказал:

– Там поймете.

А когда я отказался, сказал:

– Если бы Вы знали, на каком уровне утверждали Вашу кандидатуру, глупостей бы не говорили.

Что ж, я поехал во Внуково. Сел в самолет. Там были и советские представители, и американцы. Подошел ко мне американец. Представился:

– Дэвид.

Потом я понял, что это Рокфеллер.

Прилетели вечером. Членов нашей делегации я не знал. Американцев – тем более. Утром понял, что глава нашей делегации, академик Георгий Арбатов, один из советников Брежнева по вопросам международной политики. А глава американской – Рокфеллер. Делегации небольшие. Вместе с переводчиками – человек по 15, может быть, 18.

Утром началось заседание.

Первым предложили говорить мне. О ситуации в Черной Африке: какую роль она играет для СССР и для США.

Выступил. Сказал не то, как подавалось в пропаганде, а то, как я это видел. Кончая выступать, думал: «Ну, сейчас не 1937-й. Не посадят. Но все-таки как-то осудят, накажут».

Подошел к Арбатову. Спросил, стараясь улыбнуться:

– Ну что, отработал я свой хлеб?

Он меня понял. И сказал то, чего я совсем не ожидал:

– Вы же профессионал. Мы Вам верим.

Вскоре я понял, почему меня призвали. Хотя мне ничего так и не объяснили.

В Южно-Африканской Республике в 1976 году прошли массовые выступления африканцев. Полиция их подавляла. Положение в стране стало угрожающим. К тому же в Анголе войска ЮАР сражались с высадившимися там кубинскими войсками, которым помогали советские военные советники.

Правительства ЮАР и США были встревожены возможностью резкой советской активизации на Юге Африки. Тревога возрастала с каждым годом. Это отразилось и в издававшейся литературе. В США вскоре вышла книга «Московский вызов жизненным интересам США в Южной Африке»[134]. А в ЮАР даже издали библиографию книг и статей о политике Советского Союза в Южной Африке[135].

Проблемы Африки включили в повестку дня конференции. Вот меня и призвали. И поскольку данный вопрос в программе этих встреч остался, мне пришлось приезжать и в дальнейшем, до начала 1990-х. Постепенно я понял и происхождение, и суть этих конференций. Первая из них состоялась в американском университетском колледже Дартмут. Название «Дартмутские» так за этими встречами и осталось.

Никакого документа, где объяснялось бы, зачем, почему и как проводят эти российско-американские конференции, я не видел. Да я и не уверен, что он существовал, за исключением межправительственной договоренности.

Так что могу судить лишь по своим впечатлениям. К участию привлекались те, кого «наверху» считали экспертами, т. е. знающими проблемы советско-американских отношений. Но не государственные чиновники и дипломаты. А ученые, крупные промышленники, бизнесмены, связанные с мировой экономикой и международными отношениями.

* * *

Кроме общих конференций, проходили и встречи по группам. Их было четыре: мировая политика, экономика, региональные конфликты и вопросы освоения космоса. Я оказался в группе региональных проблем. Ее возглавлял Евгений Примаков.

Впоследствии Дэвид Рокфеллер писал: «Хотя Дартмутские конференции и не изменили хода истории, они явились той площадкой, на которой можно было обсуждать существенно важные вопросы и предлагать новые идеи. Каждый из нас, принимавших в этом участие, независимо от того, был он американцем или русским, узнал что-то относительно взглядов, мотивации и надежд своих партнеров, что сделало невозможным мышление, остающееся только в жестких идеологических категориях холодной войны. Дартмутские встречи разрушили барьеры и сделали перемены возможными»[136].

Мне запомнилась, прежде всего, атмосфера этих встреч. Они были задуманы не для обмена взаимными претензиями и колкостями, не для бесполезных препирательств, а для спокойного делового обсуждения. Этому способствовал и состав участников. Профессионалы. Стремление к делу. К пониманию друг друга. Простота, а не дипломатический протокол.

Я принимал участие в обсуждении всех проблем на этих конференциях, но основной моей задачей было, конечно, выступать в дискуссиях о ситуации на Африканском континенте.

Встречи были неплохо продуманы. Более или менее постоянный состав: все перезнакомились друг с другом, и это создало возможность для немалой доверительности. Обеспечивался прекрасный синхронный перевод. Лучшие переводчики из ООН, Госдепа, Москвы. Многие – из давних российских эмигрантов. Уильям Кремер – он был главным переводчиком Госдепа при переговорах с советскими лидерами – от Хрущёва до Горбачёва. Джордж Шерри – он долгое время был помощником Генерального секретаря ООН. Павел Толстой-Милославский – позднее мы подружились, и он мне показывал русские кварталы Парижа. Директор службы переводчиков ООН Юрий Хлебников. Как-то разговорились с ним, и оказалось, что очерк Николая Гумилёва о том, как в 1915 году из боя выносили раненого офицера – это о его отце.

* * *

Конференция апреля-мая 1988-го, которая проводилась в Остине (Техас) с заездом в Нью-Йорк, Вашингтон и Лос-Анджелес, была необычной. Разгар перестройки. И в середине апреля СССР согласился вывести войска из Афганистана. У всех была надежда на улучшение советско-американских отношений.

Советская делегация держалась поразительно раскованно и свободно, без той самоцензуры, которая все-таки проявлялась раньше. Царила эйфория: «гласность», «новое мышление»… Разговоры велись так искренне, как никогда. И американцы поняли, что в СССР наступили перемены.

Состав делегации был ярче, чем раньше. Известный социолог Борис Грушин, поэт Андрей Дементьев… Мераб Мамардашвили, мой старый знакомый. Может быть, самый яркий из философов советского времени. Человек поразительной искренности. Ему принадлежат слова, что самое главное – это истина, что истина выше патриотизма, выше любви к своему народу.

Приехали и те, кто пропустил какие-то конференции. Среди них – прекрасный экономист и вместе с тем яркий писатель Николай Шмелев. Владимир Лукин, впоследствии посол в США, уполномоченный по правам человека в Российской Федерации.

Да и за пределами конференции проходило больше интересных встреч, чем раньше. Мне пришлось выступить в Капитолии перед группой конгрессменов, связанных с американской политикой в Африке. Разговаривал с Эдвардом Кеннеди, Джесси Джексоном.

Конференции в Москве, Баку, Суздале, под Вашингтоном, в Нью-Йорке, Остине… В 1990-м состоялась последняя общая конференция. После этого еще в течение нескольких лет – конференции по группам. Однако обсуждение африканских проблем постепенно отошло на второй план. Почему? Намибия стала самостоятельным государством. Расистская политика апартхейда в ЮАР рухнула. А тут появились новые проблемы: обострилось положение в Афганистане, в Таджикистане и вообще в Центральной Азии. Это отвлекло внимание Дартмутских встреч от Африки.

В американской книге об истории Дартмута мне было приятно прочитать: «Хотя Африка ушла из повестки дня, Давидсон участвовал в ряде обсуждений, и его здравый смысл высоко ценился»[137].

Как оценил Дартмутские встречи Примаков?

«Что касается Дартмутских встреч, то они регулярно проводились для того, чтобы обговаривать и сближать подходы двух супердержав по вопросам сокращения вооружений, поисков выхода из различных международных конфликтов, создания условий для экономического сотрудничества»[138].

Мне кажется, что Дартмутские встречи помогали сверхдержавам лучше знать намерения друг друга. Будучи порождением холодной войны, они способствовали, хотя бы в какой-то мере, ее смягчению. Они многое дали и нашим политикам и политологам: учили терпению, умению спокойно вести переговоры, понимать другую сторону, по-деловому аргументировать.

Казалось бы: да в чем тут заслуга, разве так трудно – понимать? Но вспомните, к каким трагедиям в нашей истории приводило неумение и нежелание понимать. За то, что Николай I, ведя переговоры в Англии, даже не попытался понять англичан, мы заплатили Крымской войной. За то, что для Николая II японцы были «макаками», мы заплатили потерями в Русско-японской войне. А Александр III считал, что пока русский царь рыбу удит, Европа может подождать.

Разве такой подход умер? Его уже нет?

Чего стоило нашему народу, что Сталин считал иностранцев «засранцами», а Хрущёв пригрозил «закопать» капиталистический мир!

Дартмутские встречи учили вести диалог. Слушать, слышать, стремиться понять доводы другой стороны.

В американских университетах

В 1987-м я получил приглашение Йельского университета участвовать в его Программе исследований южноафриканских проблем. Судьба ЮАР привлекала тогда внимание всего мира. Казалось очевидным, что политика апартхейда зашла в тупик. Но каковы пути выхода? Тогда над этим бились политологи, социологи, экономисты и, разумеется, историки, которые во всем стремятся разглядеть исторические корни, традиции, тенденции.

Добро на поездку мне дали довольно легко. Но брать с собой жену не разрешили:

– Мы еще не настолько перестроились, чтобы ездить с женами.

Я пошел к главному ученому секретарю Академии наук – попытаться еще раз. Не особенно надеялся: плетью обуха не перешибешь. Но в приемной встретил того самого сотрудника Управления внешних сношений Академии, который мне уже отказал. Поглядев на меня, он бросил издевательски:

– Что ж, каждый имеет право выбирать наиболее мучительный путь, чтобы снова получить отказ.

Тут во мне взыграло:

– Я дойду до Горбачёва, но добьюсь.

– Посмотрим.

Шансов обратиться к Горбачёву у меня не было. Но вспомнил, что могу пожаловаться Примакову. Позвонил. На следующий день разрешение дали. Пришлось только на месяц отложить поездку жены: ее документы в УВС успели потерять.

В ноябре добрался до Нью-Хейвена, где находился Йельский университет, один из самых престижных университетов Америки. Тут учились Клинтоны – муж и жена, Буши – отец и сын. Да кто только тут не учился…

В Программе южноафриканских исследований участвовали специалисты из разных стран мира. Руководил Леонард Томпсон, ведущий американский африканист. Он сам, да и большинство участников программы придерживались либеральных взглядов. Но терпимо относились к любым иным. Южноафриканка, доцент одного из американских университетов, начала свой доклад:

– Я вообще-то не читаю того, что пишут белые. Зачем это мне?

Работа этой программы была действительно своевременной. Как раз тогда стало решаться будущее ЮАР.

Пробыл я там до июля 1989-го. Перезнакомился с профессурой не только Йельского, но и других университетов. Получил два предложения. Одно – от Томпсона:

– А не хотите Вы у нас остаться? Место в самом Йельском университете я Вам не могу гарантировать немедленно, но в одном из близлежащих, пусть и не столь престижных, уверен. Может, все-таки и тут, в Йеле.

Что ж, не стану кривить душой. Был польщен. Но почти сразу же решил: это не для меня. Причин много. Первое, что пришло в голову: большинство моих друзей, тех, с кем прошла жизнь, – в Москве, в Питере. Как я могу с ними распрощаться?

Второе предложение – от Джона Стремлау, моего «противника» на Дартмутских встречах. Он стал важной персоной, заняв в Госдепе пост заместителя директора управления планирования внешней политики. Сказал, что я могу поработать в архиве Гуверовского института, одном из самых богатых архивов Америки. И что Фонд Форда оплатит мое пребывание: несколько месяцев, может быть, год.

Конечно, увидеть документы этого архива – неслыханное везение. Но я не принял и это предложение. Забрезжила надежда, что, вернувшись из Америки, я вскоре смогу повидать страну, которой занимался уже сорок лет, – Южно-Африканскую Республику.

Люди Зарубежья

Как бы ни было для меня важно все, что относилось к Африке, Йельский университет открыл мне новые возможности.

В библиотеке университета был русский отдел, один из лучших в Америке, может быть, лучший: богатейшие коллекции русских эмигрантских книг, журналов, газет. А в архиве университета – и рукописный.

Где и когда мог бы я познакомиться со всем этим? Конечно, часть этой литературы была в спецхранах наших крупнейших библиотек. Но, во-первых, только часть. И главное – пойди, подступись!

А тут – все открыто. И я, что называется, дорвался. Сидел там в читальном зале с утра до вечера, до закрытия.

Все журналы Российского Зарубежья. Редчайшие издания. Не только Европа и Соединенные Штаты. Харбин, Шанхай, страны Латинской Америки, даже филиппинский остров Тубабао, приютивший россиян, бежавших из Китая.

Особенно повезло мне с хранительницей российских фондов библиотеки, Татьяной Олеговной Раннит. Я виделся с ней не только в ее отделе, но и вечерами, дома. Мы с женой сняли квартиру, соседнюю с ней, – через стенку. Субботами, воскресеньями, вечерами ужинали вместе, пили чай, подолгу разговаривали. Говорила больше она, но частенько расспрашивала и нас о жизни в «совдепии»: к этому слову она привыкла с детства.

Так получилось, что наше появление стало для нее отдушиной. Совсем незадолго до нашего приезда умер ее муж – Алексис Раннит, эстонский поэт, настолько известный, что его выдвигали на Нобелевскую премию. Ему посвящали стихи Бальмонт и Одоевцева, а Юрий Анненков рисовал его портрет. Раннит участвовал в подготовке собрания сочинений Ахматовой, которое, к нашему стыду, как и гумилевское, тоже вышло в Америке раньше, чем у нас.

Алексис Раннит и заведовал Российским отделом Йельского университета. Татьяна Олеговна помогала ему. Как-то, придя домой, увидела его за письменным столом – уже мертвым. Чтобы уйти от одиночества, она подолгу бывала с нами. Днем я сидел у нее в отделе (она теперь им заведовала), вечерами – совместные чаепития.

И рассказывала, рассказывала… Перед нами прошла вся ее жизнь.

В судьбе Татьяны Олеговны отразилась история российской эмиграции – Прага, Германия. С 1947-го – США.

Ее вывезли из Владивостока в декабре 1919-го, когда ей было всего десять дней, в большой корзине для белья. Мать, самарская дворянка, вышла замуж за чеха, который приехал в Россию от скаутской организации «Сокол» – для распространения скаутского движения. Во время Гражданской войны сражался на стороне Колчака. После поражения Колчака семья через Владивосток и Китай уехала в Прагу.

Среди детей российских эмигрантов Татьяна Олеговна была, вероятно, самой младшей. Ее любили.

Какая же у нее была домашняя библиотека! Там было, казалось, все. И с автографами известнейших людей Российского Зарубежья! Почти все издания Гумилёва. Одних только «Шатров» – три. На двух из трех – памятные надписи. Один был подарен Татьяне Олеговне в Праге в день ее семнадцатилетия, 12 декабря 1936 года, профессором Николаем Ефремовичем Андреевым, который преподавал русскую историю в Праге, а потом в Оксфорде, и профессором химии Горохолинским: он тоже знал и любил русскую литературу. Другой – от известного поэта Валерия Перелешина. Третий экземпляр не подписан. Татьяна Олеговна подарила его мне, и теперь я храню его так же бережно, как хранила она.

Подаренный ею «Шатер» лежит передо мной сейчас, когда я пишу эти строки и думаю: через сколько же рук прошла эта книга, прежде чем попала к Татьяне Олеговне, а потом – ко мне. Получила ли она ее в Праге, от таких же эмигрантов? Или книгу привезла из Ревеля семья ее мужа?

Для меня – открытия

Полным открытием для меня стал Георгий Федотов, православный философ, – все его статьи Татьяна Олеговна хранила. Для меня было потрясением его предвидение: «Россия потеряет донецкий уголь, бакинскую нефть…»[139]. Это ведь сказано почти за полвека до того, как действительно произошло. А эти слова появились в печати в 1947-м.

Пророчествовал он о будущем не только России. В 1943-м, когда на карте Азии и Африки – сплошь колониальные и зависимые страны, он писал: «Ослабление великих европейских наций поставило на очередь восстание цветных материков против гегемонии белой расы»[140]. А в 1947-м, когда ни одна страна еще не отделилась от Французской, Бельгийской и Португальской империй: «Народы – по крайней мере, в наше время – живут не разумом, а страстями. Они предпочитают резню и голод под собственным флагом»[141]. И резюмировал: «В мире уже нет места старым империям»[142].

Почти одновременно с Татьяной Олеговной у меня появился еще один друг – Эдуард Штейн. Он был ее добрым знакомым.

От него я не только узнал многое, что меня поразило, но и получил один из самых дорогих подарков в моей жизни. Книжечка карманного размера: «Собрание сочинений в четырех томах. Стихотворения. Том первый».

В нашей стране первое собрание сочинений Гумилёва начало выходить в 1991-м, в Америке – в 1962-м. А это – 1947 год! Место издания – Регенсбург! В далекой Баварии!

К этой книжечке боязно даже прикасаться. Чуть тронь, ломается. И дело не в том, что ей больше восьмидесяти лет. Думаю, она была хрупкой изначально.

Так что же это за издание?

Выпущено в Германии, в лагерях дипийцев (от английского Displaced Persons) – «перемещенных лиц», беженцев, людей, оказавшихся без родины после Второй мировой войны. Среди них было много россиян. Эмигранты, осевшие в 20-е годы в Чехословакии, Югославии, в странах Западной Европы. И бывшие военнопленные Второй мировой войны: они знали, что возвращение на родину обернется ГУЛАГом.

В лагерях подолгу ждали разрешения на постоянное жительство в какой-нибудь из стран «свободного мира». А тем временем пытались наладить культурную жизнь: выпустили около 500 изданий журналов, газет и книг. Печатали нередко на оборотной стороне каких-нибудь немецких бумаг. Тиражи крохотные. Дипийцы постепенно разъезжались: в США, Латинскую Америку, Австралию, в страны Европы, даже в Марокко. Брать с собой могли лишь легкий багаж.

В Нью-Йоркской публичной библиотеке хранится около ста наименований тех дипийских изданий. Но самое большое собрание – у Эдуарда Штейна. Около двухсот. В своем доме неподалеку от Йельского университета он показывал мне все четыре томика того издания Гумилёва. Один из них – дубликат – подарил мне.

Вообще у Штейна была одна из лучших коллекций изданий Российского Зарубежья, а может быть, и просто лучшая в Америке. Одних только сборников, альманахов и антологий российских зарубежных поэтов, изданных от Харбина и Палестины до Уругвая и Тубабао, – более 1300.

Совершенно уникальна его коллекция литературы Русского Китая, где после 1917–1918 годов оказался почти миллион россиян. Около 300 писателей и поэтов. В одном лишь Шанхае выходило пять русских ежедневных газет, пять еженедельных, несколько журналов.

Штейн писал: «Моя цель состоит в том, чтобы вернуть к жизни – разыскать и популяризировать как можно больше русских литераторов-эмигрантов прошлого. Даже заведомо слабые произведения подчас влияют на современников, отражают состояние культурной жизни данного круга. Только время окончательно определит реальную ценность того или иного произведения. Если бы я не спас некоторые рукописи и старые издания от гибели сегодня, то не исключено, что назавтра они попросту исчезли бы из человеческой памяти».

В 1985-м Штейн создал свое небольшое издательство «Антиквариат». Оно выпустило около 60 книг, не только новых, но и переизданий тех, что стали раритетами.

Одной из первых – книгу Вадима Крейда «Н.С. Гумилёв. Библиография»[143]. Крейд предварил ее посвящением: «Эммануилу Штейну, чей замысел и инициатива позволили осуществить это издание».

Родился Штейн в 1934 году в Белостоке в семье русскоязычных еврейских актеров. Во время гитлеровской оккупации, в 1940-м, семья бежала из варшавского гетто по подземной канализации. Решили перебраться в СССР. При переправе через Буг немцы стреляли в них сзади, красноармейцы, не разобравшись, спереди. Возможно, их группе помогло, что среди них был знаменитый гипнотизер Вольф Мессинг. Потом семье помогал артист Качалов, который хорошо знал отца Штейна.

В 1958 году Штейн закончил Шуйский пединститут. В 1961-м вернулся в Польшу. Несколько лет преподавал в Варшавском университете, стал чемпионом Польши по шахматам среди преподавателей. Играл однажды с Карелом Войтылой, будущим римским папой. За распространение неугодной просоветским властям правды о Катынском расстреле был в 1966 году арестован и провел 13 месяцев в варшавской тюрьме. После освобождения, в 1968-м, вынужден был уехать на Запад. Обосновался в США.

В своих книгах, статьях и очерках Штейн рассказывал о литературной жизни Российского Зарубежья, о диссидентском движении в СССР.

В последние годы жизни получил признание и в России. Умел увлекательно рассказывать о жизни российской эмиграции в Америке. Его публичные лекции в МГУ и других научных и учебных центрах Москвы и Петербурга собирали большую аудиторию.

Скончался 3 октября 1999-го. Ольга, его жена, вскоре издала книгу «Поэзия Русского Зарубежья в библиотеке Эммануила Штейна»[144]. Но потом, увы, была вынуждена продать эту уникальную библиотеку.

Татьяна Олеговна и Эммануил Штейн ввели меня в круг старой российской эмиграции. У Татьяны Олеговны был большой загородный дом, там останавливались не только мы с женой во время поездок в Америку, но и многие наши друзья – она была удивительно гостеприимна. Дом – в центре поселка Си-Клиф, одного из главных центров российской эмиграции. Там жила и семья Врангелей.

У Татьяны Олеговны часто гостила ее давнишняя подруга Нина Николаевна Берберова, последняя возлюбленная Гумилёва. Она жила не очень далеко, в Бостоне. Мягкая, всегда приветливая, Татьяна Олеговна терпеливо выносила довольно жесткий характер Берберовой. У Татьяны Олеговны я и встретил Нину Николаевну и слушал ее рассказы о Гумилёве.

Находясь в Йельском университете, я получил предложение прочитать курс лекций (два с половиной месяца) в университете штата Небраска. Прочитал этот курс. Встретил там интересных преподавателей и интересных студентов. Но я очень торопился: готовился к поездке в ЮАР. Поэтому столь ярких впечатлений, как Йель, этот университет у меня не оставил.

Главное – взаимопонимание!

У меня, как у многих в моем поколении, интерес к Англии начался с Шекспира, Диккенса, Киплинга… Потом, постепенно, интерес к роли Англии в мире. В студенческие годы начал заниматься английской политикой в Африке.

В аспирантуру был принят по специальности: история Англии. И тут мне поразительно повезло. Моим научным руководителем стал Николай Александрович Ерофеев. Я думаю, что он был у нас лучшим знатоком истории Англии. Но главное, он стал мне другом на всю жизнь. Делился со мной не только знаниями в англоведении, но и своим жизненным опытом, своей мудростью. Каждому бы такого учителя! Он познакомил меня с приезжавшими в Москву английскими специалистами по истории России.

Интерес к Англии помог мне написать кандидатскую диссертацию о том, как англичане расширили свои владения в Южной Африке, и о Сесиле Родсе, который много для этого сделал. В дальнейшем я написал книгу о Сесиле Родсе. Она была издана пять раз: три раза в нашей стране и два – в Южной Африке.

Эта книга и ряд других работ привели к тому, что в 2003 году я был избран президентом Ассоциации британских исследований. Получил возможность бывать в Англии, сотрудничать с английскими учеными и проводить в Москве и Лондоне вместе с ними конференции по истории Англии и англо-российских отношений.

Я стремился, чтобы основной идеей этих конференций были поиски пути для взаимопонимания нашей страны с Англией. И для этого старался уточнить, каково было взаимопонимание в прошлом.

Задача важная, но трудная.

* * *

Я думаю, что ни с одной страной в мире у России не было таких сложных отношений, с частой тенденцией к ухудшению. И не было столько перемен.

В самом начале XIX столетия Павел I послал казаков завоевывать часть Британской империи – Индию. Казаки отправились в путь… Но тут Павел I скончался.

О времени Николая I Ерофеев писал книгу «Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских (1825–1852)»[145]. По мере работы он давал ее мне, главу за главой, спрашивая мое мнение. И меня поражала его титаническая работа. Он просмотрел 34 русских журнала того времени, вплоть до «Дамского журнала» и газеты «мод и новостей», которая называлась «Молва». Большинство из них – за многие годы. А уж изученным им запискам, дневникам и мемуарам того времени – несть числа.

Он стремился понять взгляды официальных лиц и оппозиционеров, представителей разных социальных слоев и общественных течений, путешественников. И тех, кто никогда не видел Англию своими глазами, но все же имел свое твердое мнение и с жаром его отстаивал.

Изучив все эти противоречивые суждения, он показал, как в течение этой четверти века в России усиливалось негативное отношение к Великобритании. Как понятие «Туманный Альбион» постепенно вытеснялось «дряхлым Альбионом» и превратилось в «коварный Альбион». Причины он видел в росте англо-русских политических противоречий, том непонимании Англии, ее традиций, ее общественно-политических институтов, которое бытовало и в официальных кругах России и во взглядах общественности.

В 1844 году Николай I решил взяться за устранение англо-русских разногласий и сам поехал в Англию с официальным визитом. Он вел переговоры с супругом королевы Виктории принцем Альбертом и с виднейшими политическими деятелями Англии: Пилем, Эбердином, Пальмерстоном.

«Впрочем, – пишет Ерофеев, – переговорами назвать их можно лишь условно: в сущности говорил один Николай I. Он вообще не умел слушать собеседника: атмосфера полного единовластия и придворного подобострастия приучила его только приказывать. Мнение собеседника его интересовало меньше всего. Поэтому его разговоры с английскими политиками обычно выливались в пространные монологи. Его задачей было как можно полнее изложить свои взгляды. В том, что собеседники их примут, он, видимо, не сомневался».

В конце октября 1853 года, уже буквально накануне Крымской войны, царь отправил письмо королеве Виктории с просьбой рассудить его спор с английскими министрами. «В этом акте проявилось полное непонимание английской политической системы <…>»[146].

Англия осталась для Николая книгой за семью печатями. Он не интересовался ею и сохранил на всю жизнь к ней пренебрежительное отношение.

Разумеется, образ Англии и англичан был в России неоднозначным. И все же очень многое в английской жизни понималось превратно. «Ошибочными и искаженными были представления о самых элементарных вещах. Так, богатство Англии видели не в том, в чем оно действительно заключалось, т. е. не в фабриках и заводах, не в могучих производительных силах, а в обилии золота и звонкой монеты, которых в Англии было как раз мало. Бурное развитие английского капитализма воспринимали как назревание кризиса, предвещавшего близкую катастрофу. Неверны были и оценки английской политической системы. За властью аристократии не замечали новую реальную силу – буржуазию, которая на деле диктовала свою волю аристократии. Отдельные черты политического строя вызывали недоумение, например, как верховная твердая власть мирится с волнениями масс и постоянными “смутами”, почему не решается применить силу?»[147].

Ерофеев привел высказывания тех десятилетий. В.Ф. Одоевский считал, что Англия – урок народам, «продающим свою душу за деньги». М.П. Погодин назвал Английский банк золотым сердцем Англии, «а другое едва ли и есть у нее». По мнению С.П. Шевырёва, Англия за все это «когда-нибудь даст ответ правосудию небесному».

В Англии и англичанах многие видели средоточие всего худшего, что приписывалось Западу. «Англичане, французы и немцы, – утверждал славянофил А.С. Хомяков, – не имеют ничего хорошего за собой». В. Соллогуб в повести «Лев» обвинял в «горделивом эгоизме сынов Альбиона»[148], а в «Тарантасе» призывал «остерегаться надменности германской, английского эгоизма, французского разврата и итальянской лени».

Готовя свою книгу, Ерофеев не мог читать мемуары писателя Василия Яновского о жизни русской эмиграции на Западе после большевистского переворота: эти мемуары были изданы эмигрантским издательством «Серебряный век» уже после выхода книги Ерофеева. Но мысли Яновского поразительно перекликаются с его выводами. «Прискорбно, что даже Герцен, проживший всю зрелую жизнь на Западе, все же ругал европейцев за мещанскую скупость, узкую методичность, за умеренность и расчетливость»[149].

Да и потом, в конце XIX столетия. В печати бытовало выражение: «англичанка гадит».

Вот пример из тогдашней литературы: «…никак не могу примириться с их международной политикою, основанной на эгоизме, маккиавелизме и бесчеловечности ко всем прочим народам земного шара. Недаром политики прозвали Англию коварным Альбионом». Так говорилось в пьесе «Джон Буль конца века», изданной в Петербурге в 1899 году.

Александр Иванович Гучков, председатель Государственной Думы, а позднее военный и морской министр Временного правительства, в гимназические годы мечтал поехать в Лондон, чтобы убить Дизраэли. Потом поехал в Южную Африку, чтобы помочь бурам воевать против англичан.

В XIX и начале ХХ столетия причиной противоречий Англии и России было, что эти две империи, крупнейшие в тогдашнем мире, соперничали друг с другом.

А в советское время? Недоверие к английской внешней политике и скептическое отношение ко всему, что связано с английским образом жизни, характерно для большевизма. Можно сказать, что большевики унаследовали те черты неприязни к Великобритании, которые характерны для императорской России, и прибавили к ним свои, новые, связанные уже с идеями классовой борьбы и взгляду на Великобританию как классическую страну капитализма. А такие понятия, как «гнилой английский либерализм», перешли от досоветских времен и характерны для всех этапов англо-советских отношений. В конце 1920-х были и лозунги: «Наш ответ Чемберлену» и «Керзону-лорду – в морду».

В каком тоне в советской пропаганде 1920–1930-х годов говорилось о государственной политике Великобритании? Вот статья «Великобритания» в самом распространенном тогда справочном издании – десятитомной «Малой советской энциклопедии» (тираж каждого тома – до 140 тыс. экземпляров). Штампы: «наибольшая реакционность», «особо реакционной», «насильственная политика», «политика подавления и угнетения», «свирепый террор», «с величайшей свирепостью»[150].

В статье о Черчилле: «заклятый враг СССР и мирового пролетариата. <…> Ныне постепенно переходит на откровенно фашистскую позицию»[151].

А позиция Сталина?

В немецкой записи беседы Сталина с Риббентропом 29 сентября 1939 года: «Что же касается отношения Советского правительства к английскому комплексу вопросов, то он (Сталин) хотел бы заметить, что советское правительство никогда не имело симпатий к Англии. Необходимо лишь заглянуть в труды Ленина и его учеников, чтобы понять, что большевики всегда больше всего ругали и ненавидели Англию»[152].

Из беседы Сталина с министром иностранных дел Японии Мацуокой в Москве: «Что же касается англосаксов, говорит т. Сталин, то русские никогда не были их друзьями, и теперь, пожалуй, не очень хотят с ними дружить»[153].

И это ведь всего за три месяца до нападения Гитлера на СССР!

Англичане видели это отношение к их стране. Джеффри Хоскинг, должно быть, лучший английский знаток истории России (четыре его книги изданы и в Москве), свою книгу «Доверие» начал словами «Страна максимального недоверия. Советский Союз в 1930-е годы». А окончил эту главу так: «Градус тотального недоверия несколько снизился. Однако общее социальное недоверие, если оно однажды воцарилось, рассеять не так легко»[154].

«Предсказать, как поведет себя Россия, невозможно. Это всегда загадка, больше того – головоломка, нет – тайна за семью печатями»[155]. Такое высказывание Черчилля – одно из самых известных в Британии мнений о нашей стране. И, наверно, отражает мнение многих британцев.

* * *

Что я вспоминал, когда проводил совместные с английскими учеными конференции о взаимопонимании?

Чуковский с молодых лет любил Англию. «Мы, русские интеллигенты, до всяких официальных трактатов, давно уже в союзе с англичанами: английская литература, поэзия, живопись, не говоря уже о гениальной английской гражданственности, чаруют нас магнетически с юности… Но широкие круги, обыватели, не знают и чуждаются Англии. Они все еще по старой привычке перешептываются о “коварном Альбионе”»[156].

Максим Горький о Лондоне: «В имени его я слышу ласковый звон колокола истории, задумчивый взгляд из глубины веков, добрый совет старого мудрого опыта: надо больше знать друг друга, люди…»[157].

Ну это было сказано давно.

А сейчас?

Интерес к Англии растет. Становится все больше англоведов. Конференции российских англоведов проводились не только в Москве и Петербурге, но и в Ярославле, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, Нижнем Новгороде, Казани, Кургане, Арзамасе, даже в Магадане… Студенты наших вузов охотно едут в Англию – продолжить учебу.

А англичане? Больше всего я, конечно, говорил с историками. Они – не с трибуны конференций, а в беседах – позволяли себе критику действий нашей страны. Например, я слышал от них:

– Вот у вас пишут, что Россия и Британия были союзниками во всех трех важнейших войнах ХIХ – ХХ столетий. Но ведь было и так, и не совсем так. Во время Наполеоновских войн Россия одно время была в союзе с Наполеоном против Англии. Во время Первой мировой войны Ленин вывел Советский Союз из союза с Англией, заключив мир с Германией.

А во Вторую мировую войну, начавшуюся в 1939 году, Советский Союз вошел только в июне 1941 года, когда Гитлер на него напал. До этого помогал Германии продовольствием и сырьем.

Англичане напоминали нам, что Черчилль, должно быть, первым из государственных деятелей Запада, уже через несколько часов после нападения Гитлера на СССР публично призвал помогать Советскому Союзу. Это верно. Но затем в 1942-м и в 1943-м Черчилль не выполнял своего обещания реально помочь Советскому Союзу открытием «второго фронта». Сделал это вместе с Рузвельтом лишь летом 1944-го. И в нашей стране возникло выражение: «Начерчилли, начерчилли, а рузвельтатов нет».

На встречах и на конференциях с британскими историками не раз вставал вопрос о русофобии Запада, о которой российская пресса пишет с горечью. Английские коллеги-историки обычно высказывались против обвинений России: во всяком случае против тех, которые считали несправедливыми.

Но все же иногда напоминали не самые приятные нам факты. Скажем, вспомнили слова Сталина: «Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, – сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: засранцами…»[158].

И что Хрущёв во время приема западных послов сказал: «Мы вас закопаем».

Напоминали нам и более давние высказывания.

Великий князь Александр Михайлович, друг детства Николая II, а потом муж Ксении, его сестры, рассказал уже в старости, как воспитывалась молодежь семьи Романовых, правивших Россией.

«Французы порицались за многочисленные вероломства Наполеона, шведы должны были расплачиваться за вред, причиненный России Карлом ХII в царствование Петра Великого. Полякам нельзя было простить их смешного тщеславия. Англичане были всегда “коварным Альбионом”. Немцы были виноваты тем, что имели Бисмарка. Австрийцы несли ответственность за политику Франца-Иосифа, монарха, не сдержавшего ни одного из своих многочисленных обещаний, данных им России. Мои “враги” были повсюду. Официальное понимание патриотизма требовало, чтобы я поддерживал в своем сердце огонь “священной ненависти” против всех и вся»[159].

Но ведь есть и другое. Под редакцией кембриджского профессора Энтони Кросса вышли 12 томов путевых заметок английских путешественников по России. А посвящение одной из книг Энтони Кросса: «Моим русским друзьям»[160]. Джон Робертс, директор ассоциации «Британия – Россия», начал свою книгу о культурных связях Британии с Россией девизом «Интеллигенты двух стран, соединяйтесь!»[161].

После 2014 года позиция английского правительства по поводу Крыма и Восточной Украины сказалась и на научных связях. Английские историки, такие как Доминик Ливен, Джеффри Хоскинг, Саймон Диксон, поддерживают с нами тесные связи. Но таких больших англо-русских конференций, которые мне удавалось проводить в Москве и Лондоне, в последние годы уже не было.

История английско-российских отношений убедительно показывает, насколько важно взаимопонимание между государствами и как тяжко расплачиваются государства, если взаимопонимания нет.

Грозные предсказания

В 2020–2021 годах коронавирус привлек к себе столько внимания, что отвлек от других событий. И от массовых выступлений африканцев и афроамериканцев против всего, что они считали расизмом белых. В сущности – против всего европейского. Поводом был случай: белые полицейские в США убили афроамериканца. Это привело к антибелым демонстрациям. К требованиям уничтожить памятники всем, кого демонстранты объявили расистами: Колумба, Черчилля, Сесиля Родса, Киплинга, нескольких американских президентов. В конце января 2021 года в Сан-Франциско решили убрать из названий школ имена президентов США Джефферсона, Линкольна, Вашингтона как государственных деятелей, которым не чужд был расизм.

В Америке, прежде всего в Соединенных Штатах, это вызвало опасения: не начало ли это крупных межрасовых столкновений?

Меня все это затронуло. Мою книгу о Сесиле Родсе издали в Южной Африке в 2003 году. В 2012-м – издали второй раз. Но в Южно-Африканской Республике тогда началось то движение, которое развернулось в Америке несколькими годами позднее. И началось оно с лозунга «Убрать Сесиля Родса». Студенты требовали убрать памятник Родсу около Кейптаунского университета. В Сесиле Родсе видели символ британского колониализма. Родс действительно сумел когда-то присоединить к Британской империи обширные территории. Их назвали по его имени «Родезиями». Теперь это Зимбабве и Замбия.

Памятник Родсу в Кейптауне студентам удалось снести. А судьба памятника в Оксфорде до сих пор рассматривается.

Работая в Кейптаунском университете, я жил неподалеку от дома, где в первые десятилетия ХХ века подолгу жил Киплинг. Но никакого упоминания о Киплинге на этом доме нет.

Верно ли поступают те, кто, в сущности, хочет вычеркнуть из истории всех, кого они винят в европоцентризме, колониализме, в расширении британского влияния, британской культуры?

Один из известных английских историков говорил мне: «Если согласиться с таким подходом, то не надо ли поступить так же с именами Ермака или Скобелева?».

Ну, это сложный, бесконечно долгий и противоречивый разговор. Но эти события заставили меня вспомнить многое и разнообразное, что с ними связано. Бесконечные громкие антиевропейские споры, лозунги, плакаты.

Эти идеи звучат и в художественной литературе. Хочу напомнить кое-что из истории – то, что помогает понять нынешнее:

Бернар Дадье, классик западноафриканской литературы:

От Европы,

о нашей свободе пекущейся,

Избавь нас, Господь[162].

Нигериец Воле Шойинка, лауреат Нобелевской премии по литературе:

Знакомство я вожу

Лишь со своими.

Мне белизна лица

Антипатична[163].

Сейчас из-за очень сложной ситуации в Ливии нередко с почтением вспоминают «ливийского лидера» Муамара Каддафи. Но вот одно из заявлений Каддафи. На форуме в Триполи 22 апреля 2001 года он сказал: «Мы должны потребовать от белых компенсации за колонизацию и геноцид, которые они устроили на нашей земле». Он призвал Африку избавиться от культурного наследия белых людей: «Их языки и традиции не могут выразить наши чувства и мысли, поэтому мы должны говорить только на языках наших предков»[164].

Если встать на позицию противопоставления рас, как это сделал Каддафи, то придется вспомнить, что арабская работорговля возникла намного раньше европейской и стоила «Черной Африке» миллионов человеческих жизней.

Подобные речи усиливают антибелые, антиевропейские настроения, требования, чтобы Европа заплатила за столетия колониализма и работорговли.

Сколько же написано и говорено на темы о взаимоотношениях Европы с остальным миром! О перспективах этих отношений. О самых разных аспектах этих отношений и перспектив. И сколько европессимизма!

Мне вспомнилось, что обо всем этом думали в нашей стране, и с давних времен: Александр Герцен в середине ХIХ столетия писал («С того берега»), что Европа «выродилась». «Все мельчает и вянет на истощенной почве – нету талантов, нету творцов, нету силы мысли, нету силы воли; мир этот пережил эпоху своей славы, время Шиллера и Гёте прошло так же, как время Рафаэля и Буонаротти, как время Вольтера и Руссо, как время Мирабо и Дантона; блестящая эпоха индустрии проходит, она пережита так же, как блестящая эпоха аристократии; все нищают, не обогащая никого». И заключал: «Прощай, отходящий мир, прощай Европа!»[165].

А в «Современнике», журнале Н.А. Некрасова, Н.Г. Чернышевского и Н.А. Добролюбова:

«Теперь совестно, когда говорят: “всеобщая история” и рассказывают события какого-то уголка на Божьем свете, называемого Европой, толкуют о всеобщем развитии, уверяют, что человечество составляет одну семью, а между тем огромное большинство этого человечества (почти вся Азия, не говоря уже об Африке) и не догадывается, что об нем идет речь»[166].

В канун Двадцатого века литератор и философ Владимир Соловьёв говорил:

О Русь! Забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен[167].

Василий Осипович Ключевский, мой любимый историк, писал в мае 1904 года: «Азия просветила Европу, и Европа покорила Азию. Теперь Европа просвещает Азию. Повторит ли Азия ту же операцию над Европой?»[168]. Эти свои размышления он не публиковал. Не хотел, наверно, пугать читающую публику.

А вот мнения известных наших философов: Н.А. Бердяева, Я.М. Букшпана, Ф.А. Степуна, С.Л. Франка. Они в 1922 году отозвались на книгу немецкого ученого О. Шпенглера «Закат Европы» сборником своих статей «Освальд Шпенглер и закат Европы». С грустью согласились со Шпенглером, назвали его «мужественным пророком». Ф.А. Степун так охарактеризовал труд Шпенглера: «Содержание его пророчества – смерть европейской культуры»[169].

Этих философов советская власть выслала из России (это изгнание потом называли «философский пароход»). Очень уж все их идеи были далеки от тогдашних советских. Изгнали философов в 1922 году, когда издавался этот их сборник.

Все, что я тут упомянул, – разнообразные размышления об ослаблении роли Европы. Одни говорят об этом с торжеством, другие – с печалью. Но все предрекают Европе дальнейшее ослабление.

X

Серебряный век в моей судьбе

Еще не раз вы вспомните меня.

Николай Гумилёв[170]

Слов «Серебряный век» в СССР в годы моей молодости не знали. Они родились в Российском Зарубежье и долго еще не доходили до Советского Союза.

Сама память о том, что назвали «Серебряным веком», в СССР всячески уничтожалась. В августе 1946-го постановлением ЦК КПСС подверглась официальному осмеянию и истреблению. В докладе Жданова, основанном на этом постановлении, говорилось об Ахматовой: «До убожества ограничен диапазон ее поэзии, – поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной…»

Вообще же, издавать ее произведения «…так же удивительно и противоестественно, как если бы кто-либо сейчас стал переиздавать произведения Мережковского, Вячеслава Иванова, Михаила Кузьмина, Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус, Фёдора Сологуба, Зиновьевой-Аннибал и т. д. и т. п.»[171].

У моей мамы и всех ее друзей это вызвало взрыв возмущения. Да разве только у них! Ведь растоптали культуру их юности!

Но попробуй высказаться! Только среди друзей.

Мама и ее друзья снова и снова говорили о своих любимых писателях, поэтах, художниках. Конечно, многое из этого я уже слышал раньше, но теперь – я уже был старшеклассником – понимал лучше. И любовь к Серебряному веку проникала в меня все глубже, влияла на меня все больше.

Для тех, рядом с кем я жил, память о Серебряном веке связана с их детством и юностью. И в разговорах со мной они вспоминали не только тяготы советских лет. Они отнюдь не идеализировали «царское время». Но говорили о светлом в их молодые годы. А это была и культура Серебряного века. Они полюбили ее и старались это чувство передать мне.

Я узнавал одно за другим имена, подвергшиеся официальному забвению. Начинал с чтения романов Мережковского, стихов Брюсова, Бальмонта, Игоря Северянина. Читал Сашу Чёрного, юмор Аркадия Аверченко.

Привлекали мое внимание не только к литературе Серебряного века. В детстве, еще до войны, – к тем зарубежным приключенческим романам, которые были широко распространены в предреволюционной России. Романы Луи Буссенара, Райдера Хаггарда… Да и стихи Киплинга, в них тоже нередко говорилось об «экзотических странах».

Старались знакомить меня с этой литературой не только потому, что сами увлекались ею в детстве и юности. А и потому, что хотели отвлечь мое внимание от сталинской пропаганды, которой были пропитаны все газеты, даже «Пионерская правда».

Из того, о чем со мной говорили, ближе всего мне были стихи Гумилёва и рассказы о его судьбе. Прививать мне интерес к Гумилёву не приходилось. Этот интерес у меня возник еще в дошкольном возрасте. Я жил в Ленинграде на Преображенской улице (тогда – улице Радищева). В соседнем доме Гумилёв поселился в 1918-м, после возвращения из Англии (теперь на этом доме памятная доска).

У мамы были сборники его стихов. Я вскоре стал их читать. Услышал, что его имя под запретом, и это усилило мой интерес. Ведь запретный плод сладок.

Особенно увлекся стихами об Африке. Эти стихи стали одной из причин, почему я стал заниматься историей Африки.

В 1946-м я, как и все тогдашние девятиклассники, обязан был знать доклад Жданова и разгромное постановление ЦК КПСС о литературе. Они вызвали у меня еще бо́льший интерес к Серебряному веку.

А запрет на память о Гумилёве (он ведь продолжался больше шестидесяти лет: с 1921-го, когда Гумилёва расстреляли, до 1986-го, когда во время перестройки отметили его столетие) усилил еще больше симпатию к нему.

И все же – почему в моей жизни память именно о Гумилёве сыграла такую особую роль?

Не только потому, что я слышал его имя еще дошкольником… Не только потому, что у нас в семье были сборники его стихов (в блокаду их пришлось обменять на жмых), когда я их еще по-настоящему не мог оценить. Не только потому, что его знал мой «дед», отец моего отчима, старый артист Александринки, и не раз при мне говорил о нем с Ольгой Арбениной, одной из возлюбленных Гумилёва, тоже артисткой Александринки.

А рассказы маминых друзей? Поразила мужественность Гумилёва, пусть и с бравадой, рисовкой. Умение любоваться женщинами и любить их. Увлеченность природой, людьми, красотой. Любовь к жизни. Пошел добровольцем на фронт. В тяжелейших условиях, в Гражданскую войну, в голод, холод, когда одни эмигрировали, другие задыхались и гибли, он создавал кружки поэтов, увлекал их так, что эта увлеченность оставалась у них на всю жизнь.

И, разумеется, – его трагическая гибель и организованное советской властью забвение.

Но главное, это я поначалу не сознавал, – мир Гумилёва помогал отвлечься от мира сталинского. Я погружался в те времена, увлекался ими, забывался в них, уходил от действительности.

К стихам Гумилёва влекло снова и снова. В самые тяжкие времена, когда, казалось, – вокруг непреодолимая мгла, читал наизусть:

…представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда[172].

Но потом утешал себя другими:

И все идет душа, горда своим уделом,

К несуществующим, но золотым полям,

И все спешит за ней, изнемогая, тело,

И пахнет тлением заманчиво земля[173].

Снова и снова старался убедить себя:

Как в этом мире дышится легко!

Скажите мне, кто жизнью недоволен,

Скажите, кто вздыхает глубоко,

Я каждого счастливым сделать волен…[174]

Увлечение Гумилёвым стало для меня окном в мир Серебряного века. Окно, которое, казалось бы, было накрепко закрыто.

Слова «Серебряный век» появились намного позже. Нас, школьников и студентов, учили, что десятилетие: с 1907-го до большевистского переворота – самое мрачное время, позор российской интеллигенции. К сожалению, так писал даже Максим Горький. А ведь на самом деле это был подъем культурной жизни.

Какими бы научными проблемами я ни занимался, интерес к Серебряному веку не покидал меня всю жизнь. Читал и читаю сейчас курсы лекций. Написал три книги о Гумилёве.

Ослабить давний запрет на упоминание Гумилёва я пытался еще в начале 1960-х.

Хрущевская оттепель. Из лагерей уже вернулись сотни тысяч. Одно за другим появлялись в газетах запретные имена. Надежда – очередь дойдет и до Гумилёва. Многие мечтали об этом, и никто не мог предвидеть, что его реабилитируют лишь четверть века спустя.

Мне пришло тогда в голову, что первым шагом к возрождению имени Гумилёва мог бы стать очерк о его африканских путешествиях. Это, казалось мне, самая «проходная» тема. Тут можно не касаться его отношений с большевиками и их властью.

Ведь когда Африка с конца 1950-х годов, стала важным объектом советской геополитики, редакции журналов просто гонялись за малейшими свидетельствами исторических и культурных связей нашей страны с Африкой.

А Гумилёв пронес любовь к ней через всю свою жизнь. Обращался к Африке со страстью влюбленного: «обреченный тебе». Его стихотворения и поэмы: «Африканская ночь», «Озеро Чад», «Мик. Африканская поэма», «Жираф», «Леопард», «Носорог», «Гиена», «Красное Море», «Египет», «Сахара», «Судан», «Абиссиния», «Галла», «Сомалийский полуостров», «Либерия», «Мадагаскар», «Замбези», «Суэцкий канал», «Эзбекие», «Экваториальный лес», «Нигер», «Дагомея», «Дамара. Готтентотская космогония», «Зараза», «Рождество в Абиссинии», «Алжир и Тунис», «Абиссинские песни»…

Среди своих читателей – тех, которыми он гордился, назвал прежде всего «старого бродягу» в Аддис-Абебе.

Акростих, посвященный Анне Ахматовой, начал так: «Аддис-Абеба, город роз». И даже Дон-Жуана отправил на любимый материк, написав пьесу «Дон-Жуан в Египте».

Художница Наталья Гончарова изобразила его верхом на жирафе. А авторы известного сборника «Парнас дыбом» пародию на Гумилёва начали так:

У истоков сумрачного Конго,

Возле озера Виктория-Нианца…[175]

Вот и решил я написать статью о его странствиях по Африке. Если не пройдет, готов был написать очерк вообще о российских путешественниках, лишь бы упомянуть там и Гумилёва. Ведь произнеся «а», можно потом сказать и «б»…

Моим друзьям в редакции московского востоковедного журнала идея пришлась по душе. Обещали статью «пробить». Надеялись, как и я, что «наверху» тема покажется безобидной, и ее могут «пропустить».

Ободренный, я засел за статью. Но где найти сведения, факты? Что-то я знал: без этого бы не взялся. Но знал мало. Советской литературы о Гумилёве не было вовсе. «Африканский дневник» Гумилёва тогда еще не был найден. Было известно лишь, что африканских путешествий Гумилёва было несколько. Какие-то сведения – только о последнем из них, да и то скудно. А остальные: куда ездил, когда?

Взором его царицы

Моей прелестной царице…

Николай Гумилёв

Тут-то я и решился обратиться к Анне Андреевне Ахматовой. К кому же, как не к ней. Она же главный человек в жизни Гумилёва.

Готовясь к встрече, старался представить себе ее не величественную, с царственными манерами, чьи стихи мы переписывали друг у друга и заучивали наизусть. Хотелось увидеть ее такой, какой видел ее Гумилёв, когда безумно влюбился еще гимназистом.

Расспрашивать о нем – вопросов уйма. Ведь тогда мы знали только его стихи. А о нем самом – почти ничего.

Прежде всего: сколько же было путешествий? В какие именно страны? Когда? И почему – Африка?

Правда ли, что поэт участвовал в тайном антибольшевистском заговоре? И сам заговор: был ли он на самом деле?

И еще, и еще, и еще… Почему вернулся в Россию из Франции и Англии летом 1918-го, когда люди его круга бежали из страны? И как это получилось, что самыми творческими для него годами успеха было страшное время Гражданской войны, «военного коммунизма», разрухи, голода, террора?

Задать все эти вопросы я и не мечтал. Но хоть какие-то.

Встретиться с Анной Андреевной оказалось нетрудно: я знал людей, с которыми она была близка. Но не знал, как она, через столько лет, относится к Гумилёву, насколько ей по душе разговор о нем. Да и вообще – верно ли она поймет меня – разница поколений. Хорошо помнил ее стихи: «отцы и деды непонятны».

Ордынка. Квартира Ардовых. Маленькая комнатка, в ней раньше жил член семьи Ардовых – Баталов, ставший известным артистом. На подоконнике – фотографии, переснятые со старых. Наверху – Гумилёв. Не к моему ли приходу?

Как она выглядела? Среди людей ее возраста многие казались моложе. Но ведь:

Сто раз я лежала в могиле,

Где, может быть, я и сейчас[176].

Задать вопросы удалось не сразу. Пришлось отвечать самому.

– А почему Вас так интересует Николай Степанович?

Должно быть, ей хотелось услышать еще одно свидетельство, какими же тропами мое поколение пробиралось, вернее, продиралось к Гумилёву, да и к ней самой.

* * *

Ведь у каждого поколения свой путь. Школьники двадцатых еще могли читать советские издания Аверченко, мемуары Керенского, Деникина, Краснова, дневник Суворина, даже тома переписки Николая II с женой, с великими князьями, с кайзером Вильгельмом. В книжных магазинах еще продавались посмертные, вышедшие в начале двадцатых сборники Гумилёва. О нем еще говорили и спорили на лекциях, на публичных диспутах. Маяковский в своих выступлениях на литературных вечерах объявлял, например, тему: «С чем ездил Гумилёв?». Отвечал на вопросы, не задумываясь:

– Вот говорят: «Хороший поэт». Это мало и неправильно. Он был хорошим контрреволюционным поэтом.

А об Ахматовой и Цветаевой:

– Ахматова – Цветаева? Обе дамы одного поля… ягодицы.

Многие смеялись. Но кто-то возмущался:

– Пошлость. Стыдитесь.

Это слышал на выступлении Маяковского семнадцатилетний Лев Копелев в 1928-м.

Когда мне пошел семнадцатый, в 1946-м, никаких диспутов о Гумилёве и Ахматовой уже не было. И быть не могло. Доклад Жданова выходил брошюрами по полмиллиона экземпляров. Все определения там совершенно однозначны.

Созданный Гумилёвым акмеизм? Жданов не допускал никаких сомнений:

– Акмеисты, как и символисты, декаденты и прочие представители разлагающейся дворянско-буржуазной идеологии были проповедниками упадочничества, пессимизма, веры в потусторонний мир.

Да и о чем спорить? Не припомню, чтобы кто-нибудь у нас в школе или в других местах что-нибудь спрашивал. Где найти предмет спора – стихи Гумилёва, если их к тому времени не печатали уже четверть века. Но я-то их знал…

И все же вопрос Анны Андреевны: «А почему Вас так интересует Николай Степанович?» застал меня врасплох. Я не был готов к такому повороту.

Стал сбивчиво рассказывать, как впервые услышал о Гумилёве. Сказал, что это было еще в детстве, в середине тридцатых, что жил рядом с домом, где Гумилёв провел свои последние годы.

Возле дома останавливалась цистерна с керосином. Громко звучал рожок. Хозяйки с бидонами спешили запастись: керосином заправляли примусы и керосинки. Взрослые брали меня с собой в очередь. Там я и услышал, как мама вполголоса говорила кому-то:

– Тут вот, на втором этаже…

Рассказал, что я видел Арбенину, возлюбленную Гумилёва. И что Африку я в детстве представлял по стихам Гумилёва. И именно его стихи и зародили у меня интерес к ней. И как я переписывал стихи Гумилёва из тетрадей Набоковых, еще в первые послевоенные годы.

* * *

Анна Андреевна слушала. Блокадные воспоминания, кажется, никогда ее не покидали, она прекрасно помнила таких голодных ребятишек, каким был когда-то и я.

С интересом – об артистах Александринки. Она знала их. И о Преображенской улице – может быть, потому, что никогда там у своего первого мужа не бывала. Во всяком случае, так я понял.

Думаю, эти мои сбивчивые рассказы как-то растопили ее недоверчивость, которая, как меня предупреждали, давно уже была у Анны Андреевны к посетителям, даже знакомым ее друзей. Почувствовав это, я поделился своими невзгодами. В ответ она рассказала, как дорого обошлись многим ее знакомым встречи с нею. Как, приходя домой, обнаруживала, что кто-то разрезал корешки ее книг: должно быть, даже там искали что-то спрятанное, крамольное.

Вспомнила, что Гумилёв любил рассказывать о своих африканских приключениях на вечерах в «Бродячей собаке» и, бывало, засиживался там до глубокой ночи, пропустив последний поезд домой, в Царское. Сама же она бывала там куда реже. И вообще говорила о «собачьих» вечерах без большого восторга. По-настоящему интересного видела там не так уж много. Далеко не все поэты и писатели ей нравились. К тому же много было пестрой публики, не имевшей никакого отношения к литературе, приходившей просто поглазеть. Поэты-завсегдатаи насмешливо называли их «фармацевтами».

Я спросил, чему обязан Гумилёв своими разнообразными интересами, широким кругозором. Не тому ли яркому обществу, которое собралось тогда в Царском Селе? Анна Андреевна, к моему удивлению, запротестовала. Помилуйте, общество было скучным, жизнь – монотонной, влияние образованного Петербурга чувствовалось мало. Да и первые стихи Гумилёва приняли там плохо: даже ехидные пародии писали. Так что своей образованностью Гумилёв был обязан главным образом самому себе. Благотворным назвала влияние Иннокентия Анненского.

* * *

Анна Андреевна не раз подчеркнула, что Гумилёв любил в себе путешественника. Хорошо помнила даты путешествий, факты. (Потом в ее записных книжках того времени я нашел запись «Гумилёв и Африка».) Очевидно, ожидая моих расспросов, она освежила это в своей памяти. Написала даже, что для него «путешествия были вообще превыше всего и лекарством от всех недугов».

Но говорила об этом все-таки без особого пиетета. Интереса к его странствиям я не почувствовал.

Тогда это меня удивило. Но потом я понял, что эта его страсть не объединяла их. Скорее наоборот. Далекими странами она не грезила, в ее стихах им места не нашлось. Бывало, что и в путешествия-то он отправлялся из-за семейных размолвок.

А он любил рассказывать о своих странствиях. Как-то пожаловался: «Когда полтора года назад я вернулся из страны Галла, никто не имел терпенья выслушать мои впечатления и приключения до конца»[177]. Это относилось и к жене. Говорили, что она даже выходила из комнаты, когда он в кругу знакомых и друзей повторял свои рассказы и, как бывает у охотников и рыбаков, очевидно, приукрашивал. Это о ней – и как раз в этой связи – его горькие строки:

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его[178].

Почему? Ревновала к путешествиям? Или потому, что частые и долгие отъезды их разлучали? Это могло ее задевать, обижать.

А может, ей передалось мнение Модильяни? Не исключено. Она ведь была с ним близка.

«Модильяни как-то очень хорошо говорил о путешествиях… Путешествия подменяют настоящее действие (action), создают впечатление чего-то, чего в самом деле нет в жизни». Такую запись сделала Ахматова в своей записной книжке в июне 1958-го. Добавила еще раз: «Очень хорошо говорил».

И повторила, в очерке о Модильяни: «К путешественникам Модильяни относился пренебрежительно. Он считал, что путешествия – это подмена истинного действия»[179].

Как же запала ей в душу эта мысль, если она помнила ее через полвека! А ведь сказано это было в том самом 1911-м, когда Гумилёв странствовал по Абиссинии. Так что слова возлюбленного – не прямой ли отклик на путешествия мужа?

Не этот ли взгляд на его путешествия отразился и на ее отношении ко многим его стихотворениям? К тем, что связаны с романтикой дальних стран, и принесли Гумилёву немалую славу.

– Правда, – она сказала мне как бы между прочим, – Гумилёв был бы удивлен, узнав, какие стихи я недавно перевела.

– Какие?

– Лирику Древнего Египта.

Буквально через несколько дней я узнал, что идея издать в хороших переводах лирику Древнего Египта принадлежала востоковеду, моему старшему другу Исидору Саввичу Кацнельсону. Он и уговорил Анну Андреевну взяться за переводы.

Прочитал я и рукопись переводов. Они вошли потом в книгу «Лирика Древнего Египта». Мне запомнились строки:

Причитания никого не спасают от могилы.

А потому празднуй прекрасный день

И не изнуряй себя.

Видишь, никто не взял с собой своего достоянья.

Видишь, никто из ушедших не вернулся обратно[180].

Название этого стихотворения куда ближе Гумилёву, чем Ахматовой. «Песнь из дома усопшего царя Антефа, начертанная перед певцом с арфой»[181].

Ахматова согласилась переводить, должно быть, потому, что с молодости была наслышана о поэзии древних египтян. И от Гумилёва, и от своего второго мужа, известного знатока Древнего Востока Владимира (его полное имя – Вольдемар-Георг-Анна-Мария) Казимировича Шилейко.

О гумилевских «экзотических темах» она говорила со мной бесстрастно. Я занимался далекими странами – не хотела обижать. Но потом в ее записной книжке 1963 года я увидел: «Невнимание критиков (и читателей) безгранично. Что они вычитывают из молодого Гумилёва, кроме озера Чад, жирафа, капитанов и прочей маскарадной рухляди?»[182].

Этим стихам она противопоставляла другие: «Память», «Шестое чувство», «Заблудившийся трамвай». Что говорить, они прекрасны. Но почему же «маскарадная рухлядь» приобрела такую широкую известность, почему она составила славу Гумилёва? Почему повлияла на многих поэтов – вплоть до Павла Когана и Владимира Высоцкого?

А суждение Ахматовой вызвано, конечно, тем, что она не разделяла его страсти и к путешествиям, и к стихам о дальних странах.

Но с каким же возмущением говорила о тех, кто вменял ему эту страсть в вину! Тех, кто негодовал: зачем восторгаться «чужим небом», когда есть свое, отечественное?

Вспомнила статью Пушкина «О народности в литературе». Была уверена, что я ее знаю. Она-то Пушкиным занималась как исследователь! А я, конечно, этой статьи не помнил. Придя домой, нашел. Да, она вся – о том, что говорила Анна Андреевна.

Вообще немало из того, о чем она говорила вскользь, мне стало ясно лишь потом.

С брезгливостью упомянула «донос в форме эпиграммы» на поэта Антокольского в сталинские времена. Я потом долго это искал. Наконец, нашел:

Здесь пахло аглицким, немецким и французским.

Здесь, кто хотел, блудил и ночевал.

Здесь только мало пахло духом русским,

Поскольку Поль де Антоколь не пожелал[183].

Авторов этих, с позволения сказать, эпиграмм, Анна Андреевна не назвала. Но потом, у Лидии Чуковской, в «Записках об Анне Ахматовой», я нашел, что даже незадолго до кончины, в октябре 1965-го, она с отвращением называла их имена.

Как же глубоко врезались в памяти Анны Андреевны идеологические кампании конца сороковых, если она возвращалась к ним снова и снова!

Я сказал, что Гумилёв с подобным, наверно, не сталкивался. Она ответила, что таких кампаний власть во времена Гумилёва, конечно, не проводила. А настроения?.. Что ж, даже Блок бросал Гумилёву упреки в «нерусскости».

– А уж Белый…

Она не докончила. Так я и не узнал, что она имела в виду.

Через много лет прочитал высокомерно-презрительные слова Белого о Гумилёве.

В конце встречи я спросил, смогу ли повидать ее снова. Она ответила:

– Конечно.

Но добавила:

– Только, пожалуйста, здесь, на Ордынке, или узнайте, где я буду. Но в Москве. В Ленинграде не надо…

И как бы сама себе:

– Там это не всегда хорошо кончалось…

Тем, кто не знаком с Ленинградом сталинских и послесталинских лет, такая фраза может показаться непонятной. Не все ли равно – Москва или Питер?

Но те, кто жил тогда в Ленинграде, знают. Ленинград был опальным еще со времен Зиновьева и после убийства Кирова. А в конце сороковых – «ленинградское дело»… Город всегда был под особым подозрением, и питерское начальство, боясь столичного гнева, проявляло особую бдительность ко всем, чья лояльность режиму вызывала малейшее подозрение.

«Записные книжки Анны Ахматовой» изданы, хоть и через много лет после того, как ее рука перестала к ним прикасаться. Читая их, я увидел там и свой давнишний, давно забытый адрес и телефон.

А на рубеже восьмидесятых и девяностых, когда распался Советский Союз (как при Гумилёве рухнула Российская империя), можно было учиться у Гумилёва его достоинству, его поведению. Он не эмигрировал, как очень многие. Не метался, как другие. Не опускал рук. Не погиб, как Блок. Сумел остаться самим собой. Нашел поле деятельности. Привлек яркую, ищущую молодежь. Именно тогда написал свои лучшие стихи. В сущности, на те холодные, голодные петроградские годы, на ту страшную годину пришлась его болдинская осень.

«Не всегда хорошо кончалось…»

Началось все дело с песенки,

А потом – пошла писать!

«Ну что ж, говорит, одевайтесь,

И пройдемте-ка, гражданин»[184].

Александр Галич

После разговора с Ахматовой я бросился искать материалы, которые она упомянула. Но непосредственный повод отпал. Вскоре усилились идеологические заморозки, и статью мою печатать отказались: «не проходит».

Работа пошла медленнее. Без прямого дела отнимать время у Анны Андреевны было совестно. Казалось – успеется… И увидел ее вновь лишь в 1966-м, пасмурным утром 9 марта, на дальних задах больницы Склифосовского, в морге, где сотни москвичей прощались с нею. Краткий, стихийно возникший траурный митинг.

Никто из генералов от литературы не пришел. В стране – очередное «завинчивание гаек». Только что прошел суд над Синявским и Даниэлем. По всем газетам – залп статей. В «Правде» – «Лицо клеветников», в «Известиях» – «Перевертыши». Не отставала и «Литературка» – «Удел клеветников».

До Ахматовой ли тут? О ее кончине сообщалось очень скупо.

Мы стояли под моросящим дождем, не зная, будет ли траурный митинг. Наконец, поднялся на ступеньки морга Виктор Ефимович Ардов. К руководству Союза писателей он отношения не имел. Ахматова была в дружбе с его семьей, жила у них на Ордынке месяцами. Говорил хорошо, тепло. После него все же выступил писатель Лев Озеров. И – всё…

* * *

Встреча с Ахматовой не привлекла ко мне дополнительного внимания бдящих органов. Так мне казалось (хотя кто знает, ведь своего дела в КГБ я не видел). И если до пятидесяти двух лет я был «невыездным», думаю, что немало было и других поводов.

А вот за любовь к Гумилёву я все-таки поплатился. Но совсем не тогда, а, что поразительно, почти четверть века спустя, осенью 1986-го. Уже началась перестройка. Весной Гумилёва «реабилитировали». Я уже прочитал лекцию о нем в переполненном зале Дома ученых: наверно, вообще первую в Москве лекцию о Гумилёве.

В одну из поездок за границу я купил книгу «Неизданное и несобранное» Николая Гумилёва[185]. Вышла она в Париже и нужна была мне позарез: я писал книгу «Муза странствий Николая Гумилёва».

Конечно, риск был велик: провозить эмигрантское издание – политический криминал. Но – пронесло – не обыскивали!

В Москве не удержался – показал друзьям. Одному из них так захотелось иметь эту книгу, что он умолял меня сделать ему ксерокопию.

Но как? Ксероксы были только в учреждениях. На каждую копию надо получать разрешение дирекции. О том, чтобы копировать эмигрантское издание, не могло быть и речи.

Ксерокопированием в нашем институте занимался человек, которого мы все любили, да и он относился к сотрудникам неплохо. Я его и попросил. «Ладно, сделаю», – сказал он.

Но, должно быть, кто-то увидел у него эту книгу и, как говорили тогда: «стукнул».

Пришли два офицера МВД – майор и капитан. Книгу изъяли, комнату с копировальной машиной опечатали. Копировальщику сказали, что он может считать себя уволенным. Пришли с угрозами в дирекцию и в партбюро. И конечно, вызвали на допрос меня.

Майор, звали его Николай Михайлович Ветошкин, держался не очень враждебно. Зато капитану, и это чувствовалось, возможность показать свою власть доставляла огромное удовольствие.

Я перебирал в голове содержание книги. Это были документы из наших отечественных архивов: из Центрального государственного архива литературы и искусства и из Отдела рукописей Ленинской библиотеки. К ним получили доступ двое иностранных ученых. Книгу издали, к сожалению, наспех. Не очень профессионально. В начале книги дали фотографию с надписью «Н.С. Гумилёв, ок. 1920 г.». Увидев ее, я оторопел: это был поэт Борис Александрович Садовский.

Но «крамольного» там ничего не было. Однако:

– Без разрешения Вы не имеете права сделать даже копию из журнала «Работница». Так что уголовное преступление налицо.

Капитан – еще резче:

– Найдется и политическое. Дело не в самих стихах и письмах. Но там есть предисловие составителей. Если в нем хоть одна антисоветская фраза – вот Вам и политика.

Тянулось это целый месяц. Тягали меня не раз.

Как-то в Доме ученых на Кропоткинской ко мне подошли две незнакомые женщины. Назвали меня по имени-отчеству, и одна их них сказала, немножко смущаясь:

– Мы работаем в Главлите. Нам поручено рассматривать Ваш случай. Мы в этой книге крамолы не нашли.

Я растерялся от неожиданности…. С чего это сотрудницы Главлита – цензуры – решили вдруг со мной объясняться? Я ничего не ответил, но, видно, на лице у меня было удивление. И другая сказала:

– Понимаете, мы обе любим Гумилёва… И были на Вашей лекции здесь, в Доме ученых.

Еще помолчали.

– Но ведь решать будем не мы…

Я понял, что пришло время, как говорится, сушить сухари…

Но внезапно все сошло на нет. Почему? Я мог только гадать. Главное, думаю: все-таки шел ноябрь 1986-го. Перестройка набирала темпы. И еще. Вокруг имени Гумилёва уже начался такой бум, что устраивать экзекуцию, связанную с его именем, наверно, было ни к чему. К тому же срочно потребовалось мое участие в очередной советско-американской Дартмутской встрече, в обсуждении непростых событий на Юге Африки. На этом фоне мое «дело» кануло в Лету.

Так что «не всегда хорошо кончалось» не только в Питере, а и в Москве, и не только при жизни Ахматовой, но и позднее.

Книгу «Николай Гумилёв. Неизданное и несобранное» мне, конечно, не вернули. Ни тогда, ни потом.

Встречи с «невенчанной вдовой»

Мы прожили столько лет,

А жизнь нашу всякий осудит.

Ирина Одоевцева

Анна Андреевна считала, что Ирина Владимировна Одоевцева создает себе образ невенчанной вдовы Гумилёва.

О воспоминаниях Одоевцевой Анна Андреевна знала, но ее книгу «На берегах Невы» не видела: она вышла в 1967-м, когда Ахматовой уже не было в живых.

Если бы Ахматова ее прочитала, быть может, смягчила бы свое суровое отношение к Одоевцевой, не считала бы ее одной из «ничего не помнящих старушек» и не винила в «мещанских сплетнях».

Одоевцева писала об Ахматовой с глубоким, почти молитвенным трепетом. Как поэтессу – просто боготворила. Об ее отношениях с Гумилёвым высказывалась предельно уважительно. «Я уверена, что Ахматова была главной любовью Гумилёва и что он до самой своей смерти – несмотря на свои многочисленные увлечения, – не разлюбил ее»[186].

Преклонением перед Ахматовой проникнута вся книга. «О, я дала бы пять, десять лет своей жизни, чтобы так идти с ней и слушать ее всю ночь, до утра»[187].

И человек, которого Анна Андреевна когда-то любила и о котором до конца дней отзывалась с глубоким уважением, – Борис Васильевич Анреп – считал воспоминания Одоевцевой заслуживающими доверия.

Борис Анреп хорошо знал Гумилёва. Возвращаясь из Лондона в Россию в 1918-м, Гумилёв именно ему оставил свой архив и вещи.

Я многократно встречался с Одоевцевой в июле и августе 1988-го, когда она, вернувшись в Петербург из многолетней эмиграции, отдыхала под Москвой, в Переделкине, в Доме творчества писателей. Она подарила мне тогда свои воспоминания.

Никто, пожалуй, не знал Гумилёва в последние годы его жизни так близко, как она. Ее он всем представлял как свою ученицу.

И в конце восьмидесятых память у Ирины Владимировны была ясная. Это уже само по себе вызывало уважение. Ведь ей было за девяносто.

Поразила она меня и редким среди мемуаристов качеством – отсутствием эгоцентризма. Не ставила себя в центр событий. А об ушедших говорила благожелательно. Вспоминала скорее их хорошие черты, чем плохие. Не в этом ли секрет ее поразительного долголетия? Может быть, она давно поняла это сама?

По набережной ночью мы идем,

Как хорошо – идем, молчим вдвоем.

…

А этот разговор

На завтра мы отложим, на потом.

На послезавтра…

На когда умрем[188].

Всегда стремилась быть веселой и беспечной:

Я во сне и наяву

С наслаждением живу[189].

Не влияние ли это Гумилёва? Он так любил в своих стихах слова «весело», «веселый». Хотя взяла же эпиграфом к одному из своих стихотворений слова Блока: «Звезды, звезды, откуда такая тоска!».

* * *

Памятуя, как сурово Ахматова отзывалась о воспоминаниях, написанных эмигрантами Серебряного века, я старался выяснить мнение Одоевцевой. Держа в руках «Петербургские зимы» Георгия Иванова[190] и его очерк «О Гумилёве», прочитал ей несколько мест, поразительно неправдоподобных.

О Гумилёве там сказано: «Он не путешествовал как турист. Он проникал в неисследованные области, изучал фольклор, мирил враждовавших между собой туземных царьков. Случалось – давал и сражения. Негры из сформированного им отряда пели, маршируя по Сахаре»[191]. И привел слова песни:

Нет ружья лучше Маузера!

Нет вахмистра лучше Э-Бель-Бека!

Нет начальника лучше Гумилеха![192]

Но Гумилёв не устраивал сражений. В Сахаре не успел побывать. У африканцев, с которыми он путешествовал, не было вахмистров. Да и «царьков» в Абиссинии, где он бывал, тоже нет. Абиссиния тогда уже была централизованным государством, во главе с императором. И песню, конечно, придумал сам Георгий Иванов.

А Владимир Иванович Нарбут в «Петербургских зимах» вообще превращен в глуповатого парня, который только что варежку не сосет.

Одоевцеву нисколько не смутила эта моя критика ее первого мужа, с которым она прожила три с половиной десятка лет. Не задумываясь, ответила, что не стоит искать у него точного изложения событий:

– Это же литературное произведение.

О Нарбуте сказала, что Жорж (так она звала Георгия Иванова) писал «Петербургские зимы» еще в середине двадцатых. Нарбут был тогда близок к ЦК ВКП(б), возглавлял крупное издательство «Земля и фабрика». Вот Георгий Иванов и излил на него свою ненависть к советской власти.

– А страшный конец Нарбута в Большом терроре? Не мог ведь Жорж это предвидеть.

Свои собственные воспоминания Одоевцева не считала просто литературным произведением. Настаивала на достоверности. И «На берегах Невы» и «На берегах Сены». И третьей, лишь начатой книге воспоминаний «На берегах Леты». Она диктовала ее Александру Радашкевичу у себя дома, в Париже, на улице Касабланка, и потом редактировала записи. Опубликованы они уже после ее смерти, в конце 1990 года, в парижской газете «Русская мысль».

Уверенно отстаивала свое объяснение гибели Гумилёва.

В 1986–1989 годах в советской печати горячо обсуждалось, был ли связан Гумилёв с «контрреволюционной деятельностью». Все авторы едины в одном: нет, нет и нет.

Одоевцева знала об этих мнениях, а что́ не знала, я ей рассказал. Она возмущалась и твердо стояла на своем: Гумилёв написал листовку в поддержку кронштадтского антибольшевистского восстания и даже сам ходил к матросам. (Она повторила это даже в интервью по телевидению.) И она, и Георгий Иванов, оба утверждали, что видели ту листовку своими глазами.

Ореол Гумилёва в глазах русской эмиграции и всего Запада должен был воссиять еще ярче, если он боролся с большевиками. И эта версия, однажды возникнув, могла укорениться в умах ее создателей.

Но ведь и версия советских газет и журналов 1986–1988 годов тоже политизирована. Тогда старались обелить Гумилёва перед советской властью, утверждая, что он против нее не боролся.

Потом стали считать, что самого «таганцевского заговора», участие в котором приписывали Гумилёву, вообще не существовало. Что его сфабриковали в ЧК.

В беседах со мной Ирина Владимировна часто повторяла то, что писала в книге. Это естественно: все важнейшее она туда включала. Но немало было и такого, что в книгу не вошло.

* * *

Самое большее, в чем, кажется, можно упрекнуть Одоевцеву, это очень уж розовые краски. Создается впечатление, будто последние годы жизни Гумилёва были легкими. Веселые прогулки по Таврическому саду, розыгрыши, шутки… Тяготы тех страшных лет Одоевцева не замалчивает, но о них – вскользь. «Все дни тогда были веселые. Это были дни зимы 1920/21 года, и веселье их действительно было не лишено безумья. Холод, голод, аресты, расстрелы. А поэты веселились и смеялись в умирающем Петрополе…»[193].

Или: «Так веселились поэты. Так по-детски, бесхитростно, простодушно. Смеялись до слез над тем, что со стороны, пожалуй, даже и смешным не казалось…»[194]; «Все снова смеются. Да, наверно, нигде и никогда так много не смеялись поэты, как “в те баснословные” года…»[195]. «Все были более или менее влюблены»[196].

Ахматова вспоминала о том времени иначе:

«Круглый год в одном и том же замызганном платье, в кое-как заштопанных чулках и в чем-то таком на ногах, о чем лучше не думать (но в основном прюнелевом), очень худая, очень бледная – вот какой я была в это время. И это продолжалось годами»[197].

Но Одоевцева была молода. Это ее первые успехи в жизни, да еще в кругу таких интересных людей. Может быть, первая любовь. Так можно ли ее упрекать, что полвека спустя она с умилением будет писать о тех годах?

В воспоминаниях она оживляла и, наверно, идеализировала впечатления молодости. Но писала и так:

Неправда, неправда, что прошлое мило.

Оно, как открытая жадно могила —

Мне страшно в него заглянуть.

Забудем, забудьте, забудь![198]

Противоречие? Но разве это противоречие не свойственно Гумилёву? И разве оно не сближает Одоевцеву с каждым из нас?

* * *

Когда я познакомился с Одоевцевой, мне показалось, что она пребывала в эйфории по поводу всего, что увидела в Питере и в Москве после шести с половиной десятилетий эмиграции. Уж очень восторженно ее приняли и охаживали: власти, писатели, журналисты. О Гумилёве говорили с придыханием. Мне захотелось напомнить ей, что еще совсем недавно все было не так. Стал говорить ей о жизни в сталинское и послесталинские времена. Будто она в свои девяносто чего-то не знала или не слышала.

Она только улыбнулась:

– Годы не выбросишь из памяти, но вспоминать ужасное надо как можно реже.

Моя откровенность все-таки сослужила мне добрую службу: придала встречам более доверительный тон. А это позволило задать ей довольно деликатный вопрос.

Я знал, что фамилию-имя-отчество Одоевцева взяла себе в 1919 или 1920 году. А до того, по паспорту, была Ираида Густавовна Гейнике. Впервые я услышал об этом от Льва Николаевича Гумилёва. Он подчеркнуто называл ее только «Гейнике».

Слышал я и рассказ Всеволода Александровича Рождественского – с ним меня познакомила его дочь Милена Всеволодовна. Не буду приводить по памяти, потому что в 1994 году она опубликовала воспоминания отца о Гумилёве, и там приведен этот рассказ.

По его словам, фамилию «Одоевцева» изобрел для нее Гумилёв. На одном из заседаний «Цеха поэтов» он, предложив своей ученице опубликовать ее первое стихотворение, сказал:

– Но вот как быть с именем автора? Рада звучит не по-русски, Вы меня простите, Рада Густавовна, но Ваше благородное остзейское происхождение сейчас было бы не у места. Надо Вам дать русское имя. Послушаем, что нам может предложить уважаемое собрание.

Послышались предложения, десятки женских имен, остановились на «Ирине».

– Прекрасно, – одобрил Гумилёв. Но это еще не все. Нужна другая фамилия. «Гейнике» звучит, простите, несколько гинекологически. Положимся на волю случая.

Он протянул через плечо руку к книжной полке за спиной и, не глядя, вытащил первую попавшуюся книгу.

«Русские ночи» Одоевского. Гм… – «Ирина Одоевская». В общем, неплохо. Но был поэт, приятель Лермонтова, Александр Одоевский. Не годится. А с фамилией расставаться жаль. Произведем в ней некоторое изменение: «Ирина Одоевцева». Право, недурно. Вы согласны, Рада Густавовна?

Новая Ирина, разумеется, была согласна. Да и всем такое словосочетание пришлось по душе.

– Так появилась на свет Ирина Одоевцева, – заключал свой рассказ Всеволод Александрович, – а вскоре вышел и ее стихотворный сборник «Двор чудес».

Когда я встречался с Ириной Владимировной, воспоминания Всеволода Александровича еще не были опубликованы, но я хорошо помнил то, что он говорил мне. Я пересказал ей, считая, что Рождественского нельзя заподозрить в антипатии к ней. Наоборот, он вспоминал о ней тепло: «…высокая стройная девушка, очень недурной внешности, носившая в пышной рыжеватой прическе огромный белый бант. Она обращала на себя всеобщее внимание, но держалась достаточно скромно, в жаркие споры не вступала и только изредка отпускала короткое ироническое и тонкое замечание»[199].

Она с возмущением стала доказывать мне, что вся эта история – сплошная выдумка. Фамилия «Одоевцева» – девичья фамилия ее матери. Смену имени не объяснила, а об отчестве:

– Моего отца звали Густав Адольф. Мне дали отчество – Густавовна, а моей сестре – Адольфовна. Сестра сменила отчество в начале тридцатых: из протеста против Адольфа Гитлера и его гонений на евреев.

Тогда я, пожалуй впервые, увидел на лице Ирины Владимировны раздражение. До этого случая мне казалось, оно ей вообще несвойственно, а тут ясно стало, что это задело ее за живое. И не стал продолжать эту тему.

Вспышка ее возмущения заставила меня задуматься. Наверно, забыл что-то Рождественский. Перемена имени-отчества-фамилии не могла произойти так просто, как ему казалось: «Новая Ирина, разумеется, была согласна».

С началом Первой мировой войны, которую тогда называли Германской, люди с немецкими фамилиями или фамилиями, похожими на немецкие, почувствовали себя неуютно. Пошла полоса изменения имен и фамилий. Вильгельмы Вильгельмовичи становились Василиями Васильевичами, – как один из историков, ставший потом знаменитым.

Все это, несомненно, относилось и к семье с фамилией Гейнике еще во время войны.

Как назовешь яхту, так она и поплывет, говорят парусники. Во время войны с Гитлером легко ли жилось в нашей стране человеку, которому родители дали имя Адольф? Или даже Ганс, Фриц?

Обладатели вполне «благозвучных» фамилий на «ов» и «ев» жаловались друзьям, что имена «Томас» и «Роберт» все равно не дадут им дойти до вершины политической власти. И не только политической. Хрущёв не дал стать первым космонавтом Герману Титову: говорят, не понравилось имя Герман.

Артисты Менакер и Миронова предпочли дать своему сыну Андрею фамилию матери. Так делали многие.

И мог бы дойти до вершины власти человек с фамилией Джугашвили, если бы он вовремя ее не сменил?

Судьба Гейнике сложилась бы не так, как судьба Одоевцевой. И тут идея рассказа Рождественского вполне верна. Но самому ему не приходилось сталкиваться с этим: отказываться от имени, которое носит твой отец, и он вряд ли, конечно, представлял себе, через какие душевные муки должна была пройти ученица Гумилёва. Вот и подал это как забавный эпизод.

Спрашивать ее о совсем уж личном я не решился. Не отважился спросить (хотя очень хотелось), почему в одних справочниках год ее рождения 1895-й, а в других – 1900-й или даже 1901-й: меня всегда учили не спрашивать женщин о возрасте. А Одоевцева вполне чувствовала себя женщиной. Передвигаться без посторонней помощи уже не могла, но, когда приходили посетители, долго прихорашивалась, прежде чем их принять.

Год она все же назвала: 1895-й.

* * *

После встреч с нею у меня сохранились многостраничные заметки. Слушая Ахматову, я не осмелился на ее глазах что-то записывать, а тут решил рискнуть. Ирина Владимировна не протестовала. Тогда, в 1988-м, если и не каждый упомянутый ею факт, то все же очень многое было для меня новостью. Сейчас, спустя много лет, большинство из них уже стали известны. Тем не менее приведу некоторые ее высказывания.

На мой вопрос, кто были ближайшими друзьями Гумилёва, она ответила: Лозинский, потом – Мандельштам. К Николаю Оцупу (который потом, в эмиграции много писал о нем), Гумилёв, по ее мнению, относился весьма сдержанно.

Об Анне Энгельгардт, второй жене Гумилёва: красива. Но настолько неумна, что директор гимназии попросил родителей забрать ее после пятого класса.

Описала ту квартиру на Преображенской, где Гумилёв провел последние годы жизни. Считала, что квартира принадлежала до революции какому-то адмиралу или видному чиновнику. Но обстановка была жалкой. Мебель обита зеленой клеенкой. Четыре комнаты: спальня, кабинет, столовая, одна комната заперта. Лишь весной 1921-го, незадолго до смерти, Гумилёв перебрался в Дом искусств, на углу Невского и Мойки, оставив за собой и квартиру на Преображенской.

Вспоминала, как Гумилёв заботился о впечатлении, которое производит на окружающих. Не показывал слабости, усталости: это противоречило созданному им для себя образу сильного человека. Вообще любил порисоваться, всегда немного играл.

И вместе с тем он сам рассказывал ей о таких эпизодах своей жизни, которые давали возможность подтрунивать над ним. О своем образовании писал: Сорбонна, или «Парижский университет». Но Одоевцевой признался, что был там на лекциях всего раз десять. Многим не без гордости намекал, что его, только что кончившего гимназию, принимали в лучших литературных салонах Парижа. А с Одоевцевой откровенничал: жил на бульваре Сен-Мишель, самом интеллигентском районе Парижа, но в скромной комнатке на верхнем этаже, рядом с приказчиками. И по вечерам, бывало, играл в карты с лакеем и консьержкой.

В кружке «Звучащая раковина», где Гумилёв (за глаза его звали «Гум») занимался с молодыми поэтами, на него молились богу. Но, добавила Одоевцева, ее он так и не научил писать стихи. И все же она была ему благодарна: общение с ним расширило ее кругозор, дало иное видение жизни:

– Он сделал меня образованной. Заставлял много читать, познакомил со многими интересными книгами.

Сам подавал пример. Читал очень много – от французской литературы до охотничьих журналов. Правда, по ее словам, ни чтение, ни гимназия не дали ему достаточных навыков правописания и орфографии. В черновиках его стихов и прозы полно орфографических ошибок.

Ирина Владимировна говорила о Гумилёве то с восхищением, то немного с улыбкой, но всегда – с теплотой, даже когда упоминала о его любовных похождениях. Она помогала Георгию Иванову готовить посмертный сборник Гумилёва. И тогда оказалось, что одно и то же стихотворение Гумилёв дарил нескольким женщинам, и каждой говорил, что посвятил его ей. Георгию Иванову пришлось все посвящения снять.

В разговорах со мной Ирина Владимировна часто вспоминала людей, с которыми ее сводила жизнь в годы ее близкого знакомства с Гумилёвым, в 1919–1921 годы. И о многих высказалась, пожалуй, резче, чем делала это в своих книгах. Берберову назвала «злой» – за ее воспоминания о Гумилёве. О воспоминаниях Ходасевича: много неправды, хоть и интересны. И вообще – «не верьте мемуарам никаким». Николая Тихонова назвала «малообразованным». А Гумилёва осудила за его отношение к Ларисе Рейснер после их разрыва.

Мне были очень интересны и ее рассказы о жизни русской эмиграции. О Викторе Камкине, который издавал русские книги. «Магазин Камкина» несколько десятилетий был крупнейшим русским книжным магазином не только в Соединенных Штатах, а, наверно, и вообще во всем Российском Зарубежье. Одоевцева возмущалась отношением Камкина к авторам: он делал им богатые подарки, оплачивал дорогу из Европы в США, но гонорары давал мизерные. За книгу «На берегах Невы» она получила что-то около ста долларов.

В то же время она восхищалась им. Эмигрант из России. Приехал в Америку без гроша в кармане и стал миллионером! И все своим трудом! С пяти утра до поздней ночи!

* * *

Естественно, я спросил и об отношении Гумилёва к советской власти.

– Конечно, не любил, – сказала она, – и после восстания кронштадтских матросов действительно написал «контрреволюционную» листовку. Но таким уж ярым антибольшевиком не был. И если называл себя монархистом, то это было скорее показное фрондерство. Во всяком случае, режимом последних Романовых он не восторгался. 1921 год был для него настолько успешным, что настроение зачастую было не подавленное, а оптимистичное.

Ирина Владимировна считала, что у Гумилёва был дар провидца. Он говорил ей, например, что лет через двадцать неизбежна новая война с Германией. Другое его предсказание не буду передавать в своей записи, а приведу по ее книге «На берегах Невы»: «Предсказывал он также возникновение тоталитарного строя в Европе.

– Вот, все теперь кричат: Свобода! Свобода! а в тайне сердца, сами того не понимая, жаждут одного – подпасть под неограниченную, деспотическую власть. Под каблук. Их идеал – с победно развивающимися красными флагами, с лозунгом «Свобода» стройными рядами – в тюрьму. Ну и, конечно, достигнут своего идеала. И мы, и другие народы. Только у нас деспотизм левый, а у них будет правый. Но ведь хрен редьки не слаще. А они непременно – вот увидите, – тоже получат то, чего добиваются»[200].

Ирина Владимировна полушутливо-полусерьезно похвасталась своим даром предвидения. В 1920-м она написала:

А время идет

И вот настает

Тысяча девятьсот

Двадцать первый год.

Не жди от него добра!..[201]

Напомнила мне о своем романе «Оставь надежду навсегда». Что писала его в первые месяцы после Второй мировой войны, когда в мире еще не угасла идеализация Сталина, ореол, которым он был окружен в военные годы. И что еще тогда предрекла: какой будет его послевоенная политика, даже разгул антисемитизма: «Не удивлюсь, если в один прекрасный день Академия наук по приказу партии объявит, что Протоколы Сионских мудрецов – подлинник». «“Все трудящиеся – на борьбу с еврейским фашизмом” – лозунг не хуже всякого другого. Великому Человеку [Сталину] будет даже приятно».

Упомянула, что о ее стихах с похвалой отозвался Троцкий, как и о стихах Ахматовой, но что от этого любви к большевикам у нее не прибавилось.

Не раз я слышал от нее пожелание, чтобы эмигрантская литература и та, что развивалась на родине, слились, воспринимались как единая литература России.

Можно было бы еще долго пересказывать, о чем говорила эта милая, добрая и умная женщина. Дай Бог, чтобы каждый из нас дожил до ее возраста и сохранил такую память и такую доброту.

Я во многом согласен с Анной Колоницкой, которая написала об Одоевцевой книгу, полную восхищения. «Она была женщиной выдающейся, уникальной». «Чудесным образом мне выпало счастье общения с Ириной Владимировной». «Я обожала ее, восхищалась ею». А заголовок для книги Колоницкая взяла у Гумилёва: «Все чисто для чистого взора…»[202].

Ирина Владимировна и у меня вызвала такую симпатию, что это перешло и на ее стихи. Когда я их перечитывал после встреч с нею, они мне нравились больше, чем раньше.

Вспоминаю, насколько я прежде

Рассудительней, старше была.

И насколько печальней жила[203].

Или ироническое:

– В этом мире любила ли что-нибудь ты?..

– Ты должно быть смеешься! Конечно, любила.

– Что? – Постой. Дай подумать! Духи и цветы.

И еще зеркала… Остальное забыла[204].

Хранили память

Увлечение Гумилёвым дало мне возможность познакомиться с теми, кто хранил о нем память все шесть десятилетий официального забвения.

В 1988-м, вскоре после «реабилитации» Гумилёва, мой добрый знакомый, петербургский литературовед Михаил Эльзон, издал хорошо откомментированный однотомник его стихов. Мог ли он сделать это, если бы не собирал сведения годами, даже не надеясь, что запрет снимут?

Велика заслуга семьи Лукницких. Еще в середине двадцатых Павел Николаевич Лукницкий составил свои «Труды и дни Гумилёва»: старался восстановить жизнь горячо любимого им поэта буквально день за днем. Но он умер, когда фамилия «Гумилёв» была еще под запретом. Дело продолжила его жена, Вера Константиновна. Издала книги: «Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой»[205] и «Николай Гумилёв: Жизнь поэта по материалам семейного архива семьи Лукницких»[206]. А сын – Сергей Павлович, сумел найти «дело» Гумилёва в архивах ЧК. Опубликовал и «дело», и мысли, возникшие у него в этой связи, в книгах «“Дело” Гумилёва» и «Есть много способов убить поэта…»[207]. Сейчас Ольга Медведко достойно продолжает эту традицию семьи Лукницких.

С Андреем Станюковичем, по образованию инженером, и Виталием Петрановским, химиком, судьба тоже свела меня благодаря интересу к Гумилёву. Вместе с молодым филологом Юрием Зобниным они уже в 1991-м издали сборник воспоминаний о Гумилёве. Сколько же лет до того они собирали эти 48 рукописных или опубликованных за границей воспоминаний!

Фанатичный поклонник Гумилёва – Вадим Васильевич Бронгулеев – однажды договорился со знакомыми в типографии и напечатал книгу гумилевских стихов. В выходных данных указал французское издательство. Напечатал девять экземпляров: для себя и друзей. Но КГБ его за это по голове, естественно, не погладило.

После «реабилитации» Гумилёва Бронгулеев исполнил свою заветную мечту: издал книгу о Гумилёве. Назвал ее: «Посредине странствия земного»[208] – о жизни своего героя до 1913 года. Написал очень любовно, хотя и с неточностями (специальностью Бронгулеева были не история и литература, а геология и минералогия).

Бронгулеев купил когда-то те семнадцать чуть обгоревших рукописных страничек «Африканского дневника», чья история достойна пера Дюма-отца. Купил у человека, который хранил их в чемоданчике в проходной карбюраторного завода, где никому бы не пришло в голову искать такое сокровище. После смерти Бронгулеева эти страницы купил Михаил Елизарович Кудрявцев, московский коллекционер, букинист и поэт. Я познакомился с ним в 1986-м, когда мы вместе выступали на одном из первых вечеров памяти Гумилёва – в Московском доме архитектора. Его увлечение гумилевскими стихами началось с 1960-х, когда кто-то при нем прочитал стихи: «далеко, далеко на озере Чад изысканный бродит жираф». Кудрявцев написал:

Если бы родиться мне тогда,

Тонкого услышать Гумилёва,

Аромат вдохнуть живого слова,

Если бы…[209]

Десятилетиями он собирал сборники гумилевских стихов. Но в 2000 году ему пришлось продать бо́льшую часть своей коллекции: надо было купить квартиру для своей семьи. А в 2004-м он умер.

Много сделали для сохранения памяти о Гумилёве литературоведы Р. Тименчик, Н. Богомолов, Р. Щербаков. А сколько было и тех, кто не занимался изучением Гумилёва, а просто любил его и знал его стихи. Знал и помнил, вопреки запретам.

В кабинет Дмитрия Алексеевича Ольдерогге в Кунсткамере, окнами на Неву и Адмиралтейство, я начал ходить в 1948-м – и чуть ли не в первый же раз он повел меня смотреть африканские коллекции, привезенные Гумилёвым в 1913-м. Но о его пометках на полях гумилевского «Шатра» я впервые узнал не от него, а от Виктора Андрониковича Мануйлова, знатока отечественной поэзии, блестящего рассказчика, составителя «Лермонтовской энциклопедии».

Как-то раз, отчаявшись найти очередную интересовавшую меня редкую книгу в нагромождениях своей библиотеки, Виктор Андроникович сказал:

– Но зато я могу показать Вам мой «Шатер». Дмитрий Алексеевич Вам о нем, конечно, рассказывал. Не рассказывал? Ну тогда я Вас, батенька, сейчас удивлю.

И показал мне этот, может быть, самый уникальный экземпляр «Шатра». Все его поля усеяны комментариями – таким знакомым мне бисерным почерком Дмитрия Алексеевича. Оказывается, Мануйлов когда-то попросил его дать пояснения к упомянутым в стихах историческим событиям, географическим названиям, наименованиям племен и народов. И Ольдерогге подробно, со свойственной ему основательностью, прокомментировал все: от сказания о царице Савской и царе Соломоне до новейшего времени.

Когда я потом спросил Дмитрия Алексеевича об этих заметках, он сразу же о них вспомнил, хотя и не мог уже точно сказать, когда именно он их сделал.

Он ни в этих заметках, ни позже не упрекнул Гумилёва в серьезных ошибках. Муза Дальних Странствий не только влекла поэта в экзотические страны, но и заставляла тяжко трудиться в тиши библиотек.

Дмитрий Алексеевич сидел над этим экземпляром «Шатра» у себя в кабинете в том самом здании Петровской кунсткамеры и Музея этнографии, куда в 1913 году так часто приходил Гумилёв. Долгие годы Ольдерогге был хранителем африканских коллекций музея. Делая свои заметки, спускался в запасники музея, снова и снова разглядывал гумилевские коллекции, просматривал составленные им же описи.

По его завету

В Москве, в Институте востоковедения, последние двадцать лет своей жизни работал известный арабист Юрий Николаевич Завадовский. В годы Гражданской войны мать эмигрировала, взяв его с собой. Константинополь, Париж… Затем вернулся.

Я знал его, работал в том же Институте. Но как-то не случалось поговорить на непрофессиональные темы. Довелось лишь незадолго до его кончины, в Ленинграде. В начале мая 1978 года мы приехали на научную конференцию в Музее этнографии. Потом – банкет на корабле «Кронверк», переделанном под ресторан: отмечалось 75-летие Ольдерогге. Нева, шхуна. Музей этнографии… Как тут не вспомнить:

Есть музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой[210].

Я признался Завадовскому, что гумилевские стихи повлияли на мой выбор профессии. Он улыбнулся:

– А знаете, что пробудило мой интерес к Африке? Не догадаетесь… Гумилевский «Шатер». Из-за него я и стал арабистом.

Дело было в 1922 году, когда его семья очутилась в Константинополе. Один из старших товарищей увлекался стихами. Он подарил 13-летнему Завадовскому только что изданный «Шатер», написав на нем: Hic est Africa mea (Вот моя Африка). Юного Завадовского поразили строфы, посвященные африканскому городу Тимбукту:

И жемчужиной дивной, конечно, означен

Будет город сияющих крыш, Тимбукту…[211]

Тимбукту стал городом его мечты. В июне 1922-го он и несколько его друзей поклялись, что ровно через десять лет они встретятся там, у главного колодца.

Юрий Николаевич клятву сдержал. Поступил в Парижскую школу живых восточных языков, окончил ее в 1931-м, и отправился в Африку. Несколько лет работал в Сахаре. А потом, в Москве, издал очерки об арабских диалектах Северной Африки.

Напомнил мне апокалиптическую концовку стихотворения «Сахара»:

И когда, наконец, корабли марсиан

У земного окажутся шара,

То увидят сплошной золотой океан

И дадут ему имя: Сахара[212].

Даже в ГУЛАГе

Евгений Александрович Гнедин был другом Николая Александровича Ерофеева. В тридцатых годах он занимал крупные посты в газете «Известия», а затем в Наркоминделе. С конца тридцатых до середины пятидесятых – в тюрьмах и лагерях.

У Гнедина добивались показаний против бывшего наркома иностранных дел Максима Максимовича Литвинова. Он отказывался. Тогда по приказу Берии его избили до полусмерти начальник Особой следственной части НКВД Кобулов с подручными.

Гнедин рассказывал об этом нам с Николаем Александровичем еще в пятидесятых. Потом за границей вышли его воспоминания. Академик Сахаров назвал их «замечательной книгой». В нашей стране она увидела свет лишь в 1988-м, уже после смерти Гнедина.

«Избитого, с пылающей головой и словно обожженным телом, меня, раздев догола, поместили в холодном карцере… Я снова стоял раздетый на каменной скамейке и читал наизусть стихи. Читал Пушкина, много стихов Блока, поэму Гумилёва “Открытие Америки” и его же “Шестое чувство”… Кто-то спросил тихо часового, наблюдавшего за мной в глазок: “Ну, что он?”. Тот отвечал: “Да все чего-то про себя бормочет”»[213].

Значит, там, в карцере на Лубянке, ожидая казни или пыток, что страшнее смерти, он старался обрести силы, вспоминая гумилевскую Музу Дальних Странствий, его Колумба, и застенки, в которых оказался потом великий первооткрыватель.

Кто только ни винил Гумилёва в рисовке, выспренности, самонадеянности, самовлюбленности! Но Гнедину его стихи помогали. А ведь они вполне могли оказаться последними, что успели прошептать его губы. И мы не услышали бы его признаний, как не услышали их от миллионов, разделивших его судьбу.

И один ли он пытался тогда собрать последние силы, читая эти стихи…

Виктору Некипелову в январе 1974-го в одиночной камере Бутырской тюрьмы виделось, как облака-каравеллы везут «к отчему брегу поэта опасного прах»:

И в памяти снова и снова,

Усталую душу садня,

Всплывают стихи Гумилёва

Чеканно и нежно звеня.

…И до сих-то пор за сонеты

Нам родина платит тюрьмой[214].

Правозащитник Вадим Делоне – в своей «Лефортовской балладе»:

Я вижу профиль Гумилёва.

Ах, подпоручик, Ваша честь,

Вы отчеканивали слово,

Как шаг, когда Вы шли на смерть[215].

Весной 2006 года на вечере памяти Гумилёва в Московском Доме литераторов я познакомился с Валентиной Анатольевной Поповой. Она подарила мне сборник стихов ее мужа, Вадима Гавриловича Попова (1925–1991). Рассказала, что его арестовали в 1949-м, когда он был студентом-медиком, и отправили на медные рудники Джезказгана. Там он сдружился с профессором Владимиром Иосифовичем Эфроимсоном, генетиком, ученым с мировым именем, которого сослали после лысенковского разгрома генетики. Зек Эфроимсон вечерами вел с другими зеками беседы на разные темы. И читал им стихи Гумилёва: он помнил их наизусть. Попов переписал их в тетрадку.

Валентина Анатольевна подарила мне только что вышедший посмертный сборник стихов самого Попова «В газетах о нас не писали…» (увы, тираж всего 200 экземпляров). Есть там и стихотворение «Лагерный университет»:

Подогретый общим интересом,

на грядущий неспокойный сон

нам читает лекции профессор.

Он теперь – зэка Эфроимсон.

………………………..

да вдобавок после этих лекций

Гумилёва шпарит наизусть,

………………………..

Мужеством балладным Гумилёва

осветляет мрачность бытия.

………………………..

И сидим на лекциях на этих,

впитывая каждый взгляд и звук.

Нам читает лекции генетик —

доктор уничтоженных наук[216].

Историк Николай Ульянов признавался, что во время немецкой оккупации он старался «заполнить образовавшийся умственный вакуум», записывая по памяти стихи, в том числе и Гумилёва.

Может ли быть для поэта более высокая честь? Его стихи помогали сохранить рассудок людям, оказавшимся на грани отчаяния.

* * *

С перестройки, со второй половины 1980-х, когда отменили цензуру, резко возрос накопившийся десятилетиями интерес к Серебряному веку. Стали собирать сохранившиеся сведения, искать документы в архивах.

К глубочайшему сожалению, многое уже не восстановимо – или почти не восстановимо. Ушли из жизни и те, кто создавал Серебряный век, и те, кто был свидетелями этого. Ушли, не сумев высказаться и не оставив воспоминаний.

К тому, что оказывается под долгим запретом, после удаления запрета возникает взрыв внимания. Так произошло и с Серебряным веком. О нем появилась обширная литература. Но в спешке появлялись иногда и не вполне достоверные сведения. Так, автор одной из объемистых книг о Гумилёве сообщил нам:

– То, что Блок написал о Гумилёве, может быть приравнено к доносу.

Или задал вопрос:

– Что больше всего мучило Ахматову?

И ответил:

– Чувство вины перед Гумилёвым.

И то и другое, конечно, неверно. Не буду приводить и другие подобные примеры.

Очень надеюсь, что подобного нет в моих высказываниях и книгах.

Публичные доклады о Гумилёве начались после его «реабилитации», весной 1986-го. Мой, в Московском Доме ученых, был первым или одним из первых. Затем вышли три мои книги. «Муза странствий Николая Гумилёва» (1992), «Николай Гумилёв. Поэт, путешественник, воин» (2000) и «Мир Николая Гумилёва, поэта, путешественника, воина» (2008).

Увы, до сих пор у нас явно недостаточно изучена обширная литература о Серебряном веке, которая возникла в Российском Зарубежье. В США Вадим Крейд очень много сделал для сбора и анализа литературы о Гумилёве, написал много интересных статей. А в 1988 году издал книгу «Н.С. Гумилёв. Библиография»[217]. Это больше ста страниц перечисления статей и книг о Гумилёве, изданных как в СССР, так и в Зарубежье. Эту книгу издал Эммануил Штейн. Вскоре вышла и еще одна книга Крейда[218], а в 2004 году – его книга «Образ Гумилёва в советской и эмигрантской поэзии»[219].

С Эммануилом Штейном я сдружился в конце 1980-х, когда преподавал в Йельском университете, и затем, когда он бывал в Москве. Я много узнал от него. А Вадим Крейд подарил мне свою книгу, когда приезжал в Москву. С надписью: «Дорогому Аполлону Давидсону, старому доброму заочному другу в день личной встречи».

* * *

Но сбылись слова Гумилёва:

Еще не раз вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный[220].

Это сбылось. Не только память о нем, но обо всем, что теперь называют Серебряным веком.

Моя радость в том, что меня это привлекало еще в детстве.

К чему приводят запреты

Шестьдесят лет, с начала 1920-х до 1986-го, не принято было не только издавать стихи и статьи Гумилёва, не только книги и статьи о нем, но даже произносить его имя.

Я это почувствовал на себе. В 1968 году в издательстве «Наука» вышел перевод с английского книги «Чака Зулу. Возвышение зулусской империи». В своем предисловии к ней я написал, что слово «Чака» упоминалось и «в стихах Гумилёва».

Когда книга вышла, директор Главной редакции восточной литературы Олег Константинович Дрейер вызвал меня и с горечью сказал:

– Мы же Вам так верим, а Вы меня под такую угрозу подставили!

И это – только за упоминание имени Гумилёва!

Но вопреки такому жесткому запрету стихи Гумилёва становились все более популярными. Печатались в Самиздате и ходили по рукам.

А в 1986 году, во время перестройки, когда Гумилёв был «реабилитирован», его столетие отмечалось уже легально. Его популярность «вышла наружу». Стало ясно, как она велика.

И вот – с 1986-го! – какой взрыв интереса к Гумилёву! Издаются сборники его стихов, собрания его сочинений.

Я это вижу и по студентам. Читаю в Высшей школе экономики курс лекций о Серебряном веке. Курс – из тех, которые называются «по выбору»: студенты выбирают тот, который им наиболее интересен. И каждый год немало студентов выбирают именно этот курс.

До 1917 года Гумилёву, как и другим поэтам Серебряного века, нередко приходилось издавать свои произведения за свой счет. Выходили они совсем маленьким тиражом: по 200 или 300 экземпляров. И до 1917-го особой популярности у них не было. Она возросла в советское время, после гонений.

Так разве не гонения и запреты привели к той широкой популярности Гумилёва и других авторов Серебряного века, которую мы теперь видим? Литературовед Роман Тименчик даже написал книгу «История культа Гумилёва»[221].

XI

Вторая муза историка

Те люди, среди которых я жил в детстве, юности, бывало, писали стихи. Но чтобы опубликовать их, зачастую не могло быть и речи.

Да и потом… Даже Окуджаве, Высоцкому, Галичу, Рождественскому легко ли было публиковать самое сокровенное?

Хочется думать, что сейчас таких уж жестких запретов стало меньше.

Когда мой друг, известный историк-медиевист Ада Анатольевна Сванидзе, стала собирать стихи историков, наших современников, и делать большой том «Вторая муза историка»[222], я согласился помогать ей. Написав к этому тому заключение, дал ему эпиграф из стихов Игоря Губермана:

Поэзия – нет дела бесполезней

в житейской деловитой круговерти,

но все, что не исполнено поэзией,

бесследно исчезает после смерти[223].

Вспомнил я о годах моей юности. Осенью 1948-го мы, первокурсники истфака Ленинградского университета, готовили, как было тогда положено, свою первую стенгазету. Но повесить ее на стену не могли – пока не утвердит начальство. Начальство – секретарь комсомольского бюро факультета – пришел. Стал разглядывать газету. Взгляд его упал на стихи. Простенькие, девичья лирика – их сочинила наша сокурсница. Но… сам факт привел его в негодование.

– Стихи? Зачем стихи? Газета должна воспитывать советскую молодежь! Зачем стихи?!

Так нам преподали урок. Важна идеология.

Ну, положим, наш тогдашний комсомольский командир – дуболом.

Но вот другой эпизод. Лет двадцать спустя. Популярный тогда журнал «Знание – сила» задал своим читателям, представителям нескольких профессий, вплоть до спортсменов, вопрос: «Как Вы относитесь к поэзии?». Один из тогдашних официальных генералов исторической науки ответил примерно так: «Ну, пописывал и я когда-то. Кто же в молодости не баловался стихами».

Как же я рад, читая стихотворения нынешних историков! Значит, их авторам было что сказать не только в научных трудах.

Конечно, сколько-то подробно поговорить тут о стихах этого огромного тома – почти восемьсот страниц – я не смогу, хотя многих из авторов хорошо знал.

Среди наилучших – стихи самой Ады Сванидзе. Ее имя, как поэта, известно: она издавала сборники своих стихов. Поэтому приведу лишь четыре отрывка. Не комментирую – они сами говорят о себе. И о своем авторе.

Душа моя, как и страна, зажата.

Как и она, едва могу дышать.

Отцы небесные, так в чем мы виноваты,

что вечно Русь обречена страдать?[224]

* * *

У меня есть мечта,

чтоб мечты никогда не кончались.

Пусть погода не та,

и на плечи ложится усталость,

………………………..

но в душе сохраняется место

для мечты, для звезды

и для их потайного соседства[225].

И такое – тоже обращение ко всем нам:

…Но, впрочем, прошлое всегда

мы в обольщенье ностальгичном

считаем более приличным,

чем наступившие года[226].

Мне опять радостно, что в книге «Вторая муза историка» явно видно влияние такой дорогой мне поэзии Серебряного века. Это выразилось даже в названиях многих стихотворений: «Марине Цветаевой», «Мандельштаму», «И. Северянину», «В. Брюсову», «Вертинскому», «Символический портрет Андрея Белого», «Сергей Есенин», «На могиле Сергея Есенина», «Памяти Н.С. Гумилёва».

Заключение к этой книге я закончил словами Ады Сванидзе:

В нашей жизни ученой

нечаянных радостей мало.

Тем ценней и милее,

когда среди будней крутых

вдруг улыбкой блеснет

и тебя улыбнуться заставит

дружелюбный кивок

и пожатие теплой руки[227].

«Вторая муза историка» – обращенный к каждому из нас дружелюбный кивок, пожатие теплой руки. От всех авторов сборника. И прежде всего от той, кто, скромно назвав себя составителем, подарила нам эту замечательную книгу.

Но для этой книги удалось собрать стихи в основном московских историков. А сколько же историков-поэтов в других городах! Вот Псков. Борис Кросс. В 2008-м прислал мне сборник своих стихов. Обращался к своим студентам:

Всем поможет знание истории

свое место в жизни отыскать.

Помните: не так важны теории,

Как тепло, что можем мы отдать.

Или:

Мыслить нам не дано,

Ведем себя тихо, как мыши,

Полностью введено

Единомыслие свыше[228].

Признания Примакова

Захотелось мне включить в книгу «Вторая муза историка» и новые стихи, не очень рассчитанные на широкое распространение. Обратился к Евгению Максимовичу Примакову. Он согласился – у нас издавна были добрые отношения.

Вот отрывки из его стихов.

Я твердо все решил: мне ничего не надо —

Ни высших должностей, ни славы, ни наград,

Лишь чувствовать дыханье друга рядом,

Лишь не поймать косой, недобрый взгляд.

Я много раз грешил, но никогда не предал

Ни дела, чем живу, ни дома, ни людей[229].

* * *

Давлю в себе раба, работаю в три смены,

Но прежним остаюсь в поступках и делах.

Быть может, наперед запрограммировали гены

До самого конца жить в кандалах?[230]

А это стихотворение многих удивит. Даже больше – изумит. Кому-то покажется странным, непонятным. Но обязательно заставит задуматься:

……………………..

Остановись, послушай тех,

Кто рядом песнь поет

О том, как падал мягкий снег,

О счастье быть вдвоем.

Без дерганья, без критики,

Нацеленной поддых,

Без подлостей политики,

Без мерзостей интриг.

Всем этим мы накушались

И наигрались всласть.

Годами дурью мучились,

Той, что зовется «власть».

……………………..

Пойдем к друзьям на огонек —

Там рады нам всегда.

Никто не спустит вслед курок,

Согреет тамада…

………………………

Неужто и отсюда нам

Захочется назад

В людскую толчею, бедлам,

В мир окриков, команд[231].

Так писал человек, который занимал должности директора Службы внешней разведки России, министра иностранных дел и даже председателя правительства России.

Я его не спрашивал, когда и в связи с чем он написал то или другое из своих стихотворений. Но в разговорах со мной он выражал те же чувства.

Примаков много лет работал в газете «Правда», да и потом часто выступал в газетах. И вот, все же сказал:

Неужто в народе

Так верят газете?[232]

Эти мысли перекликаются с тем, что он сказал в своей последней книге – «Мысли вслух». Он писал ее на излете жизни – и в книжные магазины она пришла уже после его кончины.

Завершил книгу словами, что, вероятно, не все согласятся с его подходом: «Все бы могли согласиться, если бы история нашей страны была набором банальностей или если бы читателей подстригли под одну гребенку. Нет ни того ни другого. И в этом – счастье для всех»[233].

«Мысли и афоризмы»

У нас уже давно ведутся бесконечные споры: какой должна быть наша национальная идея.

И вот – разве не ответ?

Каждый россиянин – национальное достояние страны…

Эта мысль должна служить национальной идеей

для России.

Так пишет академик Ильягу Ханукаевич Урилов, известный историк. Лишь одну из своих книг он назвал «Мысли и афоризмы», но мог бы так назвать многие из них.

Своих раздумий он не скрывает, но и не рекламирует. Издает книги со своими мыслями, нередко в стихах. Но публикует под псевдонимами и малыми тиражами: в сущности только для близких, для друзей. Посчастливилось и мне: подарил каждую из них.

Я его мысли не комментирую: они ведь ясны. В его раздумьях – отношение к людям, судьбам, страданиям. Размышления о жизни.

Знаете, какая главная беда нашей страны?

Мы не научились беречь людей

и даже больше, жалеть их…

О своих стихах пишет скромно:

И пусть мои те вирши

Так не похожи на стихи,

Зато в такой поэзии

Слова и чувства о любви.

А разве не берет за душу?

Одари ближнего теплом —

Согреешь свою душу.

О дружбе:

Пусть не вижу, но ношу

Всех друзей в моем я сердце.

* * *

Я каждый Божий день

Молюсь за близких, за друзей.

* * *

Друзьям я предан,

Как собаки – людям.

Об учителях:

Верная и нескончаемая дружба

с Учителями есть моя мечта

О вечности.

* * *

Любой Человек, который творит Добро,

является моим Учителем.

В размышлениях больше всего – о любви, о доброте, о скромности:

От Человека должен исходить Свет…

* * *

Скромный человек всегда симпатичен.

* * *

Самый сильный и мужественный

Из людей – это кроткий человек.

* * *

Послушай, друг!

Пока живешь,

Ты должен

Много добрых дел свершить.

Ну и, конечно, очень много о женщинах. В 2018 году выпустил книгу «Rosarium. Цветы и женщины». Там его уверенность:

Счастье мужчины —

в нежности женщин.

А о всемирном, общечеловеческом:

Не может быть страна великой,

Коли народ живет в несчастье.

* * *

Отношение к Просвещению,

Медицине, Науке, Культуре, —

лакмусовая бумага,

определяющая интеллектуальную

адекватность власти…

* * *

Власть – для народа, а если

Власть неподконтрольна —

Значит антинародна.

* * *

Прекрасное несовместимо с оружием…

* * *

Объявляя войну соседям,

Тем самым мы объявляем войну себе[234].

Думаю, что все, кто познакомится с этими мыслями, задумаются над ними.

Люблю!

Заканчивая книгу, нельзя не задуматься снова: кому она может быть нужна, интересна? Или вообще никому?

Адa Сванидзе, готовя свои воспоминания, печалилась:

Зачем я исповедуюсь

во всей своей судьбе,

кому? Сама не ведаю.

Выходит, что себе[235].

Что мне кажется самым важным в моем жизненном опыте? Вера в хороших людей!

В моей жизни было и такое, чего я никак не желаю другим. Родился в ссылке, в тайге. Отец почти всю жизнь провел в ссылках. Голод ленинградской блокады. Тяжелая послеблокадная жизнь. Безотцовщина. Лютый антисемитизм последних сталинских лет – и все это на фоне расправ с интеллигенцией и подлинной культурой. «Анкетные данные» мешают жить. До 52 лет не мог побывать даже в тех странах, историю которых изучал. Ни в Африке, ни на Западе.

Что помогло мне все это пережить? Сочувствие, душевная поддержка…

В беде, в трагедии, в горе утешают лишь теплые сердца

родных, близких, друзей.

Благодаря им я и прожил так долго.

Считаю, что высокое звание – не генерал, не министр, не академик, а человек! Но только тот, кто не делает ничего недостойного, и помогает другим.

Вера в тутошних, российских, хороших людей и благодарность им – причина, почему я не переселился в американский Йельский университет. И не остался жить в Кейптауне.

В этой вере я совсем не одинок. Академик Игорь Семенович Кон написал книгу «Дружба». Она вышла в переводе на испанский, итальянский, китайский, немецкий, венгерский, болгарский, молдавский, словацкий, латышский и еще несколько языков. В нашей стране ее первое издание, в 1980-м, вышло тиражом 100 тыс. экземпляров, второе, в 1987-м – 200 тыс., третье, в 1989-м – 200 тыс. Четвертое в 2005-м, начинается словами: «Посвящается Аполлону Борисовичу Давидсону»[236]. Мы с Игорем Коном были друзьями с 1946-го до его кончины в 2011-м.

Может быть, мне уж очень везло на хороших людей, на друзей? Ведь есть же мнения, с древности до наших дней, которые тут заставляют задуматься.

Аристотель:

– О друзья мои! Нет на свете друзей!

Вольтер:

– Люди вообще такие плуты, такие завистники, такие жестокие.

Теперь принято говорить, что Пушкин – «это наше всё». Но он советовал своему младшему брату: «Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это – средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет»[237].

А в наши дни?

Окуджава:

Настоящих людей очень мало:

На планету – совсем ерунда…[238]

Высоцкий:

Не нравился мне век и люди в нем

Не нравились. И я зарылся в книги[239].

Так писали те, у кого были миллионы поклонников.

Неужели это было твердое убеждение Пушкина, а затем Окуджавы и Высоцкого? Или они писали так под влиянием временного, меняющегося настроения? Ведь Высоцкий утверждал и прямо противоположное:

Не знаю, как другие, а я верю,

Верю в друзей[240].

Да и Окуджава рассуждал: «Конечно, в жизни есть негативное, есть недостатки. И все это должно быть в литературе, и у меня есть, но меня больше интересует позитивная сторона, меня больше всего интересует прекрасное в человеке, а оно ведь в каждом есть…»[241].

Правда, легко в молодости верить в хороших людей, в дружбу. Куда трудней – в старости, когда думается:

Так и качаюсь на самом краю

и на свечу несгоревшую дую…

Скоро увижу я маму свою,

стройную, гордую и молодую[242].

Вспоминаю одного недавно умершего академика. Каких только высоких постов ни занимал! Чьих только судеб ни решал – и зачастую по-доброму! А последние годы – в доме для престарелых. К нему почти никто не заходил. Его телефон молчал. Я был тому свидетелем: заходил к нему.

Так ведь бывает – кончают жизнь в полном одиночестве.

Что ж, кого тут винить? Очень уж все теперь заняты. Дела, дела, дела… Такова сегодняшняя жизнь.

Меня это пока не настигло. Могу и хочу думать, как много достойных людей мне посчастливилось видеть, радоваться на них, дружить с ними.

* * *

Время, на которое пришлась моя жизнь… ушло оно в прошлое? Спорить можно бесконечно. Для меня оно – неушедшее. Его ранние годы, да и все остальные – как же они дают о себе знать сегодня!

Почему начал эту книгу с давней речи Сталина? Напомнить, какую ложь давала власть нашему народу даже в то ужасное время. Как хочется, чтобы такой лжи мы теперь слышали поменьше!

А слушали бы мнения мыслителей – наших современников. В 1970-х отправили в ссылку академика Сахарова. В 1980-м он из ссылки послал Брежневу открытое письмо. «Внутри СССР усиливается разорительная сверхмилитаризация страны (особенно губительная в условиях экономических трудностей), не осуществляются жизненно важные реформы в хозяйственно-экономических и социальных областях, усиливается опасная роль репрессивных органов, которые могут выйти из-под контроля»[243].

Как хочется, чтобы к сегодняшнему времени эти слова уже не относились!

Гумилёвым и вообще культурой Серебряного века я начал заниматься в юношеском возрасте, когда это было запретным. Своими книгами и статьями о Серебряном веке и судьбах таких его создателей, как Гумилёв, стараюсь еще и еще раз подчеркнуть, как губительны для нашей страны расправы властей над лучшими творениями и творцами русской культуры. Вообще – над интеллигенцией.

Больше бы думать о взаимопонимании, миролюбии, миротворчестве. Историкам заниматься бы не только историей войн, но побольше – этими добрыми традициями. А политикам? Ведь взаимопонимание куда важнее бесконечного наращивания вооружений.

Мои коллеги и я опубликовали книгу о стремлении к миролюбию в странах Африки и об африканце Нельсоне Манделе, который остается символом миротворчества.

Собирая подлинные сведения об Африке, мои коллеги и я стремились привлечь особое внимание к тому, как непрестанно растет ее роль в современном мире – и как она будет возрастать в будущем.

Население Африки сейчас – почти полтора миллиарда. Растет оно быстрее, чем на других континентах.

Но разве дело только в численности? Само население становится другим – оно осваивает современную науку, технику. Во всем тут Африка следует за Азией. А население Китая – полтора миллиарда, Индии – почти столько же.

Ведет ли это к афроазиатизации мира?

Думаю обо всем этом. Разумеется, в меру своего понимания. А насколько понимаю? Могу вспомнить и тут моего любимого Окуджаву:

Когда-нибудь за жизнь свою вторую

я это все, конечно, расшифрую,

а нынче это недоступно мне[244].

Я был свидетелем нарастания этих процессов все 92 года своей жизни. Но успею ли увидеть их и дальше?

Так что не буду больше писать о широкомасштабном.

Утешаюсь тем, что никого никогда не предал. Надеюсь – может быть, и сейчас еще могу делать что-то хорошее.

И радоваться жизни. Близким, друзьям, коллегам, хорошим людям – я вас люблю!

Примечания

1

Прогулки фрайеров // Окуджава Б.Ш. Стихотворения. СПб.: Академический проект, 2001. С. 395.

2

МВД России. Главное управление внутренних дел Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Справка № Д-12. 26 марта 2003 г.

3

МВД России. Главное управление… Справка № Д-144. 25 октября 2000 г.

4

Письмо Горькому А.М. от 15 сентября 1919 года // Ленин В.И. Полн. собр. соч.: в 55 т. Т. 51. М.: Политиздат, 1970. С. 48.

5

Павлов И.П. «Не один же я так думаю…» // Своевременные мысли, или Пророки в своем отечестве. Л.: Лениздат, 1989. С. 94–96, 98.

6

Павлов И.П. Указ. соч.

7

Тарковский А.А. Благословенный свет. СПб.: Северо-Запад, 1993. С. 249.

8

Евтушенко Е.А. Счастья и расплаты. М.: ЭКСМО, 2019.

9

Высоцкий В.С. Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Песни и стихи. 1973–1975. Тула: Тулица, 1997. С. 241.

10

Матвеева Н. Разговорчики в струю // Новая газета. 2007. 24–26 сент.

11

Кон И.С. 80 лет одиночества. М.: Время, 2008. С. 9.

12

Матвеева Н.Н. Братья капитаны // Избранное: Стихотворения; Поэмы. М.: Худож. лит., 1986. С. 85.

13

Рождественский Р. Поздние записи // Новая газета. 2007. 21–26 июня.

14

Речь на Красной площади 7 ноября 1941 года // Сталин И.В. Cоч.: в 16 т. Т. 15. М.: Писатель, 1997. С. 84–86.

15

В.С. Семёнов, известный дипломат, зам. министра иностранных дел, писал, основываясь на свидетельствах очевидцев: «Жданов праздновал в Ленинграде труса. Он и Ворошилов, отправленный сразу командовать Северо-Западным фронтом, фактически считали падение Ленинграда неизбежным» (От Хрущёва до Горбачёва. Из дневника чрезвычайного и полномочного посла, заместителя министра иностранных дел СССР В.С. Семёнова // Новая и новейшая история. М., 2004. № 4. С. 102).

16

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999. С. 35–36.

17

Кузнецов Александр Александрович – партийный деятель, в то время один из организаторов обороны Ленинграда.

18

Микоян А.И. Указ. соч. С. 36.

19

Там же. С. 35.

20

Гарбузова В.С. Предисловие // Болдырев А.Н. Осадная запись (блокадный дневник). СПб.: Европейский Дом, 1998. С. 21.

21

Солсбери Г. 900 дней. Блокада Ленинграда. М.: Пресс, 1996. С. 587–588.

22

Новая газета. 2019. 13 мая.

23

Чуковский К. Ленинградским детям // Ничто не забыто: 320 страниц о 900 днях блокады Ленинграда. 1941–1945. СПб.: ДЕТГИЗ-Лицей, 2005. С. 300.

24

Поляков Ю.А. 1921-й. Победа над голодом. М.: Политиздат, 1975.

25

Речь на Красной площади 7 ноября 1941 года // Сталин И.В. Указ. соч. С. 81.

26

Там же.

27

Доклад на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы 6 ноября 1941 года // Сталин И.В. Указ. соч. С. 72.

28

Например: Правда.1939. 25 дек.

29

Марш авиаторов. Сл. П.Д. Германа.

30

Марш танкистов. Сл. Б.С. Ласкина.

31

Черчилль У. Речь в палате общин. Лондон, 13 мая 1940 г. // Мудрость Черчилля: Цитаты великого политика. М.: ЭКСМО, 2020.

32

Он же. Мускулы мира. М.: ЭКСМО, 2003. С. 178.

33

Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. М.: Книга, 1990. С. 262.

34

В Сибири, где я родился, до ближайшего ЗАГСа ехать на лошадях было очень долго, мама доехала лишь в середине сентября. И ей сказали: «Книга записей за август уже закрыта, выбирайте любой день в сентябре».

35

Макаревич А.В. Все очень просто. М.: LANTERNA, 1994. С. 203.

36

Солженицын А. Жить не по лжи // Комсомольская правда. 1990. 1 сент.

37

Александр Солженицын. Нобелевская лекция по литературе 1972. <http://www.lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/s_nobel.txt>.

38

Правда. 1953. 7 марта.

39

Правда. 1953. 7 марта.

40

Правда. 1953. 13 марта.

41

Правда. 1939. 24 дек.

42

Окуджава Б.Ш. Милости судьбы. М.: Московский рабочий, 1993. С. 170.

43

Симонов К. Глазами человека… С. 230, 262.

44

«Джеймс Кеннеди» – популярная джазовая песенка времен Великой Отечественной войны, сл. С.Б. Фогельсона.

45

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» // Правда. 1946. 21 авг.

46

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» // Большевик. 1946. № 16.

47

Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) 4 сентября 1946 г. <https://www.kino-teatr.ru/kino/history/9-4/31/>.

48

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели» от 10 февраля 1948 г. // Правда. 1948. 11 февр.

49

Федотов Г.П. Судьба и грехи России: в 2 т. Т. 1. СПб.: София, 1991. С. 263.

50

Чуковский К.И. Сказки. М.: Дет. лит., 1972. С. 37.

51

Русские советские песни / сост. П. Вечеславов. М.: Худож. лит., 1952. С. 138.

52

Новая история: учебник для 9 класса средней школы / под ред. В.М. Хвостова. М.: Учпедгиз, 1949. С. 143.

53

Ахматова А.А. Соч.: в 2 т. Т. 1. М.: Цитадель, 1997. С. 227.

54

См.: Корф М.А. Из записок // Русская старина. Кн. 8. СПб., 1899. С. 290–291.

55

См.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. СПб., 1908. С. 133.

56

Современник. Кн. 2. Отд. III. СПб., 1847. С. 55.

57

Белинский Б.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 5. М.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 128.

58

Герцен А.И. Собр. соч.: в 9 т. Т. 8. М.: Худож. лит., 1955. С. 43.

59

Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825–1853. М.: Наука, 1982. С. 3.

60

Роботова А.С. Педагог-организатор, ученый, поэт (к 85-летию Марка Григорьевича Качурина) // Universum: Вестник Герценовского ун-та. Вып. 7. Л., 2008. С. 59.

61

Берггольц О.Ф. Собр. соч.: в 3 т. Т. 2. Л.: Худож. лит., 1988. С. 97.

62

«Рожденные в года глухие…» // Блок А.А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 3. М.: Худож. лит., 1960. С. 278.

63

«Я никогда не верил в миражи…» // Высоцкий В.С. Собр. соч.: в 5 т. Т. 4. Песни и стихи. 1973–1975. Тула: Тулица, 1997. С. 141.

64

Песенка о Моцарте // Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 315.

65

Цит. по: Kurt S. Reflexe von Propagandasprache in der Gulag // Zeitschrift für Slawische Filologie. 2002. Bd. 61. S. 183.

66

Песня «Лейтенант, не забудь» (сл. Б. Тимофеева).

67

Красноармейский песенник. М.: Искусство, 1939. С. 28.

68

Киплинг Р. Избранное / пер. с англ. Л.: Худож. лит., 1980. С. 493.

69

Крылов И.А. Басни. СПб.: Азбука-классика, 2008. С. 78.

70

Активно бороться за приоритет отечественной науки // Вестник высшей школы. М., 1948. № 16. Янв. С. 1–3.

71

Цит. по: Симонов К.М. Истории тяжелая вода. М.: Вагриус, 2005. С. 373.

72

Розенталь И. Москва начала ХХ века: евреи, власть, общество // Вестник еврейского ун-та в Москве. Москва – Иерусалим, 1999. № 1 (19). С. 114.

73

Высоцкий В.С. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. Песни и стихи. 1960–1967. Тула: Тулица, 1993. С. 87.

74

См.: Дружинин П.А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е годы. Документальное исследование: в 2 т. Т. 2. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 492–494.

75

Там же. С. 577.

76

Правда. 1949. 26 февр.

77

Правда. 1949. 27 февр.

78

Васильев С.А. Четверть века. Пародии. М.: Молодая гвардия, 1957. С. 312.

79

Там же.

80

Там же.

81

Цит. по кн.: Сахаров А.Д. Воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1990. С. 166.

82

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 380.

83

Там же. С. 507.

84

Новая газета. 2011. 28 янв.

85

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об опере “Великая дружба” В. Мурадели»…

86

Рапопорт Я.Л. На рубеже двух эпох. Дело врачей. М.: Книга, 1988. С. 71.

87

Галич А.А. Возвращение. Л.: Киноцентр, 1989. С. 259.

88

Kench J. Traitor on the Ice. Cape Town: Mallard Publishers, 1996. P. IV.

89

Сталин И.В. Соч.: в 13 т. Т. 1. М.: Изд-во полит. лит., 1949. С. 49.

90

Вестник Института востоковедения РАН. 2018. № 4. С. 189.

91

Мухитдинов Н.А. К новым успехам советского востоковедения. Речь на Первой Всесоюзной конференции востоковедов 11 июня 1957 года в Ташкенте. М.: Госполитиздат, 1957. С. 26.

92

Губерман И.М. Я раб у собственной свободы… М.: ЭКСМО, 2014.

93

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии / сост., науч. подгот. текста, послесл. Н. Богомолова. М.: Худож. лит., 1989. С. 366. (Забытая книга).

94

Брутенц К.Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Междунар. отношения, 1998. С. 97.

95

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 138.

96

Маленький принц // Добронравов Н.Н. Светит незнакомая звезда. М.: АСТ, 2020.

97

Цит. по: Дербенева В.И. Леонид Дербенев. Между прошлым и будущим… М.: Молодая гвардия, 2003. С. 298.

98

Окуджава Б.Ш. Песни русских бардов / Тексты. Paris: YMCA-ПРЕСС, 1977. С. 88.

99

A New Era dawns // New Nation. 1989. Dec. 15–19. Р. 6–7.

100

Киплинг Р. Указ. соч. С. 453.

101

Горбачёв: «Мандела был предан идеи свободы» // РИА Новости. 2013. 6 дек. <http://ria.ru/world/20131206/982374546.html#ixzz2muNBzq4S>.

102

В ЮАР сохраняются термины: «белые», «черные», а потомков смешанных связей называют «цветными».

103

Мандела Н. Нет легкого пути к свободе. Статьи, речи, выступления на суде / пер. с англ. М.: Прогресс, 1968. С. 206–208, 212.

104

Esquire. <https://esquire.ru/rules/235-nelson-mandela/>.

105

Esquire. <https://esquire.ru/rules/235-nelson-mandela/>.

106

Чаадаев П.Я. Философические письма. М.: Директ-Медиа, 2016. С. 228.

107

Schreiner O. Closer Union: A Letter on South African Union and the Principles of Government. London: A.C. Fifield, 1909. P. 45.

108

Цит. по ж-лу: Иностр. лит., 1975. № 9. С. 170.

109

Russia in the Contemporary World. Proceedings of the First Symposium in South Africa at the Centre for Russian Studies, University of Cape Town. 17–19 August 1994. Cape Town, 1995.

110

Район Кейптауна, где расположен Кейптаунский университет.

111

Mandela N. Speech by President Nelson Mandela at the opening of the Centre for Russian Studies at the University of Cape Town // Russia in the Contemporary World… P. 5–6.

112

Корочанцев В.А., Осипов А.А. Фрагменты южноафриканской симфонии. М.: Молодая гвардия, 1989.

113

Гнедин Е.А. Катастрофа и второе рождение. Мемуарные записки. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1977.

114

«Злой гений Ленина». Письма Парвуса найдены в Кейптауне // Новое русское слово. Нью-Йорк, 2001. 11 мая. С. 36–39.

115

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 389.

116

Брежнев Л.И. За укрепление сплоченности коммунистов, за новый подъем антиимпериалистической борьбы // Материалы Междунар. совещания коммунистических и рабочих партий 5–7 июня 1969 г. М.: Политиздат, 1969.

117

Африка. Культура и общественное развитое. М.: Наука, 1984.

118

Источниковедение африканской истории. М.: Наука, 1977; Историческая наука в странах Африки. М.: Наука, 1979.

119

Цыпкин Г.В. Эфиопия: от раздробленности к политической централизации. М.: Наука, 1980.

120

Синицынa И.Е. Обычаи и общинное право в современной Африке. М.: Наука, 1978.

121

Давидсон А.Б. Облик далекой страны. М.: Наука, 1975 (совм. с В.А. Макрушиным); Он же. Зов дальних морей. М.: Наука, 1979 (совм. с В.А. Макрушиным); Он же. Южная Африка – становление сил протеста. 1870–1924. М.: Наука, 1972.

122

Кривушин И.В. Сто дней во власти безумия. Руандийский геноцид 1994 г. M.: Изд. дом ВШЭ, 2010.

123

Mazov S. A Distant Front in the Cold War. The USSR in West Africa and the Congo, 1956–1964. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010; Мазов С.В. Холодная война в «сердце Африки». СССР и конголезский кризис, 1960–1964. М., 2015.

124

Давидсон А.Б. Россия и Южная Африка: три века связей. M.: Изд. дом ВШЭ, 2010 (совм. с И.И. Филатовой).

125

South Africa and the Communist International: A Documentary History. Vol. 1–2. London: Frank Cass, 2003 (сост. А.Б. Давидсон совм. с И.И. Филатовой, В.П. Городновым).

126

Давидсон А.Б. Африканистика в Институте всеобщей истории – итоги исследований // Новая и новейшая история. М., 2006. № 5; Балезин А.С. История Африки в Институте всеобщей истории РАН. К 45-летию создания Центра африканских исследований // Новая и новейшая история. М., 2017. № 2.

127

Россия и Африка. Документы и материалы XVIII в. – 1960 г. Т. I. XVIII в. – 1917 г.; Т. II. 1918–1960 гг. М.: ИВИ РАН, 1999.

128

История Африки в биографиях. М.: РГГУ, 2012.

129

Африка в судьбе России. Россия в судьбе Африки. М.: Полит. энциклопедия, 2019.

130

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 389.

131

Там же. С. 390.

132

Ленин В.И. Полн. собр. соч.: в 55 т. Т. 54. Письма. Март 1922 – март 1923. М.: Политиздат, 1975. С. 183.

133

Чехов А.П. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 17. Записные книжки. Дневники. М.: Наука, 1980. С. 102.

134

Phillips H. Moscow’s Challenge to U.S. Vital Interests in Southern Africa. Vienna, VA: Policy Analysis, 1987.

135

Andor L.G. The USSR and the Soviet Bloc: Policies and influences in Southern Africa, 1975–1986. Johannesburg, 1987.

136

Рокфеллер Д. Банкир в XX веке. Мемуары / пер. с англ. М.: Междунар. отношения, 2003. С. 236.

137

Voorhees J. Dialogue sustained. The Multilevel Peace Process and the Dartmouth Conference. Washington, DС: US Institute of Peace Press, 2002. P. 299.

138

Примаков Е. Годы в большой политике. М.: Совершенно секретно, 1999. С. 39.

139

Федотов Г.П. Новый град: сб. ст. Нью-Иорк: Изд-во им. Чехова, 1952. С. 199.

140

Там же. С. 93.

141

Там же. C. 194.

142

Там же. С. 190.

143

Крейд В. Н.С. Гумилёв. Библиография. Ogange, CT: Antiquary, 1988.

144

Поэзия русского зарубежья в библиотеке Эммануила Штейна / под общ. ред. О. Штейн. Orange, CT: Antiquary, 2000.

145

Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских, 1825–1853 гг. М.: Наука, 1982.

146

Там же.

147

Ерофеев Н.А. Туманный Альбион…

148

Соллогуб В.А. Лев // Отечественные записки. Петербург, 1841. Кн. 4, отд. 1. С. 265.

149

Яновский В.С. Поля Елисейские. Книга памяти. Нью-Йорк: Серебряный век, 1983. С. 175.

150

Малая советская энциклопедия: в 10 т. Т. 2. М.: Сов. энциклопедия, 1931. С. 63–64.

151

Там же. С. 782.

152

Из записи бесед И. фон Риббентропа с И.В. Сталиным и В.М. Молотовым // Международная жизнь. 1991. № 7.

153

Новая газета. 2020. 22 июня.

154

Хоскинг Д. Доверие. История / пер. с англ. М.: РОСПЭН, 2016. С. 19, 35.

155

Цит. по: Edmonds R. The Big Three: Churchill, Roosevelt and Stalin in Peace and War. London: Hamish Hamilton, 1991. P. 160.

156

Чуковский К. Заговорили молчавшие (Англичане и война). 4-е изд. Петроград: Издание Т-ва А.Ф. Маркс, 1918. С. 3.

157

Горький М. Лондон // «Я берег покидал туманный Альбиона…». Русские писатели об Англии. 1645–1945. М.: РОССПЭН, 2001. С. 323.

158

Цит. по: К. Симонов. Истории тяжелая… С. 373.

159

Великий князь Алeксандр Миxaйлович: Книга воспоминаний. Париж: Иллюстрированная Россия, 1933–1934. С. 92.

160

Кросс Э. У Темзских берегов. Россияне в Британии в ХVIII веке / пер. с англ. СПб., 1996.

161

Робертс Дж. Говорите прямо в канделябр. Культурные связи между Британией и Россией в 1973–2000 гг. / пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2001.

162

Дадье Б. Литания на французский мотив / пер. А. Ревича // Поэзия Африки. М.: Худож. лит., 1979. С. 90.

163

Шойинка В. Эмигрант / пер. А. Ибрагимова // Там же. С. 421.

164

Коммерсант. 2001. 24 апр.

165

Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 6. С того берега. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955.

166

Современник. СПб., 1857. С. 160.

167

Соловьев В.С. Мчи меня, память. Великие поэты. М.: НексМедиа; Изд. дом «Комсомольская правда», 2013. С. 155.

168

Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 34.

169

Степун Ф.А. Освальд Шпенглер и закат Европы. М.: Книгоиздательство «Берег», 1922. С. 6.

170

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 366.

171

Доклад тов. А.А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Правда. 1946. 21 сент.

172

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 278.

173

Там же. С. 196.

174

Там же. С. 391.

175

Паперная Э.С., Розенберг А.Г., Финкель А.М. Парнас дыбом. М.: Худож. лит., 1989. С. 29.

176

Ахматова А.А. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 206.

177

Неизвестные письма Н.С. Гумилёва // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. 46. № 1. М., 1987. С. 50–78.

178

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 158.

179

Ахматова А. Эссе «Амадео Модильяни». М., 1964.

180

Лирика Древнего Египта / пер. А. Ахматовой, В. Потаповой. М.: Худож. лит., 1965.

181

Поэзия и проза Древнего Востока / пер. А. Ахматовой. М.: Худож. лит. 1973. С. 100–101. (Б-ка всемир. лит.).

182

Ахматова А.А. Собр. соч.: в 6 т. Т. 3. М.: Эллис Лак, 1998. С. 106.

183

Васильев С.А. Указ. соч. С. 312.

184

Галич А.А. Указ. соч. С. 43.

185

Гумилёв Н.С. Неизданное и несобранное. Paris: YMCA-Press, 1986.

186

Одоевцева И.В. На берегах Невы. М.: Худож. лит., 1988. С. 295.

187

Там же. С. 310.

188

Одоевцева И.В. Избранное. М.: Согласие, 1998. С. 76. (Достояние России).

189

Там же. С. 133.

190

Иванов Г. Петербургские зимы. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952.

191

Иванов Г. «Посередине странствия земного». (Жизнь Гумилёва) // Сегодня. Рига, 1931. № 239 (30 авг.). С. 4.

192

Там же.

193

Одоевцева И.В. На берегах… С. 133.

194

Там же. С. 153.

195

Там же. С. 194.

196

Там же. С. 287.

197

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Torino: Giulio Einaudi editore, 1996.

198

Одоевцева И.В. Десять лет. Стихи. Париж: Рифма, 1961. С. 57–58.

199

Рождественский Вс. А. Воспоминания о Н. Гумилёве. <https://gumilev.ru/biography/124/>.

200

Одоевцева И.В. На берегах… С. 116.

201

Одоевцева И.В. Луна. Новогодняя ночь // Избранное. М.: Согласие, 1998. С. 72.

202

Колоницкая А. Все чисто для чистого взора…: (Беседы с Ириной Одоевцевой). М.: Воскресенье, 2001.

203

Одоевцева И.В. На берегах… С. 116.

204

Одоевцева И.В. Контрапункт. Стихи. Париж: Рифма, 1951.

205

Лукницкий П.Н. Acumiana: встречи с Анной Ахматовой: в 2 т. Paris: YMCA-PRESS, 1991 (Т. 1); 1997 (Т. 2).

206

Лукницкая В.П. Николай Гумилёв: Жизнь поэта по материалам семейного архива семьи Лукницких. [Л.]: Лениздат, 1990.

207

Лукницкий С.П. «Дело» Гумилёва – опыт правовой полемики. М.: Худож. лит., 1997; Есть много способов убить поэта… М.: Русский двор, 2002.

208

Бронгулеев В.В. Посредине странствия земного. М.: Мысль, 1995.

209

Кудрявцев М.Е. Однажды утренней порой… Стихи. М.: Худож. лит., 1998.

210

Гумилёв Н.С. Шатер. Стихи. Севастополь: Изд. цеха поэтов, 1921.

211

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 311.

212

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 289.

213

Гнедин Е.А. Себя не потерять… // Новый мир. 1988. № 7. С 181.

214

Некипелов В.А. Памяти Николая Гумилёва // Стихи. Париж: La Presse Libre, 1991. С. 150.

215

Делоне В. Лефортовская баллада. Стихи 1965–1980. Paris: La Presse Libre, 1967. С. 89.

216

Попов В.Г. «В газетах о нас не писали…» М.: Возвращение, 2005.

217

Крейд В. Гумилёв: Библиография. Orange, CT: Antiquary, 1988.

218

Николай Гумилёв в воспоминаниях современников / ред. В. Крейд. Париж – Нью-Йорк: Третья волна; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1989; М.: Вся Москва, 1990.

219

Образ Гумилёва в советской и эмигрантской поэзии / сост., предисл. и коммент. В. Крейда. М.: Молодая гвардия, 2004.

220

Гумилёв Н.С. Стихи; Письма о русской поэзии… С. 366.

221

Тименчик Р. История культа Гумилёва. М.: Мосты культуры, 2018.

222

Вторая муза историка. Неизученные страницы русской культуры ХХ столетия / сост., коммент. А.А. Сванидзе. М.: Наука, 2003.

223

Цит. по: Давидсон А.Б. Вместо заключения // Там же. С. 751.

224

Сванидзе А.А. Ностальгия // Там же. С. 529.

225

Сванидзе А.А. «У меня есть мечта…» // Вторая муза… С. 558.

226

Она же. Антей // Там же. С. 517.

227

Цит. по: Давидсон А.Б. Вместо заключения // Там же. С. 754.

228

Кросс Б.П. Из дневников. 1939–1998; Стихи. Псков, 1999. С. 97.

229

Примаков Е.М. «Я твердо все решил…» // Вторая муза… С. 498.

230

Примаков Е.М. «Давлю в себе раба…» // Вторая муза… С. 499.

231

Он же. «Остановись, прислушайся…» // Там же. С. 501.

232

Он же. «Стежки-дорожки…» // Там же. С. 500.

233

Он же. Мысли вслух. M.: Рос. газета, 2011. C. 208.

234

Здесь и далее фрагменты цит. по сб.: Сэр Артур Арабачи. Мысли и афоризмы. Кн. 1. М.: Любимая Россия, 2014; Сэр Артур Арабачи. Мысли и афоризмы. Кн. 2. М.: Любимая Россия, 2017; Сэр Артур Арабачи. Мысли и афоризмы. Кн. 3. М.: Любимая Россия, 2020; Волиру Я. Из разных тетрадей. Новые стихи: сб. стих. М.: Любимая Россия, 2018; Волиру Я. Арабески грез: сб. стих. М.: Любимая Россия, 2020.

235

Сванидзе А.А. Зачем? // Вторая муза… С. 508.

236

Кон И.С. Дружба. СПб.: Питер, 2005.

237

Переписка А.С. Пушкина: в 2 т. T. 2. M.: Худож. лит., 1982. С. 21. (Переписка рус. писателей).

238

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 126.

239

Высоцкий В.С. Собр. соч.: в 5 т. Т. 2. Песни и стихи. 1968–1972. Тула: Тулица, 1995. С. 324.

240

Там же. С. 34.

241

Цит. по кн.: Банк Н.Б. Глеб Горбовский: портрет современника. Л.: Сов. писатель, 1987. С. 123.

242

Окуджава Б.Ш. Молодости судьбы. М.: Московский рабочий, 1993. С. 76.

243

Сахаров А. Открытое письмо Президиуму Верховного Совета СССР. Председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Ильичу Брежневу // Континент. М., 2013. № 152.

244

Окуджава Б.Ш. Стихотворения… С. 507.

Content

Аполлон Давидсон
Наше неушедшее время

Обращаюсь к Вам!

I

Я реабилитирован

Загубленная жизнь

«Какие же там были интересные люди!»

Из сибирской тайги – в Ленинград

К Вам – снова!

II

«В нашей семье умирают от голода»

Блокадный Ленинград слушает Сталина

В госпитале

«Пусть уж я такой и останусь»

III

Послевоенный удар по культуре

Школа – настоящая

В студенчестве

Один день 1949 года

Такая вот повседневность

И такой учитель

У академика Тарле

Путешествия студентов в те годы

Судьбы старших коллег

IV

В атмосфере травли «космополитов»

АNNО DOMINI 1953

Не дай Вам Бог такого!

V

Надежды оттепели

И в общежитии – жизнь

От отбойного молотка до работы монтажника-высотника

С концом оттепели

Как же все мы зависим и от геополитики!

Москва встречает африканцев

Знакомство – издали

Удалось узнать забытое прошлое

VI

Мы стали первыми

Добрый урок

Добрая традиция всё же есть!

VII

Российский центр у Мыса Доброй Надежды

Нельсон Мандела о России

В Кейптауне

Россияне на Юге Африки

Южноафриканцы – георгиевские кавалеры

Южноафриканская кровь – нашим раненым

Совсем уж нежданная находка

VIII

Полвека вместе

Студенчество – ныне

IX

Сейчас бы так!

В американских университетах

Люди Зарубежья

Для меня – открытия

Главное – взаимопонимание!

Грозные предсказания

X

Серебряный век в моей судьбе

Взором его царицы

«Не всегда хорошо кончалось…»

Встречи с «невенчанной вдовой»

Хранили память

По его завету

Даже в ГУЛАГе

К чему приводят запреты

XI

Вторая муза историка

Признания Примакова

«Мысли и афоризмы»

Люблю!

Примечания