Матс Страндберг

Дом

Hemmet

Mats Strandberg

© Mats Strandberg 2017 by Agreement with Grand Agency

© Григорьева Ю. М., перевод на русский язык, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Юэль

Он прислушивается. Напряженно, затаив дыхание.

В комнату сквозь щели вокруг рулонной шторы просачивается солнечный свет. Юэль поднимает голову и щурится на цифры на старой стереосистеме. Еще только начало шестого утра.

Во рту пересохло, постельное белье мокрое от пота. Он смотрит на закрытую дверь и медленно выпускает воздух из легких. Должно быть, крик ему почудился. Привиделся во сне и остался там, а теперь его уже и не вспомнить.

Юэль снова кладет голову на подушку. Пытается закрыть глаза, но веки то и дело поднимаются. Тело устало и хочет лишь спать, но мозг проснулся. В голове бурлят мысли о том, что ему сегодня предстоит.

Он сдается. Шарит рукой вдоль шнура от лампы у кровати и наконец находит выключатель. Свет такой яркий, что лицо искажается гримасой. С постеров, приколотых к косой стене в спальной нише, на него смотрят Бретт Андерсон и Дебби Харри. Кэтлин Ханна призывно взирает с вырванной газетной страницы в изножье кровати.

Вставай. Вставай. Почему бы не начать прямо сейчас? Поднимайся. Прими душ, пока мама не проснулась. Вставай сейчас же! Ты все равно уже не уснешь.

Однако Юэль продолжает лежать. Кажется, чтобы подняться, надо сделать такое усилие, ресурса на которое у него внутри просто нет. Постель – могила из влажной ткани. Еще немного, и он сойдет с ума, если не сможет проспать целую ночь.

Юэль разглядывает комнату, в которой после его переезда из дома ничего не изменилось. Только сам он стал другим.

В девятнадцать лет все казалось возможным. Словно весь мир ждал его. За стенами этого дома. Вдали от этой деревни. А теперь, двадцать лет спустя, он вернулся и даже не может встать с кровати.

Внизу открывается дверь между кухней и прихожей. Юэль снова лежит не дыша.

– Ау! Где все? Здесь кто-то есть?

Пронзительный голос. Испуганный. Он проникает прямо внутрь Юэля. От него живот завязывается узлом.

А потом снизу доносится тяжелый шлепок.

Мама.

Юэль отбрасывает одеяло. Бежит по пожелтевшему сосновому полу, выскакивает к лестнице. За окном бледно-голубое июньское небо. Сейчас так рано, что сад еще погружен в тень, но деревья на холме уже полыхают в утреннем свете. Лестница на первый этаж хорошо освещена. На лимонно-желтом фоне обоев танцуют бабочки.

– Иду! – кричит Юэль и бросается вниз.

В прихожей пусто. Только кофта из флиса и ветровка висят на крючках рядом с его потертой кожаной курткой.

– Мама?

В ответ тишина. Юэль дотрагивается до входной двери. Заперто. Слава богу! Значит, мама в доме.

Дверь в ванную открыта. Юэль идет туда. Внутри чувствуется сладкий, затхлый запах. На полу валяются трусы, желтые в области промежности. На сиденье унитаза засохшие капли мочи. На дне ванны свернулся змеей душевой шланг.

Она могла упасть, пытаясь помыться. Могла сломать что-то. Удариться головой. Пытаться позвать на помощь. А я бы, может, даже не проснулся.

Ну разве не символично, что это могло случиться в их последний день вместе в этом доме? В последний день, когда за маму отвечает он?

Юэль идет на кухню. Длинный тряпичный половик лежит криво. Шлепок отдается эхом у него внутри.

– Мама? Ты где?

Проходя мимо мойки, Юэль приподнимает картонную упаковку из-под вина, которая стоит на том самом месте, где он ее оставил.

Почти пустая.

– Юэль? Юэль!

Он спешит в гостиную. Мама смотрит на него с места, где раньше стояли небольшой обеденный стол и стулья. Ее бесцветные глаза по-детски испуганы, лицо так быстро состарилось этой весной. Седина на голове отросла на несколько сантиметров, она кажется почти лысой. Надо покрасить ее перед отъездом.

Мамочка.

Одетая в старую футболку, мама стоит, наклонившись вперед, так что футболка свисает почти до колен. Коленные чашечки похожи на костлявые наросты на слишком худых ногах.

– Звони в полицию, – говорит она. – Здесь побывали воры.

Юэль улыбается, пытаясь успокоить маму, но узнает ее взгляд. Сейчас она там, где Юэль не сможет до нее достучаться.

До сих пор мама всегда возвращалась. Ненадолго – редкие проблески той, кем она была. Но их становится все меньше. И все происходит быстро. Ужасно быстро.

– Ничего страшного, – говорит Юэль.

– Ничего страшного? – фыркает мама. – Ты что, не видишь? Они забрали мебель, которую смастерил твой дед! И кресло, которое так нравится твоему отцу!

Спотыкаясь, она идет к открытой двери в спальню. – А комод! Ты понимаешь, что они утащили комод, хотя я спала совсем рядом? Даже фотографии украли!

Укоряющим жестом мама показывает на стену. Там, где в рамках висели портреты, выцветшие обои немного темнее. Юэль встает рядом с мамой в дверях. Кладет руку ей на плечо.

– Зачем им наши фотографии? – качая головой, спрашивает мама.

Спальня кажется голой. Разоблаченной. В том месте, где стоял комод, ламинат отошел от пола. В углу треснули обои, а в изголовье кровати вновь появилось жирное пятно. Юэль оттер его всего несколько дней назад, но оно всегда возникает снова. Один из шкафов открыт. На штанге одиноко висят пустые вешалки. Одежда, которую мама оставит, сложена в чемодане под кроватью. – Это не воры, – говорит Юэль. – Вчера приезжали грузчики, они вывезли твои вещи. Ты не помнишь?

Он тут же понимает свою ошибку.

Не напоминать маме, насколько она стала забывчива. Это только нервирует ее.

– Что за чушь ты несешь? – шипит она.

– Грузчики. Ты же сегодня переезжаешь. Это же здорово?

Когда Юэль слышит фальшивую беззаботность в собственном голосе, ему хочется выползти из собственной кожи.

Так больше нельзя, мама. Это все ради твоего же блага.

– Посмотри сюда, – продолжает он и вытаскивает чемодан. – Вчера мы вместе отобрали одежду, которую ты возьмешь с собой.

– Прекрати, Юэль. Не люблю, когда ты так шутишь.

– Мама…

– И куда же, по-твоему, я переезжаю?

Юэль колеблется. Не может заставить себя произнести слово «Сосны». Название пансионата так долго было символом. Шуткой, чтобы скрыть страх. Всякий раз, когда мама теряла очки для чтения или забывала нужное слово. Нет, скоро я окажусь в «Соснах».

– Ты будешь жить с ровесниками, – наконец говорит Юэль. – В Скредсбю. Все будет просто отлично. Там всегда есть люди, которые о тебе позаботятся.

Мамины глаза расширяются. Кажется, она понимает, что Юэль не шутит, даже если его слова кажутся абсолютно безумными.

– Но… но нам же здесь хорошо?

– Там тебе тоже будет очень хорошо. Вот увидишь. Я привел в порядок твою новую квартиру, ты будешь… – Понятия не имею, о чем ты, но давай-ка прекращай. Что, по-твоему, скажет твой отец? Он придет домой, а я переехала…

Только этого не хватало. Только не сегодня. Юэль молчит, и мама волочит ноги на кухню. Открывается кран с водой. Что-то опрокидывается на пол и разбивается. Юэль вздыхает.

«Сосны»

Пансионат для пожилых «Сосны» находится в Скредсбю, городке на западном побережье, где туристы, летом направляющиеся в Марстранд[1], останавливаются редко.

Одноэтажное кирпичное здание построили в отдалении от жилых домов, за футбольным полем, у подножия покрытого лесом холма. Это четырехугольное, компактное здание. Лишенное ненужных деталей красоты ради. К дверям ведет широкая лестница с пандусами по обеим сторонам. Если подойти к ним в дневное время, двери откроются автоматически. Ламинат в вестибюле зеленый, пестрый, чтобы пятна и следы были заметны как можно меньше.

Пансионат небольшой. Лишь четыре коридора, образующие рамку вокруг атриума, который называется залом. Среди общих пространств есть небольшие комнаты отдыха для жильцов. На новых обоях – старомодный рисунок. На мягкой мебели – ламинированные подушки для сидения.

Ламинат в коридорах блестит так, что в нем отражаются люминесцентные лампы. Вдоль стен закреплены поручни, а сами стены покрашены в пастельный зеленый оттенок, который должен оказывать успокаивающее действие, но придает коже болезненный оттенок. В каждом коридоре свое отделение на восемь квартир. Квартиры маленькие и обставлены почти одинаково, вариантов немного. Внутри есть ванная, но нет кухни. Никаких плиток, которые можно забыть выключить. Окна не открываются широко. Дверь запирается изнутри, но у персонала есть ключи, так что они всегда могут войти. В отделениях Б и В, окна которых выходят на лес, в квартирах есть балконы. Они забраны мелкой проволочной сеткой, чтобы выбраться этим путем было невозможно. На случай, если вы встаете по ночам или вдруг упали с кровати, существуют датчики движения и защитные бортики, которые не дадут этому случиться снова.

Новые владельцы заставляют персонал называть вас, проживающих здесь, клиентами, несмотря на то что решение переехать сюда чаще всего принимаете не вы. В семидесятые годы, когда пансионат строился, въезжающие были моложе и здоровее. Чтобы получить место в «Соснах» теперь, надо чувствовать себя гораздо хуже. Говорят, это все ради вас, лучше как можно дольше оставаться дома. Когда ваши родственники получают предложение о месте в «Соснах», им дается не больше недели, чтобы согласиться или отказаться. Все должно происходить быстро, чтобы пансионат не терял деньги на пустых квартирах. За вами в очереди всегда еще много народа.

Последней в «Соснах» умерла Бритт-Мари из квартиры Г6. Она перестала есть и пить. Все чаще и все дольше спала. Медленно угасала. Так часто бывает с пожилыми, страдающими депрессией. В их свидетельствах о смерти в качестве причины указывают анорексию.

В «Соснах» смерть присутствует постоянно. Это место – последняя остановка. Здесь редко предпринимаются меры по поддержанию жизни – об этом все знают, но никто не говорит.

В квартире Г6 ждет новый комплект мебели. Небольшой обеденный стол со стульями, комод, кресло. Фотографии на стенах. Новый дом в пансионате. Кровать – единственный предмет мебели, принадлежащий «Соснам». После смерти Бритт-Мари ее продезинфицировали и заправили чистыми простынями.

В комнате для персонала в отделении Г сидит Юханна и листает в телефоне ленту соцсетей. Невидящим взглядом смотрит в экран. Не находит ничего нового. В такую рань в доме ничего не происходит. Иногда Юанна поглядывает через стекло в общий зал, куда через окно в крыше льется солнечный свет. Скоро можно будет отсюда уйти. Она жалеет, что устроилась на эту работу на лето, ненавидит ночные смены, терпеть не может, когда Петрус из Г2 или Дагмар из Г8 просыпаются и за ними надо ухаживать. Но хуже всего страх, что кто-то из стариков умрет, а она окажется в отделении одна.

В коридоре открывается дверь, и Юханна вздрагивает. Встает. Выглядывает из комнаты для персонала. Наконец-то! Это Нина, которая должна ее сменить. Как всегда, пришла раньше времени. Нина, которая часто остается на работе дольше, чем нужно, всегда берет дополнительные смены, печет булочки со стариками, когда ей больше нечем заняться. Нина, которая никогда не рассказывает о своей жизни за стенами «Сосен». У нее вообще есть какая-нибудь жизнь? Сложно даже представить ее в обычной одежде, без голубой рабочей блузы и мешковатых брюк. «Не удивлюсь, если Нина моется калийным мылом», – думает Юханна. Аккуратная и чистая. Коротко подстриженные ногти и короткая стрижка. Она ничем не пахнет. «Как дела?» – спрашивает Нина, и Юханна пожимает плечами, отвечает: «Ничего особенного», – протягивает папку, в которой написала отчеты за ночь. «Ну, я пошла», – говорит она.

Нина смотрит Юханне вслед, над ее спиной покачивается от ходьбы конский хвост. Потом включает кофеварку в комнате для персонала. Протирает столешницу и обеденный стол.

Сукди, которая будет работать вместе с Ниной этим утром, на лестнице встречается со своим мужем Файзалом. Она только что переоделась в униформу в раздевалке, расположенной в подвале. Он только что отработал ночную смену в отделении Б. Файзал устал и раздражен. Их старшая дочь сидит с младшими братьями и сестрами до прихода кого-то из родителей, и он хочет уйти домой как можно скорее. Сукди быстро целует его в щеку и идет в отделение Г. Отказывается от кофе, который предлагает Нина. Они вместе читают отчеты, пока Нина допивает свою чашку. И приступают к работе.

Обходят квартиры в отделении Г, одну за одной. Осторожно трогают лбы стариков. Меняют подгузники. Моют дряхлые тела махровыми салфетками, с мылом и теплой водой. Смазывают мазью. Раздают лекарства, перорально, ректально и вагинально. Успокоительные и слабительные. Болеутоляющие и кроверазжижающие. Помогают старикам одеться, вставить зубные протезы. Причесывают их.

Когда они заходят в Г1, Виборг стонет во сне. Она крепко обнимает свою кошку, мягкую игрушку с подогревом под шерстью из полиэстера. Не узнает ни Сукди, ни Нину. «Почему мама меня не будит? – спрашивает она, встревоженно глядя на Сукди. – Она купила тебя в Африке?» Пока с Виборг снимают подгузник, она не спускает с Сукди глаз. Ее стул угольно-черный оттого, что она принимает железо. Ее тщательно моют, надевают чистый подгузник и эластичные сетчатые трусы, которые в «Соснах» носят все старики. «Где мама? – спрашивает Виборг. – Хочу позвонить маме». Она тянется за телефоном, поднимает трубку, но Нина уговаривает ее подождать. Номер, который хочет набрать Виборг, уже давно не используется, и она волнуется всякий раз, когда никто не отвечает.

В квартире Г2 Сукди помогает Петрусу побриться. Вместо лезвия она использует электрическую бритву, чтобы не навредить ему, если он на нее накинется. Нина садится на корточки у кровати, чтобы сменить мочеприемник к катетеру, и внимательно следит за тем, чтобы не оказаться слишком близко от сильных быстрых рук Петруса. Потом проверяет уровень сахара у него в крови.

Как только Нина и Сукди заходят к Эдит в квартиру Г3, та открывает глаза. «Добрый день, – заспанно говорит она. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма». Они привычно кивают. Эдит моргает: «Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма». Нина и Сукди натягивают новые перчатки и помогают Эдит, пока она рассказывает им, кто она такая.

Будиль из Г4 щурится на них, когда они поднимают ее ночную рубашку и меняют подгузник: «Угадайте – сколько мне лет?» И хотя Нина прекрасно знает ответ – Будиль уже перевалило за девяносто, – она говорит: «Наверное, семьдесят?» Будиль довольно усмехается: «Все так говорят, и никто не может поверить, что мне столько, сколько есть. Говорят, я все еще очень красивая». Нина и Сукди подтверждают, что согласны с этим.

Сегодня очередь Лиллемур из Г5 принимать душ. Они помогают ей пройти в ванную. Раздевают. Сетчатые трусы оставляют клетчатый след на ее раздувшемся животе. Нина и Сукди потеют в резиновых сапогах, пластиковых фартуках и перчатках, но Лиллемур хотя бы сговорчива. Они осторожно сажают ее на табуретку в душе. После того как Лиллемур одобрила температуру, ополаскивают ее слабой струей. Нина поднимает ее тяжелые груди, чтобы как следует вымыть тело под ними. Лиллемур смотрит на нее и говорит: «Я хочу домой к Господу, но решила пожить еще немного», и Нина отвечает: «Вот и хорошо, Лиллемур». На кафельной плитке прилеплены наклейки, с которых нежно улыбаются ангелы.

Они проходят мимо закрытой двери в Г6 и заходят к Анне в Г7. «Кажется, яблоко выкатилось», – увидев их, говорит Анна. Ее яростно-красная прямая кишка и правда торчит из заднего прохода. Это ректальный пролапс, с которым не может справиться ни одна операция. Анна радостно щебечет о планах на день, пока Нина и Сукди вытирают ее махровыми салфетками и осторожно вправляют кишку, смазав ее вазелиновым маслом. «Я поеду во Францию, всегда туда хотела», – говорит она. Когда Нина спрашивает, что она там будет делать, Анна отвечает, что посмотрит Эйфелеву башню и съест кучу пирожных. «Весной там наверняка замечательно, тогда и поеду. Бог не выдаст, свинья не съест». Анна радостно смеется. Мечтательно смотрит в окно.

Г8 – единственная квартира с двумя жильцами. Дагмар уже проснулась к их приходу. Сукди будит Веру, спящую на второй кровати. «Доброе утро, Дагмар, – здоровается Нина. – Хорошо спалось?» Та уставилась на нее красными слезящимися глазами. На стене рядом с кроватью висят акварели и карандашные рисунки, на которых изображена молодая и красивая Дагмар. Когда Нина приближается к ней, она с предвкушением ухмыляется. Из-под одеяла высовывается рука, запачканная фекалиями. Дагмар машет рукой и улыбается беззубым ртом. «Не надо, Дагмар! – предостерегающе кричит Вера со своей кровати. Потом оборачивается и смущенно смотрит на Сукди: – Не сердитесь на нее. Она не со зла».

Через некоторое время Нина варит кашу на кухне, а Сукди делает бутерброды. Они ставят на подносы чашки с кофе, поильники и глубокие тарелки с широкими бортиками. Рядом кладут удобные ложки.

После завтрака некоторые жильцы идут в комнату отдыха смотреть телевизор. Нина берет с полки DVD-диск со старой комедией и ставит его. Дагмар уже клюет носом в своем кресле-коляске, а Петрус таращится на бестолковую горничную на экране. «Ах ты шлюха! – кричит он. – Потаскуха!» Вера нетерпеливо шикает на него. Дагмар мирно похрапывает.

Юэль

Мама без движения сидит в зеленом пластиковом кресле перед домом. Медленно жует бутерброд, который сделал Юэль. Ничего другого она теперь не ест. Нет аппетита, она больше не чувствует вкусов. Самому Юэлю сегодня кусок в горло не лезет.

Мамины волосы все еще влажные. Юэль заколол их с двух сторон. Отросшая седина никуда не делась. Мама так разозлилась из-за того, что пришлось принимать душ, что он не решился красить ей волосы, краска, скорее всего, попала бы ей на лицо, на стены и мебель – в общем, куда угодно, только не на волосы. Мало того, потом Юэлю пришлось бы снова отправить маму в душ, чтобы смыть краску. Когда мама злится, она становится на удивление сильной. Но теперь ее плечи съежились. Взгляд абсолютно пустой.

Юэль делает глоток растворимого кофе. Прислоняется головой к стене из этернитовых панелей и закрывает глаза. Уже жарко. В дикорастущих кустарниках шелестит легкий бриз. Родители сажали их, чтобы скрыться от посторонних глаз, но теперь здесь почти никто не проезжает. Многие дома чуть дальше в лесу опустели. Соседи, жившие здесь, когда Юэль был ребенком, умерли один за другим. Скоро и в этом доме никого не останется. Через четыре дня приедет риелтор.

Кто вообще остался в этих краях? Видел ли Юэля в супермаркете или на автозаправке какой-нибудь бывший одноклассник, пошли ли слухи о том, что он вернулся? Тот самый Юэль, который думал, что что-то из себя представляет. Он снова открывает глаза. Допивает кофе. Ставит чашку на шаткий столик. Клетчатая клеенка покрыта застарелыми пятнами от кофе и чашек.

Мама перестала жевать. Остаток бутерброда лежит на тарелке. Сыр уже плавится на солнце.

– Не хочешь есть? – спрашивает Юэль.

Мама мотает головой.

У Юэля нет сил на уговоры. Он показывает на таблетки, которые приготовил для нее:

– Прими их.

– Нет. Понятия не имею, что ты в меня запихиваешь.

– Это для сердца, – поясняет Юэль.

– С сердцем у меня все в порядке, – заявляет мама и сжимает губы.

Упрямая старуха. Просто прими эти чертовы таблетки. Ты что, не понимаешь, что я хочу помочь?

Но произнести это вслух он не может. Поэтому закуривает. Старается не замечать узел в животе, который затягивается все сильнее.

Нина

Утреннее собрание близится к концу, когда завотделением Элисабет рассказывает о новом клиенте, который сегодня въедет в квартиру Г6.

– Моника Эдлунд, – сообщает она. – Семьдесят два года. Из Люккереда.

Нина поднимает глаза. Ее словно ударило током, но никто за столом этого не замечает.

– Периодическая спутанность сознания после инфаркта, – зачитывает Элисабет сведения из папки. – Потеряла сознание в аптеке в Кунгэльве, ну, можно сказать, что хоть в чем-то ей повезло…

Нина снова смотрит в стол. Чувствует, как из подмышки ползет капля пота. Нина осознает, что сквозь стеклянный потолок в общем зале «Сосен» жарит солнце. Такое ощущение, что сидишь в теплице.

– …остановка сердца, но была реанимирована в результате дефибриляции в машине «Скорой помощи»…

Капля пота холодеет, течет по Нининой талии.

– …коронарная ангиопластика и стентирование… После реабилитации почти полгода ее посещал соцработник, базовую медицинскую помощь оказывала участковая медсестра. Несколько раз ее забирала полиция, когда она уходила из дому и блуждала по округе, поэтому нужны датчики движения. Несколько раз падала с кровати, поэтому я получила разрешение на установку защитных бортиков.

Элисабет говорит рублеными фразами. Равнодушными. Бесчувственными. Да и откуда взяться другим? Для нее Моника Эдлунд – всего лишь очередное имя. А после этого собрания не будет и имени его. Превратится просто в Г6 – коротко и ясно.

– Что касается препаратов, то лечение стандартное, – продолжает Элисабет. – Тромбил, аторвастатин, метопролол, рамиприл, брилик. Галоперидол от тревожности при необходимости и имован на ночь.

Галоперидол. Если Монике нужны лекарства от паранойи и психотических расстройств, дело плохо. Значит, деменция – это то, что ее пугает. Возможно, вызывает агрессию.

– Кто ее привезет? – спрашивает Нина.

– Ее сын Юэль, который жил с ней последнее время.

Юэль. Он вернулся?

Из подмышки снова текут капли пота, пока Нина пытается представить себе Юэля сегодня. Несколько раз она искала что-нибудь о нем в Интернете, но его нет в социальных сетях. Удалось найти лишь несколько фотографий. У Юэля темные волосы, он чересчур худой, черты лица слишком угловатые. Он никогда не улыбается. Последней фотографии больше семи лет.

Сложно представить себе взрослого Юэля. Как и то, что он вообще продолжал существовать после того утра, когда уехал из Скредсбю на только что купленной подержанной машине.

– Известно, во сколько они приедут? – спрашивает Нина, и ей удается справиться с волнением в голосе, теперь он звучит нормально.

– После обеда, – отвечает Элисабет. – Ты его знаешь? Вы же почти ровесники?

Знает ли она Юэля? И что на это ответить? Чтобы кто-то вроде Элисабет все понял? И кто бы поверил в то, что она, Нина, когда-то была такой, какой она была только с Юэлем? Ей и самой в это не верится.

– Мы учились в одном классе, – говорит она.

Элисабет больше не задает вопросов. Она уже потеряла интерес к этому разговору и перешла к следующей мысли. Женщина захлопывает папку и встает из-за стола:

– Так, пожалуй, на сегодня это все. Не забывайте следить за тем, чтобы клиенты пили больше жидкости. Похоже, эта жара еще продержится какое-то время.

Стулья мягко царапают ламинат, когда остальные встают из-за стола. Четырем отделениям пора готовиться к обеду, который скоро доставят из кухни общественного питания в Кунгэльве. Но Нина все еще сидит. Смотрит на коридор Г, где ходит Виборг, прижав к груди игрушечную кошку.

– Ты в порядке? – спрашивает Сукди.

Нина смотрит на нее.

– Просто немного устала, – отвечает она, пытаясь улыбнуться.

Она совсем не устала. Ни капельки. Наоборот, она чувствует необычную энергию.

– Этот Юэль – твой бывший парень или вроде того?

– Нет, – говорит Нина, и ее улыбка превращается в судорожное подергивание губ.

Сукди забирает чашки и уходит, Нина провожает ее взглядом. Через стекло, отделяющее их от комнаты для персонала в отделении Г, видит, как ее напарница открывает посудомоечную машину. Нина встает.

В общий зал, склонившись над роллатором, заходит Эдит. Запущенный остеопороз согнул ее позвоночник под углом в почти девяносто градусов.

– Добрый день, – здоровается она. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Она требовательно уставилась на Нину сквозь молочную пелену на глазах.

– Здравствуйте-здравствуйте, – рассеянно отвечает Нина.

Эдит недовольно качает головой, возможно, возмущенная тем, что Нина не представилась. Затем моргает. Бесконечный цикл в ее голове начинается заново.

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Нина выносит термос с кофе в коридор. Ставит его на тележку, предназначенную для родственников жильцов. За спиной поскрипывают колеса роллатора Эдит. – Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

– И вам добрый день, – говорит Сукди, выйдя из комнаты для персонала. – Думаю, пора сменить вам подгузник.

Начинает пищать сигнализация, и Нина бросает взгляд на коридор. Лампочка горит рядом с квартирой Г2. Квартирой Петруса.

– Я разберусь.

Сукди удивленно смотрит на нее:

– Эдит может немного подождать.

– Добрый день, – начинает Эдит. – Меня зовут…

– Ты в самом деле хочешь пойти к Петрусу одна? – продолжает Сукди громко, чтобы заглушить голос старухи.

– Ничего страшного, – говорит Нина.

Сейчас она сделает что угодно, лишь бы отогнать мысли о Юэле и Монике.

Юэль

Что-то скребет в водостоке над террасой. Свистит, когда одна из живущих под крышей ласточек пикирует к земле, а затем снова взлетает. Мама просыпается. Моргает и смотрит прямо на Юэля. Взгляд у нее ясный. Осознанный. Умный.

Она снова мама.

– Нильс ждал меня, – произносит она. – На другой стороне.

Юэль снова закуривает. Пытается скрыть разочарование. Он знает, что сейчас будет, и не хочет этого слышать. – Он все время ждал там, пока я приду. Не знаю, на небесах я была или еще где. Думаю, да. Но потом меня вернули обратно.

Из бесцветных маминых глаз текут слезы. И Юэлю хочется, чтобы и он мог верить в то, во что верит мама. Что свет в конце тоннеля и любимые родственники, ждущие с распростертыми объятиями, что-то большее, чем галлюцинации, вызванные дефицитом кислорода в мозгу.

– Нильс пошел со мной, но ему трудно остаться здесь на земле. Его не должно здесь быть. И меня тоже.

Мама смотрит на Юэля, как ребенок, который ищет утешения. Мама, которая никогда не показывала свою слабость. Юэль тянется через стол. Берет ее руку в свою. Гладит костяшки пальцев. Слышит порыв ветра в лесу на холме.

– Я так сильно по нему скучаю, когда его здесь нет, – говорит мама. – Он был таким красавцем, мой Нильс.

Мама замолкает, словно куда-то проваливается, и Юэль думает, где она сейчас. Среди воспоминаний об отце? Что она видит перед собой?

Юэль понятия не имеет, кем был его отец. Он всю жизнь был окружен его фотографиями, но за пределами рамок нет никаких воспоминаний. Он – житие святого, мамина большая любовь, которая умерла от рака, когда Юэлю было два года.

Теперь Юэлю почти сорок, он уже прожил больше, чем отец.

– Доктора должны были дать мне умереть, – сетует мама. – Зачем они меня вернули к жизни? Я была готова.

Мама высвобождает руку и вытирает щеки. Кажется, она приняла какое-то решение.

– Ох, что я говорю, – спохватывается она. – А вдруг дети слышали?

Юэль холодеет внутри. Ему уже давно пора привыкнуть, но это всегда происходит неожиданно.

– Мама, – говорит он, – это же я.

Она смотрит на него. Взгляд все еще живой. И одновременно искренне удивленный.

– Это я. Юэль. Твой сын.

Мама раздраженно фыркает:

– Ты же не думаешь, что я совсем дура?

Юэль затягивается. Дым смешивается с пресным послевкусием от кофе.

– И кто же я, по-твоему? – спрашивает он, понимая, что делать этого не следовало.

– Ну… это же ты! Я ведь тебя знаю. Ты уж извини, что не помню твоего имени, вас, помощников, тут так много. Хотя большинство, конечно, девушки.

Мама взволнованно смотрит на Юэля. Обхватывает себя руками, словно замерзла.

– Но я благодарна, правда, – добавляет она. – Вы все такие молодцы.

Даже деменция не может искоренить привычку всегда проявлять благодарность.

Когда Юэль и его брат были детьми, мама работала телефонистом-диспетчером в муниципалитете Кунгэльва. Отец оставил после себя небольшую пенсию. Денег у них всегда было мало. Только когда Юэль переехал в Стокгольм, он понял, что между средним классом там и здесь огромная разница. У его друзей в Стокгольме есть контакты, и они не стесняются их использовать. Отстаивают свои права. Злятся. Но мама никогда не стала бы жаловаться, никогда не попросила бы о чем-то дважды. А если все время бояться, что кто-то использует твою слабость, помощи вообще не дождешься. Юэль знает, что мама терпеть не могла соцработников, которые никогда не делали уборку как надо, ненавидела, что незнакомые люди приходят в их дом без предупреждения. И теперь она принимает Юэля за одного из них.

– Но это же я, мама, – говорит он. – Это я, Юэль. И Бьёрн тоже уже взрослый. У него теперь своя семья. – Да что ты говоришь? – отвечает мама.

Юэль снова затягивается. Пытается сохранить спокойствие.

– Прими лекарство, – просит он.

– Да что ты заладил! Что внутри этих таблеток?

Юэль склоняется над выложенной камнем дорожкой, придвигает стоящую там стеклянную банку. Сигарета, шипя, тухнет, когда он давит ее в каше из воды и старых окурков. С тем же успехом можно упаковать оставшиеся мамины вещи. Потом предпринять очередную попытку с таблетками – вдруг она станет более сговорчивой? Юэль встает и идет за угол к входной двери.

В ванной он собирает мамину косметичку в цветочек. Духи и кремы, которые Юэль дарил ей на дни рождения и Рождество, стоят нетронутые на верхних полках в шкафчике над раковиной. Мама считала, что они слишком хороши, чтобы их использовать, а теперь срок их годности уже давно вышел.

Юэль пытается сбить пульс. Закрывает дверцу шкафчика, встречается в зеркале с собственным взглядом. Те же серые глаза, что и у мамы, и он задумывается, что будет, когда он сам состарится. Учитывая все, что он творил с собственным мозгом, не появились ли в нем уже дыры? Гниль, которая медленно распространяется. Съедает его воспоминания, его «я».

Или это случится так же внезапно, как и у мамы?

Внутрь просачивается тревога. Юэль не знает, как с этим справиться.

Скоро все закончится. Скоро. Надо только выдержать еще пару часов. Потом я уже не буду за нее отвечать.

«Сосны» находятся всего в нескольких километрах отсюда, по ту сторону холма, но это совершенно другой мир. Что станет с мамой, когда она туда приедет? Когда рядом не будет сада, дома и всех наполнявших его вещей? Что тогда будет пробуждать ее воспоминания? Вызывать редкие проблески той, кем она когда-то была?

Но какие у меня варианты?

Холодное покалывание на лице, в кончиках пальцев.

Юэль копается в пакете с мамиными лекарствами, лежащем на стиральной машине. Находит упаковку галоперидола, которую оставила медсестра. На наклейке написано: «ОТ ТРЕВОЖНОСТИ. ОДНА ТАБЛЕТКА ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ». Обычно это лекарство маму успокаивает.

Юэль колеблется. Прошло шесть лет и два месяца с тех пор, как он закончил прибегать к помощи химических веществ, не считая алкоголя. Но сегодня день, когда он отправляет маму в дом престарелых. Это должно считаться исключительным случаем.

Юэль берет две таблетки, наклоняется над раковиной и запивает их водой из-под крана.

Нина

Нина заходит в Г2 и видит, что Петрус отбросил одеяло. Обрубки ног широко раздвинуты, и он дергает и тянет свой дряхлый член. Смотрит на нее.

– Ну что, хочешь попробовать его на вкус? – спрашивает он.

Нина переводит взгляд на шланг катетера:

– Меня больше волнует, что вы себе мозоли натрете, если и дальше будете продолжать с таким рвением.

Петрус смеется:

– Покажи киску. Мой дружок хочет познакомиться с твоей киской.

Петрус не виноват. Все это говорит и делает не он, а его лобно-височная деменция. Иногда Нине приходится напоминать себе об этом, чтобы не ненавидеть его. Она подходит ближе к кровати.

– Да, вот так, – говорит он. – Давай ложись рядом со мной. Или сверху, это мне нравится.

Петрус дергает все сильнее, но член остается вялым, лишь старая кожа и сухая слизистая оболочка. За все годы, что Петрус живет в «Соснах», Нина никогда не видела, чтобы его член стоял.

– Давайте оставим его в покое, – говорит она, накрывая Петруса одеялом.

Он молниеносно выдергивает из-под одеяла руку. Пальцы хватают Нину за запястье. Петрус был моряком, пока диабет не лишил его сначала одной ноги, а потом и второй. Кулаки у него по-прежнему сильные как тиски. Нине не вырваться.

– А теперь потрахаемся, – произносит Петрус и притягивает женщину к себе так сильно, что она теряет равновесие.

Нина ищет рукой тревожную кнопку, которая висит у Петруса на шее, но никак до нее не достает. Она оборачивается к двери, чтобы позвать на помощь. Видит, как из холла бежит жена Петруса.

– Петрус! – кричит она. – Петрус, прекрати сейчас же!

На мгновение Петрус отвлекается, и Нине удается разжать его пальцы и отойти на несколько шагов. Она смотрит на запястье. На руке остались ярко-красные следы.

Петрус громко и радостно смеется. Его жена с грустью смотрит в пол в нескольких сантиметрах от ног Нины.

– Мне очень жаль, – извиняется она.

– Ничего страшного.

– Он предпочел бы умереть, чем вести себя так, – продолжает жена Петруса, все еще не глядя на Нину. – Мне ужасно стыдно, когда я думаю, за чем вам приходится наблюдать.

– Что бы он ни сделал, мы видали вещи и похуже, – отвечает Нина. – Честно. Мы привыкли. Не волнуйтесь за нас.

Жена Петруса слабо улыбается и кивает. Нина кладет руку ей на плечо и выходит из квартиры. Закрывая дверь, она слышит, как Петрус начинает ругаться.

В коридоре все тихо и спокойно. Внучка Виборг ходит покачиваясь, над поясом юбки нависает огромный живот. Такая жара – сущий кошмар для беременных на последних месяцах. Лицо у женщины пунцовое и потное, похожее на блестящее яблоко. Но она радостно машет рукой, а затем открывает дверь в квартиру Г1.

Нина на секунду останавливается. Смотрит на закрытую дверь в Г6. Ее тянет туда словно магнитом.

Всего лишь несколько дней назад она сидела там и дежурила у постели Бритт-Мари. Иногда кажется, что после смерти мертвые остаются здесь на несколько недель, но от Бритт-Мари не осталось и следа. Да и зачем ей оставаться? Она хотела покинуть это место.

Нина боится встречи с совсем другими призраками.

Она открывает дверь. Заходит в прихожую. Видит несколько пальто, которые уже висят на крючках под шляпной полкой. Проходит в комнату. Шторы задернуты, в квартире полумрак. Она тут же узнает мебель. Странно видеть ее снова, втиснутую в такое маленькое пространство. Должно быть, Юэль привез ее вчера, когда у нее был выходной. Столовый гарнитур, который смастерил дед Юэля. Кресло из василькового плюша. Прикроватный столик Моники. Комод затолкали в угол рядом с окном.

Нина идет туда и открывает окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Делает глубокий вдох. Слышит крики детей на футбольном поле, шум машины вдали. Подходит к кровати, смотрит на развешенные на стене фотографии. Самая большая из них – свадебная. Из овальной рамы из черного пластика смотрит двадцатилетняя Моника. Темные волосы коротко подстрижены по моде шестидесятых, губы темные и полные, глаза светлые, словно что-то освещает их изнутри. Ее муж – широкоплечий блондин. Красивый, как кинозвезда. Нина переводит взгляд дальше, на фотографию Бьёрна рядом с церковью Люкке. У брата Юэля такие же светлые волосы, как у их отца. Бежевый пиджак с огромными плечиками, в руках – подарки на конфирмацию. Рядом висит фотография двух мальчиков школьного возраста. Наверное, сыновья Бьёрна. Они широко улыбаются в объектив из бассейна с водой невероятно бирюзового цвета. Крупные зубы выделяются на маленьких лицах.

И вот Юэль. Нина чувствует укол внутри, когда видит фотографию из последнего класса школы. Высветленные волосы, косой пробор. Относительно опрятный вид.

Юэль был для нее всем. Нина любила его и любила себя такой, какой была рядом с ним. Другой. Более открытой. Но на самом деле она никогда такой не была. Эту фотографию сделали лишь за несколько месяцев до того момента, когда она решила предать его.

Нина предала и Монику. Так и не объяснила ей, что произошло.

Иногда Нина видела Монику в продуктовом магазине или в машине, когда они проезжали мимо друг друга на местной дороге. Но Нина всегда обходила мать Юэля стороной. Делала вид, что не замечает. Моника так никогда и не узнала, как много значила для Нины. А теперь, наверное, слишком поздно. Если Моника переезжает в «Сосны», возможно, она ее даже не помнит. – Он уже едет.

Голос звучит совсем рядом с Ниной. Она оборачивается, встречается взглядом с Будиль.

– Кто? – спрашивает Нина.

– Новый жилец, кто же еще!

Будиль с надеждой смотрит на Нину. На ней тапки из овечьей шерсти, и Нина думает, как же глубоко она погрузилась в раздумья, что она даже не слышала, как Будиль, шаркая, подошла к ней.

– Сюда въедет женщина, – говорит Нина. – Ее зовут Моника.

– Еще чего! Это мужчина, – возражает Будиль, в предвкушении оглядывая комнату. – И к тому же красавец. Я видела, как он бродил здесь ночью.

Юэль

В мамином стареньком «нисане» удушающе жарко, хотя он стоял в сарае. Юэль включает кондиционер. Выезжает на площадку перед домом, и салон машины заполняет сухой, прохладный воздух, охлаждающий влажный лоб Юэля. Мама молча сидит рядом на пассажирском сиденье и крепко держит лежащую на коленях сумочку. Когда Юэль отъезжает от дома, она закрывает глаза. Не понимает, что навсегда покидает дом, в котором прожила всю свою взрослую жизнь.

Дом постепенно уменьшается в зеркале заднего вида и совсем исчезает за деревьями, когда Юэль делает крутой поворот и спускается с холма к дороге, которую мама называла «большой». На самом деле она настолько узкая, что приходится съезжать на обочину, чтобы пропустить встречную машину.

Солнечные очки Юэля все время сползают по потной переносице. Он вытирает лоб и ждет, пока мимо проедет кемпер. Делает глубокий вдох и выруливает на большую дорогу, проезжает мимо разрисованной граффити автобусной остановки из гофрированного железа, на которой он в детстве ждал школьный автобус. Едет дальше к Скредсбю. По левую сторону до холмов простираются поля и пастбища. Справа на крутых склонах растет буковый лес. Солнце пробивается сквозь листву яркими, ослепляющими вспышками. Мама зажмуривается и едва слышно что-то бормочет.

Юэль снова вытирает пот с лица и замечает, что его рот двигается, словно он что-то жует. Челюсти напряжены, и это ощущение ему знакомо слишком хорошо. Навалилось чересчур много впечатлений, Юэль не в состоянии их систематизировать. Каждый листочек на ветвях буков, каждая травинка вдоль дороги остаются в памяти. Юэль все время косится на спидометр, кажется, все происходит слишком быстро, но скорость не превышает пятидесяти километров в час. Перед ветровым стеклом пролетает стрекоза, и сердце Юэля колотится так, словно он увидел, как на дорогу вышла косуля.

Это от таблеток. И с каждым ударом сердца становится только хуже. Юэль открывает окно, чтобы впустить в салон побольше воздуха.

Они подъезжают к развязке, оставляют позади бензозаправку и двигаются к центру Скредсбю. Здешний центр – всего лишь парковка, окруженная пиццерией, свалкой, парикмахерской, которая, кажется, никогда не работает, и закрытым все лето цветочным магазином. Здесь же заброшенный продуктовый магазин, который не выдержал конкуренции с огромными гипермаркетами в Иттербю и Кунгэльве. Несколько подростков повисли на мопедах, они шутливо переругиваются ломающимися голосами, совершенно не осознавая, насколько это глупо.

Юэль дотрагивается до подбородка, пытается сделать так, чтобы нижняя челюсть не двигалась. Он минует футбольное поле и въезжает на парковку перед «Соснами». Выключает двигатель.

Такое ощущение, что машина продолжает движение. Юэль смотрит вперед. Деревья, которым «Сосны» обязаны своим названием, колышутся мечтательно, будто во сне. Здание то увеличивается, то уменьшается в размерах.

Юэль достает телефон, вытирает мокрые кончики пальцев о джинсовые шорты. Вбивает в поисковике «галоперидол». Понимает, что это не только успокоительное средство, но еще и антипсихотическое. Пока он читает, его снова бросает в пот, и майка прилипает к телу. Список побочных эффектов длинный. Очень длинный. Юэль пытается высчитать, сколько часов прошло с тех пор, как он выпил последний бокал вина сегодня ночью.

Что ты наделал, Юэль? Что же ты наделал?

Мама открывает глаза и выпрямляется на пассажирском сиденье. Оглядывается:

– Что мы тут делаем?

Юэль откашливается.

Голос должен быть радостным.

– Ты же будешь здесь жить, мама.

И снова откашливается. Думает, действительно ли немеет язык или просто воображение разыгралось? Ему бы выпить воды, и тогда говорить станет чуть легче.

– Разве… Я ведь не буду здесь жить? – спрашивает мама.

– Будешь, – отвечает Юэль, сжимая в руках руль. – Твою мебель уже привезли.

Надо изображать беззаботность. Здесь нет никаких проблем.

– Все будет хорошо, – продолжает Юэль и снова поправляет солнечные очки. – Ты же знаешь, как нелегко тебе жить одной…

Мама открывает рот, чтобы возразить, но Юэль не обращает на нее внимания, заставляет язык двигаться во рту:

– … и мы с Бьёрном за тебя волнуемся.

– Нечего за меня волноваться, – быстро реагирует мама.

Она заняла оборонительную позицию. Может, все же догадывается, что с ней что-то не так?

– Но ведь нам не все равно, – говорит Юэль.

Он хочет только, чтобы все это закончилось. Хочет вернуть свою жизнь. Но мама сжимает губы. Не собирается соглашаться на такое. И внезапно внутри Юэля закипает гнев. На нее. На Бьёрна, которого сейчас здесь нет. На таблетки. На всю свою гребаную жизнь.

– Хотела бы я понимать, что ты делаешь, – произносит мама.

Да я и сам не против, было бы офигенно здорово.

– Пойдем, – говорит Юэль, выходя из машины.

Солнце жарит вовсю. Ослепляет Юэля. Воздух такой влажный и тяжелый, что в нем ощущается сопротивление. Земля покачивается под ногами.

Юэль стискивает зубы, чувствуя приближающуюся тошноту. Достает чемодан из багажника, затем открывает пассажирскую дверь:

– Выходи.

– Я хочу домой, – говорит мама. – Мне надо быть дома, когда придет твой папа.

Чертова старуха, все это ради тебя, как же ты не понимаешь, нет, не понимаешь, потому что ты теперь вообще ничего не понимаешь, ты не можешь заботиться о себе сама, ты же сожжешь дом, или упадешь и разобьешься, или опять уйдешь ночью из дому и тебя собьет машина, или заблудишься в лесу, я не могу заботиться о тебе, я не справлюсь, у меня больше нет сил, прости, тебе всегда хватало сил заботиться о нас, но я не могу.

– Обещаю, тебе здесь понравится, – уверяет Юэль.

– Но я же не могу просто взять и уехать от Нильса! Что он на это скажет?

Он ничего на это не скажет, потому что он МЕРТВ.

– Ты можешь хотя бы попробовать? Только на одну ночь.

Видимо, Юэль готов сказать что угодно.

– Пойдем, – просит он, протягивая матери руку.

Как ни странно, она ее принимает и выходит из машины. Смотрит на четырехугольное кирпичное здание и нервно поправляет прядь волос за ухо.

Они поднимаются по лестнице, широкие входные двери со скрипом открываются. В холле прохладнее. Пол под Юэлем шатается, и на секунду он сомневается, мама опирается на него или наоборот. Ламинат как будто залит водой, и на ее поверхности плещется рисунок из точек.

Здесь две двери. Прямо перед ними дверь в отделение А. Слева – отделение Г. Юэль тянет маму туда и нажимает на звонок. Смотрит сквозь стекло на окрашенный в зеленый цвет коридор внутри. Кажется, он медленно вертится вокруг своей оси. К горлу Юэля подступает тошнота.

Ему хочется сбежать отсюда, оставить маму, словно она найденыш, но вот за стеклом появляется завотделением. Быстрые шаги в кроксах, локти энергично двигаются вдоль туловища. Она машет им, и Юэль машет в ответ, делает вид, что трет подбородок, чтобы удостовериться в том, что он больше не двигается.

Дверь открывается, и завотделением ослепительно им улыбается.

– Добро пожаловать, проходите, – говорит она голосом ведущей детской программы. – Очень приятно познакомиться, Моника. Меня зовут Элисабет, я заведующая отделением и старшая медсестра.

Юэль ничего не говорит – боится, что его слова прозвучат неразборчиво. Он осторожно подталкивает маму перед собой. За ними запирается дверь. В коридоре сильно пахнет чистящими средствами, ламинатом и спертым воздухом. Угадывается и слабый, но отчетливый запах застарелой мочи. У Юэля возникает ощущение, что этот запах, сладковатый и душный, никогда не исчезнет, что он пропитал ламинат навсегда. Он неохотно снимает солнечные очки и вешает их на ворот. Интересно, как сейчас выглядят его зрачки? Где-то начинает слишком громко пищать сигнализация.

Элисабет рассказывает маме о пансионате. Юэль не слушает, лишь иногда кивает – там, где это кажется ему уместным. Ему здесь уже все показали, и сейчас он занят тем, чтобы не выглядеть как торчок.

– Тут у нас комната отдыха, – говорит Элисабет.

Мама безразлично смотрит туда, и Юэль следует за ее взглядом. Видит подушки на диванах. Телевизор. Букеты бессмертников, которые украшают шкаф с DVD-фильмами и книгами. На стене – репродукции картин Маркуса Ларсона[2]. Корабли, на море шторм, пенящиеся волны бьются о скалы, небеса пылают. Слишком драматично, тревожно.

– Продолжим? – спрашивает Элисабет, и Юэль понимает, что засмотрелся.

Они идут по коридору. Старушка, склонившись над роллатором, с интересом щурится на них покрытыми белой пеленой глазами. Позвоночник сгорблен настолько, что кажется сломанным пополам. Волосы взъерошены, на голове виднеется розовая кожа. В уголках рта собралась засохшая слюна.

– Добрый день, – говорит она звонким, на удивление молодым голосом. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Мама останавливается и напряженно ей улыбается. – Моника, – представляется она. – Приятно познакомиться.

– Добрый день, – отвечает старушка. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

– Конечно, кто же еще, – говорит Элисабет, и в ее радостной интонации слышится нетерпение. – Но понимаете ли, дорогая Эдит, я сейчас занята с Моникой, надо ей все показать.

Мама беспомощно смотрит на Юэля. Ее взгляд говорит: Видишь? И ты оставишь меня здесь? Вот с этими?

К ним подходит женщина в бежевом хиджабе и голубой униформе.

– Добро пожаловать в «Сосны», – говорит она. – Меня зовут Сукди, я санитарка в этом отделении. А вы наше последнее пополнение, как я понимаю?

В ее голосе нет ничего похожего на фальшивую беззаботность Элисабет.

Прежде чем пожать руку Сукди, мама неуверенно косится на Юэля. Когда наступает его очередь представляться, ему удается выдавить из себя свое имя.

– Добрый день, – говорит Эдит. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Сукди кладет руку на искривленную спину:

– Вы снова гуляете? Я думала, вы собирались немного поспать.

Эдит смотрит на нее. Моргает.

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

– Тогда давайте продолжим, – говорит Элисабет и ведет Юэля и маму дальше по коридору. – Здесь у нас прекрасный зал, в котором наши клиенты вместе питаются. Но если вы захотите есть у себя, Моника, это тоже можно будет устроить.

Юэль идет за женщинами в атриум, поднимает глаза на стеклянную крышу, и ему кажется, что мир вот-вот опрокинется. Он пошатывается, быстро снова смотрит вниз. Смотрит на двери в другие коридоры. В воздухе все еще висит запах жареного лука и мяса, хотя обед уже закончился. Лишь две старушки сидят за одним из деревянных столов. Одна уставилась прямо перед собой, лицо ее искажено злобной гримасой. Она пристегнута к инвалидной коляске ремнем безопасности. Что-то похожее на фруктовый йогурт стекает у нее по подбородку. Старушка, сидящая рядом, кажется, только что оставила попытки ее накормить. И теперь с любопытством смотрит на них.

– А это Вера и Дагмар, – говорит Элисабет. – Они сестры и живут вместе в квартире Г8.

Мама здоровается, но Юэль замечает, что она старается не смотреть на испачканное лицо. У второй сестры на коленях лежит вязание. Кажется, про орнамент в какой-то момент забыли. Безголовые Деды Морозы танцуют под снегопадом.

– Здесь мы проводим большинство занятий, – продолжает Элисабет. – Мы предлагаем пение, сидячую гимнастику…

Юэль кивает. Улыбается. Кажется, его губы растянулись настолько, что вылезли за границы лица. Элисабет украдкой смотрит на него.

Наверное, она думает, что я бухой. Или под кайфом. Может, надо объяснить, что мне понадобилось…

Понадобилось спереть лекарство у собственной матери? Черт, Юэль, да это тебя надо положить в какое-нибудь учреждение.

Они выходят из зала и снова попадают в коридор Г. Проходят мимо дверей в квартиры, на которых прикреплены ламинированные яркие листы А4. На них цветными мелками написаны имена – Виборг, Петрус и Будиль. Имя Виборг окружено по-детски нарисованными лошадьми, котами и божьими коровками. Желтое солнце в левом углу отбрасывает жирные меловые лучи.

– Вы написали письмо о Монике персоналу? – спрашивает Элисабет.

– Нет, – отвечает Юэль. – Я забыл.

– Ничего страшного, но напишите к следующему разу. Много не надо. Кто Моника такая, какие у нее интересы, любит ли она что-то особенное.

Они останавливаются у Г6. Единственной двери без таблички с именем.

– Вот мы и пришли к вам домой, Моника, – улыбается Элисабет.

Мама смотрит на Юэля. Мотает головой.

– Давай же, мама, – произносит Юэль тихо. – Мы просто зайдем и посмотрим.

Она вздыхает и делает шаг в прихожую. Смотрит на маленькую раковину с жидким мылом и санитайзер около двери, а потом на шляпную полку с крючками для одежды, которая входит в стандартную меблировку.

– Это же мое пальто. И моя обувь. – Они вместе заходят в комнату. – И комод, который смастерил отец. Вот же он.

Мебель стоит слишком тесно. Кажется, стены со всех сторон надвигаются на Юэля.

К чему он принудил маму? Вместо целого дома едва ли двадцать квадратных метров. Вместо большого сада запертые двери и окна, которые можно только приоткрыть.

А что, если переезд станет для нее травмой? Травмой, которую мама не переживет?

Юэлю прекрасно известно, почему эта квартира освободилась. Кто-то умер. Может, даже в этой же кровати. Из таких мест, как «Сосны», никто не выбирается живым.

Нина

Нина складывает и сортирует одежду в прачечной в подвале «Сосен». Бесформенные футболки, которые легко надевать и снимать. Брюки и юбки на резинке. Ткани, ставшие мягкими и нежными после многочисленных стирок при высокой температуре. Движения Нины точны и эффективны. Она почти всегда знает, кому принадлежит та или иная вещь, даже не глядя на ярлычки с именами, которые нашивают родственники. Интересно, не забыл ли Юэль пометить одежду Моники? Нине трудно себе это представить.

Работа всегда была и остается для нее местом, где она чувствует себя уверенно, понимает, что от нее требуется, знает, как людям это дать. На каждый случай есть своя инструкция, четкие правила. На пунктирных линиях должны стоять подписи, в квадратиках – крестики. Графики переворачивания для тех, кому грозят пролежни. Списки необходимой еды и медицинских препаратов. Дневники дефекации.

Нина знает, кто она здесь. Она все контролирует.

Но теперь она прячется в подвале.

Но долго скрываться не получится. Рано или поздно они с Юэлем встретятся. Просто она пока не готова к этому. И Нина пытается убедить себя, что избегает Юэля и ради него самого тоже. Этот день для него, скорее всего, и так достаточно травматичен, не хватало еще встретиться с ней впервые за двадцать лет.

Шумят трубы под потолком. Одежда сложена и отсортирована. Нина бросает еще одну охапку только что постиранных простыней в сушильную машину. Аккуратно вытирает с дверцы порошок. Полощет тряпку и вдруг уголком глаза замечает мелькнувшую тень. Оборачивается к темному четырехугольнику дверного проема. Там никого.

– Здесь кто-то есть?

Нина выглядывает в коридор, люминесцентные лампы там погасли. Свет из узких окон под потолком сюда почти не доходит. Наверное, тень принадлежала кому-то, кто просто прошел мимо.

Нина заходит в кладовую. Берет список учета. Считает упаковки с медицинскими перчатками и бинтами. Утром пришла партия подгузников, и она надрезает упаковочный пластик и раскладывает упаковки на полки.

Вообще-то они с Юэлем могут и не встретиться. Говорят, он вряд ли задержится в Скредсбю даже на секунду дольше необходимого. Может, придет сюда раз или два, а потом снова исчезнет. Все вернется на круги своя.

Нина слышит, как в коридоре открывается дверь на лестницу. Лампы звякают и включаются снова. Раздаются быстрые шаги, которые она тут же узнает – это шаги Элисабет. Нина молча молится, чтобы ее не попросили помочь в Г6.

– Как хорошо, что я тебя нашла, – говорит Элисабет, появившись в дверях. – Думала, ты пораньше ушла домой.

В ее голосе слышится обвинение. Можно подумать, Нина когда-то пораньше уходила домой. Из-под рабочей блузы Элисабет ползут красные языки пламени, пятнами идут по шее. Почему-то она очень напряжена. – Я решила воспользоваться случаем и немного тут прибраться, – объясняет Нина.

– Вот оно что. Да, я только что говорила по телефону с Юханной. У нее расстройство желудка.

Элисабет многозначительно смотрит на Нину.

– Понимаю, – говорит та.

Обе знают, что, скорее всего, Юханна валяется дома с очередным похмельем. Нина надеется, что она скоро уволится. Мало того что на нее нельзя положиться, так она еще и не скрывает свое отвращение к старикам. И бедняги это видят.

С другой стороны, если у Юханны, вопреки ожиданиям, действительно расстройство желудка, лучше пусть сидит дома. Если в отделении начинает свирепствовать зараза, это превращается в кошмар для персонала и к тому же опасно для жизни стариков.

– Она должна была работать в ночную смену, – говорит Элисабет. – И мне больше некого попросить.

Обе знают, что Нина уступит. Она всегда уступает. Растягивать этот момент – только зря тратить время. Но Нина не может себе в этом отказать. Элисабет нетерпеливо смотрит на нее.

– Ты знаешь, что я бы взяла кого-то на почасовую оплату, если бы могла, – продолжает Элисабет. – Сукди и Файзал не могут работать одновременно, а Горана отказалась. Вообще-то у нас нет денег на доплату тебе, так что меня это тоже не радует. Но вам ведь нужны деньги?

Нина молчит.

– И кто-то же должен быть здесь и заботиться о клиентах, да? – добавляет Элисабет.

– Да, разумеется.

– Я могу найти кого-то на твою утреннюю смену. Чтобы не пришлось работать вдвое больше.

Нина кивает. Это даже больше, чем она ожидала.

Один выходной. День, когда можно будет не бояться, что она встретится с Юэлем.

– Конечно, – говорит она.

– Отлично. – Элисабет исчезает из дверного проема, но через мгновение появляется снова: – Кстати, ты не поднимешься поздороваться в Г6? Ты же знала ее сына.

– Я хотела навести тут порядок… – Нина колеблется. – И как он, по-вашему?

Элисабет немного наклоняется вперед, словно в коридоре ее могут услышать. Что-то мелькает в ее взгляде. И Нина понимает – дело плохо.

– Мне не следовало бы этого говорить, – произносит Элисабет. – Но думаю, он пьян или что-то в этом роде.

Нина кивает, и ее наполняет чувство стыда.

Она была вынуждена сделать то, что сделала. Пришлось освободиться от Юэля так же, как она освободилась от собственной матери.

Юэль

Кто-то быстрым шагом входит в комнату. Юэль поднимает глаза. И успевает увидеть, как Элисабет натягивает на лицо улыбку.

– Как вы тут? – бойко спрашивает она.

Юэль кивает женщине. Хочет, чтобы она снова ушла. Одной рукой обнимает маму. Закрывает глаза.

Мама вкусно пахнет. Мылом и кондиционером для белья. Юэль заставляет себя открыть глаза, чтобы не уснуть. Часть него хочет только забраться в постель. У него нет ни малейшего представления о том, как он в таком состоянии сядет за руль.

– Мне пора идти, – невнятно шепчет Юэль.

– Ты и правда меня здесь оставишь? – спрашивает мама.

Подбородок у нее сморщивается, нижняя губа подрагивает.

– Я вернусь завтра, – обещает Юэль.

Тонкие мамины пальцы нервно теребят юбку. Он замечает, что обручальное кольцо стало ей велико и болтается на пальце. Целует маму в лоб. Ощущает губами прохладную кожу.

– Если бы я только знала, что сделала не так, – говорит мама. – Если бы ты только мне рассказал, я бы все исправила.

– Ты не сделала ничего плохого. Конечно же нет.

– Тогда позволь мне поехать домой. Не хочу здесь оставаться. Нильс не найдет меня, если я…

– Вот увидите, вам здесь понравится, – перебивает старушку Элисабет.

Мама храбро ей улыбается:

– Наверное, здесь хорошо. Просто я не уверена, что мне это подходит.

– Многие так думают вначале, но потом всегда меняют свое мнение, – говорит Элисабет.

Да ну? Всегда?

Но Юэль едва ли может обвинить Элисабет во лжи, поскольку и сам делает то же самое.

– Ужасно это говорить, когда вы приложили столько усилий, – произносит мама, тщательно взвешивая каждое слово. – Но вообще-то я хочу домой.

В дверь стучат, и в квартиру заходит Сукди. Следом за ней идет полная старушка с коротко постриженными волосами. Из платья с коротким рукавом торчат руки, похожие на слишком высоко поднявшееся тесто. Она с интересом смотрит на маму сквозь толстые очки.

– Здравствуйте, – говорит Сукди. – Я хотела представить вас Лиллемур.

Лиллемур широко улыбается маме:

– Кажется, мы станем соседями. – Она кивает на стену так, что у нее трясется двойной подбородок. – Я живу в квартире рядом.

Мама вежливо отвечает на улыбку.

Лиллемур с любопытством осматривается:

– Какой чудесный комод.

Теперь мама улыбается искренне. Начинает рассказывать о своем отце, который в свободное время любил столярничать. Некоторые его работы есть даже в усадьбе Тофта. Оказывается, Лиллемур о нем слышала.

– Лиллемур, может, вы устроите Монике небольшую экскурсию? – предлагает Сукди.

– Да! – восклицает Лиллемур. – Но сначала вы должны увидеть мою комнату. Вам нравятся ангелы?

– Да, пожалуй, – смеется мама. – Они бывают очень симпатичными.

Юэль с благодарностью смотрит на Сукди, которая почти незаметно ему кивает.

– Прекрасная идея, – кивает Элисабет. – Тогда я займусь своими делами, но я очень рада вам, Моника. Мама едва успевает попрощаться, как ее снова что-то отвлекает. Лиллемур что-то говорит, громко смеется над собственной шуткой и одновременно тянет маму за собой в коридор. Открывается соседняя дверь, а потом смех Лиллемур слышится уже из-за стены.

– Обожаю пожилых людей, – произносит Элисабет. – Они такие замечательные, правда?

Говорить такое – полный абсурд. Сукди меняет позу, и Юэлю кажется, что завотделением ей тоже не нравится. И поэтому сама Сукди ему нравится еще больше.

– Заходите потом ко мне в кабинет, чтобы решить вопрос с вашим пропуском, – говорит Элисабет и уходит. Юэль и Сукди заходят в соседнюю квартиру, и он останавливается на полушаге.

Со всех сторон их окружают ангелы. Над кроватью в раме висит постер, на котором пухлые херувимы задумчиво склоняют головы на руки. Лиллемур снимает фигурки и куклы с полки, показывает их маме, и та вежливо кивает, глядя на кроткие пластмассовые лица, расправленные крылья из покрытого перламутром фарфора, раздувшиеся тела из вязаной пряжи.

Юэль разглядывает ангелов. Их ответный взгляд кажется ему обвиняющим.

Одна стена покрыта картинами с изречениями, написанными витиеватым шрифтом.

НЕВОЗМОЖНО ЗАБЛУДИТЬСЯ НАСТОЛЬКО, ЧТОБЫ АНГЕЛЫ ПЕРЕСТАЛИ НАС ВИДЕТЬ.

КАК БЫ ТЫ СЕБЯ НИ ЧУВСТВОВАЛ И ЧТО БЫ НИ ДЕЛАЛ, ТВОЙ АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ СВЕРХУ.

КЛОЧКИ ПЫЛИ ПОД КРОВАТЬЮ – ЛИШЬ КРОШЕЧНЫЕ ТАПОЧКИ АНГЕЛОВ.

Но под этой строго заправленной кроватью нет клочков пыли. Комната чистая и хорошо убранная, хотя и здесь угадывается запах мочи, старого тела, лекарств, которые выходят с потом.

Лиллемур рассказывает маме о фотографиях, выставленных на подоконнике.

– Это я с мужем, – говорит она, показывая на свадебное фото. – А это мои дети. А вон та – это моя учительница начальных классов. Она была такой доброй, что в конце каждого учебного года я плакала. – Лиллемур посмеивается и продолжает рассказ. В конце возвращается к свадебному снимку: – Это мои родители. А это я с братьями и сестрами. А вон там моя лучшая подруга.

Юэль должен отсюда выбраться. Прочь от этих запахов. Прочь от глазеющих ангелов. Он сам сойдет с ума, если останется.

– Мама, – говорит Юэль. – Я собираюсь уходить. – Та открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юэль успевает первым: – Я вернусь завтра.

Мама поправляет прядь волос за ухо.

– Завтра, – повторяет она. – Ну ладно.

– Вот и хорошо. Так и договоримся.

Мама кивает, и Юэль задумывается – что она чувствует? Смирилась ли с тем, что будет здесь жить? Понимает ли это вообще?

Он обнимает ее и выходит в коридор.

Сукди идет следом, говорит что-то о кабинете Элисабет и пропуске, но Юэль мотает головой. Шаги становятся все более неуклюжими. Всякий раз, когда он ставит ногу на пол, ламинат оказывается дальше или ближе, чем он рассчитывал. Коридор растягивается перед ним, становится все длиннее.

У сервировочной тележки глубоко беременная женщина наливает себе чай. Она машет Юэлю рукой, он торопливо кивает в ответ, не в силах говорить еще с кем-то сейчас.

– Со временем станет легче, – ободряет его Сукди. – Ей просто надо привыкнуть.

– Думаю, мне тоже, – выдавливает Юэль из себя.

– Подождите пару недель. Это как с детьми, им тоже надо дать привыкнуть к детскому саду.

Юэль кивает, словно точно знает, как это бывает.

Наконец они дошли до конца коридора. По ту сторону двери находится холл. Путь наружу!

– Постарайтесь не волноваться сегодня вечером, – говорит Сукди. – Вам надо отдохнуть.

Юэль спрашивает себя, не скрыта ли в ее последней фразе осуждающая нотка. Он нажимает на дверную ручку, но дверь заперта.

– Код вон там наверху. – Сукди показывает на маленький клочок бумаги, скотчем приклеенный к дверному косяку. – Это ради безопасности жильцов.

Юэлю нравится, что она не называет их клиентами.

Сукди вводит код и открывает дверь. Юэль бормочет «спасибо». Концентрируется на том, чтобы пройти прямо через холл. Автоматические двери открываются, и он вдыхает теплый воздух с улицы.

Юэль выходит на парковку и думает, видит ли его мама из окна квартиры Лиллемур. Он не оборачивается. Подходит к машине. Возится с ключами, сразу не попадает в замок. Когда он наконец садится на водительское сиденье и закрывает дверь, из него вырывается крик.

Нина

До конца смены Нины осталось полчаса, и она больше не может прятаться в подвале. Они с Сукди должны написать отчеты за день и передать их Горане и Рите, которые скоро их сменят.

Она неохотно поднимается в холл. Заглядывает в коридор Г сквозь стекло в двери, осознавая, как нелепо она выглядит. Не видно ни Юэля, ни Моники. Только Анна, которая оделась в весеннюю куртку и берет, чтобы отправиться на ежедневную прогулку.

Нина прикладывает пропуск и заходит в отделение.

Увидев ее, Анна сияет.

– Привет! – кричит она. – Какая сегодня прекрасная погода!

– Да, просто замечательная, – кивает Нина.

Анна гуляет под стеклянной крышей зала и думает, что находится на улице. На самом деле она не выходила из здания уже несколько недель. А может, и месяцев. – На нашу улицу переехала новая семья, – говорит Анна, показывая на Г6. – Женщина, кажется, довольно беспокойная. Но мужчине здесь очень нравится.

Нина смотрит в ту сторону. Дверь в квартиру Моники закрыта. Интересно, там ли сейчас Юэль?

– Вряд ли это ее муж, – продолжает Анна.

– Нет, это ее сын. Юэль.

Как странно снова произносить его имя.

– Я не о сыне, – возражает Анна. – А о том, с кем она будет жить.

Нина рассеянно кивает и идет писать отчеты в комнату для персонала.

Сукди торопится домой к семье, Нина просто хочет убраться отсюда. Поэтому они работают быстро и продуктивно.

– А теперь Моника, – говорит Сукди, когда они доходят до отчета о Г6. – Она нервничала и уговаривала сына забрать ее домой. Когда он ушел, стало лучше.

Нина сдерживает вздох облегчения. Юэля здесь больше нет.

– Я привела Лиллемур, и она отвлекла Монику ангелами, – продолжает Сукди. – Сейчас она спит.

– Хорошо, – говорит Нина, и ей удается сделать так, чтобы голос звучал ровно.

Когда они заканчивают с отчетами, заходит Рита. Садится за стол. Поджимает губы, и на верхней губе углубляются морщинки от курения.

– Горана конечно же еще не пришла.

Рита оглядывается, словно подозревая, что Горана где-то прячется.

– Сегодня все спокойно, – говорит Сукди. – Может, мы передадим вам дела, не дожидаясь ее?

Рита драматически вздыхает, но в кои-то веки не возражает.

Потом Нина и Сукди вместе идут в подвал переодеваться. Нина рада, что Сукди не спрашивает, что она здесь делала полдня.

Они выходят на лестницу и видят, что Горана как ни в чем не бывало стоит у входа и курит.

– Как сегодня дела в «Отеле Интерконтиненталь»? – интересуется она, и на ее заостренном, сильно накрашенном маленьком лице появляется усмешка.

Нина старается не показывать, как сильно ее это бесит. Горана обожает дразнить ее, и Нина слишком часто ей это позволяла.

– В целом все спокойно, – отвечает Нина. – Увидимся позже. Я возьму ночную смену Юханны. Потому что ты не захотела.

Если Горана и заметила колкость, то делает вид, что пропустила ее мимо ушей.

– Да уж, иммунитет у этой девицы и правда так себе, – только и говорит она, поднимая угольно-черную полоску, заменяющую ей брови.

– Мне пора, – прощается Сукди и звенит ключами от машины в руке. – Увидимся.

Горана кивает ей. Тушит сигарету в закрепленной на стене пепельнице.

– Ты не можешь курить на заднем дворе? – спрашивает Нина. – Не очень приятное зрелище, когда персонал дымит у входа.

Горана с интересом смотрит на нее.

– Увидимся вечером, – только и отвечает она и идет внутрь.

Нина вздыхает. Жалеет, что не смолчала.

Она садится в машину и направляется в сторону усадьбы Тофта. Она ездит по этой узкой сельской дороге сотни, а то и тысячи раз в год. Впервые за долгое время дышать становится труднее, когда она приближается к съезду на Люккеред.

Юэль сейчас дома?

Проезжая мимо заброшенной автобусной остановки, Нина поворачивает голову. Когда она впервые вышла здесь из автобуса, крутой подъем еще не был заасфальтирован и его окружали высокие сугробы.

Нина хотела бы испытывать сочувствие к себе, тогдашнему подростку. Знает, что это было бы правильно. И если бы речь шла о ком-то другом, это было бы несложно. Но теперь на нее накатывает волна старого стыда. Нина, дочь алкашей из уродливых многоквартирных домов в Иттербю. Такая правильная и умная не по годам. Она лебезила перед учителями – так хотела, чтобы взрослые ее любили. Травля началась всерьез в старших классах, когда она и ее одноклассники перешли в другую школу и смешались с учениками из Скредсбю и других городков по соседству. Нина убеждала себя, что новые одноклассники просто шутят, что она слишком остро на все реагирует. Она пыталась смеяться вместе с ними. Придумывала способы, как заставить ребят полюбить ее. И именно эти безуспешные попытки сейчас заставляют ее опустить голову от стыда за рулем.

Юэль первым предложил Нине забить на них. Он тоже не вписывался в компанию, но гордился этим. Он первым сказал девочке, что она красива. Иногда Нина даже осмеливалась этому верить.

Юэль был ей как брат. Нина даже видела в нем родственную душу. И Моника гораздо больше была девочке мамой, чем ее собственная мать. В глазах Моники Нина хотела быть идеальной. Но чем старше они становились и чем больше тайн о Юэле ей приходилось хранить, тем сложнее это было.

Когда боковая дорога пропадает из зеркала заднего вида, дышать становится легче. Теперь вдали виднеется церковь Люкке, и Нина поворачивает налево к усадьбе Тофта. Проезжает хлева и сады, овец и лошадей в загонах. Едет по липовой аллее, ведущей к усадьбе, и сворачивает направо. Машину заполняет запах животных, когда Нина проезжает конюшню и поднимается по пригорку. На вершине несколько всадников останавливаются у края дороги, пропуская ее машину, и Нина машет им рукой. Съезжает с пригорка и едет дальше по петляющей полоске асфальта. Вдоль дороги пасутся коровы, за полем блестит вода залива. На фоне скал мачты парусных яхт кажутся белыми как мел. По другую сторону дороги в ряд стоят дома. В садах батуты, к стенам гаражей прислонены детские велосипеды.

Нина въезжает на подъездную дорогу, ведущую к желтой двухэтажной вилле.

Газон все еще не подстрижен.

Нина выходит из машины, большими глотками пьет соленый воздух. Прежде чем идти в дом, надо успокоиться. Не злиться, не быть несправедливой.

Он не понимает, насколько важны для меня эти вещи. На самом-то деле они совсем не важные. Я знаю. Просто Юэль и Моника сводят меня с ума.

Воздух в прихожей теплый и спертый, и Нина оставляет входную дверь открытой. Вешает сумочку на крючок, а ключи – в шкафчик. Аккуратно выставляет в ряд обувь.

Кухня залита солнцем. Мраморные поверхности блестят. Нина открывает холодильник. Смотрит на полки, которые заполнены едой, и это приятно.

Но надолго ли? Что будет, если Маркус не скоро найдет новую работу?

В голове Нины рождается мысленная спираль, которая начинается с процентов по кредиту, а заканчивается тем, что она становится бездомной. Она понимает, что не голодна. Не отходя от раковины, выпивает стакан воды.

Нина обожает эту кухню, этот дом. Сверкающее за окном море. Но в мысли вламывается Юэль и все портит. Меняется перспектива. Она смотрит на все его осуждающим взглядом.

Сломать можно все. Благополучная жизнь, которую Нина себе собрала по крупицам, становится жалкой, лишенной перспектив.

Иди на хрен, Юэль. Оставь меня в покое.

– Ау? – кричит она, заглядывая в гостиную.

Маркус лежит на диване с ноутбуком на коленях. Снимает наушники и заспанно смотрит на нее.

– Уже так поздно? – спрашивает он.

Нина не отвечает. Идет в ванную. Видит, что мокрое белье так с утра и лежит в стиральной машине.

Ее переполняет бешенство, оно почти опьяняет. Сейчас с ним справиться сложнее.

Маркус не виноват. У всех есть свои недостатки, со мной тоже ох как непросто.

Они разные. Маркус не знает, что значит расти в тех условиях, в которых росла Нина. Она всегда была вынуждена держать хаос под контролем. Любая нить могла распустить все полотно. Малейшая трещина могла превратиться в пропасть. У Маркуса никогда такого не было. Он полагается на то, что все рано или поздно наладится само собой.

Нет, возможно, он не понимает. Но он знает, что для тебя это важно, и все равно плюет на это. Плюет на тебя. Плюет на то, что нам придется переехать, если он не скоро найдет новую работу.

Нина нюхает мокрые носки. Обычный запах. Она вытаскивает все и бросает в сушилку.

Боже мой, это всего лишь стирка. Такой пустяк. Все дело в том, что Юэль вернулся. И Моника.

Нина берет себя в руки. Включает сушилку и возвращается в гостиную.

– Ты сегодня поздно лег спать? – спрашивает она у Маркуса.

В ее голосе появляется что-то резкое и язвительное, что она не успевает пресечь.

– Я не мог уснуть, – отвечает Маркус.

– Если бы не спал по полдня, было бы проще.

Маркус обиженно смотрит на Нину.

Она вздыхает и выжимает из себя улыбку:

– Прости, я сегодня не в настроении. Придется работать в ночную смену.

Так удобно все валить на работу.

– Бедняга! Кажется, в термосе на кухне остался кофе, если хочешь, – предлагает Маркус.

Интересно, ему так же тяжело дается вежливая интонация? Эта вежливость хуже всего. Она похожа на смирительную рубашку, из которой Нине не выбраться.

– Лучше мне воздержаться от кофе, – говорит она. – Я попробую поспать, чтобы выдержать всю ночь. От Даниэля что-нибудь слышно?

– Нет. Он должен был позвонить?

– Было бы приятно узнать, что он хотя бы жив.

– Он объявится, когда ему понадобятся деньги, – улыбается Маркус и берет наушники.

– Юэль вернулся, – сообщает Нина.

Маркус поднимает на нее глаза. Теперь в его взгляде гораздо больше интереса.

– Ой! – только и произносит он.

– Монику положили в «Сосны».

– Ты с ним виделась?

Нина колеблется.

– Нет. Но Элисабет сказала, что он был пьян или что-то вроде того.

– Понятно, – фыркает Маркус. – Ну это не то чтобы сюрприз. Наверняка он все еще мечтает стать рок-звездой.

Звучит злорадно, и это напоминает о Нининых собственных запретных чувствах.

– Жаль его, – вздыхает она.

– Кроме себя, ему винить некого. – Маркус снова надевает наушники.

Юэль

Его будит телефон. Он растерянно смотрит по сторонам и не сразу понимает, что уснул на диване перед телевизором в гостиной. Свет не горит. Здесь внутри тот же синеватый сумеречный свет, что и за окном. Не день, не ночь, не светло и не темно. Кажется, будто он сам постепенно расплывается по краям, растворяется в пустоте.

Юэль берет телефон с журнального столика. Видит на экране лицо брата. Фотография сделана в этом доме в мамин день рождения, когда ей исполнилось шестьдесят пять. Бьёрн тогда похудел, и он без остановки рассказывал о диете, о которой в тот год писали все вечерние газеты.

Юэль колеблется так долго, что включается автоответчик. Теперь он видит на экране список пропущенных звонков. Брат звонил много раз, а он даже не проснулся. Звонили и из ресторана, в котором Юэль работает нелегально, но у него нет сил даже подумать о том, чтобы с ними связаться. Он все равно не знает, когда сможет вернуться.

На кухне тихо гудит холодильник. В остальном вокруг все спокойно. Юэль ловит себя на мысли, что прислушивается, как там мама.

Но ее здесь нет.

Из «Сосен» не звонили. Значит, все в порядке. Иначе они бы позвонили, так ведь?

Юэль трет руками лицо. Спина полностью онемела, Юэль даже не чувствует под собой диванных подушек.

Он садится и смотрит в окно. Хочет увидеть проезжающую мимо машину. Соседа на прогулке. Хоть бы даже чертову косулю. Но все неподвижно, словно нарисованные декорации. Юэль шарит между подушками, находит пульт от телевизора. Включает телик. Комнату заполняют голоса участников дебатов. Юэль встает, включает люстру, идет на кухню и там тоже включает свет. Моет гроздь томатов черри и съедает их стоя, один за одним. Ощущение гладкой кожицы на языке, хруст, когда Юэль впивается в помидор зубами, взрыв мякоти возвращают его к действительности.

Мама.

Совершенно непостижимо, что она здесь больше не живет. Что здесь никто не живет. Это больше не дом, а всего лишь здание.

Юэль мог бы разобрать кладовки прямо сегодня вечером. Решить, что продать, выкинуть, пожертвовать, сохранить. Мог бы выбросить все старые продукты. В шкафах на кухне завелись мукоеды. Морозилка в подвале забита мясом, которое надо было съесть еще несколько лет назад.

Он мог бы написать то чертово письмо о маме.

Снова звонит телефон, и на этот раз Юэль снимает трубку.

– Здорóво, – говорит Бьёрн. – С тобой нелегко связаться.

Он немного запыхался, кажется, он идет по улице.

– Я был в душе.

– Несколько часов?

– Чего тебе? – устало спрашивает Юэль.

– Как сегодня все прошло с мамой? – интересуется брат.

– Нормально прошло. Она расстроилась, когда я уходил.

– Она привыкнет.

– Да, выбора у нее особо нет.

Пауза. Бьёрн опять пыхтит. На заднем фоне звук машин, громкое тиканье светофора.

Жизнь и движение. Существование Бьёрна продолжается как обычно.

– Ты приедешь на выходные? – спрашивает Юэль.

– Как раз поэтому я и звоню, – сообщает брат.

Юэль тянется за пачкой сигарет. Пытается сохранить спокойствие. Даже Бьёрну не удастся отвертеться. Но если они сейчас начнут ругаться, возможно, он это сделает.

– У меня не получится. Столько всего надо успеть до отъезда в Испанию.

Юэль закуривает. Глубоко затягивается.

– Ты куришь в доме?

– Да. Но тебе-то что за дело, раз ты все равно сюда не приедешь?

– Слушай. Я очень хочу приехать. Просто сейчас не получается, ведь…

– Конечно, – обрывает его Юэль. – Значит, ты бросаешь меня?

– Что я, по-твоему, должен делать? Отменить поездку? Ты же понимаешь, что я не могу так поступить с детьми!

– Но меня ты можешь оставить один на один с этим дерьмом?

– Я же не мог знать, что маме предложат место именно на этой неделе, – оправдывается Бьёрн.

– Какой кошмар, что это не вписывается в твое расписание.

– Я понимаю, что это тяжело… – начинает Бьёрн.

– Нет, не понимаешь! – Юэль кричит. Теперь уже все равно. – Тебя здесь не было, тебе не нужно было волноваться каждую гребаную секунду, что она упадет или опять уйдет посреди ночи, и ты не заставлял ее есть и принимать лекарства и не вытирал пятна мочи…

Он делает паузу, чтобы затянуться сигаретой.

– Но там же были эти… как их… ассистенты? – удается вставить Бьёрну, но Юэль делает вид, что не слышит.

– …и тебе не нужно было силой заталкивать ее в «Сосны», хотя она умоляла, чтобы ее забрали оттуда, и у тебя нет эгоцентричного чертового братца, которому насрать и на нее, и на тебя!

В трубке становится совершенно тихо.

– И соцработники не оставались здесь круглосуточно, – добавляет Юэль.

Следующая затяжка такая резкая, что сигарета потрескивает.

– Алло? – говорит он.

– Я просто ждал, пока ты успокоишься, – отвечает Бьёрн. – С тобой совершенно невозможно разговаривать, когда ты впадаешь в истерику.

– Ты должен приехать, разве ты не понимаешь? Я не справлюсь в одиночку.

– Вообще-то мне тоже нужна эта поездка. Мне тоже было нелегко.

Юэль смеется. Смех звучит фальшиво и резко. Истерично.

– Бедняжка!

– Ты бы понял, будь у тебя своя семья. Перед ними у меня тоже есть обязательства.

Юэль бросает окурок в раковину. Замечает, что от злости его потряхивает.

– Если у меня нет семьи, это еще не означает, что у меня нет собственной жизни.

Бьёрн не отвечает, но между ними эхом отзывается: Да что ты говоришь?

– У меня нет денег ставить все на паузу, потому что ты должен ехать в Испанию! – продолжает Юэль. – Мне нужно работать, чтобы не лишиться квартиры.

– Какая-нибудь заначка у тебя наверняка есть, – заявляет Бьёрн.

Господи, как же он ненавидит брата. Бьёрн забыл, что значит не иметь денег. Он думает, что любой может заработать, достаточно только принять это решение. Как сделал он сам.

– Ты должен приехать, – говорит Юэль. – Прошу тебя. Мне нужна твоя помощь.

Умолять противно. Но от этого его слова не перестают быть правдой.

– Ты нужен маме, – добавляет он.

– Мама даже не заметит, там я или нет. – Бьёрн замолкает. Кажется, он собирается с силами. – Возможно, это правильно, что тебе придется этим заниматься, если учесть, как часто ей приходилось за тебя волноваться. Пора и тебе повзрослеть и взять на себя ответственность.

Юэль опускает телефон. Смотрит на улыбающегося Бьёрна на экране. Вешает трубку.

Он хотел бы заплакать. Может, это помогло бы избавиться от ощущения нереальности, чувства, что все происходящее лишь жалкая имитация жизни.

Отлично, Юэль. Я тебе почти поверил. Ты поэтому жрешь мамины таблетки и пьешь все, что попадается под руку? Чтобы приблизиться к реальности?

Признай факты. Ты никогда этого не хотел.

Возможно, Бьёрн прав. Возможно, Юэль так и не повзрослел. Он видел, как это происходит с другими, кто слишком долго принимал наркотики. Они останавливаются в развитии. Ему самому не было и шестнадцати, когда он начал.

Он думает о парнях-подростках на площади в Скредсбю. Неужели он тоже был так молод? Его запугивали пропагандой восьмидесятых и девяностых годов. Репортажами. Информационными кампаниями. Фильмами. Молодежными сериалами с правильными главными героями, которые превращались в алкоголиков, единожды напившись, или отчаявшихся наркоманов, как только они выкурили первый джойнт, занюхали дорожку, приняли таблетку. Эту ложь раскусить было так легко, что он думал, что все было ложью. А если нет, его это все равно не касалось. Он думал, что уникален, непобедим. Он ошибался.

Но ты хотя бы бросил наркотики. Шесть лет и два месяца назад.

Юэль вытаскивает внутренний пакет из коробки, которая все еще стоит на мойке, выжимает остатки вина в бокал и делает глоток. Заходит в мамину спальню и включает свет. Смотрит на кровать, в которой мама уже никогда не будет лежать. Раму смастерил дед Юэля, в изголовье сделал простенькую инкрустацию с цветами. Должно быть, потратил много времени. И кому теперь это нужно?

Юэль садится у изголовья. Смотрит на жирное пятно на стене. К нему приклеились пылинки и мамина волосинка. Первое время он думал, что мама трется головой о стену во сне, но это невозможно. Пятно слишком жирное и слишком быстро возвращается.

Оно хотя бы не увеличилось с сегодняшнего утра.

Юэль наклоняется к пятну. Принюхивается, но оно ничем не пахнет.

Может, внутри стены что-то течет?

Он приносит кухонную губку, находит под раковиной бутылку с чистящим средством. Вернувшись, брызгает на пятно, пока оно не покрывается пенящимися сугробами. Усердно трет зеленой стороной губки. Останавливается, только когда исчезает и пятно, и рисунок на обоях.

Юэль возвращается на кухню и выбрасывает губку. Два раза моет руки, чтобы избавиться от ощущения, что жир прилип к кончикам пальцев. Потом смотрит на телефон. Слишком поздно звонить на мамин прямой номер, он не хочет будить и снова волновать ее, но можно позвонить в отделение.

Странно звонить так поздно? Но еще более странно не позвонить вообще?

Он набирает номер. Идут гудки.

– «Сосны», отделение Г.

Женщина, которая сняла трубку, говорит на таком же ярко выраженном диалекте, на котором говорил и Юэль, когда здесь жил. Интересно, она уже слышала о сыне под кайфом, который привез несчастную Монику?

А что, если они позвонят Бьёрну и расскажут ему?

– Здравствуйте. Меня зовут Юэль, сегодня к вам положили мою мать Монику, вернее, она переехала к вам, я просто хотел проверить, как она.

На другом конце провода секундное молчание.

– Насколько я знаю, все хорошо. Сейчас она спит, наверное, лучше ее не будить.

– Да, конечно.

Где-то на заднем фоне слышится звук сигнализации. – Мне надо идти, – говорит женщина.

Что-то в ее голосе кажется знакомым.

– Конечно, – соглашается Юэль. – Спасибо.

Но женщина уже повесила трубку.

Нина

Нина открывает дверь в Г1, тянется к кнопке в прихожей и отключает сигнализацию. Из квартиры слышится инфернальный храп, и Нина заходит внутрь. Лампа у кровати включена. Нина видит свое отражение в окне, призрачно-бледное на фоне опущенных жалюзи. Виборг спит с широко открытым ртом. Подбородок касается груди. Худая шея в складках гармошкой.

Игрушечная кошка Виборг упала на пол, и из-за нее сработал датчик движения. Нина поднимает игрушку, гладит шерсть из огнеупорного материала. Кладет кошку между старушкой и стеной. Тихо выходит из квартиры и осторожно закрывает за собой дверь.

По ночам в «Соснах» совсем другая атмосфера. Через пару часов Нина разбудит стариков, чтобы сменить подгузники и раздать питательные напитки. Они не ели после ужина в пять вечера, и лучше им не голодать до утра. Некоторые из них разозлятся, другие будут волноваться. Всегда одно и то же. Виборг захочет позвонить по номеру, которым никто не пользуется, чтобы поговорить с людьми, которых давно нет на свете. Петрус попытается затащить ее в постель, называя ее сукой и шлюхой. Эдит заведет вечную шарманку о том, что она секретарь директора Пальма. И этой ночью Нине придется разговаривать с Моникой.

Но она предпочла бы всему этому общение с Юэлем, чей голос эхом отдается в голове. Как могло случиться, что она забыла его? Хриплый. Глубокий. Раньше он звучал гораздо старше своих лет. Теперь, наоборот, гораздо моложе. Этот голос перебросил Нину в прошлое. Словно не было последних двадцати лет. Пойдем со мной сегодня вечером. Без тебя весело не будет.

Нина идет в кладовку, где хранятся швабры и ведра, берет тряпки и вытирает роллаторы и инвалидные коляски, чтобы чем-то занять время.

Как она решилась показать свои стихи Юэлю в первый раз? Она понятия не имеет, но это было в тот день, когда они начали мечтать вместе. Он учил ее играть на гитаре, хотел, чтобы она писала тексты на его музыку. Юэль заставлял Нину быть смелее, идти дальше, копать глубже. Тексты стали ее отдушиной. В них она могла злиться, грустить, требовать. Доносить свои мысли хотя бы до самой себя. Выражать то, что происходило в душе, хотя потом ее слова произносил Юэль. Они были хороши. Очень хороши. И как раз тогда жизнь Юэля пошла под откос.

Нина делает уборку и поливает цветы в комнате отдыха. Заходит в комнату для персонала и вынимает посуду из посудомойки. Закрывает дверцу шкафа и слышит чей-то смех, громкий и радостный.

Она выходит в коридор. Снова слышит тот же смех. Старый и одновременно девичий. Он доносится из Г4. Дверь в квартиру Будиль закрыта, но в тишине все равно слышно хорошо. Нина стучится. Слышит, как Будиль хихикает.

– Уродец мой, – воркует она. – Ты же настоящее чудовище.

Дыхание отчетливо слышится в темноте.

Нина заходит в комнату и включает свет. Будиль сидит в постели. Ночная рубашка из выцветшей фланели обтягивает тяжелую грудь.

– Вы не спите в такой час? – спрашивает Нина.

Но Будиль не отвечает. Она напряженно всматривается в окно. И только когда Нина кладет руку ей на плечо, старушка вздрагивает и встречается с ней глазами.

– Там снаружи какой-то извращенец, – сияя от радости, сообщает Будиль.

– Ой, надо же! – Нина смотрит на опущенные жалюзи.

– Он, поди, надеется увидеть меня голой, но ничего не выйдет. – И Будиль снова оборачивается к окну: – Пошел отсюда, мерзкий мужик!

Восторг старушки так заразителен, что Нина невольно улыбается. Здесь нет фотографий Будиль в молодости, но Нине кажется, что она была красавицей. Интересно, всегда ли Будиль одинаково сильно любила мужчин? Много ли их у нее было или лишь несколько избранных? Как бы там ни было, Нина понимает, что сейчас Будиль взволнована. «Сосны» – женское царство. Большинство сотрудников – женщины. Большинство жильцов – женщины, пережившие своих мужей, и навещают их в основном дочери, подруги, сестры.

– Будет лучше, если мы шторы тоже задернем, – предлагает Нина.

Будиль косится на нее:

– Да оставь! Наверняка он скоро прекратит.

– Ладно, – соглашается Нина. – Скоро я принесу вам питательный напиток.

– Да-да, будет очень кстати. – Будиль нетерпеливо машет рукой.

Очевидно, она хочет, чтобы ее оставили наедине с обожателем. Нина выходит в коридор, и не успевает она закрыть дверь, как снова срабатывает сигнализация.

Лампочка горит над Г6. Это квартира Моники.

Нина не хочет туда идти и все же испытывает облегчение. Теперь ей не придется гадать, когда же…

Они встретятся сейчас.

Юэль

Мама выросла на ферме в Люкке. В двадцать лет она вышла замуж за папу и переехала в Люккеред по другую сторону сельской дороги. Это было самое большое приключение в ее жизни.

Юэль смотрит на мигающий курсор в вордовском файле. Удаляет последнее предложение. Кубики льда в бокале звенят, когда он делает глоток. В шкафу на кухне он нашел бутылку крепкого глёга и теперь делает вид, что это всего лишь сладкий коктейль.

Юэль открыл окна, чтобы впустить в кухню свежий воздух, но этой ночью ветра нет совсем. Ночные бабочки ударяются о москитные сетки, пытаясь попасть внутрь, где светло. Юэль потеет. Завтра надо купить вентилятор.

Мама была замужем за папой Нильсом чуть больше пятнадцати лет, пока он не умер от рака. Насколько я знаю, после него у нее никого не было.

Юэль делает еще глоток. Удаляет последнее предложение. Мама всегда следила за тем, чтобы ее личная жизнь оставалась личной. Ей бы не понравилось, узнай она, что Юэль пишет это письмо и что его будут читать чужие люди. Она бы многое в своей жизни возненавидела, если бы поняла это.

Они долго пытались зачать ребенка, но все же жили счастливо в браке. Мой брат родился, когда маме было двадцать восемь. Я (Юэль) появился, когда ей было тридцать три. По иронии судьбы папа умер спустя пару лет после продолжительной болезни. Другими словами, им почти не удалось вместе насладиться долгожданным родительством.

Что ему на самом деле известно о браке родителей? Насколько счастливым он был? Папа – святой в созданной мамой семейной хронике. Если что-то не соответствовало этой картинке, она бы никогда об этом не рассказала. Незачем говорить о неприятном. Не стоит в таком копаться. И вообще этого касаться.

Но мама, должно быть, мужа любила. Так и не оправилась после его смерти. И никогда не было сомнений в том, что Бьёрн больше всего похож на отца. Оба светловолосые, голубоглазые. Отцы семейств, уважаемые люди. К тому же, когда умер отец, Бьёрн был уже достаточно взрослым, чтобы помнить его и сохранить общие с мамой воспоминания.

Я всегда был другим. Я был странным и слушал странную музыку. Красил волосы и носил черную одежду. Я знаю, мама надеялась, что я и моя лучшая подруга Нина будем вместе. Если бы так и случилось, я бы обрадовался больше всех. Конечно, мы с мамой никогда это не обсуждали. Мы вообще никогда ничего не обсуждали. Вообще-то она никогда не говорила, что любит меня, и я даже не знаю, как бы отреагировал, скажи она это.

Юэль смотрит на последний абзац. Чем это он занимается? Юэль удаляет его. Закуривает. Кажется, дым пеленой застилает глаза. Курсор мигает.

Бьёрн сейчас женат на Софии и живет в Йёнчёпинге. У них двое детей, Вигго и…

Пальцы Юэля зависают над потертой клавиатурой ноутбука. Он не помнит, как зовут второго сына Бьёрна. Возвращается назад, удаляет и имя Вигго. В этом письме это, скорее всего, неважно. Он понятия не имеет, что персонал «Сосен» хочет узнать о маме, что может помочь им и помочь ей.

После инфаркта, в результате которого у мамы развилась деменция, она часто говорит о том, что была на грани жизни и смерти и видела, что «на той стороне» ее ждет папа. Время от времени она утверждает, что он проводил ее назад, но общаться ему трудно. Иногда кажется, она напрочь забыла, что папа умер.

Какой-то скребущий звук заставляет Юэля оторваться от экрана. Звук слышится снова, и Юэль понимает, что это ласточки под крышей, но внутри него нарастает детский страх темноты.

А что, если мама все это время была права? А что, если папа здесь, в доме, и ищет ее?

Юэль качает головой, сетуя на самого себя. Делает глоток глёга.

Мы навещали маму в больнице, когда ее прооперировали после инфаркта. Нас удивило, как сильно она сдала, но мы думали, что ей станет лучше после реабилитации. Бьёрн был здесь, когда мама вернулась домой, и казалось, что все наладилось, ведь ей помогали соцработники. Но когда мама пропала посреди ночи и кто-то, проезжая мимо, нашел ее замерзшей до полусмерти, мы осознали, насколько все на самом деле плохо.

Я вернулся домой и быстро понял, что выход у меня только один: остаться и дождаться, пока мама получит место в каком-нибудь пансионате вроде «Сосен».

Запах описанных трусов, которые сохли на батарее… Ящики, забитые конвертами, которые мама так и не открыла…

Юэль стал ее опекуном и выбивал место в пансионате для пожилых. Телефонные разговоры и встречи со специалистами, оценивающими необходимость выплаты пособия, визиты к врачам, во время которых мама, казалось, всегда становилась бодрее и радовалась проявленному к ней вниманию. На вопрос, хочет ли она переехать, она решительно отвечала «нет». Еще бы! Она до смерти боялась перемен, поскольку даже хорошо знакомое стало непонятным и пугающим. И Юэль никогда не понимал, зачем эти люди спрашивают о чем-то маму. Она больше не могла распоряжаться собственной жизнью, в этом-то и была проблема.

Но эти подробности будут лишними в письме. Они ведь ничего не говорят о маме.

Юэль пытается собраться с мыслями, но никак не может нащупать опору. Мысли просто роятся в голове, поскальзываясь, словно на льду. Он снова наполняет бокал. Лёд растаял, и чуть теплый глёг стал таким сладким, что щиплет в горле.

Курсор продолжает мигать. Что еще рассказать о маме? Что ей на самом деле нравилось? Какие у нее были интересы? У нее не было близких друзей. Многие исчезли, уже когда заболел папа. После выхода на пенсию она не поддерживала связь с коллегами. Соседей не стало. В этих местах не живет никто из родственников. Чем она занималась целыми днями одна в доме? Просто бродила и думала о папе? Ждала, что позвонят Юэль или Бьёрн?

Должно быть, ей было ужасно одиноко. Хоть в чем-то они похожи.

Юэль громко вздыхает. Жалость к себе – верный признак того, что он порядочно набрался.

Пепел от сигареты падает на клавиатуру. Юэль сдувает его. Тушит сигарету. Вспоминает, что Элисабет что-то спрашивала про любимую еду. Даже этого он не знает.

Надо было чаще звонить маме. А когда все же звонил, быть терпеливее. Надо было больше спрашивать и слушать ответы.

Юэль закрывает файл и тащит его в корзину. Захлопывает крышку ноутбука.

Нина

Должно быть, Моника перебралась через бортик на кровати. Она стоит посреди комнаты. Надела пальто прямо на ночную рубашку. В ужасе смотрит на Нину, когда та заходит в квартиру.

За эти годы Нина бессчетное количество раз видела взгляд человека, страдающего деменцией. В их глазах была пустота. Но это всегда были чужие люди и никогда кто-то настолько близкий, как Моника. Это совершенно другое. И это почти невыносимо.

Нина смотрит на кровать. Напоминает себе о том, что надо сообщить о произошедшем Элисабет. Перелезая через бортик, можно в нем застрять или упасть на пол с еще большей высоты, чем с кровати без бортика. – Пожалуйста, помогите мне добраться до дома, – просит Моника. – Мне нужно попасть домой.

Нина подходит на шаг ближе. Чувствует отчетливый запах мокрого подгузника. Придется его сменить. Иметь дело с голым телом, обнаженными половыми органами.

Гордая Моника, которая никогда не показывала свою слабость, никогда не просила о помощи.

– Пойдемте, – говорит Нина. – Давайте сядем и немного поговорим.

– Я не хочу садиться, – отвечает Моника. – Почему меня никто не слушает? Я просто хочу домой, неужели это так сложно понять?

Нина приобнимает ее, но Моника пятится назад:

– Кто-то должен приехать и забрать меня. Я не могу найти ключи от машины.

– Сейчас вам лучше поспать, Моника.

– Не хочу я спать! Я хочу домой!

Ее нижняя губа начинает дрожать.

– Я не должна быть здесь, – всхлипывает она.

– Завтра вам будет лучше, вот увидите.

Что-то во взгляде Моники меняется – слабый проблеск, – и Нина почти не дышит.

Она меня узнала?

Но проблеск снова гаснет.

– Вы не понимаете, – жалуется Моника. – Никто не понимает. Все вокруг такое странное, и никто меня не слушает.

– Я слушаю, – успокаивает ее Нина. – Давайте сядем, и вы мне все расскажете.

Моника глубоко вздыхает, но на этот раз не возражает и идет к кровати. Кажется, она не замечает, как Нина снимает с нее пальто и вешает его на спинку стула.

– Мой муж… его звали Нильс, – говорит Моника, дрожащим пальцем показывая на свадебную фотографию.

Нина кивает и опускает защитный бортик.

– Он не найдет меня здесь, – продолжает Моника и тяжело садится на край кровати. – И теперь я очень боюсь, что он подумает, будто я знать его больше не желаю.

Моника качает головой.

– Мне надо домой.

Нина гладит ее по спине. Только бы сдержать слезы. Не выдать эмоции. Не волновать ее.

– Все будет хорошо, – говорит она. – Я позабочусь о вас.

Как и вы заботились обо мне.

Юэль

Он оставил попытки уснуть и теперь стоит перед открытым холодильником с черным пакетом для мусора в руках. Бросает туда банки с селедкой, которые он не решается открывать, заплесневевшие оливки, пластиковые контейнеры с содержимым, которое даже невозможно идентифицировать. На покрытых пятнами жира полках засохшие лужицы чего-то вязкого. Надо было заняться этим намного раньше. Юэль разбрызгивает чистящее средство, трет и скребет. Принимается за шкаф, выбрасывает бутылки сиропа с липкими потеками, разрыхлитель в банках без крышек, миндальное печенье из прошлого десятилетия. Залезает на стул, чтобы достать до самых верхних полок. Шарит рукой и нащупывает хорошо знакомый пластмассовый предмет с закругленными краями.

Когда Юэль достает свой старый плеер, на него сыплются кокосовая стружка и панировочные сухари.

Юэль понимает, что нет смысла даже пытаться понять, почему мама положила плеер на верхнюю полку шкафа. Он вытирает плеер о футболку. Улыбается, когда чувствует в руке хорошо знакомый предмет. Он заказал плеер по почте, потому что в нем был встроенный микрофон, и всегда носил его с собой, а в кармане всегда держал лишнюю кассету, чтобы можно было записать идеи новых песен.

Юэль открывает плеер. Вынимает кассету. Смотрит на логотип BASF, свой подростковый почерк на полоске клейкой ленты: «НИНА И ЮЭЛЬ МИКС ОСЕНЬ-94».

Юэль садится на стул. Вытирает пот с лица и закуривает. Он старался никогда не слушать музыку того времени – она слишком напоминает о той жизни, которая не случилась, хотя и была так возможна.

Любопытство берет верх. Юэль вставляет кассету и нажимает на «play», но ничего не происходит. Батарейки сдохли, а может, плеер больше не работает. Юэль снова вынимает кассету. Ударяет ею по ладони. То, что запись сделана осенью девяносто четвертого года, на самом деле ничего не говорит. Они с Ниной к тому моменту познакомились с Катей, которая держала музыкальный магазин в Кунгэльве. У них хватало денег лишь на пару альбомов в месяц, но Катя давала им послушать свою личную коллекцию, рассказывала о музыке, которая им нравилась, и о том, какова ее история. Через некоторое время она пригласила их домой, в лес за Гулльбрингой. У Кати в подвале была простенькая студия, где они могли записывать демки. Она помогла им по дешевке купить первые собственные гитары. Подержанный «Ибанез» естественного цвета Нине, вишневую копию «Телекастера» Юэлю.

В доме в лесу Катя продавала и кое-что другое. Она многому научила Юэля. Например, как экстези открывает внутри него все двери. Как спиды придают ему сил, а кокаин – решимости.

Юэль выбрасывает окурок в раковину и встает. Забирает бутылку глёга наверх в свою комнату и садится на колени перед стереосистемой. Открывает дверцу и ставит кассету. Думает, не отмотать ли назад, но вместо этого жмет на «play».

Льющиеся из колонок аккорды мягкие, нереальные, почти зловещие. Юэль тут же их узнает. Это самое начало «Song to the siren». Голос Элизабет Фрейзер наполняет комнату, наполняет его. Он закрывает глаза, по спине до самого затылка бегут мурашки. Из глубины всплывает воспоминание. Нина сидит здесь на полу перед колонками с бумагой и ручкой и пытается разобрать слова, понять, что они означают, какой в них смысл. Но Юэлю не нужно было их анализировать. Все дело в голосе. Все, что причиняло боль, становилось красивым, настолько красивым, что причиняло боль.

Песня заканчивается, и Юэль открывает глаза. На смену приходят «Jesus and Mary Chain», «Just like honey». Юэль курит одну за одной, не переставая слушать. «Sonic Youth». «Hole». «Echo & the Bunnymen». «Skunk Anansie» и «Smashing Pumpkins». Эта сторона кассеты заканчивается посреди песни Бьёрк «Play dead».

Глёг закончился. Небо посветлело. Солнце уже касается верхушек деревьев на холме. Юэль подходит к окну. Этим путем он обычно сбегал из дому по ночам. Перелезал на маленький козырек над входной дверью, спускался на газон. Если с ним не было Нины, она ждала его на автобусной остановке.

Интересно, где Нина сейчас? Кем она стала? Вспоминает ли его когда-нибудь?

Они собирались бросить все вместе, ту тесную до клаустрофобии жизнь, которая им светила здесь. Мы против всего мира. Но Нина осталась. Выбрала не его, а все то, что, по ее словам, ненавидела.

Если бы Юэль только мог кому-нибудь позвонить. Тому, кто мог бы перекричать его мысли, которые роятся голове. Но такого человека нет.

Это прозрение бьет Юэля наотмашь. Он абсолютно один.

Нины больше нет в его жизни. И когда он завязал, испарились его единственные друзья в Стокгольме. Кроме наркотиков, у них не было ничего общего.

Больше нет никого, кто знал бы его по-настоящему. Только шапочные знакомые, партнеры на одну ночь, временные коллеги по работе. С того самого утра, когда Юэль завязал с наркотиками, он бродит по земле подобно привидению, будто той ночью он умер.

Шесть лет и два месяца.

Произошедшее тогда изменило все. Испугало Юэля настолько, что память об этом пронесла его через все искушения. Но сейчас он бы проглотил или занюхал что угодно, не глядя, лишь бы отделаться от мыслей.

«Сосны»

Нина сидит в комнате для персонала в отделении Г и пишет отчеты за прошедшую ночь. Напевает «Song to the siren». Поймав себя на этом, резко замолкает. Ручка останавливается. Нину поражает то, что она до сих пор помнит слова.

Скоро придет утренний персонал, но сейчас в отделении все спокойно. Почти все спят. Вера забралась в постель к Дагмар и прижалась к ней под одеялом. Виборг крепко обнимает во сне игрушечную кошку, позволяет ей согреть свою хрипящую грудь. Петрус во сне бегает на молодых, сильных ногах. Будиль боролась с усталостью так долго, как могла, вглядываясь в окно, но теперь она крепко спит.

Не спит только Моника. Она лежит в постели и смотрит перед собой со счастливой улыбкой. По вискам текут слезы, исчезая в волосах. Спираль в лампе рядом с кроватью потрескивает. Свет в комнате мерцает. Блестит в жирном пятне на стене рядом с кроватью. Моника смеется. Поправляет прядь волос за ухо. Если бы я была красивее, говорит она. Услышав ответ, смеется. Свет снова мерцает, и она внимательно слушает. Тени то растут, то уменьшаются. Обещаю, говорит она. Вытирает слезы на щеках. Подумать только, ты все равно меня нашел. Подумать только, мы снова будем вместе.

Юэль

Сейчас полдень, и тяжелое солнце давит на парковку «Сосен», преследует Юэля, пока он идет к входным дверям. Он проснулся всего час назад. У него не просто похмелье, а настоящее отравление. Но он принял душ, побрился, как следует причесался. Купил маме журналы. Сделал все, чтобы показать, что в дверь отделения Г звонит спокойный и заботливый сын. Нормальный трезвый человек!

На этот раз дверь ему открывает Сукди.

– Здравствуйте, – говорит она и отходит в сторону. – Проходите.

– Спасибо.

Юэль украдкой наблюдает за женщиной, пока они вместе идут по коридору.

– Наверное, вчера я показался вам странным, – неуверенно начинает он. – Было безумно тяжело перевезти сюда маму, и я принял успокоительное, но… оно оказалось сильнее, чем я думал. Я только хочу, чтобы вы, кто здесь работает, знали, что обычно я так себя не веду.

Теперь уже нет.

– Понимаю, что это нелегко, – говорит Сукди. – Но вы правильно сделали, что перевезли ее сюда.

Юэль кивает. Очень хочет, чтобы его в этом убедили.

К нему подходит пожилая женщина в синей униформе «Сосен» и представляется Ритой. У нее седые волосы стального оттенка, прическа паж и типичный западно-шведский глубокий загар. Скорее всего, ей недалеко до пенсии. Юэль задумывается, каково работать с пациентами, которые ненамного старше тебя. Они пожимают друг другу руки, и Рита исчезает в комнате отдыха, где подает поильник одной из старушек.

– Как мама провела ночь? – спрашивает Юэль и снова оборачивается к Сукди. – Вам что-нибудь известно?

– Я читала в отчете, что она немного волновалась, но это нормально. А сегодня утром она была веселой.

Юэль пытается переварить это.

Веселой?

Мама была веселой?

И, только почувствовав невероятное облегчение, он понимает, насколько был настроен на очередную катастрофу и насколько малы сейчас его собственные резервы.

Из зала в коридор выходит женщина. На ней коричневые брюки с вшитыми стрелками, на кофточке блестящая брошь. На голове набекрень надет красный берет.

– Слушайте, напомните, пожалуйста, где тут я живу, – просит она.

– Здравствуйте, Анна, – приветствует ее Сукди и показывает рукой в коридор: – Вам в ту сторону. Квартира Г7. Я могу вас проводить.

– Подумать только, здесь постоянно перекрывают дороги, – жалуется Анна, добродушно качая головой. – Нелегко найти собственный дом, когда они тут вовсю постарались.

– Да уж, понятно, – соглашается Сукди.

Ни конспирологических подмигиваний Юэлю, ни смеха в голосе.

– На улице холодно, – сообщает Анна.

– Вот оно что, – улыбается Сукди. – Я не выходила на улицу с самого утра.

Юэль смотрит на них. Здесь, в «Соснах», маму будут окружать люди, которые понимают все, что настолько непонятно ему самому. У них есть знания, есть протоколы. Для них все, что касается мамы, всего-навсего обычная работа.

Юэль замечает, что Анна с любопытством смотрит на него.

– Какой симпатичный мужчина, – замечает она. – Берегитесь, чтобы не попасть в руки Будиль.

– Не отпугивайте его, – весело говорит Сукди.

Юэль улыбается. Интересно, кто такая Будиль и почему ему надо ее остерегаться?

– У вас дома есть пианино? – спрашивает Анна, прежде чем Юэль успевает задать свой вопрос. – Надо позволять себе немного радости в этой жизни.

– Нет, – отвечает Юэль. – Но я подумаю об этом.

– Не думайте слишком много, – улыбается Анна. – Надо просто начать играть.

Старушка продолжает болтать, и вместе они направляются к квартирам.

Из Г1 выходит беременная женщина. На этот раз Юэль, постаравшись встретиться с ней взглядом, здоровается. Она улыбается в ответ. Держит руку на копчике. К щеке прилипли несколько комочков туши.

Юэль останавливается у квартиры Г6. Раздумывает, надо ли постучать, но не хочет будить маму, если она уснула.

– Вот мы и пришли, Анна, – говорит Сукди у двери Г7. – Хотите, чтобы я зашла с вами внутрь?

– Да, пожалуй, так будет лучше, – отвечает Анна. – Кажется, яблоко опять выкатилось. Но у меня нет кофе, чтобы вас угостить.

– Ничего страшного, – заверяет ее Сукди.

Юэль машет им рукой. Открывает дверь в мамину квартиру. От сквозняка развеваются шторы. Мама сидит за столом. Широко ему улыбается, когда он заходит в комнату.

У Юэля появляется чувство, что он что-то прервал. Разговор, который только что смолк… Слова как будто повисли в воздухе.

– Юэль! – восклицает мама. – Наконец-то! Сейчас я тебе что-то расскажу!

Глаза ясные, улыбка бодрая. Когда Юэль видит маму такой, можно легко убедить себя в том, что она снова здорова. Что все это просто какое-то недопонимание, что-то временное, и теперь все позади.

Она может снова переехать домой, а я могу вернуться в Стокгольм, но в этот раз я выучил урок и буду поддерживать отношения и…

Юэль напоминает себе, что, как ребенок, пытается выдать желаемое за действительное. Он разувается и садится напротив мамы. Кладет на стол журналы, но мама на них даже не смотрит.

– Нильс нашел это место.

– Да ну? – Это единственное, что Юэль может произнести.

Мама энергично кивает. Ее улыбка становится еще шире и, наконец, превращается в какую-то маниакальную.

– Ты не видел его, когда вошел? – спрашивает она.

Юэль вынужден отвести глаза. Он смотрит в окно на парковку, где стоит ее машина. Пытается определить, что все это значит. Ему надо порадоваться за маму? Это что-то хорошее? Надо ли ему подыграть ее фантазии или лучше попробовать вернуть ее к действительности? Он знает только, что не хочет сказать что-то не то. Разрушить волшебство и опечалить, разозлить или напугать маму.

Она смеется и кивает чему-то за его спиной.

– Да, – говорит она. – Теперь вы наконец можете узнать друг друга. Ты должен знать, Юэль, что папа тобой очень гордится.

Юэль улыбается, но чувствует себя совершенно обессиленным. Папа был чернорабочим и наверняка человеком своего времени. Юэль сомневается, что он гордился бы таким сыном.

Мама морщит лоб. Смотрит в прихожую и снова на Юэля. Впивается в него взглядом:

– Нильс говорит, ты мне не веришь.

Шторы колышутся. Юэль колеблется.

– Но ты же мне веришь? – спрашивает мама. – Ты ведь тоже его видишь? Он стоит прямо за тобой.

Надежда, которой светятся ее глаза, так сильна, что у Юэля перехватывает дыхание.

– Хотя бы посмотри на него, – прости мама.

Юэль оборачивается. Кажется, перед дверью он видит тень, но это всего лишь пальто на крючке в прихожей.

Никого, естественно, нет.

И все же такое ощущение, словно что-то смотрит на него. Дуновение из окна ласкает его затылок.

Я схожу с ума, как и она. Придется им поставить здесь дополнительную кровать.

Юэль снова поворачивается к маме. Встречается с ее напряженным взглядом.

Если сейчас мама думает, что папа к ней вернулся, то это подарок. Было бы жестоко отобрать его у нее.

– Да, – говорит Юэль. – Конечно же я тебе верю.

Нина

Нина выходит из машины на почти пустую парковку в Скредсбю. Компания подростков с мопедами разглядывает ее, пока она идет к супермаркету. Нина ускоряет шаг. Знает, что парни подыскивают комментарий, который можно обронить, чтобы он на несколько секунд развеял скуку. Компании подростков все еще нервируют ее. Когда ее собственный сын вступил в этот возраст, Нина частенько находила горы воняющих пóтом кроссовок в прихожей, постоянно слышала, как дом заполняют ребята с ломающимися голосами, и в такие моменты ей хотелось только развернуться и сбежать.

Когда Нина заходит в прохладный супермаркет, дышать становится легче. Нина берет тележку, идет между стеллажами и прилавками, складывает в тележку хорошо знакомые продукты. Замечает, что все время ищет глазами Юэля. Она звонила Сукди, выдумав историю о забытом бумажнике, и узнала, что Юэль и сегодня был в «Соснах».

Может, взять больничный на несколько недель? Пока Юэль снова отсюда не уедет.

Нет. У Нины нет денег сидеть на больничном. Но она едва ли сможет проводить все рабочие дни в кладовке.

Внутри Нины растет злоба, пока она оплачивает покупки на кассе. Она не собирается прятаться от Юэля. Ей нечего стыдиться. Сейчас она обладает властью над собственной жизнью. Хуже всего ожидание, и с этим нужно что-то сделать.

Внезапно Нина начинает торопиться. Она складывает покупки в пакеты и снова выходит на парковку. Открывая багажник, смотрит на подростков. Заставляет себя увидеть, насколько они на самом деле маленькие.

Нина едет слишком быстро, сознавая, что идет на ненужный риск. Понимание, что у нее вообще-то есть выбор, опьянило ее, но ей также хорошо известно, что этот пузырь может лопнуть в любой момент.

Поворачивая на Люккеред, она почти не сбрасывает скорость. Поднимается по холму впервые с тех пор, как Юэль переехал. У некоторых домов вдоль дороги появились новые пристройки, их покрасили в другие цвета, но в основном все настолько на себя похоже, что это пугает.

Нина заходит на последний поворот, и в поле ее зрения появляется дом с серыми этернитовыми панелями.

Он выглядит в точности так же, как и раньше. Только стал чуть меньше, словно скукожился. Конечно, дело в том, что она изменилась.

Ни рядом с домом, ни в сарае машины нет, но Юэль, конечно, все равно может быть дома. Нина въезжает во двор, и под колесами скрипит гравий. Она вынимает ключ зажигания и решительно выходит из машины. Смотрит на окно комнаты Юэля, но видит только синее небо, отражающееся в стекле.

Нина успела уже подняться по лестнице, прежде чем пожалела об этом. Она звонит в дверь и слышит хорошо знакомый скрип изнутри дома – эхо тех сотен раз, когда она, запыхавшаяся, стояла здесь раньше. За вогнутыми зелеными стеклами входной двери движения не заметно.

Что-то жужжит на газоне. В хвойных деревьях на холме шелестит ветер. Но внутри дома совершенно тихо.

Юэль

Рядом с домом стоит серебристая «вольво», почти новая, не старше двух лет. Юэль замечает короткие светлые волосы, коренастую фигуру – какая-то женщина сидит на лестнице.

Что здесь делает Нинина мама?

Она же умерла. Мама рассказывала о некрологе в местной газете всего через несколько лет после его переезда. Видимо, алкоголь в конце концов добил ее. Юэль встречался с ней всего несколько раз – Нина избегала этого любой ценой.

Юэль паркуется рядом с незнакомой машиной. Выходит. На самом деле он уже все понял и все равно испытывает шок, когда видит ее.

Нина!

Она встает и отряхивается.

– Я сожалею, что появилась вот так, без предупреждения, – начинает Нина, и у Юэля возникает чувство, что она, сидя на лестнице, репетировала короткую речь. – Я подумала, почему бы мне не приехать сюда, чтобы мы увиделись в спокойной обстановке. Рано или поздно мы бы все равно встретились.

В спокойной обстановке?

Сердце Юэля колотится. Он рад, что на нем солнечные очки. Глаза бы его выдали.

– Я теперь работаю в «Соснах», – говорит Нина.

– Неужели? – выдавливает из себя Юэль. Проходит полсекунды, прежде чем он улавливает связь. – Это с тобой я вчера вечером говорил по телефону?

– Да.

– Я не узнал твой голос. Ты знала, что это я? То есть должна была знать, я ведь наверняка представился?

– Да. Мне надо было что-то сказать, но я не знала… – Нина сбивается с мысли. – Странная ситуация.

Юэль смеется.

– Да, – соглашается он. – И правда странная.

Нина неуверенно смотрит на него. На повзрослевшем лице проступают черты Нины-подростка. Возможно, на этом ее подготовленный сценарий заканчивается.

– Хочешь кофе или чего-нибудь еще? – спрашивает Юэль.

Он близок к тому, чтобы снова засмеяться. Это такой взрослый вопрос. Такой вежливый.

– Нет, спасибо, – отвечает Нина.

– Может, воды?

Нина мотает головой.

– Ты наверняка больше не куришь? – спрашивает Юэль и достает пачку сигарет из карманов джинсовых шорт.

– Нет, – отвечает Нина. – С тех пор как…

Она замолкает, но Юэль все понимает.

С тех пор, как забеременела.

Он закуривает. Обходит Нину и садится в кресло.

Воздух, который он вдыхает, кажется таким же горячим, как дым сигареты. Ветра совсем нет.

– Я начинала работать в «Соснах» санитаркой, – рассказывает Нина. – Но несколько лет назад выучилась на медсестру.

– Мама тебя узнала? – спрашивает Юэль.

Нина мотает головой. Выглядит она искренне расстроенной. И Юэль чувствует укол сочувствия. Мама много значила для Нины. Во взрослом возрасте ему легче понять потребность Нины в примере для подражания.

– Бывает по-разному, – говорит Юэль. – Может, в следующий раз.

– Может, – соглашается Нина. – Как ты?

Юэль затягивается. Этот вопрос необъятен. Возможных ответов бесконечное множество. Он решает остановиться на том, что касается мамы и «Сосен»:

– Я нормально. Очень тяжело видеть ее такой растерянной. Думаю, с ее точки зрения, безумцы – это мы.

Нина слегка улыбается.

– Но сегодня она была в хорошем настроении, – добавляет Юэль.

– Хорошо, – кивает Нина. – И не беспокойся, если вначале все будет не очень стабильно. Надо дать ей время привыкнуть.

– Да, все так говорят.

Нина смотрит в стол. Смахивает несколько хлебных крошек, оставшихся на клеенке.

– А ты? – интересуется Юэль. – Чем ты занимаешься, когда не работаешь в «Соснах»?

– Мы с Маркусом живем в Тофте. На мысе за усадьбой. Юэль поправляет сползшие на край носа солнечные очки:

– Ни хрена себе!

Это отличное место. Дорогое по здешним меркам.

Он не знает, какой представлял себе Нину сейчас, но он бы никогда не догадался, что она останется с Маркусом. Скучным, безликим Маркусом, чье скучное, безликое будущее определялось папиным хозяйственным магазином в Кунгэльве. И как она это выносит?

– Мы обожаем это место, – говорит Нина. – Дом выходит на залив.

– А ребенок? – спрашивает Юэль. – Хотя он ведь уже не ребенок.

Нина улыбается:

– Даниэлю девятнадцать.

Это кажется невероятным. Но все сходится.

Как, черт возьми, мы так состарились, Нина? Как ты смогла вырастить взрослого человека, когда я и себя-то взрослым не чувствую?

– Осенью он начинает учиться в Техническом университете Чалмерса в Гётеборге, – добавляет Нина.

Юэль замечает довольный проблеск в глазах Нины. Улыбка ее становится шире.

Она изменилась. Или сейчас Юэль лучше ее понимает? Возможно, Нине совсем не тяжело выносить собственную жизнь. Возможно, она всегда хотела именно этого.

Нина всегда была хорошей девочкой, одержимой порядком и желанием не превратиться в собственную мать. Только с ним она иногда могла становиться кем-то другим.

Их мечты о будущем, музыка, сама их дружба… Возможно, всё было не всерьез. Просто фантазия!..

Старая, на удивление сильная злоба овладевает Юэлем. Прошедших двадцати лет как не бывало. Нина так ничего и не поняла. Иначе она бы так не улыбалась.

– А ты? – спрашивает она. – Чем ты сейчас занимаешься?

Юэль наклоняется и тушит сигарету в стеклянной банке. Усаживается поудобнее.

– Я работаю в ресторане, – отвечает он.

Кажется, Нина ждет чего-то большего, но Юэлю нечего добавить. Он не собирается рассказывать о бездушной ловушке для туристов в Старом городе в Стокгольме или о последней съемной квартире, в которой он живет, не зная, как долго сможет там оставаться.

Юэлю уже хочется закурить снова, но Нина знает, что он всегда курил одну за одной, когда нервничал или злился.

– Ясно, – кивает Нина. – Ты все еще занимаешься музыкой?

Кажется, она пожалела об этом вопросе, едва успев его задать. За вежливыми фразами они приближаются к еще большей недосказанности. Вероятно, Нина надеется, что Юэль избавит от этого их обоих.

Но он не хочет, не может. Злоба – как товарный поезд, который идет прямо сквозь него, гремя колесами. – Нет, – спокойно произносит Юэль. – Я не занимаюсь музыкой.

Ласточка под крышей скребется в стоке для воды.

– Слушай… – взволнованно говорит Нина.

– Я пытался, но им нужны были мы. Они рассчитывали на нас. На наши песни.

– Мы все равно не знаем, вышло бы из этого что-то или нет.

Юэль смеется. Злым, жестким смехом, от которого Нина сжимается.

– Ты смогла себя в этом убедить? – говорит он. – У нас был контракт со звукозаписывающей студией. Но ты уничтожила все и знаешь об этом.

Нина качает головой.

– Кстати, как это произошло? – продолжает Юэль. – Я даже не знал, что вы с Маркусом встречаетесь.

– Я не хочу об этом говорить. Это было так давно. Теперь уже неважно.

– Тебе, может, и неважно. У тебя же есть твоя прекрасная гребаная жизнь с Маркусом и видом на залив.

Нина долго ничего не говорит.

Юэлю интересно, вспоминает ли и она то утро, когда он пришел к дому, в котором Нина жила с мамой. Он купил подержанную машину на то крошечное, оставшееся от отца наследство, которое он получил, когда ему исполнилось восемнадцать. Сумки лежали на заднем сиденье. Он записал сборник, которого хватило бы на всю дорогу до Стокгольма. Там их обоих ждала комната в огромной квартире у старушки в районе Эстермальм. Но когда Нина вышла из подъезда, с заплаканными глазами и в одежде, в которой она, похоже, спала, он уже все знал.

– Ты обещала, – говорит Юэль. – Мы уже почти уехали. Ты должна была знать задолго до… И ты так ничего и не объяснила.

– Я забеременела! Что мне было делать?

Юэль смотрит на нее сквозь солнечные очки. Его невысказанный ответ заставляет Нину встать с кресла.

– Думаю, ты забеременела специально, – говорит Юэль. – Ты струхнула, но не знала, как мне об этом рассказать. И обзавелась лучшим в мире оправданием, чтобы остаться.

Нина выглядит так, словно всеми силами старается не заплакать. Юэль тотчас жалеет о своих словах. Хочет взять их назад, все до единого.

– Ты не можешь винить меня в том, что твоя жизнь сложилась не так, как ты хотел, – говорит Нина.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни.

– Я знаю, что ты был пьян или под какой-то наркотой, когда привез Монику в «Сосны».

Кажется, будто Юэль падает. Но он сидит не двигаясь. Лицо его неподвижно – Юэль превратил его в маску из застывшей плоти и крови.

– Это ведь о многом говорит? – продолжает Нина. – Можешь думать что угодно о Маркусе. Можешь думать, что я предала тебя ради него. Но все было не так. Он спас меня от тебя.

Юэль глубоко вдыхает, наполняя легкие воздухом:

– Иди к черту!

И Нина уходит, не говоря ни слова.

Юэль все еще сидит без движения, когда слышит, как гравий вырывается из-под колес машины.

Нина

Нина сбавляет скорость, проехав конюшню усадьбы. Ее трясет.

Она пока не может поехать домой. Если Маркус, как обычно, лежит с компьютером на диване, она увидит его глазами Юэля. То, как тот произнес Маркус, все еще эхом отдается в голове. Она должна взять себя в руки. Снова стать собой.

Нина поворачивает руль и съезжает на узкую грунтовую дорогу у амбара. Участники театральной труппы, которая каждый год ставит там спектакли, обедают на газоне. Их разговор прерывается, когда Нина приближается, но все снова без интереса отводят глаза, когда понимают, что она приехала не к ним. Нина едет дальше в лес. Пыль стоит столбом за машиной. Она подпрыгивает на ямах на дороге. Нина проезжает задворки поля для гольфа, дальше едет мимо лугов с драматически перекошенными деревьями. Она едва их замечает. Перед собой видит только Юэля. Исхудавшего, но крепкого. Широкоплечего, но с такой же плохой осанкой. Он не изменился. Будто наркотики законсервировали его, вместо того чтобы уничтожить.

Слава богу, парковка заповедника почти пуста. Здесь, как всегда, ветрено. Ветер треплет Нинины волосы, как только она выходит из машины. Усиливается, когда она выходит к скалам. Нина смотрит на берег, на луг, где пасутся лошади. Солнце стоит низко и, несмотря на ветер, греет в спину. Где-то вдалеке женщина слышит голоса. Она мельком замечает желтую ветровку – человек спускается вниз со скалы, на которой она стоит, – но ее никто не видит.

Забеременела специально? Лучшее в мире оправдание, чтобы остаться?

Нина не планировала беременность. Ведь любая девочка-подросток иногда забывает принять противозачаточные.

Даниэль был желанным ребенком. Конечно, Нине было страшно. Но он был желанным. Нина всегда хотела детей. Возможно, не именно тогда и не так.

Не именно с Маркусом!

Но она хотела оставить ребенка. И рада, что оставила его.

Нина бесцельно бродит туда-сюда по скалам. В одном Юэль был прав. Ребенок был выходом из ситуации. Иначе Нина никогда не смогла бы противостоять ему.

Она любила Юэля. И тоже хотела уехать отсюда. Но был момент, который изменил все. Разделил историю о ней и Юэле на до и после. Все совсем не так, как он думает. Это было не тем утром, когда он приехал забрать ее. Не тогда, когда она забеременела. Это случилось раньше.

Она возвращалась на поезде в Гётеборг, глядя на пустое сиденье рядом с собой. Были рождественские каникулы, и краем глаза Нина видела, как за окном проносится заснеженный пейзаж.

Они ездили в Стокгольм, благодаря демозаписи им удалось дать концерт в клубе «Студион». Нина так волновалась, что ее несколько раз стошнило за сценой. У Юэля никак не получалось успокоить подругу. Его лицо было мертвенно-бледным, и он нюхал дорожку за дорожкой. Когда они вышли в свет прожекторов, Юэль был великолепен, но сразу после выступления сорвался. Нина попыталась забрать его с собой в хостел, а он обозвал ее чертовой всезнайкой и отправился на вечеринку с совершенно незнакомыми людьми. Нина пролежала без сна всю ночь, но Юэль так и не вернулся. Она даже не была уверена, что он жив. У них не было мобильников. И, сидя в поезде домой и глядя на пустое сиденье рядом с собой, она уже знала. Она не могла уехать вместе с Юэлем после школы. Сутки в Стокгольме были лишь предвестником того, как все будет потом, и Нина пообещала себе никогда больше не подвергать себя такой тревоге.

Вернувшись домой, Юэль попросил прощения. И наверняка искренне. Но когда начался весенний семестр, он даже в школу приходил под кайфом. Видимо, поэтому он не заметил, как она и Маркус начали поглядывать друг на друга. А Нина не хотела об этом рассказывать – она точно знала, какого Юэль мнения о буржуях, живущих в виллах на побережье и одетых в топсайдеры и футболки поло под пиджаками.

Она не могла переехать с Юэлем. Но не могла и сказать об этом. Не хотела его обидеть и с избытком компенсировала угрызения совести, изображая небывалый энтузиазм. Тщательно скрывала, насколько ненавидела дом Кати, всех приходящих и уходящих нарколыг, дым, пропитавший первый этаж. Ненавидела, когда ее оставляли там одну, пока Юэль трахался с одним из многочисленных эмо-мальчиков с длинными челками, которыми себя окружила Катя. Ненавидела наркотики, которые занимали в этом доме все больше места.

Так что да, Юэль прав. Беременность решала все.

И еще был Маркус. Стеснительный подросток, который, пригласив ее в ресторан в Марстранде, протянул в потной руке помолвочное кольцо и попросил ее не уезжать. И оставить ребенка.

В восемнадцать мир казался черно-белым. Тогда было легко сбрасывать кожу. Сменить одну жизнь на другую. Полностью посвятить себя чему-то новому.

Нина, конечно, рано этому научилась. Возможно, это было единственное, чему научила ее собственная мать, – идти вперед и не оглядываться.

Маркус был надежен. Он любил ее. И терпеть не мог Юэля. С ним Нина бы не превратилась в одну из многих дочерей алкоголиков, которые сходятся с копиями собственных родителей. За него не надо было волноваться, его не надо было спасать. Она бы не спутала одержимость с любовью. Не стала бы искать убежища в хаосе, потому что слишком хорошо знала, что это такое.

Для всего остального у Нины уже был Юэль. И она собиралась разорвать этот круг.

Нина долго неподвижно стоит на скале.

Она знает, что сделала правильный выбор. Ей не о чем жалеть.

Уезжай отсюда, Юэль. Просто свали. Оставь меня и мою жизнь в покое. Я позабочусь о Монике. Ты все равно никогда ее не ценил.

Нина возвращается к машине. Когда проезжает мимо амбара, актеров там уже нет.

– Сколько можно делать покупки? – говорит Маркус, отрываясь от мобильника, когда Нина заходит на кухню.

У нее нет сил рассказывать о Юэле. Нет сил даже думать о нем.

– Обними меня, – просит она.

У Маркуса настолько удивленный вид, что Нина чувствует укол внутри. Когда же они перестали прикасаться друг к другу?

Маркус обнимает Нину, и она кладет голову ему на грудь, вдыхает его запах. Некоторое время спустя расслабляется в его объятиях.

Все наладится. Они единое целое. Да, все так. В любых отношениях есть взлеты и падения, разве нет?

Но Маркус отпускает ее слишком быстро.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

Нина встает на цыпочки, чтобы поцеловать Маркуса. Раздвигает языком его губы. Он что, сопротивляется, сомневается в ней?

– Я скучала по тебе, – шепчет Нина.

– Мы же видимся каждый день.

– Ты знаешь, о чем я. – Нина прижимается к Маркусу. – Я тут немного приберусь. Может, сходишь пока в душ?

Она осторожно проводит рукой по его джинсам. Разочарованно убирает руку, когда понимает, что эрекции нет. – Нам обязательно всякий раз принимать душ, прежде чем… – начинает Маркус.

– Ну пожалуйста, – шепчет Нина. – Я знаю, что это нелепо.

Маркус вздыхает, и Нина снова целует его, прежде чем он успевает возразить.

Она заполняет посудомоечную машину и слышит, как в ванной шумит вода. Затем тоже идет в душ, намыливает все тело и быстро ополаскивается. Все еще мокрая, ложится в постель рядом с Маркусом. Сквозь открытое окно проникает ветер, теплый, несмотря на то что уже вечер.

Маркусу сложно начать, но Нина действует терпеливо. Знает, что надо делать, чтобы снять его стресс. Когда Маркус в конце концов входит в нее, ей на секунду удается отгородиться от окружающего мира. Потом она засыпает первой.

Нина просыпается около полуночи. Постель рядом с ней пуста, и она слышит, что Маркус на первом этаже.

Одна мысль никак не оставляет ее в покое.

Ты ведь так хотела все контролировать. И действительно просто забыла принять противозачаточные?

Она долго лежит без сна. Смотрит в потолок. Внезапно вспоминает, что купленные продукты остались в машине. Пролежав на жаре весь день, они, скорее всего, испортились.

Юэль вернулся, и все вокруг уже пошло трещинами. Хаос, который он всегда приносит с собой, угрожает и сейчас накрыть всех и вся.

«Сосны»

Сейчас ночь, и Юханна сидит в туалете для персонала в отделении Г, когда срабатывает сигнализация. Даже пописать спокойно не дадут. Она отрывает кусок туалетной бумаги. Очень надеется, что сигнализация сработала не у Петруса. Быстро подтирается, моет руки и выходит в коридор. Видит, что сигнал идет из Г8. Это не Петрус, но от этого не легче. Она терпеть не может Дагмар и Веру и то, как они, кажется, читают мысли друг друга, нагоняя на окружающих ужас. На спине проступают пятна пота, пока Юханна идет к комнате в самом конце коридора.

Виборг слышит, как Юханна проходит мимо ее квартиры, но едва отмечает это. Она сидит в постели у себя в Г1. Внимательно слушает голос в телефонной трубке. Набранный вами номер не обслуживается. Набранный вами номер не обслуживается. Набранный вами номер не обслуживается. Виборг качает головой. Почему вы не можете мне помочь? – говорит она. Замолчи, женщина, и лучше помоги мне!

Юханна слышит шум из Г8 и неохотно ускоряет шаг. Открывает дверь и отключает сигнализацию. Посреди комнаты стоит обнаженная Вера и кричит. Юханна подходит к ней, она не хочет притрагиваться к дряблому телу, но кладет руку Вере на плечо. Что вы делаете? – спрашивает она. Дагмар весело хохочет в своей постели. Вера продолжает кричать, даже не переводя дыхание, и показывает пальцем в сторону ванной. Юханна шикает на нее, но достучаться до старухи не получается. В конце концов Юханна сдается. Идет к приоткрытой двери в ванную. Внутри горит свет. Она убеждает себя, что даже отчаянный маньяк не стал бы вламываться в дом престарелых.

Но это может быть кто-то из стариков, который случайно сюда зашел и умер в туалете, и сейчас он лежит мертвый на полу в какой-нибудь безумной позе, с глазами навыкате и открытым ртом.

Ничто и никогда больше не заставит Юханну поддаться на уговоры своего молодого человека и смотреть фильмы ужасов. Верин крик внезапно замолкает у нее за спиной. Смех Дагмар переходит в приглушенное кудахтанье. Ком в горле то поднимается, то опускается. Юханна открывает дверь в ванную и – никого! – облегченно выдыхает. В ванной все как обычно. Когда она оборачивается, Вера стоит прямо за ней. Заглядывает в ванную со страхом в глазах. Там кто-то был, говорит она. Стоял и глазел на меня, когда я вошла. Юханна вздыхает. Отводит ее к кровати. Вы же понимаете, что это всего лишь ваше отражение в зеркале? Бояться нечего. Она с отвращением отпрыгивает, когда слышит мокрое шипение, плеск на полу. Ковыляя к кровати, Вера, кажется, не замечает, что из нее вытекает моча. Это не нормально, думает Юханна. Это, черт возьми, совершенно не нормально. Дагмар снова смеется.

В квартире Г5 Лиллемур снится парящий над кроватью ангел. Сорочка переливается перламутром, колышется, словно плывет под водой. Белокурые волосы вьются вокруг бледного андрогинного лица. Легкая улыбка. Протянутая рука. Спящая Лиллемур садится в темноте, чтобы взять руку в свою. Жирное пятно, не больше старой монеты в пять крон, блестит на стене над ее кроватью.

Юханна идет по коридору к кладовке. Она вымыла пол в Г8, в ведре плещется грязная вода. Ведро тяжелое, и Юханна потеет. Наверное, что-то не так с вентиляцией. Ненавижу это место. Когда люминесцентные лампы над ней с шипением гаснут, она резко останавливается. Содержимое ведра переливается через край, забрызгивает пол и обувь Юханны. Она с отвращением вскрикивает. В коридоре начинает пищать сигнализация. Мигает лампа над дверью рядом с ней. Внутри квартиры Г6 громко причитает новая дама. Юханна раздумывает, не уйти ли оттуда.

Но если что-то случилось, они же наверняка смогут засудить меня за неоказание помощи или что-то в этом роде, плюс я все равно должна туда войти, чтобы отключить эту гребаную сигнализацию.

Юханна оставляет ведро у двери. Приставляет швабру к стене и заходит в Г6. Шарит рукой, находит кнопку сигнализации, и она перестает пищать. Юханна включает свет в прихожей. Изнутри квартиры доносится поскуливание. Похоже на раненое животное. Юханна быстро моет руки и дезинфицирует их. Старается не думать о том, что одна штанина прилипает к ноге. Что вода, которую она пролила, полна Вериной мочи. Ни разу не нормально. Юханна заставляет себя войти и включить люстру. Она громко кричит, когда видит, что Моника уставилась прямо на нее. Она сидит в постели. Старое лицо искажено гримасой. Рот широко открыт. Мышцы на шее натянуты, словно канаты. Руки вцепились в бортик кровати. Слабый металлический звон, и Юханна понимает, что вся кровать трясется. Это же, черт возьми, невозможно. Она подходит ближе, и кажется, что воздух становится гуще, он давит на кожу. Эй, говорит она. Эй, слышите меня? Сердце колотится в груди. Юханна протягивает руку. Быстро ее отнимает, когда Моника начинает протяжно стонать, звук доносится из самой глубины грудной клетки. Надо сходить за кем-то. Надеюсь, Адриан сейчас здесь. Юханна оборачивается, чтобы уйти, когда низкий звук переходит в неразборчивое бормотание, которое сначала сложно разобрать, но потом слова звучат четче. Я знаю, что ты сделала. Я знаю, что ты сделала, и он тоже об этом узнает. Юханна, не оборачиваясь, выходит в прихожую. Знает, о чем бормочет эта ведьма, но это же невозможно. Она не может знать. Никто не знает. Лицо в постели улыбается. Да нет же, произносит оно. Я знаю точно. А теперь я тебе кое-что скажу.

Нина

На рассвете началась гроза, а с ней пришел и дождь. Нина насквозь промокла после короткой перебежки от машины до «Сосен».

Она спускается в раздевалку и видит, что у одного из шкафчиков с голым торсом стоит Адриан из отделения Б. Когда он снимает джинсы, в кармане звенят ключи. За Ниной закрывается дверь, и он оборачивается. Сонно улыбается, очевидно, его совершенно не волнует, что он стоит перед ней в одних трусах.

– Здравствуйте, – говорит он и поправляет белокурую прядь своей прически а-ля Курт Кобейн за ухо.

Разве он уже родился, когда Курт Кобейн умер? Как бы там ни было, он всего на несколько лет старше ее сына. Нина выбирает шкафчик подальше от него. Вообще-то хорошо бы дождаться, пока он уйдет, и только потом переодеваться, но что ей делать сейчас? Просто глазеть на него?

– Как дела? – спрашивает Адриан, натягивая униформу.

– Хорошо, – отвечает Нина. – А у тебя?

– Не знаю, – усмехается парень. – Спросите, когда я проснусь.

Нина улыбается и кивает, пока Адриан рассказывает о своем концерте в Гётеборге. В клубе, о котором она никогда не слышала. Его группа играла на разогреве у команды с невероятным названием «Пот из жопы».

– Они из Траноса, – произносит Адриан так, словно это все объясняет.

Нина прикрывается открытой дверцей шкафчика, пока снимает джинсовую куртку и футболку. Торопится надеть через голову униформу. Не потому, что думает, будто Адриан подсматривает за ней.

Как бы он отреагировал, расскажи она, что тоже играла в группе?

Она переодевается в рабочие штаны и обувь. Захлопывает дверцу шкафчика.

– Блин, как же я хочу домой и спать, – говорит Адриан и тоже закрывает шкафчик.

– Да уж, и погода тоже не бодрит, – говорит Нина. Средних лет. До жути предсказуемая. На полпути к одной из коек в «Соснах».

Они вместе выходят в подвальный коридор.

– Ты сегодня играешь, да? – спрашивает Нина, включая свет.

– Да, – отвечает Адриан. – Здорово, что здесь, в «Соснах», у нас такая преданная публика. Только вот фанаток маловато.

– Не говори так. У тебя же есть Будиль.

Адриан смеется так, что смех отдается эхом, когда они выходят на лестницу.

Они прощаются в холле, и Нина идет в коридор отделения Г. Там тихо и пусто. Воздух кажется неприятным и наэлектризованным. В отдалении у дверей в квартиры она видит ведро с водой и швабру, прислоненную к стене.

Проходя мимо, Нина заглядывает в комнату отдыха, свет там выключен. Дождь стучит в окна. В полумраке мебель приобретает смутные очертания. Четырехугольники сероватого света из окон отражаются в черном экране телевизора.

Нина проходит полпути к комнате для персонала и вдруг слышит доносящийся с потолка металлический скрежет. Она останавливается и ждет, пока снова услышит этот звук. Прослеживает его до вентиляционной решетки. Встает на цыпочки и вытягивает руку. Осторожно постукивает. Из трубы внутри сыплются черные хлопья, похожие на пепел. Что-то снова скребется, теперь уже дальше по коридору. Словно когтями по металлу. Может, птица случайно попала в вентиляционную систему? Поэтому и воздух такой спертый.

Нина идет в комнату для персонала. Там никого. Юханна обычно почти прыгает от нетерпения в ожидании, когда же утренний персонал придет ее сменить. На столе грязная тарелка, раскрытая бульварная газетенка, наполовину полная чашка кофе, в которой свернулось молоко. Нина смотрит сквозь стекло в общий зал. Там тоже пусто. Достает папку с отчетами, но там нет записей о прошедшей ночи.

Нина снова выходит в коридор:

– Юханна?

Вопрос остается без ответа. Нина идет по коридору, мимо зала, где дождь барабанит по стеклянной крыше.

Ведро с водой стоит около комнаты Моники. Нина уже собирается войти и посмотреть, нет ли там Юханны, когда слышит плач, доносящийся из Г8.

Запах чистящих средств и мочи ударяет Нине в нос, когда она заходит в квартиру сестер. Вера сидит в постели и печально смотрит на нее.

– Здравствуйте, – говорит Нина. – Как дела?

Она приближается к кровати, и обувь прилипает к полу. Должно быть, Юханна мыла пол второпях.

– А что, если он вернется? – шепчет Вера в испуге.

– Кто? – удивляется Нина.

– Тот, который был в ванной.

– Наверное, это всего лишь Юханна, которая здесь работает.

– Нет. Она его тоже не видела.

Веру так трясет, что ей нужен оксасканд. Нина задается вопросом, как долго это продолжается.

И где, черт возьми, ошивается Юханна?

– Он злой, – продолжает Вера. – По-настоящему злой. Его не должно здесь быть.

– Ничего страшного, – успокаивает ее Нина и смотрит в ванную.

Там никого.

– Но он же хочет похитить Дагмар! – шепчет Вера, глядя на кровать, в которой все еще спит ее сестра.

Беспокойство растекается у Нины внутри. Иногда старики могут быть очень убедительны. Конечно, Вера просто внушила себе, что в «Соснах» появился непрошеный гость, но ее страх в высшей степени реален.

– Тогда ему придется иметь дело со мной, – очень мягко произносит Нина. – А сейчас постарайтесь отдохнуть, я скоро принесу завтрак.

Она поворачивается, собираясь уходить, и видит, что Дагмар тоже села в постели. Ее глаза блестят в полумраке. Старуха молча следит за Ниной, когда та выходит из комнаты.

Нине кажется, будто, закрыв дверь, она слышит хриплый смех. Она идет назад по коридору. Зовет Юханну, но не получает ответа. Останавливается у квартиры Г6, рядом с которой все еще стоит ведро. Заходит так тихо, как только может, на случай, если Моника спит.

Но Моника просто лежит в постели, лампа включена. На коленях раскрытая газета с кроссвордом. Она оборачивается к Нине, когда та входит в комнату.

– Привет, дорогая, – здоровается она.

Нина садится в кресло. Смотрит на нее. И старается не надеяться зря.

– Здравствуйте, – говорит она. – Вы меня помните? Моника смеется, откладывает ручку и складывает газету:

– Разумеется, помню. Ты же малышка Нина, хотя сейчас ты, конечно, стала совсем взрослой.

Нина кивает. Слезы обжигают уголки глаз.

– Это точно, – говорит она.

Моника наклоняет голову набок. Дружелюбно улыбается.

Она снова стала Моникой.

Но это продлится недолго. Никогда не бывает долго, раз человек болен настолько серьезно, что оказался в «Соснах». Но в этот момент Моника здесь.

– Как же я рада тебя видеть, – говорит она. – Ты так давно не заходила.

– Да, – соглашается Нина.

– Подойди поближе, я на тебя погляжу.

Нина встает с кресла. Моника ощупью ищет ее руку, и Нина берет ее в свою. Осторожно сжимает.

От этого прикосновения по щекам Нины льются слезы, и она вытирает их свободной рукой.

– Ну, милая моя, плакать уж точно не стоит, – утешает ее Моника.

– Простите, что не давала о себе знать все эти годы, – тихо говорит Нина.

– У тебя наверняка было много забот с собственной семьей. Я же это понимаю.

– Но я…

– Ты достаточно сделала для нас. Ты всегда была такой доброй и умной. И Юэлю ты была прекрасной подругой. Я никогда не волновалась, когда он был с тобой. Нина пытается улыбнуться, но на глаза снова наворачиваются слезы.

– Дорогая, – говорит Моника, и кажется, что и она сама вот-вот расплачется. – Почему ты так грустишь? Что-то случилось?

Нина мотает головой:

– Просто мне кажется, я не понимала, как сильно скучала по вам.

Она едва справляется с чувством стыда, вспоминая о всех тех случаях, когда видела Монику на расстоянии, но избегала ее.

– Простите, – повторяет Нина.

– Тебе не за что просить прощения, – решительно заявляет Моника. – Ты делала то, что была вынуждена делать.

Она похлопывает Нину по руке и отпускает ее.

– Я собиралась встать и позавтракать, – улыбается Моника. – Что ты будешь?

Она делает попытку подняться, но растерянно смотрит на бортик на кровати.

– Лежите, – говорит Нина. – Я все устрою.

– Ты очень добра. – Моника откидывается на подушки и закрывает глаза. – По правде говоря, я сильно устала.

– Я скоро вернусь, – обещает Нина.

Моника не отвечает. Она уже уснула.

Несколько секунд Нина стоит рядом. Тщательно вытирает глаза и собирается с силами, пока не чувствует себя готовой выйти из квартиры. Уходя, она уголком глаза замечает что-то блестящее.

Жирное пятно на стене у изголовья кровати. Несколько капель оставили после себя слабые грязно-серые следы. Нина относит ведро в кладовку, берет чистую тряпку и чистящие средства. Направляется обратно в квартиру Г6, когда мельком замечает в комнате для персонала голубую униформу.

– Юханна? – кричит она и идет туда.

Но это Сукди. Она, зевая, замечает Нину. Прикрывает рот рукой. Быстро улыбается.

– Доброе утро, – здоровается она. – Прости, я немного опоздала.

Кофеварка шумит и шипит.

– Ничего страшного, – говорит Нина. – Ты видела Юханну?

– Нет, но только что говорила с Файзалом. Он сказал, что Юханна ушла около четырех утра.

Нина пристально смотрит на нее.

Сукди кивает:

– Юханна попросила его присмотреть и за нашим отделением. А потом взяла и ушла.

В Нине поднимается злоба. Элисабет не стоит брать на работу молодых неопытных девушек. И совершенно точно не стоит оставлять их по ночам наедине с пожилыми. Они и понятия не имеют, какая на них лежит ответственность. Просто не осознают этого. Но ясно, что именно такие девушки подают документы на такую работу и соглашаются на низкие зарплаты.

– На что она сослалась в этот раз? – спрашивает Нина.

– Ни на что, – отвечает Сукди.

– Это что-то новенькое. Но даже она наверняка понимала, что оправданий этому нет.

– Файзал сказал, что она была совершенно не в себе. И даже не переоделась, прежде чем уйти.

Нина фыркает. Она знает, что по ночам здесь бывает страшно, но вот так бросить пожилых людей – бросить Монику! – просто непозволительно.

– Сегодня очередь Петруса принимать душ, – говорит Сукди и оборачивается к кофеварке. – У тебя есть затычки для ушей?

Юэль

Дождь стучит по крыше машины, пока Юэль читает в телефоне имейл от брата. Бьёрн прислал список того, что хочет забрать из маминого дома. Хрустальные бокалы, которые родителям подарили на свадьбу. Сервиз «Ост-Индия» фабрики «Рёрстранд», который они собирали по частям годами. Серебряные кофейники, доставшиеся от родителей дедушки.

Этими вещами все еще пользовались, пока был жив папа, поэтому для меня лично они имеют большую ценность. И ты же наверняка не устраиваешь ужины на двенадцать персон?

Брат прав, Юэлю абсолютно плевать на сервиз и бокалы, да и на все остальное тоже, но от него не ускользнуло, что большую ценность для Бьёрна представляют только те немногие вещи, которые что-то стоят в деньгах.

Юэль кладет телефон в карман. Открывает дверь машины и выбегает на парковку «Сосен». Запах мокрого асфальта теплый и тяжелый. Джинсы моментально намокают. Крупные капли текут за шиворот свитшота. Юэль перепрыгивает через большую лужу у лестницы и, как только открываются двери, врывается в холл. Звонит в отделение Г.

– Мы сделаем вам пропуск, чтобы не пришлось каждый раз звонить, – говорит Элисабет, открыв дверь.

Беззаботная улыбка не скрывает раздражения Элисабет. Чтобы не пришлось каждый раз звонить и нам мешать.

Где-то вдалеке Юэль слышит музыку. Акустическая гитара. Разрозненный хор пожилых голосов.

Мокрые кеды «Converse» скрипят о ламинат в коридоре. Юэль снимает свитшот, пока следует за Элисабет в кабинет, где встречался с ней в прошлый раз. Низкие стеллажи забиты папками. Стулья обиты зеленой колючей тканью. Единственное украшение кабинета – плакат Лассе Оберга[3] с Микки Маусом в рамке.

Юэль получает белую пластиковую карточку, Элисабет дает ему бумагу и показывает строчку, где надо поставить подпись.

– Спасибо, – благодарит Юэль. – Надо было зайти к вам и решить этот вопрос в первый же день. Просто было слишком… много всего.

– Разумеется, – кивает Элисабет. – Вы написали письмо о маме?

– К сожалению, нет.

Сейчас раздражение Элисабет становится очевидным. Юэль снова благодарит ее. Возвращается в коридор отделения Г. Приближается к залу, и здесь песня слышится еще отчетливее.

Юэль заглядывает в атриум и видит парня, сидящего на табуретке. Когда он смотрит на струны, белокурая прическа «паж» закрывает лицо. Пальцы у него длинные и худые, загорелые предплечья. В зале почти нет мест. Море седых голов. Должно быть, тут собрались старики из всех четырех отделений. Юэль видит блаженную улыбку Лиллемур. Она раскачивается взад-вперед, сложив руки на груди.

Юэль остается стоять в коридоре. Ищет взглядом маму. То и дело возвращается к парню с гитарой. К рукам с длинными, худыми пальцами.

К нему так давно никто не прикасался. Возможно, иначе он не чувствовал бы себя таким потерянным и смог бы отогнать ощущение нереальности.

За одним из столов Юэль замечает маму. Она и Нина смеются, наклонившись друг к другу. Юэль чувствует что-то… не совсем зависть, не совсем горе. Это ощущение ему знакомо. Нина всегда могла разговаривать с мамой так, как не мог он. Словно у них один родной язык, а он и мама пытались говорить на языке, которым никто из них толком не владел.

Глаза Нины того же цвета, что и голубая униформа «Сосен». Сегодня она выглядит моложе, чем вчера. Напряжение пропало с ее лица, ушло из движений тела.

Юэль размышляет, не подождать ли маму у нее в квартире, но это было бы слишком патетично. Он протискивается в зал. Видит поющие беззубые рты, тела, раскачивающиеся туда-сюда в инвалидных колясках. Некоторые старики отбивают такт. Парень с гитарой сменил песню, а Юэль даже не заметил. Ему кажется, что публика долго ждала, чтобы ее услышать. Только у одной старушки несчастный вид. Это самая крошечная женщина, которую он когда-либо видел, хрупкая, похожая на птичку. К груди она прижимает потрепанную мягкую игрушку. И, кажется, тихо с ней разговаривает.

Нина поднимает глаза, когда Юэль подходит к их столу. Ее взгляд холоден и тверд, похож на удар кувалдой в лицо. Юэль потрясен, осознав, что она действительно его ненавидит.

Ему всегда казалось, что, если они встретятся снова, Нине будет стыдно. Что она будет просить прощения. Но в ее описании истории мерзавец – он.

Он спас меня от тебя.

– Юэль! – радостно восклицает мама.

– Если ты занята, я могу прийти попозже, – говорит он, косясь на Нину.

– Еще чего! Мы пойдем ко мне – здесь слишком шумно.

Нина не меняется в лице. Мама похлопывает сына по руке и встает. Юэль выходит перед ней из зала и всю дорогу думает, провожает ли Нина его взглядом.

Припев звучит снова. Парень отрывает взгляд от гитары и улыбается восторженной публике. Он гораздо моложе, чем думал Юэль. Слишком молод.

В коридоре наступает облегчение.

– Хочешь, я закрою за собой дверь? – спрашивает Юэль, когда они заходят в мамину квартиру.

– Не надо. Пусть будет слышно.

Юэль садится на диван. Пытается придумать, что сказать.

– Ночью ты хорошо спала?

– Думаю, да. Ничего не помню, так что, наверное, да. Мама улыбается. Из коридора доносятся первые аккорды новой песни, и она кажется ему знакомой.

– Теперь, когда я знаю, что Нильс вернулся, я сплю очень хорошо, – говорит мама.

Юэль бросает взгляд в прихожую.

– Папа сейчас здесь? – спрашивает он.

– Нет. Ты же и сам, наверное, видишь, что его тут нет. Юэль кивает. Мама вроде не обиделась. На ее лице мечтательное выражение. Она довольна.

– Где он? – продолжает Юэль. – В смысле, когда его здесь нет?

Кажется, мама задумывается.

– Он спит, – отвечает она. – Он еще слаб. Ему надо беречь силы.

Юэль размышляет, каким будет следующий шаг, если папа так и останется ее воображаемым другом. Они будут приглашать на чай? Мама будет выставлять для него небольшое блюдо с печеньем?

Он подавляет нервный смешок. Сосредоточивается на песне, которая эхом разносится по коридору. Теперь он вспомнил. Это старый хит его подростковых лет. Старики подпевают, хотя и без особого энтузиазма.

Юэль смотрит на инкрустацию на спинке дивана, такую же, как на маминой кровати дома. Думает о дедушке, которого тоже никогда не знал. Всего за пару лет мама потеряла и отца, и мужа и осталась одна с двумя детьми.

Внезапно Юэль осознает, как ей, должно быть, приходилось трудно. Умом он, конечно, всегда это понимал. Но сейчас впервые прочувствовал.

Мама следит за тем, как Юэль рассматривает деревянный узор.

– Под конец отцу стоило немалых сил продолжать столярничать, – говорит она. – Видел бы ты его пальцы.

Она сгибает собственные пальцы, чтобы показать, что имеет в виду.

– Я всегда волновалась, что его плохие суставы передадутся по наследству вам, – задумчиво продолжает она. – Сейчас, конечно, все иначе. Для всего есть лекарства. Знаешь, что с ним делали, когда он еще жил на севере в Онгерманланде[4]? Тогда он работал в лесу. О больничном даже речи не было. Приходилось ездить на велосипеде всю дорогу от Хокшён до больницы в Эстерсунде, и там ему вправляли суставы…

Юэль никогда не слышал эту историю. Его накрывает волна тошноты, когда он представляет себе хруст дедушкиных пальцев.

– А потом он на велосипеде ехал обратно, – заканчивает мама, вздыхая.

– Это правда? – слышит Юэль собственный голос.

Мама раздраженно смотрит на него:

– Ты что, думаешь, я тебе лгу? Отцу тогда было немного за тридцать. Как раз после этого они с мамой решили перебраться на юг. – Она качает головой. – На севере им не на что было жить – такая беднота вокруг! Скудные поля не давали никакого урожая. Только представь себе, до приезда сюда они никогда не видели водопровода в доме. Разве это не поразительно?

Теперь они ступили на хорошо знакомую территорию. Бедность бабушки с дедушкой всегда была частью жизни Юэля, она незримо присутствовала в призывах никогда не выбрасывать еду, ни на что не жаловаться и не забывать, что ему в жизни повезло.

Вдруг мама вздрагивает. Смотрит в прихожую. И расплывается в улыбке.

– Передам, – охотно говорит она, переводя взгляд на Юэля. – Твой папа пришел.

Юэль ждет. Слышит, как за пределами квартиры допевают песню. В окно барабанит дождь.

– Нильс хочет тебя поблагодарить, – говорит мама.

Юэль неуверенно смотрит на нее:

– За что?

– Нильс очень рад, что мы сюда переехали. Он считает, что в доме стало слишком одиноко.

Юэль чувствует, как в груди зарождается осторожная надежда. Он ведь понимает, что на самом деле мама говорит о себе, хотя и не знает об этом. Фантазии о папе подобны зеркалу, которое она держит перед собой. «Папа» рассказывает ей о том, что она чувствует.

– Точно? – спрашивает Юэль.

Мама уверенно кивает:

– Ему нравится навещать остальных здешних жильцов. Он уже завел новых друзей.

Юэль смотрит в прихожую. Улыбается висящим там пальто.

– Замечательно, – говорит он. – Я за него очень рад.

Нина

– Помогите мне позвонить домой маме и папе. Они должны меня забрать. Я все звоню и звоню, но они не отвечают.

Виборг все сильнее гладит свою игрушечную кошку. Держит ее перед губами и говорит так тихо, что Нина вынуждена наклониться, чтобы расслышать ее сквозь музыку. Адриан запевает финальную песню.

Нина косится на коридор отделения Г. После встречи с Юэлем она все еще не может прийти в себя.

– Я так одинока. Всем весело, кроме меня.

Сдавленный голос дрожит.

– Вы не одиноки, Виборг. У вас же есть внучка. Ее зовут Фредрика. Она почти каждый день приезжает вас навещать.

Виборг недоверчиво смотрит на Нину мокрыми глазами:

– Да?

– Да.

Рука Виборг замирает в плюшевой шерсти.

– У меня есть внучка?

– Да. Она сказала, что сегодня тоже приедет.

– Тогда мне надо будет чем-то ее угостить, – испуганно говорит Виборг. – Иначе что она подумает?

– Все будет хорошо, – успокаивает ее Нина. – Фредрика всегда что-нибудь с собой привозит. Она к вам очень добра. Сразу видно, как много вы для нее значите.

Виборг на некоторое время успокаивается. Нина похлопывает ее по плечу и снова бросает взгляд в коридор отделения Г. Юэля не видно.

Песня заканчивается, и Адриан встает с табуретки.

– Всем спасибо, – благодарит он и низко кланяется.

Будиль воркует и кокетничает, сидя в инвалидной коляске. Теребит висящую на шее кнопку тревоги, словно это драгоценное украшение.

– Ну разве он не милашка? – обращается она к Лиллемур. – По-моему, он красивее Элвиса.

Адриан откладывает гитару и помогает женщине из отделения Б добраться до нужного коридора. Будиль томно смотрит ему вслед. Дождь с новой силой барабанит по стеклянной крыше. Тени от капель образуют узоры на стенах.

Нину окружают радостные лица. Для многих стариков небольшой концерт – кульминация недели. Воспоминания о том, кем они когда-то были, снова оживают, и эффект потом сохраняется несколько часов. Для Нины это тоже один из важнейших моментов. Но Юэль его испортил.

Мысль о том, что ей придется постоянно с ним здесь сталкиваться, невыносима. И она никогда не будет знать заранее, когда он явится снова. Так не пойдет. И Нина вдруг понимает, что у проблемы есть решение. Возможно, Юханна все же оказала ей услугу.

Нина выходит из зала. Поглядывает на открытую дверь в Г6 и сворачивает в другую сторону.

Анна идет следом. На ней красный берет. Старушка энергично машет рукой.

– На улице сегодня холодновато, – сообщает она.

– Вы считаете? – машинально отвечает Нина.

– Да, но надо же успеть хоть одним глазком взглянуть на королеву Сильвию, раз уж она приехала нас навестить. Она совсем не так надменна, как можно подумать.

– Как здорово!

– Да, королева очень обрадовалась, что собралось столько народа.

Нина нетерпеливо смотрит в коридор.

– Хотя она удалилась, когда узнала, что здесь есть привидения, – продолжает Анна. – Я пыталась объяснить, что в этом нет ничего странного, ведь здесь так часто умирают. Но новенький, который недавно сюда переехал, совсем другой. Ему здесь не место.

– Что вы говорите! – удивляется Нина.

– Разве ты этого не заметила?

В зале гремят стульями. Нине нужно спешить, чтобы надолго не оставлять Сукди одну со стариками.

– В конце концов все образуется, вот увидите, – улыбается она.

Анна задумчиво кивает:

– Я всегда говорила, что замуж надо выходить за человека с чувством юмора. Надеюсь, ей весело с королем. Это важно, ты согласна?

Нина отгоняет мысль о Маркусе. Когда они в последний раз смеялись? Когда она вообще смеялась?

Так, как я смеялась с Юэлем.

– Мне надо идти, – говорит она.

– Да, у нас дел невпроворот, – соглашается Анна и машет рукой. – Будьте осторожны.

Нина обещает. Она быстро идет по коридору и поворачивает налево. Стучится и открывает дверь кабинета завотделением.

Элисабет отрывает взгляд от стола и кивает. Возвращается к вороху бумаг перед собой, быстро ставит подпись в уголках страниц. Нина садится на стул. Ждет, когда Элисабет отложит ручку и обстоятельно соберет бумаги в аккуратную стопку, прежде чем снова посмотрит на нее.

– Чем могу помочь?

– Я слышала, что Юханна просто взяла и ушла сегодня ночью, – говорит Нина. – Я знаю, как сложно найти новых сотрудников, но мы же не можем держать того, кто…

Элисабет останавливает ее жестом, и Нина замолкает.

– Юханна не вернется.

– Да?

Как ни странно, Нина разочарована. Она пришла сюда в полной готовности отстаивать свою правоту.

– Очень хорошо, – продолжает она. – Файзал не может в одиночку обслуживать два отделения, Юханна и правда его подвела. Ведь могло произойти что угодно.

Ее голос звучит слишком возбужденно.

– Как бы там ни было, больше нам не надо об этом думать, – говорит Элисабет. – Рано утром Юханна прислала сообщение и сообщила, что не может продолжать работать у нас.

Значит, это все же решение Юханны.

– Теперь мне просто надо найти ей замену, – добавляет Элисабет.

– Как раз об этом я и хотела поговорить. Я могу работать по ночам. Тогда вам будет легче разобраться с дневными сменами.

Элисабет мотает головой.

– Я не смогу обосновать, почему санитарке надо так много доплачивать за неудобный рабочий график, – говорит она. – Я собиралась спросить Сукди, сможет ли она взять ночные смены, пока я не найду нового почасовика…

– У них с Файзалом есть дети. Тогда вы потеряете одного работника, который может работать по ночам в отделении Б.

Элисабет морщит лоб. Эти слова ее не убедили.

– Вы были правы, – признает Нина, хотя ей это и неприятно. – Когда говорили, что нам нужны деньги, пока Маркус сидит без работы. Для вас разница будет небольшой, ведь это временно, пока вы не найдете нового сотрудника. Но для нас это важно. У нас даже на отпуск денег нет.

Черты Элисабет смягчаются. Она обожает чувствовать себя благодетельницей.

– Сложно найти людей, которые готовы работать по ночам летом, – говорит она. – А сейчас как раз начинается время отпусков.

Нина послушно ждет.

– Можешь начать сегодня ночью? – спрашивает Элисабет.

Юэль

Еще одна бессонная ночь. Но сейчас это его не беспокоит. Мамины успехи в «Соснах» придали Юэлю сил. Он начал разбирать вещи в подвале. Машина забита хламом, который он завтра отвезет на свалку. Теперь он стоит перед секретером в гостиной. В то время, когда мама все еще поддерживала порядок, ящики секретера были единственным местом, где дозволялся хаос. Сюда попадало все, с чем мама не знала, что делать. Юэль один за одним выдвигает ящики, складывает в пакет для мусора линейки, резинки, засохшие клеящие карандаши, скрепки, купоны на скидку, срок которых вышел много лет назад, пасхальные и рождественские открытки, которые никогда не будут отправлены.

Юэль садится на корточки и открывает самый нижний ящик. Видит бугристый коричневый конверт с собственным именем.

Открывает его и вытаскивает содержимое. Сверху лежит пожелтевшая страница из газеты «Экспрессен Фредаг», которую он тут же узнает. Их с Ниной концерт в «Студион» попал на второе место в списке Линды Норрман[5]. Они слышали, что она будет среди зрителей, и Юэль так нервничал, что использовал весь запас, заранее купленный у Кати. Остаток ночи он не помнит. Это был его триумф, момент, когда он оказался в центре внимания, и он этого даже не помнит. Юэль таращится на короткие строчки. Открыв газету, он и Нина завопили от радости.

Была ли Нина так же счастлива, как он, или только притворялась?

А когда позвонили из звукозаписывающей компании?

Когда они говорили о будущем, Юэль не замечал в подруге ни малейшего сомнения. Напротив. И сейчас, спустя время, он задается вопросом, был ли это предупредительный знак. Нина тогда волновалась по каждому поводу.

Юэль откладывает газетную страницу, берет вырезки из журналов «Этт ноль этт» и «Саунд Аффектс», в которых упомянута их демка. Еще одна аккуратно сложенная страница из «Экспрессен Фредаг», где Линда пишет об их песне «Grand Guignol».

А под этой страницей их демозапись, сделанная в крошечной домашней студии Кати. Юэль делал копии на двухкассетнике в стереосистеме. Вырезал и клеил обложку, которую Нина тайком ксерила в приемной директора. «BABYDUST» – большими буквами на лицевой стороне. На фотографии, сделанной с помощью автоматической съемки посреди ночи на острове Скрэддарён, они с Ниной очень серьезны. Из-за вспышки их лица как будто разъедены. Остались лишь подведенные карандашом глаза, ноздри, тени от скул. Волосы у обоих выкрашены в пепельный блонд. Локоны Нины спутаны. Губы покрашены темной помадой, брови выщипаны. Она – Кортни Лав, она – Патрисия Аркетт в «Настоящей любви». Бывшая кинозвезда, оказавшаяся в сточной канаве. У Юэля в губах сигарета. Он щурится от дыма. Одежда, как всегда, черная, и поэтому кажется, что его лицо свободно парит в темноте.

Юэль достает кассету, смотрит на оборотную сторону обложки. Он вырезал буквы из разных газет, так что названия песен похожи на письмо шантажиста: «I will take you home», «Watershed». «At the foot of his bed», «Grand Guignol».

Юэль убирает кассету обратно в футляр. Ему даже в голову не приходит ее послушать. Собственные копии он давным-давно выбросил. Юэль продолжает просматривать бумаги. Видит интервью в «Кунгэльвспостен», после которого в школе о них стали говорить еще больше гадостей. Встречается взглядом с собой подростком. В руке – горящая сигарета. Зрачки такие огромные, что глаза кажутся черными. Нина, смеясь, смотрит на него. Она ненавидела эту фотографию. Но Нина всегда ненавидела собственные фотографии.

Юэль находит и другие страницы, вырванные из разных фанатских журналов, в которые они отсылали демозапись. Флаеры на концерт в «Студион».

Просмотрев всё, он остается сидеть на полу.

Мама никогда ничего не говорила о вырезках, которые он ей давал. Никогда не комментировала их музыку. Но хранила это все эти годы.

Нина

До конца ночной смены осталось чуть больше получаса, и Нина только что закончила последний обход. Она пишет отчет для персонала, который сменит ее утром. Отмечает, что у Анны появился кашель, а у Петруса образовался пролежень на правой ягодице. Нина осторожно дотрагивается до головы, кожа у виска все еще болит. Петрус таскал ее за волосы и пытался затащить в постель, когда она подкладывала подушку ему под бедро. Нина опускает руку и продолжает писать. У Веры новая грибковая инфекция. Она все еще боится заходить в ванну в квартире Г8, потому что уверена, что там кто-то прячется. Дагмар отказалась от питательного напитка, и Нина подозревает, что болезнь у нее зашла настолько далеко, что ей трудно глотать.

Кажется, что из коридора доносится скрежет, и ручка замирает над бумагой. Нина поднимает глаза и напряженно прислушивается. Слышит только, как дождь стучит по стеклянной крыше зала. Снова опускает ручку на бумагу. В последнее время Лиллемур плохо спит и с восторгом рассказывает, что в «Соснах» появился ангел-хранитель. Моника проспала всю ночь. Будиль пыталась открыть окно, чтобы ее поклонник смог к ней пробраться. Нина дала ей оксаксанд.

Снова тот же звук. На этот раз Нина уверена, что, как только она поднимает глаза, мимо дверного проема проплывает тень.

– Ау?

Ответа нет.

Она решительно встает. Выходит в коридор. Видит, что люминесцентные лампы мерцают, из-за этого и кажется, будто вдоль стен движутся тени.

Из-за разыгравшейся непогоды с электричеством снова проблемы. Нина смотрит на мигающий свет до тех пор, пока не начинает болеть голова. Она идет к залу. В коридоре Б на другой стороне здания свет горит нормально. Она видит Файзала, но тот не замечает, что она машет ему рукой.

Нина как раз собирается вернуться в комнату для персонала, когда слышит всхлипывания в квартире Г1. У изголовья кровати, поджав ноги, сидит Виборг, в руке старушка сжимает телефонную трубку.

– Как вы, Виборг?

Та поднимает глаза. Нижняя половина ее лица съежилась, словно из нее выпустили воздух. На прикроватном столике в стакане с водой лежат вставные зубы.

– Я все звоню и звоню, но мама с папой не отвечают, – произносит она так, словно во рту что-то слиплось. – И я так боюсь…

Нина дает старушке поильник с разведенным брусничным соком. Уговаривает попить. Виборг мотает головой. Таращится на телефонную трубку, которую все еще держит в руке.

– Сколько мне на самом деле лет? – спрашивает она.

Нина поглаживает ее по плечу:

– Скоро вам исполнится девяносто пять.

У Виборг несчастный вид.

– У вас скоро день рождения, – продолжает Нина, надеясь, что сможет ее отвлечь. – В этом году он выпадает на канун Мидсоммара[6], так что мы будем праздновать в два раза усерднее.

– Девяносто пять! Я и правда настолько стара? Но тогда маме и папе будет… – Виборг считает на пальцах. – Нет, не сходится. Получается, что их уже нет, так? Они умерли? Поэтому они не отвечают?

Нина мягко кивает.

Лицо старушки морщится, и она начинает безутешно плакать:

– Почему мне ничего не сказали?

Из беззубого рта течет струйка слюны.

Завтра Виборг об этом забудет. Но будет вспоминать заново. И всякий раз кажется, что она получает известие о смерти родителей впервые.

– Но Фредрика приезжает почти каждый день, – мягко говорит Нина. – Ваша внучка.

– У меня есть внучка?

– Да. И она ждет ребенка. Сейчас у нее огромный живот, – рассказывает Нина и надеется, что это поможет Виборг все вспомнить. – Вы станете прабабушкой.

Виборг качает головой:

– Почему мне здесь ни о чем не рассказывают?

Нина приносит салфетку и помогает Виборг высморкаться.

– Сейчас вам лучше поспать. Фредрика собиралась приехать завтра. Вы же хотите быть бодрой, когда ваша внучка придет?

Она забирает телефон из рук Виборг, и ей удается заставить старушку взять поильник. Пока Виборг пьет, Нина взбивает ее подушки.

– Я могла бы что-нибудь испечь, если бы знала, что ко мне придут гости, – бурчит Виборг и ложится в постель. – Посидишь со мной, пока я не засну?

Нина обещает, испытывая чувство благодарности за то, что ночь выдалась спокойной.

Она сидит с Виборг, пока сама не начинает клевать носом. Когда подбородок старушки падает на грудь, Нина снова выходит в коридор. Свет на потолке перестал мигать. Она смотрит на часы. Утренний персонал придет с минуты на минуту.

Подойдя к комнате для персонала, Нина замечает, что там темно.

Там всегда горит свет. Должно быть, перегорели лампочки. Она тянется к выключателю, которым никогда не пользовалась, и осторожно нажимает на него. Сердце на секунду замирает в груди, когда свет зажигается и Нина видит на себе пристальный взгляд.

За столом сидит Моника. Папка с отчетами все еще открыта и, кажется, нетронута.

Сердце Нины бьется громко и быстро, словно желая нагнать пропущенный удар. Уголок рта у Моники медленно поднимается, образуя кривую улыбку, которая на ее лице выглядит совсем незнакомой.

– Ну надо же, это ли не малышка Нина? – восклицает она.

Датчики движения. Почему они не сработали, когда она встала с кровати?

– Пойдемте, – говорит Нина, протягивая руку. – Лучше нам вернуться домой.

Электричество! Видимо, датчики не сработали из-за перебоев с электричеством. Надо вписать это в отчет.

Моника смотрит на протянутую ей руку. В ее глазах мелькает насмешливое выражение.

– Домой? – переспрашивает она. – Я помню, как ты бывала у нас дома каждый день. Пожалуй, никто и никогда не держался за мою юбку так, как ты. Даже мои собственные дети…

Нина опускает руку. Голос Моники изменился. Теперь он ниже, кажется, будто он исходит из глубины женщины, словно она полая внутри.

– Ты так старалась нравиться мне, – продолжает Моника, хрипло смеясь. – Ты была похожа на виляющего хвостом щенка, почти пускала слюни, когда тебе позволяли мне помочь… Мы едва успевали доесть, как ты уже была готова мыть посуду… – Ее голос становится еще ниже: – Ты была настоящим мучением. Кукушонком, который пытался обрести у нас дом.

У Нины холодеет лицо.

Это не она. Это все деменция. Она не знает, что говорит.

Моника поднимает бровь, словно услышав ее мысли. – Неудивительно, что твоя мать пила, чтобы все это вынести, – ухмыляется она. – Теперь я все знаю. Я говорила с ней. Здесь. – И Моника постукивает пальцем по виску. – Могу сообщить, что она тобой недовольна. Мама Нины умерла много лет назад. Превратилась в пепел. Захоронена на кладбище в Люкке. Каждое Рождество и день рождения, каждый День матери и День всех святых Нина приносит на могилу цветы. Зажигает свечи и читает «Отче наш», хотя и не верит, что кто-то ее слышит. Но прекратить она не решается.

Моника никогда не была знакома с ее мамой. И они конечно же не могли общаться и сейчас.

– Пойдемте, уложим вас в постель, – выдавливает из себя Нина.

Моника моргает, словно только что пробудилась ото сна. Смотрит в коридор.

– Доброе утро, – здоровается Рита, входя в комнату. – А вы тут беседуете?

Нина может только молча кивнуть – боится, что голос подведет ее, если она попытается что-то сказать.

Моника наблюдает за ними пустым взглядом. Она здесь и одновременно где-то еще.

– Все в порядке? – спрашивает Рита, с любопытством глядя на Нину.

Нина устало улыбается. Откашливается.

– Может, ты поможешь Монике дойти до кровати? Рита смотрит на часы на стене. Утренняя смена началась несколько минут назад. Теперь это ее работа, а не Нины.

– Конечно. Но было бы здорово сначала выпить кофе, – говорит она и подходит к Монике, которая послушно встает из-за стола.

Нина смотрит на нее.

Это деменция. Ничего удивительного.

Она знает, что сказать, когда надо утешить родственников. То, что выявляет деменция, совсем необязательно связано с самочувствием больного. Это всего лишь миф, что тогда показывается их настоящее «я».

Но себя убедить в этом сложнее. Кукушонок. Вот как Моника о ней думала все это время? Или Юэль вбил это в голову Моники? Они обсуждали ее, смеялись над ней?

В дверях Моника оборачивается. Смотрит на Нину, улыбаясь чужой улыбкой, а потом выходит с Ритой в коридор.

Юэль

Рядом с алкомаркетом попрошайка бренчит монетами в бумажном стаканчике. Юэль ищет в карманах мелочь, но не находит. Не глядя попрошайке в глаза, разводит руками.

Он продолжает избегать чужих взглядов, когда идет между стеллажами. Хочет минимизировать риск, что придется разговаривать с кем-нибудь из знакомых. С кем-то из школы или старым приятелем мамы. Как у нее сейчас дела? В «Соснах». Да что ты говоришь? Юэлю не нужно осматриваться в магазине, чтобы найти дорогу к полкам с вином в трехлитровых картонных упаковках. Он бывал здесь достаточно много раз, чтобы точно знать, куда надо идти.

Когда он тянется за упаковкой рислинга, кто-то становится вплотную к нему. Юэль чувствует запах табака и влажных волос, слышит скрип кожаной куртки. До его локтя дотрагивается рука с содранным кроваво-красным лаком на ногтях.

– Так ты вернулся в город?

Юэль неохотно оборачивается. Смотрит на обращенное вверх лицо. Катя едва достает ему до груди.

– Кажется, лучше тут не стало, – отвечает он. – Как ты?

– Все путем.

Она постарела. Помада забралась в морщинки на верхней губе, так что над губой появились кровавокрасные шипы. В остальном она почти не изменилась. Она все еще та же Катя.

– Я и не думала, что увижу тебя снова, – говорит она.

– Я приехал продать дом. Мама переехала в «Сосны».

– Тяжело.

– Да. Сегодня вечером придет риелтор.

Некоторое время они стоят молча.

– У меня был приятель, который попал в «Сосны» уже в пятьдесят, – говорит Катя. – Все из-за бухла. Кажется, его называют казачьей болезнью.

Юэль не собирается поправлять Катю. Не хочет ввязываться в дискуссию, которая напомнит ему подробности синдрома Корсакова. Тем более здесь, в алкомаркете. Особая форма деменции, которая почти всегда связана с продолжительным алкоголизмом. Юэль нашел ссылку на страницу в «Википедии», когда пытался разобраться, что же такое деменция.

– В любом случае, рад встрече.

Он берет с полки вино.

– Ты сейчас выглядишь свежее, чем в последний раз, – говорит Катя.

Сначала Юэлю кажется, что она шутит. Но в последний раз они виделись, когда он приезжал домой на мамино шестидесятипятилетие. Тогда он побрился налысо и по всему телу была сыпь. Весил он еще меньше, чем в старших классах школы. Увидев его, мама расплакалась. Юэль пообещал себе ничего не употреблять, пока он дома, но не успели отпраздновать мамин день рождения, как он уже стоял перед Катиной дверью.

– Ты перестал развлекаться? – интересуется она.

И Юэль совершенно точно знает, что она имеет в виду под словом «развлекаться».

– Да, – отвечает он, двигаясь к кассам.

– Жаль, – говорит она и идет за ним, беря по пути пару бутылок джина.

Выйдя на улицу, они закуривают.

Катя засовывает руку в карман джинсов, достает мятую купюру и отдает ее попрошайке. Потом показывает на боковую улицу, где раньше был ее музыкальный магазин:

– Там теперь сыроедческое кафе. Только этого миру и не хватало, а? – Она со злостью затягивается. – Хотя понятно. А с учетом того, что теперь крутят по радио, я рада, что мне не приходится продавать это дерьмо.

Юэль вынужден улыбнуться:

– Ты еще в девяностые ненавидела все, что ставили на радио.

– Сейчас стало еще хуже, – фыркает Катя.

– Хуже, чем «Rednex»?

Катя усмехается в ответ. Прижимает фильтр ногтем большого пальца, так что пепел падает на тротуар.

– Даже хуже, чем эта жуткая «I will always love you», – говорит она.

Юэль понимает, что смеется.

Однако внезапно Катя делается серьезной:

– Тогда по меньшей мере был выбор. Было то, что слушали вы с Ниной. А сейчас какие у детей варианты?

Она корчит гримасу. Юэль не сомневается, что в мире полно замечательной новой музыки, но ему о ней ничего не известно. Он завел аккаунт на стриминговой платформе и был настолько поражен многообразием выбора, что не знал, с чего начать.

На некоторое время они замолкают. Юль бросает наполовину выкуренную сигарету на землю и давит ее подошвой. Перекладывает коробку с вином из одной руки в другую:

– Было приятно повидаться. Мне пора.

– Дай мне телефон. А я дам тебе свой новый номер.

Юэль не может отказать. Потом он его удалит. Катя выхватывает его телефон, делает селфи, выдыхая круги дыма на экран. Усмехается и внимательно вбивает цифры.

– Вот. – Она возвращает телефон. – На случай, если вдруг передумаешь.

Юэль смотрит женщине вслед, пока она спускается с холма со звенящими в пакете бутылками.

Большой палец завис над «УДАЛИТЬ КОНТАКТ». Но вместо того, чтобы нажать, Юэль ставит на телефон блок. Убирает его в карман.

На случай, если вдруг передумаешь.

«Сосны»

Время обеда подходит к концу. Зал почти пуст. Виборг все еще ест, накалывая крошечные кусочки на вилку. Жует она только передними зубами. Рита в бешенстве таращится на нее. Ну давай же, думает она. Давай быстрее, чтобы я успела покурить. Виборг обстоятельно выковыривает кусочек картошки из тестообразного картофельного салата. Делит его на две части. Рите хочется старуху задушить.

Вера пытается заставить Дагмар что-нибудь съесть. Держит ложку перед крепко сжатыми губами. Дагмар злобно бурчит. Нет, я знаю, говорит Вера. Сейчас кругом твердят, что соль вредна, но можно же сделать так, чтобы у еды был хоть какой-то вкус. Попробуй вот это.

Моника и Анна сидят на другом конце длинного стола, перед ними стоит коробка с мелками. Анна рисует принцессу с длинными желтыми волосами, которая машет рукой с башни. Розовый лист бумаги Моники все еще пуст. Это будет табличка на дверь ее квартиры. Она судорожно держит синий мелок. Рука дрожит. Анна то и дело поглядывает на нее и подбадривающе улыбается.

Лиллемур поет у себя в квартире. Дверь открыта, и ее пронзительный голос отдается эхом в коридоре отделения Г. Осанна сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Она бродит среди ангелов. Кончиками пальцев поглаживает их пухлые щеки. Тут и там краска стерлась от частых прикосновений. Лиллемур думает об ангеле, который здесь появился и теперь за всеми присматривает. Его привлекли ее молитвы и хвалебные песни. Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне!

В зале Рита слушает песню. Она кажется знакомой еще с тех времен, когда ее сыновья ходили на детские занятия в церковь Люкке. Мелодия приносит с собой запахи стеариновых свечей и деревянных скамеек.

Петрус просыпается в инвалидной коляске перед телевизором в комнате отдыха. Злобно осматривается, но там никого нет. Заткнись! – кричит он. Заткнись, дьявольское отродье!

Моника подносит мелок к листу бумаги. Буквы выходят крупные, неровные. Рука двигается все быстрее. Она торопится. Анна смотрит на нее. Потом на лист бумаги. Пытается разобрать, что там написано. Ты делаешь неправильно, говорит она. Надо написать свое имя.

Лиллемур закрывает глаза. Наполняется светом Господним, который превращает ее голосовые связки в золотую трубу. Осанна в вышних, осанна, осанна!

Внезапно Дагмар улыбается. Открывает рот и сжимает ложку морщинистыми губами. Причмокивает и чавкает. Молодец, Дагмар, говорит Вера. Тебе надо есть. Дагмар беззвучно смеется и снова выплевывает еду. Она стекает в карман слюнявчика. Виборг отводит взгляд и откладывает столовые приборы. Извините, но я не могу больше есть, говорит она тонким голоском. Рита резко встает и забирает ее тарелку. Она собирается выйти покурить. Смех Дагмар переходит в кашель. Она слишком слаба, чтобы как следует откашляться, поэтому звук больше похож на громкий стон.

Лиллемур запевает псалом по второму кругу, на этот раз еще громче. Петрус как раз собирается снова закричать, и телевизор в этот момент потрескивает. Изображение искажается, превращается в черно-белую клетчатую сетку. Ему кажется, он видит обнаженную женщину, которая улыбается ему. Он забывает о песне.

Подается вперед настолько, насколько позволяет ремень безопасности, и прищуривается.

Моника бросает мелок через всю комнату. Ударяет ладонью по бумаге и комкает лист. От ее удара Анна подпрыгивает так, что рот принцессы, растянутый в радостной улыбке, оказывается за пределами ее лица. Моника отрывает кусок листа зубами. Быстро жует. Глотает, отрывает еще кусок. Розовая бумажная масса, мокрая от слюны, заполняет ее рот, и потом старушка с большим трудом проглатывает все. Засовывает в рот остаток бумаги. Щеки напрягаются. Челюсти работают, и она старается дышать через нос.

Лиллемур замолкает. Осматривается. Сейчас он здесь. Я призвала его песней.

В зал заходит Сукди и видит, что Моника задыхается. Подбегает к ней и принимает на себя удары размахивающих кулаков Моники, одновременно открывая ей рот и копаясь в нем. Анна с волнением наблюдает за происходящим. Теперь он злится, говорит она. Сукди достает последний комок бумаги. Моника злобно смотрит на нее, а потом внезапно успокаивается. Глаза ее пустые, ничего не выражающие. Рот скривился. Все происходит так быстро, что это напоминает Сукди детские игрушки, в которых сели батарейки.

Дагмар раскачивается взад-вперед в инвалидной коляске.

Сукди отводит Монику в квартиру Г6, и та движется словно во сне. Лиллемур выглядывает из своей квартиры, когда они приближаются. Ангел снова здесь, сообщает она. Я призвала его песней. Вы чувствуете это? Ему здесь очень нравится. И Сукди кивает. Понимаю, говорит она. Моника поворачивается к Сукди, в ее глазах снова светится жизнь. Но это не подойдет твоему папе, говорит она. Он лучше вернется назад, чем окажется здесь. Сукди смотрит на нее. Откуда вы знаете? – спрашивает она, не успевая сдержаться. В ответ Моника только ухмыляется. От этой улыбки Сукди хочется отпустить ее худую руку и отойти от старухи, чтобы не стоять так близко к ее лицу.

Анна поднимается из-за стола. Смотрит на стеклянную крышу. Будет хороший день, но сейчас ей хочется домой. Привидение снова здесь. Она неуверенно смотрит на окружающие зал коридоры. Париж прекрасен, но вокруг этой площади столько переулков. Они снова все передвинули. Она выбирает направление наугад. Это не так важно. Всегда находится кто-то, кто сможет показать ей дорогу. От тебя опять пахнет мочой, радостно сообщает она, проходя мимо Виборг. И Виборг начинает тихо плакать.

Сукди находит Риту в комнате для персонала. Сообщает, что сделает короткий перерыв. Рита кивает, она раздражена, потому что знает, что Сукди будет делать. Может, мне тоже надо было удариться в религию, ворчит она. Я даже не успеваю сбегать покурить. Сукди смотрит на нее. А что ты делала только что, когда Моника чуть не задохнулась? – говорит она. Я думала, за ними должна была присматривать ты. Сукди не ждет ответа. Спускается в раздевалку в подвале. Отгоняет мысли о Рите и о том, что Моника сказала об ее отце, о голоде. Сейчас Рамадан, и она не ела с восхода солнца. Сукди быстро умывается и переодевается в одежду для молитвы с вшитым хиджабом. Откуда Моника может это знать? Сукди старается очистить мозг, пока раскатывает на полу коврик для молитвы. Надо отпустить мысли о том, что происходит в «Соснах», хотя бы на мгновение.

Нина

Дождь перестал, но тучи похожи на крышку, которая удерживает тяжелый воздух у поверхности земли. Нина сидит в саду перед домом с чашкой кофе. Маркус так и не постриг газон, и трава пахнет теплом и влагой, как человеческое тело.

Вернувшись утром из «Сосен», Нина спала некрепко, и стучавший в окна дождь стал частью сна.

Даниэль кричал из своей комнаты, словно его разрывали на куски. Он снова был маленьким. Нуждался в ней. Нина пыталась взбежать по лестнице, но ноги не слушались, они онемели, обессилели, она едва могла оторвать стопы от пола. А крик все время становился громче. Каким-то образом Нине все же удалось подняться в комнату сына, дождь все барабанил в окна, и она включила лампу, но Даниэль не реагировал на свет. Глаза широко открытые, но невидящие. Он размахивал ручонками, боролся за жизнь с чем-то, чего не мог увидеть. Крики сына стали отрывистыми, перемежались заикающимися вдохами. Нина крепко держала руки Даниэля в своих. Шепотом утешала его, пытаясь разбудить. Целовала его влажные светлые локоны, пока сама не проснулась.

Кристально ясная резкость сна – доказательство того, что Нине никогда не забыть те ночи. Врачи убеждали, что волноваться не о чем. Для этого есть термин – ночные ужасы. Нечто по ту сторону кошмаров, и никто не знал, что же это значит на самом деле. Сам Даниэль не мог рассказать, что он переживал в этом состоянии. Наутро он ничего не помнил. А Нина не могла заснуть по вечерам, потому что ждала криков сына. Его ночные ужасы превращали ночи в кошмар и для нее.

В кармане халата звонит телефон, и Нина достает его. Разочарованно отмечает, что это Элисабет. Завотделением рассказывает, что нашла нового почасовика, который, вероятно, сможет приступить к работе уже после Мидсоммара, а до тех пор Нина может продолжать брать ночные смены.

Они заканчивают разговор. Солнце светит ярко, и Нина закрывает глаза. До Мидсоммара неделя. Она надеется, что к этому моменту Юэль уже уедет и жизнь войдет в привычную колею.

Ей пора планировать ужин, который они с Маркусом устраивают на Мидсоммар, составлять списки дел и покупок. В общем, занять голову чем-то полезным.

Снова звонит телефон. На экране высвечивается «Даниэль». Наконец-то.

– Привет, малыш! – слишком восторженно здоровается Нина.

Она почти видит, как сын закатывает глаза.

– Что-то случилось? – спрашивает Даниэль. – У меня, типа, миллион пропущенных звонков.

Нина раздумывает, не рассказать ли ему про сон, но не хочет выглядеть идиоткой.

– Да нет же, просто хотела узнать, как твои дела. У тебя все хорошо?

– Вполне.

– Чем занимаешься?

– С тобой говорю.

Нина подавляет вздох. И почему Даниэлю вечно надо так все усложнять?

– Ты же знаешь, о чем я, – говорит она и откашливается, чтобы избавиться от требовательного тона. – Как дела в кафе?

– Нормально. Работы не очень много. Бывают летние подработки и похуже.

– Мы с папой собирались приехать туда на следующей неделе.

– О’кей.

– В Гётеборге хорошая погода?

– Тепло.

Судя по тону Даниэля, ему требуется нечеловеческое усилие, чтобы дать этот краткий ответ.

Он бы согласился с Моникой. Настоящее мучение.

– Мм… Здесь тоже. Хотя прошел дождь.

Нина пытается придумать, что может заинтересовать сына больше, чем разговор о погоде.

Она снова вспоминает время, когда Даниэль кричал каждую ночь, а она сходила с ума от недосыпа. Тогда она впервые испугалась, что совершила ужасную ошибку, родив ребенка. Как она может быть мамой? Ведь у нее самой не было нормальной матери. Она не знала жизненных правил, не получила тех инструкций, что и все остальные. Кричащее маленькое существо у нее на руках было не просто незнакомцем – оно было чем-то чужим. И в каком-то смысле остается таким до сих пор. Случалось, что Нине хотелось просто сбежать от всего. – Одну мою знакомую положили в «Сосны», – говорит она. – Я дружила с ее сыном, когда училась в школе. – Ясно. – Пауза. – У папы все в порядке?

– Да, все как обычно.

Ее радостный тон звучит ужасно фальшиво. Она бы тоже его презирала.

Щенок, который просто хочет, чтобы его любили.

Ты почти пускала слюни…

– Ничего нового насчет работы? – спрашивает Даниэль.

– Нет, пока нет. Но после лета все устроится, – обнадеживает Нина сына.

– О’кей. Мне пора.

Единственное – и к тому же постыдное – утешение Нины заключается в том, что, кажется, Маркус интересует Даниэля так же мало, как и она. Так что проблема, видимо, не только в ней.

– Спасибо, что позвонил.

Слишком требовательно.

– Конечно, – говорит Даниэль.

Вдруг он замолкает.

– Слушай, кстати… – начинает он.

– Да?

– Не обижайся, но будет гораздо лучше, если ты начнешь писать сообщения, а не оставлять их на автоответчике. На то, чтобы их прослушать, уходит уйма времени.

Юэль

– Хотите кофе? Воды? – предлагает Юэль, но риелтор с легкой улыбкой отказывается, открывает портфель, достает папку и кладет ее на кухонный стол.

Юэль садится напротив женщины. Понимает, что уже забыл, как ее зовут. Он пытается вспомнить адрес ее электронной почты, но тщетно. Риелтору за пятьдесят. Опрятно одетая, в темно-синем костюме, несмотря на жару. Похоже, она из тех, кто никогда не потеет.

Рядом мягко жужжит, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, новый вентилятор, который Юэль купил в Кунгэльве. На столе подрагивают разложенные риелтором бумаги.

Женщина показывает похожие объекты, которые продала в этом районе. Юэль понимает, что ее задача – произвести на него впечатление, но правда в том, что он шокирован.

– В Стокгольме за эти деньги даже однушку не купишь, – говорит он и надеется, что эта фраза прозвучала шутливо.

– Конечно же нет, – произносит риелтор так, что Юэль осознает, что он сказал это с интонацией высокомерного жителя столицы.

– То есть… я знал, что многие дома пустуют, но думал, что… это все-таки большой участок. Две тысячи квадратных метров – это ведь немало?

– Ну… По крайней мере, он в хорошем состоянии. Если вам повезет, кого-нибудь он заинтересует, даже если покупатель не захочет оставлять дом.

Смысл сказанного доходит до Юэля не сразу.

– Вы хотите сказать, что дом могут снести?

Живя здесь, больше всего он хотел уехать отсюда. И все же эта мысль его огорчает.

– Для вас это стало бы проблемой? Честно говоря, я надеюсь найти покупателя, который ищет жилье на лето. Мы заметили, что таких в наших местах становится все больше. Поэтому очень хорошо, что дом выставлен на продажу именно сейчас. Сейчас многие находятся в поиске.

Юэль мотает головой:

– Я… нет, я не против.

– Хорошо, хорошо, – говорит риелтор, и Юэль задумывается, действительно ли ему принадлежало право вето в этом вопросе или женщина просто рада, что не придется иметь дело с эмоциями.

Риелтор облизывает палец и листает папку.

– Я получила данные из ведомства по земельным вопросам и землеустройству, – говорит она и отдает Юэлю один лист за другим.

Перед глазами мелькают слова вроде свидетельство о праве собственности, закладная и налогооблагаемая стоимость объекта недвижимости. Юэль в этом совсем не разбирается, надо бы задать вопросы, но вместо этого он кивает, словно все понимает.

– Сарай сейчас используется только как кладовая? – интересуется риелтор.

– Да.

– Хорошо, тогда все сходится, обычная налогооблагаемая стоимость…

Она протягивает визитку эксперта-оценщика на случай, если Юэль захочет провести предварительный осмотр. Список аукционных домов в Гётеборге, которые могут оценить домашнее имущество. Она открывает календарь в телефоне, и они договариваются, что фотограф приедет делать снимки в понедельник после Мидсоммара.

– Здесь все не так, как в Стокгольме. И слава Богу, скажу я вам. Мы не занимаемся предпродажной подготовкой дома и тому подобными вещами. Достаточно сделать легкую уборку, как перед приходом гостей.

Юэль снова кивает.

– А как насчет мамы? – спрашивает он. – Она не сможет каким-то образом остановить продажу?

– Нет-нет. Поскольку вы ее опекун, можете подписать агентский договор, а после продажи нам понадобится только одобрение опекунского совета муниципалитета. С этим никогда не возникает проблем.

– А мой брат? Ему надо как-то в этом участвовать?

– Если опекун вы, то нет.

– Он гораздо лучше разбирается в таких вопросах, – говорит Юэль. – Лучше бы этим занялся он.

Риелтор улыбается ничего не значащей улыбкой. Юэль бросает взгляд на агентский договор, который женщина положила сверху. Она его уже подписала, и теперь Юэль хотя бы видит, как ее зовут. Лена Нурдин. Рядом с ее подписью пунктирная линия с его именем и номером удостоверения личности. Может, стоило пригласить нескольких риелторов и сравнить то, что они скажут? Но насколько большой может быть разница, если цены настолько низкие? Он не хочет тратить на это время. Хочет только, чтобы все побыстрее закончилось. Хочет вернуть свою жизнь.

Юэль подписывает.

– Так, пожалуй, на этом все, – говорит Лена Нурдин. – Давайте пройдемся по дому.

Они обходят дом. Заглядывают в комнаты, которые кажутся на удивление мертвыми. Тело без души.

– Мы с мужем сейчас живем по ту сторону усадьбы, – говорит риелтор, пока они поднимаются по лестнице. – А дети ходят в школу в Иттербю… господи, как мы стареем…

Они заходят в комнату Юэля, и риелтор осматривается:

– Так вот где вы выросли. Красивый вид на холм… это плюс.

Женщина смотрит на плакаты. Пробегает взглядом по книжным полкам, где еще стоят издания Стивена Кинга и Дина Кунца восьмидесятых годов.

– Как видите, мама здесь ничего не меняла.

– Очень приятно это видеть, – улыбается риелтор. – Мне всегда было интересно, как выглядят комнаты моих одноклассников.

– В смысле? – не понимает Юэль.

А потом до него доходит. Он приглядывается. Видит, что неправильно прикинул возраст женщины. Вполне возможно, что они ровесники. Но он ее не узнает. Совсем.

– Наверное, во мне уже тогда жил маленький риелтор, – говорит Лена Нурдин, оборачиваясь к Юэлю. И тут доходит и до нее. – Да, пожалуй, меня нелегко узнать. Я была не из тех, кому требовалось внимание.

В отличие от меня?

Юэль копается в памяти. Лена Нурдин говорила о школе в Иттербю. Старшие классы… Юэль решает рискнуть, предположив, что как раз там они учились вместе. – Извините, – говорит он. – Я ведь нечасто появлялся в школе…

Лена Нурдин говорила о муже, так что она, вероятно, замужем.

– И тогда у вас ведь была другая фамилия?

– Да. Юнссон. Лена Юнссон.

Женщина произносит свое имя как обвинение. Но теперь Юэль хотя бы знает, кто она. Лена Юнссон.

Они вместе учились в средних и старших классах. Королева-подросток – она носила по-сельски романтичные платья, а под ними белую футболку – так гордилась своими «правильными чертами» лица и без конца болтала о менеджере по поиску моделей, который нашел ее на улице в Гётеборге. Обожала Кевина Костнера в «Танцующем с волками». Девчонки из ее компании всегда перемещались по школьным коридорам стайкой или сидели около класса и читали вслух модные журналы, причмокивая жвачкой и сравнивая «джинсовые задницы» друг друга. Он и Нина столько раз передразнивали их в этой самой комнате.

– Мне жаль, – говорит Юэль. – Я мало что помню о том времени.

– Да, конечно.

Лена холодно смотрит на него, и теперь Юэлю кажется невероятным, что он сразу ее не узнал.

Нина

Со вчерашней ночи кашель Анны усилился, но у нее хотя бы нет температуры.

– Как думаете, сможете сейчас заснуть? – спрашивает Нина.

Анна снова кашляет. Едва заметно кивает.

– Я ведь никогда не болею, – говорит она. – Должно быть, я замерзла на прогулке. В Париже было так ветрено.

– Пожалуй, так. Вот увидите, завтра снова пойдете на прогулку и будете бодрее некуда.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – говорит Анна.

– Точно.

Нина накрывает старушку пледом поверх одеяла. Тянется к лампе у кровати, чтобы выключить ее.

– Нет, не надо, – просит Анна. – Он не подходит близко, когда светло.

Рука Нины повисает в воздухе.

– Кто? – спрашивает она.

– Новое привидение. Он пытается нас напугать.

Нина смотрит на морщинистое лицо на подушке. Анна почти всегда веселая. Но теперь по ее щеке течет слеза.

– Анна? Что с вами? Хотите поговорить об этом?

Анна осматривает комнату. Мотает головой:

– Не говорите никому, что я плачу.

– Обещаю.

– Такие женщины никому не нравятся, понимаете ли…

Нина озабоченно смотрит на Анну:

– Вы не расскажете, что произошло?

– Мне нельзя. Тогда он разозлится. Вы бы видели, как он разозлился в Париже, когда она писала то письмо. – Ладно, – соглашается Нина. – В таком случае оставим лампу.

– Тогда он, наверное, не решится прийти за мной, – шепчет Анна и закрывает глаза.

– А если решится, нажмите на кнопку тревоги, и я сразу же приду. Вы помните, что эта кнопка у вас на шее?

Анна похлопывает по кнопке, лежащей у нее на груди.

– Вот и хорошо, – говорит Нина. – Спокойной ночи, Анна.

В ответ она слышит оглушительный храп.

Нина выходит в коридор отделения Г. Вокруг тихо и спокойно. Когда она пришла на работу, Моника уже спала. Они не разговаривали с раннего утра.

Настоящее мучение…

Кукушонок…

Нина смотрит на дверь в квартиру Г6. Все еще нет таблички с именем. В отчете Сукди она прочитала о том, как Моника пыталась съесть бумагу.

Ей становится хуже. Ее слова – всего лишь часть болезни.

Нина подпрыгивает, когда слышит, как что-то разбивается в другом конце коридора. Раздаются шаги – кто-то ходит босиком.

Звуки доносятся из комнаты отдыха.

Нина бежит туда. У окна она видит Монику, окруженную слабым кислотно-желтым светом фонарей за парковкой «Сосен». Стекло в одной из дверок шкафа разбито. Бессмертники изорваны на куски и разбросаны по полу.

Как она сюда попала?

Моника оборачивается к Нине. Ее глаза кажутся огромными, и Нина понимает, как сильно старушка похудела всего за несколько дней. Ее рот то открывается, то закрывается.

– Как вы, Моника? – спрашивает Нина, и ее голос звучит увереннее, чем она могла надеяться. – Вам помочь?

Рот по-прежнему то открывается, то закрывается… открывается и закрывается… Челюстные суставы щелкают и хрустят.

– Хотите воды?

Моника мотает головой. Мышцы под кожей на шее напряжены.

– Домой, – говорит она, подходя ближе. – Мне надо домой.

– Сейчас ночь. Пойдемте, я помогу вам лечь в постель.

Худые пальцы Моники хватают Нину за плечи, из ее горла вырывается сдавленный звук.

– Помоги мне, – стонет она. – Помоги… мне… уйти отсюда.

Сухие губы продолжают двигаться, но голос Моники, кажется, сел. Раздается какой-то странный щелчок в глубине глотки.

– Вам трудно дышать? – спрашивает Нина.

– Нет. Мне просто надо уйти отсюда…

У Моники сейчас совершенно незнакомое выражение лица, ничего подобного Нина прежде не видела. Словно под кожей прячется еще одно лицо… Враждебное. Пальцы старухи еще сильнее сжимают плечи Нины.

– Моника, – терпеливо говорит Нина. – Моника, послушайте меня. Я дам вам кое-что, это поможет вам уснуть. Завтра вам станет лучше, обещаю.

Моника прижимается лбом к ее ключице. Тело сотрясается от судорожных всхлипов.

– Помоги мне.

– Я помогу. Пойдемте в вашу комнату и уложим вас, и…

– Ты не понимаешь! – кричит Моника и начинает безудержно плакать.

Нина гладит ее по спине. Чувствует каждое ребро под ночной рубашкой.

– У меня больше нет сил, – шепчет Моника.

Пальцы, впившиеся в руки Нины, кажется, теряют силу. Моника пошатывается, и Нина старается держать ее крепче.

– Все будет хорошо, – успокаивает она старушку.

Нина ведет Монику по коридору. Заводит в квартиру. Поддерживает тело Моники под руки, когда та тяжело садится на кровать. Ночная рубашка насквозь мокрая под мышками.

Монику трясет. Нина помогает ей лечь. Кажется, что Моника вот-вот начнет задыхаться.

Паническая атака. Должно быть, это паническая атака.

– Все образуется. Все будет хорошо, – приговаривает Нина и Монике, и в равной степени самой себе.

Она прикасается к влажному лбу Моники, меряет пульс. Сердце бьется часто, но не настолько, чтобы волноваться. Возможно, это результат панической атаки. Нина приносит оксасканд. Приподнимает голову Моники, чтобы помочь ей проглотить таблетку и запить ее водой из поильника.

Но Моника не хочет.

– Оставь меня, – говорит она и сжимает губы так, что напрягаются челюсти.

– Вам будет легче, если вы примете это лекарство, – объясняет Нина.

Кажется, Моника ее не слышит. Она широко раскрывает глаза, но взгляд обращен внутрь.

Будто она смотрит внутрь…

– Тебя не должно здесь быть, – шипит старуха.

– Моника, – говорит Нина, – посмотрите на меня… Примите лекарство.

Рука Моники в одно мгновение взлетает к лицу. Прежде чем Нина успевает понять, что случилось, на щеке у нее уже полыхают четыре ярко-красные царапины. На коже проступает кровь.

– Исчезни, – стонет Моника голосом, который внезапно становится очень низким. – Исчезни, исчезни, исчезни! Убирайся!

Нина хватает старуху за руку, прежде чем та успевает снова оцарапать себе лицо. Смотрит на коротко постриженные ногти.

Нужно подпилить их, как только она уснет.

Нина держит руку Моники мягко, но твердо. Ласково гладит ее. Переводит взгляд на искаженное злобой лицо старухи:

– Я не уйду, пока вы не уснете. И можете возражать сколько угодно.

Юэль

– Я только что был у мамы. У нее щека исцарапана.

– Да, – кивает Элисабет, сжимая руки на столе. – Сегодня ночью произошел инцидент.

Юэлю снова слышится голос ведущего детской программы.

– Инцидент? – переспрашивает Юэль.

– У нее случилась паническая атака, и она расцарапала себе лицо. Но раны неглубокие. На вид хуже, чем на самом деле.

Юэль смотрит на Элисабет. Меняет позу на стуле.

– Ей дали успокоительное, и с утра она вроде бы ничего не помнила, – продолжает Элисабет. – Я сама видела ее за завтраком.

Она наклоняет голову набок. Взгляд становится более искренним, чем когда-либо, но Юэль ни секунды ей не верит.

– К сожалению, деменция дело такое, – вздыхает Элисабет. – Состояние то ухудшается, то улучшается.

– Но в перспективе ей будет все хуже, так? – спрашивает Юэль. – Это движение лишь в одном направлении.

– Мне очень жаль. Но вашей маме здесь хорошо. Лучше, чем где-либо.

Юэль вспоминает, как приезжал сюда подписывать договор. Тогда он почувствовал облегчение: наконец-то ему не придется нести ответственность за маму. Все казалось таким простым.

– У мамы случались другие эпизоды? – спрашивает он.

Элисабет смотрит в стол. Постукивает ручкой по папке, которая лежит перед ней.

– На днях Моника пыталась есть бумагу, – отвечает она. – Но мы успели ее остановить.

– Бумагу? Какую бумагу?

– Бумагу для рисования. Она рисовала табличку с именем на дверь квартиры. И прошлой ночью она разбила стекло в шкафу в комнате отдыха.

Юэль сглатывает.

Мама все еще нуждается в нем. Ему не избежать ответственности за нее только потому, что она живет здесь.

– Она сильно похудела, – говорит Юэль. – Она хорошо питается? Ест что-то кроме бумаги?

Жалкая попытка пошутить, но Элисабет вежливо улыбается:

– Не беспокойтесь. Мы следим за всем, что попадает в ее организм и выходит из него. Она получает достаточно пищи.

Все, что попадает в ее организм и выходит из него. Так вот к чему теперь сводится мамино существование.

– Понимаю, – говорит Юэль, заметив, что голос вот-вот сорвется.

Он благодарит за встречу, выходит в коридор. Эдит склонилась над роллатором на повороте в том месте, где начинается коридор отделения Г.

– Добрый день, – здоровается она. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

– Добрый день, – отвечает Юэль. – Похоже, у мамы крыша едет так же, как у вас.

Мутные глаза старушки сделались похожими на щелочки. Маленькие руки обхватили ручки роллатора так, что побелели костяшки пальцев. Но в следующее мгновение старое лицо уже снова ничего не выражало.

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Юэль идет дальше к маминой квартире.

Мама лежит в постели, кажется, она не двигалась с тех пор, как он ушел в кабинет Элисабет. В окна светит солнце – резкий белый свет, который усиливает все контрасты.

Царапины чем-то смазали, и теперь они блестят. Глаза у мамы провалились внутрь черепа. Их окружают темные тени. Рот полуоткрыт. Зубы кажутся крупнее на похудевшем лице. Юэль смотрит на грудную клетку, чтобы убедиться, что мама все еще дышит. Подходит ближе. Замечает неровный пульс в надгрудинной ямке. Каждый удар – эхо ударов сердца мамы.

После инфаркта оно несколько раз останавливалось на операционном столе. Теперь оно снова как ни в чем не бывало качает кровь.

Сорок лет назад Юэль был частью ее тела. У них была одна система кровообращения на двоих. Ее сердце билось и ради него тоже.

Юэль берет пару журналов и ручку с прикроватного столика. Наливает кофе на стоящей в коридоре тележке, заглядывает в комнату отдыха и констатирует, что там пусто. Смотрит на дверцу шкафа, в которой не хватает одного стекла. Секунду колеблется, а потом садится за стол и открывает журнал, пролистывая рецепты из курицы и рекламу капсул с омега-3. Здесь же интервью с мамой девяти детей, ответы врачей на вопросы читателей и рассказы с кричащими иллюстрациями.

Кроссворды напечатаны на более матовой бумаге. Написанные маминой рукой заглавные буквы заполняют квадраты. Сначала аккуратные, потом все более неровные, неуверенные. Юэль старается не думать об этом, листая страницы дальше в поисках неразгаданного кроссворда. Взгляд останавливается на развороте, где мамины буквы больше не складываются в слова. Юэль всматривается в узор из клеток.

Это же просто… мешанина из букв…

Он представляет себе, как мама лежала в постели, положив журнал на согнутые в коленях ноги. Она тщательно обдумывала слова, прежде чем вписать их. Считала, что разгадывает кроссворды? Или это лишь механическое движение рукой, абсолютно не зависящее от мозга?

– Простите за беспокойство, – говорит кто-то. – Я просто хотела посмотреть, как вы.

Юэль поднимает глаза. В дверном проеме с чашкой в руках стоит беременная женщина. Она с беспокойством смотрит на Юэля, и он закрывает журнал. Берет себя в руки.

– Все в порядке, – говорит он. – Спасибо. Просто столько всего навалилось.

– Я знаю, как это бывает. – Женщина заходит в комнату отдыха.

Она тяжело садится напротив Юэля. Он сразу же начинает искать пути отхода, предлог, чтобы убраться отсюда. Я как раз хотел вернуться к маме. Но встречается с приветливым взглядом молодой женщины и немного расслабляется. Та вытирает лоб тонким рукавом своего платья для беременных. Мешает ложкой в чайной чашке. – Похоже, ждать осталось недолго, – говорит Юэль, кивая на большой живот.

– Да, ему пора выбираться оттуда. Я переходила уже неделю.

Юэль встает и протягивает руку, чтобы женщина могла до нее достать. Женщина представляется Фредрикой. – Не понимаю, откуда у вас берутся силы приезжать сюда каждый день с таким животом, – говорит Юэль и снова садится.

– Я тоже. Знаете, что самое тяжелое? Думаю, вы единственный, кто еще не подбежал потрогать мой живот. Старушки накидываются на него, только завидев меня. И персонал ведет себя не лучше.

– Обещаю держаться на расстоянии. Это ваш первый ребенок?

– Нет. У меня есть сын, ему пять лет. Ему здесь не нравится, а я не хочу его заставлять.

– Понимаю его.

Фредрика осторожно пьет чай.

– Да уж, тут бывает очень оживленно, – усмехается она. – Его напугал Петрус.

– Петрус?

– У которого ампутированы ноги. – Женщина проводит рукой сверху вниз по животу. – Когда мы приехали сюда в первый раз, он сидел здесь и орал что-то о шлюхах и потаскухах.

Фредрика снова отпивает из чашки. Качает головой. – Он само обаяние, этот старикашка, – смеется она.

– Если бы мне было пять, я бы тоже до смерти перепугался, – замечает Юэль.

– Я хоть и взрослая, но тоже ужасно его боюсь. Бабушка живет в соседней с ним квартире, и его хорошо слышно сквозь стену, когда он начинает орать.

– А моя мама живет рядом с Лиллемур. Старушкой с ангелами.

– Мои поздравления. Значит, вы часто будете слышать псалмы.

– Пока все спокойно.

– Подождите еще.

Они одновременно смеются.

Юэль делает глоток кофе:

– Ваша бабушка давно здесь живет?

– Скоро будет два года.

– Ей здесь нравится?

– Не знаю. Она боится всех, кого не узнает, но других вариантов все равно нет. – Фредрика снова улыбается, но на этот раз печально. – Поначалу было сложнее. Тогда у нее еще случались просветления, когда она понимала, что происходит. Должно быть, это ужасно.

Фредрика вздрагивает. Впервые за все время Юэль всерьез задумывается, осознавала ли мама когда-нибудь, что впала в деменцию. Он понимает, насколько мало знает о том, в чем ее болезнь на самом деле заключается. Он думал о деменции только со своей колокольни, как она влияет на него. Вероятно, это делает его эгоистом.

– Когда вы поняли, что ваша мама больна? – спрашивает Фредрика.

– Она впала в деменцию после инфаркта. Мозг не получал достаточно кислорода и… Это было как… сомнений не было с самого начала. Хотя мы не сразу поняли, насколько все серьезно. Она говорит, что чуть не умерла… и часть ее как будто действительно умерла на операционном столе.

Юэль замолкает, удивленный тем, сколько рассказал. Он обдумывает собственные слова.

– А ваша бабушка? – спрашивает он наконец. – Как вы заметили, что она заболела?

– Началось все с мелочей. Она путала имена. Но так, в принципе, было всегда. Да и я тоже путаю, раз уж на то пошло. Но через какое-то время я поняла, что иногда она не знает, кто я. Она становилась все более рассеянной и думала, что ее вещи крадут, когда она их теряла. Отказывалась открывать дверь соцработникам, несколько раз заявляла на меня в полицию. Говорила, что я ворую украшения и деньги. Даже утащила собаку по имени Яго, которая у нее была в детстве.

Юэль кивает. Вспоминает мамино последнее утро в доме.

Звони в полицию. Здесь были воры.

– В конце концов полиция устала от бесконечных звонков бабушки и потребовала отключить ее телефон, – продолжает Фредрика. – Но так ведь нельзя. Мне необходимо было ей звонить.

Она качает головой. Допивает чай.

– Те, кто не сталкивался с этим, не понимают, – женщина понижает голос, – как эта Элисабет. Господи, она же фальшивая насквозь. Вы заметили?

– Да.

– Я обожа-а-аю пожилых людей, – передразнивает Фредрика Элисабет.

Пародия выходит поразительно точной. Они смеются.

– Надо бы ввести требование, чтобы у руководителя такого заведения был хотя бы один близкий с деменцией, – говорит Фредрика.

Юэль рад, что она села рядом с ним, рад, что не ушел.

Он осматривает комнату отдыха. Отмечает, что бессмертники на шкафу исчезли. Взгляд останавливается на репродукциях Маркуса Ларсона.

– Правда, они ужасны? – спрашивает Фредрика. – Повесить их здесь – совершенный гротеск. Я всегда думаю, что бабушка похожа на те корабли, которые просто плывут сквозь шторм без всякого управления.

– Да, могли бы повесить что-нибудь более жизнеутверждающее, – соглашается Юэль.

Некоторое время они сидят молча.

– Иногда мне хочется, чтобы все здесь узнали бабушку такой, какой она была раньше, до болезни, – говорит Фредрика. – Она бывала ужасно смешной. И ничего не боялась. Прямая противоположность себе сегодняшней.

Юэль кивает. Видит перед глазами миниатюрную женщину с игрушкой в руках.

– Интересно, какой в молодости была Лиллемур.

– Ее муж приезжал довольно часто, пока был жив. Он рассказывал, что Лиллемур совсем не была религиозной, пока не заболела. Набожность пришла вместе с деменцией.

Юэль удивленно смотрит на Фредрику. Думает об ангелах, толпящихся в квартире Лиллемур, о пословицах, написанных витиеватыми шрифтами.

– А сестры! Вера и Дагмар! – продолжает Фредрика, просияв. – Вера почти все время вяжет. А Дагмар – это та, в инвалидной коляске, которая вечно плюется едой. Юэль кивает, подтверждая, что понимает, о ком Фредрика говорит.

– Дагмар была врачом…

Юэль пытается увидеть перед собой злобное плюющееся существо в белом халате. Ничего не выходит. Все знания, которые были у нее в голове, теперь пропали.

Видимо, по Юэлю заметно, о чем он думает, потому что Фредрика весело улыбается:

– Точно. Их сюда привез сын Веры. Он рассказывал, что она была одной из первых женщин-врачей в этих краях. А Петрус был моряком… – Внезапно она замолкает. – Простите. Наверное, я говорю слишком много? – Нет, – отвечает Юэль. – Я в первый раз почувствовал себя в моей ситуации не совсем одиноким.

«Сосны»

Теплая погода сохраняется до конца недели. Накануне Мидсоммара наконец-то начинают дуть прохладные ветра и температура снижается. Анна лежит в постели в квартире Г7. Она надела берет и крепко прижимает к груди сумочку, но не знает, пойдет ли сегодня на прогулку. Не хочет встречаться с новым привидением. Он может появиться где угодно, так как злится на Анну за то, что она не слушается его. Неважно, что говорит Лиллемур. Никакой он не ангел. Анна видела, чтó Моника писала мелом, пока он ее не остановил: Помоги мне. Снова и снова. Я должна поговорить с Моникой. Анна повторяет это про себя, чтобы не забыть. Но это опасная затея. И она это знает. Он разозлится еще больше, если узнает. А он ведь глаз с Моники не спускает.

Да, кажется, только мне и есть до этого дело, говорит Рита на собрании персонала в зале. Но с вентиляцией в отделении Г надо что-то делать. Она с вызовом смотрит на Элисабет. Сейчас нелегко кого-то найти, все в отпусках, замечает завотделением. И слава Богу, стало прохладнее. Рита фыркает. Это чудо, что старики не мрут как мухи, говорит она. Рита много раз видела, как завотделениями приходят и уходят. Все они хотят сэкономить и думают, что, когда возникают проблемы, можно делать вид, что их не существует. Но Рита знает, что ни одна проблема не решается сама собой. Тебе не место на руководящей должности, думает она, глядя на Элисабет. Спросили бы меня. Но я, видимо, слишком хорошо выполняю свою работу. И вот благодарность за то, что работаешь профессионально, тогда они хотят, чтобы человек сидел на одной и той же работе всю жизнь.

Виборг лежит в постели. Прижимает к уху телефонную трубку. Никак не возьмет в толк, почему женщина на том конце провода не может ей помочь. Мама, всхлипывает Виборг. Папа. Ответьте же. Почему никто не отвечает, когда я звоню? Я хочу домой.

В конце утреннего собрания Элисабет сообщает, что нашла замену Юханне. На этот раз опытную женщину, которая всю взрослую жизнь проработала санитаркой. Это просто Божественное провидение, что она нам ответила. Она сможет приступить сразу после Мидсоммара. Рита смеется и допивает кофе. Божественное провидение, ворчит она, вставая. Ну, поживем – увидим. Будь это Божественное провидение, она начала бы прямо на Мидсоммар, чтобы не пришлось работать кому-то другому. Элисабет захлопывает папку и с ненавистью смотрит на слишком прямую спину Риты. Думаю, на Мидсоммар здесь будет очень мило, говорит Сукди. Рита язвительно ей улыбается. Тебе легко говорить. Вы же не празднуете Мидсоммар? Сукди смотрит на нее. Не хочет ввязываться в эту дискуссию, но и смолчать не может. Слушай, я живу здесь всю жизнь, говорит она. И Мидсоммар ведь никогда не имел к религии никакого отношения. Рита поджимает губы. Вот ведь дрянь, думает Сукди, выходя в коридор. Смотрит на дверь в квартиру Г6 и… принимает решение.

Анна смотрит в потолок. Там расползлось жирное пятно. Оно небольшое, но блестит, когда на него попадают лучи солнца. Она слышит, как открывается, а потом закрывается дверь в квартиру Моники. Я хотела с ней о чем-то поговорить. Что-то о письме в Париже. Что-то о Привидении. Она не помнит.

Сукди подходит к кровати в квартире Г6, где Моника только что открыла глаза. Простите, если разбудила вас, извиняется Сукди, садясь на стул. Скоро время обеда. Моника причмокивает сухими губами. Сукди наливает стакан воды из стоящего на столе графина. Наблюдает, как Моника пьет. Царапины на щеке побледнели. По сравнению с другими жильцами «Сосен» Моника еще довольно молода. Раны все еще сравнительно быстро заживают. Мне только надо у вас кое-что спросить, говорит Сукди. Вы знакомы с моим папой? Моника растерянно моргает, глядя на нее. Вы говорили, что «Сосны» его не устраивают, продолжает Сукди. Помните?

В квартире Г1 Виборг звонит домой. Щурится, пытаясь разглядеть цифры на кнопках. Но отвечает все та же женщина. И издевается над ней.

Моника снова моргает. Ее взгляд проясняется. Твой папа не хочет здесь умирать, говорит она, и Сукди спрашивает, откуда ей это известно. Он возвращается в Сомали, чтобы не оказаться в подобном месте, продолжает Моника. У Сукди сосет под ложечкой, и Моника кивает. Он никогда не спрашивал тебя и твою сестру, что вы об этом думаете. Разве не надо было спросить вас, если бы ему было не наплевать? Это похоже на удар под дых. Откуда вы знаете? – спрашивает Сукди, но Моника не отвечает, только облизывает губы. Сукди быстрым шагом выходит из квартиры. Кажется, тяжелое дыхание Моники следует за ней по пятам.

Юэль

Дождь барабанит по стеклам в его комнате. За вечер ветер усилился. Он кружится вокруг дома, заставляя его вздыхать и скрипеть, словно это попавший в ураган дом Дороти из Страны Оз. Когда Юэль закрывает глаза, все вокруг вертится. Желудок полон белого вина, оно давит, кажется холодным. Юэль хочет покинуть собственное тело, сбежать в сон, но мысли все еще бодрствуют.

Мне бы только уснуть. Хватило бы пары ночей, чтобы я снова пришел в себя. От нескольких раз зависимость не разовьется. Опаснее не спать, чем принять пару таблеток.

Мозг зависимого очень быстро находит нужные аргументы.

В стереосистеме крутится кассета, которую Юэль нашел в своем старом плеере. «Depeche Mode». «The Cure». Шинейд О’Коннор поет о Трое, и кажется, что текст написан о нем и Нине.

Юэль встает с кровати, его тошнит в туалете на втором этаже, потом он, шатаясь, идет обратно. На простыне влажное пятно, почти точно повторяющее контуры его тела. Юэль ложится вплотную к стене, где еще сухо. Переворачивает одеяло. Осторожно закрывает глаза. Мир перестает вертеться. Тело кажется чистым и полым. Юэль проваливается сквозь матрас в кромешную темноту. Где-то далеко щелкает кассетная дека, и кассета переворачивается на вторую сторону. Ветер воет с внешней стороны той стены, к которой прижался Юэль, дождь все громче стучит в окна. Юэль концентрируется на музыке. Пи Джей Харви. «Siouxsie and The Banshees». «The Clash», которых одноклассники знали только по рекламе «Levi’s». Он засыпает под песню «Нирваны» «All apologies» из альбома «Unplugged».

Проснувшись, Юэль не может понять, сколько времени прошло, но сердце колотится так сильно, что кажется, будто кровать сотрясается от каждого удара. Он садится. Дождь закончился. Вокруг тишина, если не считать статического шума, доносящегося из колонок.

Голос мамы. Юэль уверен, что слышал мамин голос.

Он выбирается из постели. Пол под ногами прохладный. В колонках скрежет, потом снова только шум, гипнотически монотонный. Звук, который для него ассоциируется с войной муравьев на старых телевизорах.

Юэль открывает дверь:

– Ау?

Бабочки на обоях на лестнице то увеличиваются, то уменьшаются у него на глазах. Он смотрит в окно. Деревья на холме раскачиваются. Они похожи на огромные тела, движущиеся в такт. В сумбурном сознании Юэля шум из колонок превращается в шелест ветра, пробирающегося сквозь тяжелые хвойные ветки.

– Ау? – снова кричит он.

Ответ приходит сразу же.

– Ау? – шепчет мама. – Ты там?

Юэль крутится в дверном проеме. Пошатывается, и ему приходится схватиться за дверную коробку. Но комната пуста.

– Ау? – снова шепчет мама. – Можешь мне ответить?

Ее голос умоляющий и очень испуганный.

Он идет из колонок.

Юэль сглатывает.

А что, если она мертва? И вот так пытается связаться со мной.

Мысль безумная, но она заставляет Юэля содрогнуться.

– Ау? – говорит мамин голос на кассете, теперь чуть громче. – Ты здесь? Нильс, скажи что-нибудь, если ты здесь.

В колонках раздается всхлипывание, потом царапанье, и мама что-то бормочет. Кажется, она не уверена, что нажала на нужные кнопки.

Шум изменился. Он все такой же монотонный, но стал более интенсивным. Настоящая война муравьев, в которой одна сторона выигрывает. Звуковое соответствие белым сливающимся точкам.

Сердце Юэля бешено стучит.

– Нильс? – запыхавшись, говорит мама. – Скажи что-нибудь. Иначе они мне не поверят.

Юэль садится на корточки перед одной из колонок. Слушает шум и мамино дыханье.

Это не шепот там?

Очень слабое «к», которое произносит тот, кто отвечает: Моника?

Юэль протягивает руку к стереосистеме. Прибавляет громкость.

Из колонок вырывается грохот, и сердце Юэля почти останавливается. Мама ругается, и Юэль понимает, что она уронила плеер на пол. Треск, слышится вздох отчаяния и потом щелчок – это мама выключает запись. Начинается волшебное вступление к песне «Song to the siren».

Рука Юэля дрожит, когда он нажимает на «стоп», а потом перематывает пленку.

– Нильс? – Пауза. – Скажи что-нибудь. Иначе они мне не поверят.

Юэль снова прибавляет громкость. На этот раз не слышит ответа посреди шума.

Это всего лишь фантазия.

И Юэль выключает кассету, прежде чем мама успевает уронить плеер снова.

Нина

Пять утра, сегодня Мидсоммар. Нина пишет отчет, устроившись в комнате для персонала. Она то и дело отвлекается и смотрит на Виборг, которая замешивает бисквитное тесто. Ее игрушечная кошка, временно забытая, лежит на стуле рядом с Ниной. Виборг, отмеряя муку, спокойно напевает. Она довольно быстро двигается, уверенная в своих силах. Воспоминания все еще сидят внутри нее.

Когда Нина обнаружила, что Виборг плачет в постели, она разрешила ей встать. Во время ночной смены Нина все равно собиралась печь торт ей на день рождения и вчера вечером принесла с собой клубнику и свечи.

– Как у вас здорово получается, – говорит она, когда Виборг выливает тесто в форму, которую Нина помогла смазать и посыпать панировочными сухарями.

Виборг смущенно улыбается беззубым ртом. Нина встает из-за стола и открывает дверцу духовки.

– Может, приготовим кофе? Нам все равно придется ждать, пока торт испечется, – предлагает она, ставя форму в духовку.

– Да, так будет лучше, наберемся сил, чтобы потом взбивать сливки, – отвечает Виборг, и Нина смеется:

– В этом вы правы.

Она включает кофеварку и через стекло смотрит в зал. Дождь закончился. Небо над стеклянной крышей светло-голубое и безоблачное.

Нина косится на отчет, который только что закончила. Надеется, что Анне станет лучше в течение дня. Ночью она была сама не своя. Все время смотрела в потолок, не отвечала, когда к ней обращались. И когда Нина взяла старушку за руку, та была ледяной.

Часто случается так, что за несколько дней до смерти старики уходят в себя, собираются с силами, чтобы отправиться в последний путь. Иногда они становятся холодными, словно тело тоже готовится к этому. Нина узнает признаки приближающегося конца. Но она удивлена, что это происходит именно с Анной. Да еще так быстро. Анна ведь всегда была бодрой и жизнерадостной. Казалось, что деменция заставила ее забыть все тревоги. Она ходила на «прогулки» в зале почти каждый день.

Если хорошая погода сохранится, праздничный обед старикам накроют на заднем дворе. Вот ведь печальная ирония судьбы, если Анна пропустит свой первый за долгое время шанс по-настоящему выйти на свежий воздух.

Нина сглатывает ком, вставший в горле. Кофеварка фыркает, и Нина достает чашки. Наливает Виборг полчашки сливок, затем доливает кофе. Они пьют в тишине, а по кухне в это время распространяется запах теплого бисквита. Кажется, Виборг довольна. Делая глоток, она всякий раз закрывает глаза.

Обе вздрагивают от слишком энергичной мелодии служебного телефона.

– Возможно, это меня, – говорит Виборг.

– Сейчас узнаем. – Нина приносит телефон, который лежит чуть поодаль.

Виборг с надеждой смотрит, как она снимает трубку. – К сожалению, у меня плохие новости, – говорит, очевидно, только что проснувшаяся Элисабет в трубку. – Рита взяла больничный.

Виборг поднимает игрушечную кошку и кладет ее на колени.

– Это меня? – спрашивает она, и когда Нина мотает головой, кажется, будто из старушки полностью выходит воздух.

Нина садится рядом с ней, поглаживает ее по спине, утешая. Элисабет сообщает, что не может найти замену и Нине придется взять утреннюю смену вместе с Сукди, и Элисабет, разумеется, очень сожалеет, но предлагает приличную доплату за работу в праздничный день, а это хорошо для Нины, но плохо для бюджета.

Элисабет продолжает говорить, но Нина слышит только собственные мысли, постоянно возникающие у нее в голове.

Дома буду около двух, успею поспать пару часов до прихода гостей, черт, не хочу, можно ведь все отменить, нет, не получится, все в порядке, все нормально, все будет хорошо, еду готовить не нужно, это ведь только морепродукты, хлеб и несколько холодных соусов и пирог с сыром, который надо только разогреть, а Маркус должен только пропылесосить, вымыть туалеты и сменить полотенца, все получится, а Юэль, может, даже не приедет в «Сосны» сегодня, Мидсоммар ведь, который, он скорее всего, отмечает, отрубившись в каком-нибудь притоне… – Ладно, – соглашается Нина, и в тот же момент звонит таймер. – Мне пора идти.

Она подходит к духовке и, открыв дверцу, зубочисткой проверяет готовность бисквита.

– Он готов, – сообщает Нина и надевает рукавицы-прихватки. – Пусть немного остынет, а потом мы займемся начинкой.

Виборг молча смотрит на нее мокрыми от слез глазами.

Поверьте, думает Нина. Если бы я могла решать, этот торт был бы ваш.

«Сосны»

Сотрудники всех четырех отделений вместе вынесли длинный раскладной стол на улицу и поставили его в тени на заднем дворе. Расстелили клеенки, поставили в маленькие вазы полевые цветы, расставили бумажные тарелки и пластиковые стаканчики, разложили салфетки со шведским флагом. На обеде присутствуют чуть больше двадцати из тридцати трех жильцов и несколько их родственников. Из угощения – селедка с картошкой, бутерброды с сыром. Некоторым дали пива и рюмку водки. Эти вкусы вызывают в памяти воспоминания. Даже Дагмар довольно причмокивает, когда Вера ее кормит, хотя и опять выплевывает большую часть еды.

Адриан берет гитару. Эдит оборачивается к нему. Добрый день, говорит она. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. Адриан приветливо кивает ей и оглядывает стол. Что будем петь? Песню про лягушек?

Нет! – шепчет Виборг и закрывает руками уши. Фу, она такая мерзкая.

Давайте про Деда Мороза, предлагает Петрус, и его жена нервно смеется. Это же рождественская песня, говорит она, похлопывая его по плечу. Петрус стучит кулаком по столу, так что сидящие рядом подпрыгивают. Я хочу послушать про Деда Мороза, чертова ты шлюха! Жена отдергивает руку, но Адриан улыбается как ни в чем не бывало. О’кей! Тогда будет про Деда Мороза!

Пронзительный голос Лиллемур парит над другими голосами. Она поднимает лицо вверх, словно поет напрямую своим ангелам на небесах.

Добрый день, говорит Эдит, пристально глядя на Петруса. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Нина беззвучно подпевает. Пение связано с другим периодом в ее жизни. Она смотрит на Монику, которая кладет в рот целую картофелину и глотает, почти не жуя. Сукди склоняется к ней. Не торопитесь, чтобы потом не было проблем с желудком. Моника не отвечает, только проводит языком по зубам и накалывает на вилку новую картофелину.

Будиль завороженно смотрит на Адриана. Она видела его среди других мужчин, которые вечно подглядывают за ней в надежде увидеть ее обнаженной. Она подмигивает ему. Упивается мыслью, что все подруги хотят его заполучить, но стоит он под ее окном. Если бы они только знали. Мужчины сходят по мне с ума.

Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. Эдит машет костлявой рукой перед носом у Петруса. Заткнись! – орет тот. Ты все портишь, чертова ты потаскуха! Жена Петруса пытается его успокоить, но он гневно таращится на Эдит. Она смотрит на него пустым взглядом. Моргает. Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. Петрус бросается на нее, но он пристегнут к инвалидной коляске, и у него нет ни единого шанса добраться до старушки. Он истошно вопит от злости. Его жена нервно осматривается. Отгоняет осу, севшую на его культю. Моника начинает хохотать. Добрый день, говорит Эдит. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. И Моника смеется еще громче.

Вера прекращает кормить Дагмар. Ложка повисает в воздухе. Она уставилась на Монику. Вот кого я видела в зеркале. Сейчас он здесь. Средь бела дня.

Виборг безутешно плачет. Можно мне уйти и лечь спать? – спрашивает она и ищет глазами того, кто ей поможет. Нина поглаживает ее по плечу. Давайте пойдем украсим торт? Виборг с беспокойством смотрит на нее. Пытается понять, о чем это она. Мы же испекли торт, вы и я, объясняет Нина. Виборг не помнит. Сложно уследить за происходящим, когда кругом так шумно и сплошная неразбериха. Пойдемте, говорит Нина. Мы все подготовим, пока остальные доедают. Виборг все еще ничего не понимает, но хочет уйти отсюда. Она решает воспользоваться представившимся шансом и следует за приветливой молодой женщиной. Они идут к двери и уже почти заходят в здание, когда оттуда выходит мужчина. На секунду Виборг пугается, что это он, тот самый новый и мерзкий мужик, который недавно здесь появился. И держащая ее за руку женщина замирает, словно тоже боится его. Виборг наблюдает за ними, пока они здороваются. У тебя есть время немного поговорить? – спрашивает мужик. Не сейчас, отвечает женщина и кивает на столы. Моника там. Они почти не смотрят друг на друга, и Виборг чувствует облегчение, когда вместе с женщиной заходит в пустой коридор.

В квартире Г7 Анна слышит, как они проходят мимо ее двери. Пытается позвать на помощь, но ей не хватает воздуха. Паника скоро станет настолько всеобъемлющей, что ее старое сердце не сможет с ней справиться. Анна изо всех сил старается наполнить легкие, но как будто забыла, как это делается. Она широко открывает рот, но это не помогает. Шарит в поисках кнопки тревоги, которая лежит у нее на груди. Почти находит ее. Но руки прижимаются к матрасу, губы приобретают голубоватый оттенок. Анна смотрит на потолок. И в эту секунду она все понимает. И она, и Лиллемур ошибались. Это не ангел и не привидение, а что-то совершенно иное.

Юэль

Ему стыдно за то, что он все время отводит взгляд от жильцов «Сосен». Они пускают слюни, их рты испачканы взбитыми сливками и клубничным соком. Вспоминаются подгузники и все, что попадает в организм стариков и выходит из него. Ухаживать за мамой стоило Юэлю огромных усилий. И дело не только в запахе и нечистотах, а в том, что это слишком интимно.

Юэль смотрит на Нину. Откуда у нее только берутся силы работать в «Соснах», когда кругом лишь испачканные подгузники и биологические жидкости, бесконечные болезни, беспомощность, растерянность и страх стариков, который превращается в злость?

Но он, конечно, не знает, как Нине жилось с матерью-алкоголичкой. Приходилось ли ей заботиться о ней? И как это было? Они это не обсуждали даже тогда, когда были лучшими друзьями. Нина не хотела или не могла рассказывать. А он был слишком молод, чтобы знать, как правильно задать вопрос.

Но теперь Юэль знает, что значит быть родителем собственной матери. И он едва справляется с этой ролью, хотя уже взрослый.

Нина разговаривает с Виборг, бабушкой Фредрики. Самой Фредрики не видно. Виборг уставилась на две свечки, воткнутые во взбитые сливки на торте, – девятку и пятерку. Когда Виборг их задула, на торт опустилась тонкая пелена слюны. Юэль отказался от предложенного ему кусочка.

Девяносто пять лет. Именинница гладит мягкую игрушку, а Юэль пытается осознать, что она была подростком, когда в Европе бушевала Вторая мировая война. За время ее жизни мир изменился настолько сильно, что это почти непостижимо. И все равно кажется, что люди остались прежними.

Юэль оборачивается к маме. Она на двадцать три года моложе Виборг. Это так несправедливо. Она слишком рано попала сюда.

– Мама, – говорит он.

Она не реагирует. Только кладет в рот очередной кусочек торта, нетерпеливо глотает. Юэль надеется, что вернувшийся аппетит – признак ее неплохого состояния. Но круги под глазами мамы потемнели, скулы выпирают. – Я разбираю вещи дома, – продолжает он. – И нашел старые газетные вырезки, которые дал тебе много лет назад. Помнишь? Те, в которых написано обо мне и Нине?

Мама перестает жевать.

– Я не знал, что ты их сохранила. Не видел их много лет.

– Нина, – говорит мама. – Ее я помню. Она много времени проводила у нас дома.

Юэль замечает, что Нина смотрит на них. Задумывается, может ли она их услышать.

– Да. Она сейчас здесь работает. Сидит вон там.

Мама, забеспокоившись, откладывает ложку:

– Можешь попросить ее уйти отсюда? Нильс рассказал, какая она плохая.

Парень с гитарой начинает играть очередную песню, Лиллемур встает и, раскачиваясь всем телом, поет. Глаза ее горят блаженством. К ней присоединяются другие голоса, старые, срывающиеся. Кто-то поет совершенно другую песню, на ходу придумывая мелодию.

– Она не плохая, – тихо возражает Юэль. – А одна из тех, кто помогает заботиться о тебе.

– Она убила собственную мать.

– Нет, – качает головой Юэль. – Ее мама умерла, потому что была алкоголичкой. Поэтому Нина так часто бывала у нас.

Мама упрямо мотает головой:

– Нильс не стал бы об этом лгать.

Юэль косится на Нину. Надеется, что песня заглушает этот разговор.

– Она плохая, – повторяет мама.

Юэль пытается придумать, что на это ответить, но, возможно, лучше не говорить ничего. Надо отвлечь маму, пока последняя мысль не успела укорениться в голове.

– Бьёрн и София поздравляют тебя с праздником, – говорит он, достает телефон и находит мейл.

– Это – Бьёрн? – спрашивает мама.

– Да.

– Он очень хочет меня навестить. Но Юэль не разрешает ему приехать.

Юэль смотрит на фотографию на экране. На ней брат запечатлен с семьей в пляжном баре в Торремолиносе в Испании. Они только что прилетели и все еще бледнее окружающих. На сыновьях форменные футболки в цветах шведского флага. На Софии вязаное бикини и соломенная шляпа. Бьёрн обнимает ее за талию. Они выглядят счастливыми и уже отдохнувшими.

– Вот оно что, – произносит Юэль. – Да, по ним и правда видно, что они гораздо больше хотели бы быть здесь.

Мама кивает, пока Юэль показывает другие фотографии. Дети в восторге стоят перед прилавком с мороженым всех цветов радуги. Полицейские едут на сегвее по выложенной камнем набережной. Большие блюда с морепродуктами. У Бьёрна обгорел нос.

– Мои мальчики никогда друг с другом не ладили, – вздыхает мама. – Не знаю, что мне делать.

Юэль убирает телефон в карман.

Одна из старушек пристально наблюдает за ним. Когда они встречаются глазами, она вытягивает губы трубочкой и посылает ему воздушный поцелуй. Пальцами теребит висящую на шее тревожную кнопку.

– Добрый день, – здоровается Эдит, сидящая по другую сторону от Юэля, и дергает его за майку. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Надо выбираться отсюда, но Юэлю не хочется возвращаться в пустой дом. И еще больше не хочется в Стокгольм, ведь что на самом деле его там ждет? В отличие от своей мамы Юэль может поехать куда угодно, но ехать ему совершенно некуда.

Он встает и говорит маме, что идет в туалет. Она кивает с отсутствующим видом.

После хаоса на улице тишина в коридоре отделения Г приносит облегчение. Юэль проходит мимо маминой двери и замечает, что на ней появилась табличка с именем. Написанная не маминым почерком. Он вспоминает мешанину из букв в квадратиках кроссвордов. Возможно, мама пыталась написать свое имя, но ей это не удалось, и не поэтому ли она стала есть бумагу – от беспомощности или стыда за то, что ей не удалось подчинить себе буквы?

Даже не быть в состоянии написать собственное имя.

Из комнаты для персонала выходит Сукди с термосами в руках. Приветливо улыбается.

– Снаружи все идет хорошо? – спрашивает она.

– Во всяком случае, это не похоже ни на одно празднование Мидсоммара, на котором я был, – отвечает Юэль. – Вам помочь?

– Спасибо, – улыбается Сукди, протягивая ему один термос. – Можно вас кое о чем спросить? Как вы думаете, Моника знает моего отца?

– Вашего отца?

– Его зовут Халид, он почти ее ровесник. Он работал на кондитерской фабрике.

Юэль мотает головой:

– Вряд ли. В последнее время она почти ни с кем не общалась. По крайней мере, насколько мне известно.

Кажется, Сукди сомневается.

– Просто вот… мне показалось, она кое-что о нем знает.

– Она сказала, что Нина убила собственную мать, так что сомневаюсь, что ее словам можно верить, – смеется Юэль.

Сукди улыбается.

– А почему вы спрашиваете? – интересуется Юэль.

– Да так. Просто интересно.

Сукди останавливается у двери Г7, рядом с маминой квартирой. Там живет старушка в берете. На табличке имя АННА. Над буквами летает что-то похожее на бабочку.

– Знаете что? – говорит Сукди, протягивая Юэлю второй термос. – Можете взять и этот тоже? Я очень быстро загляну к ней.

– Конечно. Встретимся снаружи.

У Юэля за спиной открывается дверь. Он успевает услышать, как Сукди зовет Анну по имени, и дверь за ней захлопывается.

Юэль идет по коридору, и старческие голоса, доносящиеся из сада, звучат все громче. Выйдя на задний двор, он ударяется о них, словно о стену.

Юэль ставит термосы на стол перед Ниной. Колеблется.

– У тебя есть время поговорить? – наконец спрашивает он.

– Зависит от того, о чем речь. Я на работе, – не глядя на него, отвечает Нина.

– Да, понимаю. Я только хотел сказать, что сожалею о том, какой вышла наша последняя встреча.

– О’кей! Конечно.

– Я хочу сказать, мы не обязаны снова становиться лучшими друзьями. Просто не хочется, чтобы было вот так.

Нина вздыхает, но сейчас хотя бы смотрит ему в глаза:

– Знаешь, все в порядке.

– Точно?

– Да, точно. Кажется, это только для тебя является проблемой. – Взгляд Нины холоден. – Я выросла и продолжила жить дальше. Может, и ты попробуешь?

Затем она поднимается и уходит, а Юэль остается стоять у стола.

Злость несется по его кровеносным сосудам, словно вихрь, набирая бешеную скорость. Он хотя бы попытался. Попросил прощения. Но Нина этого не сделает никогда. Ни за то, что случилось в последний раз, ни за произошедшее двадцать лет назад.

«Ты все испортила, – думает он. – Надеюсь, оно того стоило и ты сейчас чертовски счастлива».

Виборг начинает плакать. Она все еще смотрит на остатки торта и качает головой.

– Я что, такая старая? – причитает она. – Мне девяносто пять?

Парень, который играл на гитаре, садится рядом со старушкой и осторожно вытирает ей щеки салфеткой.

– Да, – улыбается он, – подумать только, вы так стары и все равно здоровы и бодры.

– Но тогда… тогда моим родителям должно быть ужасно много лет. Им же не может быть далеко за сто? А мой муж, как он может…

Голос Виборг затихает, когда плач берет верх. Наблюдать за ее горем невыносимо. Но никто из других стариков не реагирует.

Юэль пытается установить зрительный контакт с мамой, но она с интересом на что-то смотрит. Он следит за ее взглядом. Нина стоит в дверях на входе в коридор отделения Г. Сукди тихо с ней разговаривает, и создается впечатление, что что-то произошло.

Нина

Нина открыла окно в квартире Анны, чтобы впустить свежий воздух. Осторожно вымыла тело и надела на него особенно вместительный подгузник. Причесала тонкие волосы. Одела старушку в темно-синее платье с белыми пальмовыми листьями, в котором, как она знала, Анна чувствовала себя красивой.

С улицы за парковкой уже слышны пьяные голоса. Началось празднование Мидсоммара. Сейчас три часа дня. Нина не спала больше суток, но хочет остаться здесь и дождаться врача, который констатирует смерть, после чего тело увезут. Чтобы Анна не была одна. Если ее сознание все еще присутствует в этой в комнате, то она будет знать, что кто-то позаботился о ней.

Нина зажгла свечу на прикроватном столике. Убрала со стен все, что напоминает о болезни, на случай, если вопреки ожиданиям приедет кто-то из родственников.

До начала работы в «Соснах» Нина никогда не видела труп. Смерть была чем-то пугающим и неизвестным. Но здесь она быстро стала обычным явлением. Нина видела, как умирали десятки людей. Многие из них прямо в этой комнате. Она дежурила у их постели. Видела, что смерть приходит относительно внезапно, как сейчас, или наступает медленно и неумолимо. Случалось, что она не могла сдержать слез, сидя рядом с умирающим, и тот ее успокаивал: Девочка, не стоит расстраиваться из-за меня. Или, напротив, пыталась утешить умирающих, держала их за руку, пока они переходили на ту сторону в ужасе от того, что их там ждет.

Сама Нина не боится смерти с тех пор, как сидела у постели мужчины по имени Бенкт. Тогда она работала в отделении В. Стояла ночь, и в отделении больше никого не было. Его дыхание становилось все слабее, а паузы между вздохами все длиннее. А потом Бенкт совсем перестал дышать. Нина измерила пульс, но его не было. Она как раз собиралась закрыть бедняге глаза, когда он вздрогнул. Посмотрел на нее. Там так прекрасно, изумленно сказал он. Поэтому мы ничего и не знаем. Если бы знали, не оставались бы ждать здесь на земле.

Нина поглаживает щеку Анны. Надеется, что Бенкт был прав. Что сейчас она уже в том прекрасном месте. – Мне будет вас не хватать, – тихо произносит Нина. – Вы мне очень нравились. И не только мне – всем нам.

На парковку въезжает машина, и Нина узнает звук двигателя. Эти люди приехали забрать тело Анны.

В квартире сделают уборку. Продезинфицируют кровать. Элисабет позвонит следующему человеку в списке ожидания и сообщит, что в «Соснах» освободилось место. Но еще некоторое время эта комната будет домом Анны.

Нина берет ее холодную руку в свою. Сидит, пока не раздается стук в дверь. Тогда встает, наклоняется и целует Анну в лоб. Выпрямляясь, она чувствует, как на щеку падает капля. Пальцы машинально тянутся к ней, одновременно Нина смотрит вверх.

Блестящее пятно на потолке над кроватью Анны. По размеру чуть больше головы.

Оно всегда там было?

Нина трет пальцы друг о друга. Жидкость без запаха и цвета, скользкая на коже.

Как пятно на стене в комнате Моники. Но это… свежее.

Нина сильно трет щеку тыльной стороной ладони, чтобы избавиться от ощущения чего-то сального.

Вентиляция. Люминесцентные лампы. А теперь еще и это. Кажется, будто «Сосны» разваливаются. Словно щели, через которые повсюду проникает хаос, есть и здесь.

Юэль

Скоро полночь. Мидсоммар. Юэль лежит не двигаясь на диване в гостиной. Слушает, как сухие крылья ночных бабочек бьются о москитные сетки. Жужжит холодильник.

Больше нет сил терпеть.

С тех самых пор, как Юэль сюда приехал, его окружали только болезни и запах тлена. Все напоминало о плохих отношениях, несбывшихся мечтах, длинной череде ошибок, которые завели его в этот тупик.

Ему нужно что-то другое. Один лишь раз. Передышка. Пауза. Сейчас он совершит очередную ошибку. Он это знает, но ему наплевать.

Юэль садится на диване. Тянется за телефоном. Отправляет сообщение. Ответ приходит сразу:

А Я ВСЕ ДУМАЛА, КОГДА ЖЕ ТЫ ОБЪЯВИШЬСЯ. К.

«Сосны»

Будиль смотрит на мужчин за окном. Ее рука под одеялом двигается быстро и целеустремленно. Она сводит их с ума. Они едва сдерживаются. Сильные, взрослые мужчины и все равно совершенно беспомощные. Они сделали бы что угодно, лишь бы оказаться здесь с ней. Прикасаться к ней большими теплыми руками. Накрыть ее своей кожей, прижаться к ней со всех сторон. Они боготворят ее. Один из них прижимает свое обнаженное возбужденное тело к окну. Заходи же, посмеивается Будиль. Увидев благодарность в глазах мужчины, она хохочет. Теперь он стоит у ее постели. Остальные жадно прижимаются к окну у него за спиной. Ее рука двигается все быстрее. Прикроватная лампа мигает.

В квартире Г5 Лиллемур стоит, прижавшись ухом к стене. Возмущенно слушает стоны из соседней квартиры. Из-за этой бесстыдницы ангелы отвернутся от нас. Она прикладывает руки к уху, чтобы лучше слышать.

Моника лежит в постели в квартире Г6, развернув перед собой кроссворд. Она лихорадочно пишет, так сильно нажимая на ручку, что в бумаге образуются дырки. Надо спешить. Он всегда где-то рядом. И становится сильнее. В каком-то смысле это ее вина, но она не понимает, в чем именно.

Квартира Г7 пустует. Окно закрыто. Последний вздох Анны выветрился много часов назад. Большинство проживающих в коридоре Г уже забыли, что когда-то знали ее.

Но Горана помнит. Она сидит в комнате для персонала. Вспоминает свой первый день в «Соснах». Полтора года назад, посреди зимы. У нее не было образования, не было опыта, и она не знала, справится ли с этой работой. Именно благодаря Анне она позволила себе думать, что все образуется. Анна, которая лишь смеялась, когда у Гораны не получалось ввести аппликатор с противогрибковым средством ей во влагалище. Сегодня у Гораны первая ночная смена, когда надежды на то, что Анна проснется и они смогут немного поболтать, уже нет.

В коридоре около квартиры Г6 мерцают люминесцентные лампы.

Моника отбрасывает журнал, и тот с шуршанием приземляется в прихожей. Срабатывает датчик движения. В коридоре раздается писк. Монике не хватает воздуха. Ее тело напрягается – оно жаждет следующего вдоха. Из горла вырываются щелкающие звуки. Секунды идут.

В квартире Г8 постукивают, касаясь друг друга, Верины спицы. Иногда она поглядывает на дверь в ванную. Она завесила зеркало полотенцем. Но сегодня ночью ей не так страшно. Она заползла в постель рядом с Дагмар, и та успокаивает ее своим ровным дыханием.

Горана открывает дверь в квартиру Г6 и слышит доносящийся изнутри квартиры металлический лязг. Она торопится войти и почти поскальзывается на журнале. Моника сидит на полу рядом с кроватью. Голова ее свисает на грудь. Она тяжело дышит сквозь стиснутые зубы. Левая рука судорожно сжимает бортик кровати. Так, что тот трясется. Моника поднимает сверкающие гневом глаза. Убирайся! – произносит она мрачным, хриплым голосом. Несколько секунд Горана стоит как вкопанная. Я здесь, чтобы вам помочь, говорит она. Шершавые губы Моники растягиваются в кривой ухмылке, обнажающей все зубы. Она сильно бьет правой рукой по раме кровати. По шишке на ее предплечье Горана понимает, что кость сломана. Она наконец срывается с места. Опускается на корточки, берет Монику за плечи, но старушка на удивление сильна. И она вырывается из рук Гораны. Снова стучит по раме кровати, и на этот раз Горана слышит, как ее кости трутся друг о друга под кожей.

Нина

– Ваше здоровье! Теперь мы снова движемся к темному времени года, – третий раз за вечер повторяет Хокан.

Остальные смеются, поднимая рюмки, но Нина способна лишь на вымученную улыбку. Усталость заполняет голову глухим статичным жужжанием. Она делает глоток клюквенного сока, чувствует, что пальцы все еще слабо пахнут морепродуктами, которые ели на ужин. Уже поздно, и скоро можно будет пойти спать и не выглядеть при этом невежливой. Она уже придумала себе оправдания.

Пока все остальные пьянели, Нина сидела молча. Никто не задает ей вопросов. В самом начале вечера она объяснила, что на работе случился завал и ей пришлось работать в две смены. Никто не спросил, что случилось. Никто не хочет знать, что происходит в таких местах, как «Сосны».

Естественно, Нине не удалось поспать, когда она пришла домой. Маркус даже не начинал делать уборку, а до прихода гостей оставалась всего пара часов. Хотя бы газон пострижен. Нина сняла обувь и прошлась по нему, ощущая пальцами ног прохладные травинки, ровные и густые.

Собака Хокана и Лены наконец заснула. Инго – американский бульдог, который, пыхтя, носится туда-сюда и клянчит лакомые кусочки и ласки. С ним невозможно построить отношения, потому что все время уходит на то, чтобы держать его на расстоянии.

– Я видела Юэля Эдлунда, – вдруг сообщает Лена, закуривая. – Я занимаюсь продажей дома его матери. Ее вроде положили в «Сосны»?

Нина поднимает глаза. Лена затягивается и пристально смотрит на нее.

– Кто это? – спрашивает Хокан.

– Он был лучшим другом Нины, когда мы были подростками, – объясняет Лена. – У них была своя музыкальная группа.

Маркус сидит с серьезным видом.

– Ты играла в группе? – Хокан смеется. – Вот ведь черт! Я и не знал.

– А то! Они были настоящими местными звездами, – поясняет Лена. – Во всяком случае, они сами так считали. – И она хихикает.

Хокан продолжает с любопытством смотреть на Нину. Ждет объяснений. Она откашливается:

– Да просто занимались музыкой, когда учились в школе.

– А на чем ты играла? – Хокан, видимо, никак не может представить Нину участницей музыкальной группы.

– На гитаре. – Нина изо всех сил старается казаться беспечной. – Акустической.

– Вот ведь черт! – повторяет Хокан.

– Еще она писала песни, – говорит Маркус. – Хотя мне так и не довелось их услышать.

Он пытается прихлопнуть комара. Все так же не меняясь в лице.

– Ты ничего не потерял, – уверяет мужа Нина.

– А какую музыку вы играли? – продолжает расспрашивать Хокан.

Нина пожимает плечами. Хоть бы они заговорили о чем-то другом. О том, что не касается ее.

– Они как-то ездили играть в Стокгольм и после этого попали в вечерние газеты и все такое… – улыбается Лена. – С вами же заключили контракт, да? До того, как ты забеременела?

– Да.

– Наверное, и хорошо, что из этого ничего не вышло, – говорит Лена.

– Почему? – спрашивает Хокан. – Это же круто – быть знакомым с поп-звездой.

– У Юэля были довольно большие проблемы, – усмехается Маркус. – Он сидел на наркотиках. И до сих пор их принимает.

Нина посылает мужу умоляющий взгляд, но то ли он не понимает этого, то ли ему наплевать.

– Да уж, он не производит впечатление очень здорового человека, – соглашается Лена и, запрокинув голову, выпивает рюмку вина.

Впервые за долгое время Нина вспоминает, как они с Юэлем ее передразнивали. Лена Юнссон, которая хотела стать супермоделью и постоянно расхаживала с пакетом из универмага «Хэрродс», который раздобыла, когда ездила учить английский. Нина и Юэль изображали ее пустой взгляд, невыразительное лицо, тонкий и гнусавый голос. Они утрировали, но не очень сильно, это и не требовалось. Фу, на МТВ теперь сплошные негры. И еще этот Ник Кейв, который поет об убийствах. Совсем другое дело Идде Шульц[7], ее песня «Рыбки в море» такая прикольная. Есть что-то особенное в том, когда они поют по-шведски, как будто становятся ближе.

Нина замечает, что еще немного – и она начнет хихикать. Она ужасно вымоталась, и ее усталость может в любой момент подвести ее. Нина не может полагаться на себя.

– Он был ужасно худой, просто отребье какое-то, – усмехается Лена и подливает себе вина. – А теперь разговаривает как столичный сноб.

– Да, раз так, тогда он совершенно точно сидит на наркотиках, – слышит Нина собственный голос. – Если говорит как столичный сноб…

Остальные уставились на нее. Ей удается улыбнуться, словно она ничего не имела в виду, выдавая такую реплику.

– Ты его уже видела? – спрашивает Лена.

Нина кивает.

– И как?

– Он был под кайфом в тот раз, когда привез маму в «Сосны», – встревает в разговор Маркус.

Нина снова смотрит на мужа. Теперь она уверена, что он делает это нарочно – наказывает ее за возвращение Юэля.

– Черт, все же какая трагедия, – говорит Лена.

– Я не могу это обсуждать, – отмахивается Нина. – Я обязана соблюдать профессиональную тайну.

– Это понятно, – продолжает Лена. – Но если ты уже рассказала Маркусу, то можешь рассказать и нам.

Нина мотает головой.

– И все же у меня в голове не укладывается, что ты играла в группе, – никак не унимается Хокан.

– Хотите еще кофе? – спрашивает Нина. – Или виски?

Все отказываются, заверяя, что сыты.

– Надеюсь, Юэль не заболел, – говорит Лена. – Я хочу сказать, что еще раньше ходили слухи… Он же такой худой.

Нина не смотрит на нее. Точно знает, о каких слухах идет речь. В то время гомосексуалисты ассоциировались только с одним.

Но о Юэле ходили и другие слухи. Например, что на самом деле это он отец Даниэля. Нина не знает, помнит ли Маркус о тех слухах, сомневался ли он в ней когда-нибудь.

Она не может уйти спать сейчас, надо выждать немного после этого разговора. Лена и Маркус подумают, что она обиделась. Или – еще хуже – продолжат говорить на эту тему без нее.

Нина думает о том, что отвернулась от Юэля, когда он уехал. Соглашалась с гадостями, которые о нем говорили. Это было ее покаяние за дружбу с ним, за годы слишком больших надежд.

И теперь она сидит здесь.

Юэль

Разноцветные фонарики висят на красной стене дома, вдоль стока для воды под крышей террасы, на ветках яблони. На подоконнике балансируют колонки. На земле под окном стоит проигрыватель, на нем крутится виниловая пластинка.

Юэль полулежит в гамаке. Раскачивается, отталкиваясь одной ногой от земли. Ветер ласкает его голые руки, и Юэль наслаждается своим состоянием.

Вино стало горьким, почти металлическим на вкус, когда Катя раскрошила белые кристаллы МДМА и бросила их в бокалы, словно снежинки. У Юэля на запястье она записала время, чтобы он не забыл принять следующую дозу. С тех пор как мир преобразился, прошло почти три часа.

Все было так просто.

Эффект, производимый экстези, Юэлю хорошо знаком и в то же время каждый раз ощущается по-новому. Ему не надо двигаться. Ему вообще ничего не надо. Даже воздух приятен на вкус. Юэль совершенно спокоен. Именно этого состояния он так долго пытался достичь с помощью алкоголя, но сейчас нет даже намека на замутненность сознания, которую он приносит. Мысли у Юэля ясные и четкие. Он понимает, как они связаны. Как вообще все связано. Трава под его ногой прохладная от ночного воздуха. Неподалеку Катя танцует со старыми приятелями-наркоманами. Они подпевают тем же песням «Пинк Флойд», которые Юэль слышал здесь и раньше.

Взяв у него деньги, Катя их понюхала. «Они больше не пахнут хлоркой», – сказала она с усмешкой. В последних классах школы Юэль подрабатывал в киоске в бассейне в Кунгэльве. Купюры, ставшие мягкими в мокрых детских руках, часто попадали прямо ему в карман. А оттуда в карман Кати.

Казалось, мама ничего не подозревала. Только когда Юэль переехал в Стокгольм, она испугалась, что он начнет принимать наркотики. Начиталась «желтых» газет, в которых постоянно писали об опасностях, которые таит в себе столица. Если бы мама только знала, что потоки наркоты лились рекой в лесах по соседству с ее домом.

Юэль видит двух девушек, которые вдыхают воздух из желтых шариков с веселящим газом. Они то увеличиваются, то уменьшаются и похожи на маленькие солнышки. Девичьи губы посинели от недостатка кислорода. Девушки так молоды и красивы. Юэль смотрит на них, и на него накатывают волны тепла. Он поглаживает руку кончиками пальцев. Содрогается всем телом. То, что он может чувствовать себя настолько хорошо, похоже на чудо. Юэль знает, что завтра пожалеет об этом, но сейчас эта мысль его не трогает. Под огромным звездным небом все проблемы кажутся ничтожными. Быть маленьким, незначительным человеком – значит ощущать себя свободным. Завтра Юэль вспомнит об этом. И это поможет ему выстоять.

Кто-то меняет пластинку. «Love Will Tear Us Apart». Это одна из первых песен, которым он научил Нину. В его комнату вошла мама с корзиной для белья в руках: Ничего удивительного, что ты грустишь, раз слушаешь такую музыку. Почему бы не послушать то, что нравится Бьёрну? Мама так и не поняла, что все было наоборот. Что в тоску Юэля вгоняла как раз бодрая, беззаботная музыка, под которую обычно танцевали, потому что там речь шла о простом и беззаботном мире, к которому у него не было доступа. Юэль смеется. Он вспомнил, что Бьёрн всегда комментировал его черную одежду: На похороны собрался? Очевидно, что мать и брат его не понимали. Да и как могли бы понять? Он был совсем другим.

Юэль стал считать себя особенным, когда переехал в Стокгольм. Пытался воплотить в жизнь все свои и Нинины мечты. Но в Стокгольме было полно таких же, как он, парней, приехавших туда с мечтами, талантом и контрактом со звукозаписывающей компанией, который уже почти подписан. Юэль узнавал себя в отчаянных взглядах этих ребят, встречаясь с ними в столичных клубах. И все время ему очень не хватало Нины. Он не понимал, почему она его бросила. Но и не пытался понять. Пытался только забыть.

Теперь Юэль наконец все понимает. Нина не могла поехать с ним. Он все просрал. И ее в том числе. Маркус спас Нину от него, как она и сказала. Она правильно сделала, что осталась. Надо не забыть сказать ей об этом. Внезапно Юэль заскучал по Нине. Как же прекрасно, когда можно по кому-то скучать. Любить кого-то так сильно, что начинаешь тосковать по этому человеку. Он расскажет ей, что произошедшее больше не важно. По крайней мере, у них много чего было до того, как они расстались. – Можно здесь сесть?

Юэль поджимает ноги, чтобы освободить место для стоящего рядом парня. Гамак качается, когда тот садится. – Можешь вытянуть ноги мне на колени, – предлагает он, и Юэль так и делает.

Телесный контакт напрягает его. Кажется, что его тело – это небо, на котором загораются и гаснут звезды, а потом загораются снова.

Парень ухмыляется – возможно, он тоже это заметил. Закатывает штанину Юэля до середины икры и поглаживает кожу кончиками пальцев. От этих нежных прикосновений поднимается каждый волосок. Это совершенно асексуально и все же лучше, чем даже несколько оргазмов.

– Тебе нравится? – спрашивает парень.

Только сейчас Юэль его разглядел. У него тонкие губы, большие глаза. Ухоженная прическа в стиле рокабилли. Он мог бы выглядеть как угодно – слишком вызывающе, слишком идеально, – все это не важно. Юэль видит его душу.

– Катя сказала, ты пробуешь в первый раз, – говорит парень.

Его рука останавливается. Ощущения другие, но тоже приятные. Тепло Юэля пульсирует. Наполняет его энергией, вокруг словно искрятся молнии.

Юэль хочет большего, но вместе с тем не спешит – он не боится, что не получит желаемого. И так все прекрасно. Все просто идеально.

– Мне это было нужно, – говорит Юэль.

– Я так и понял. По-моему, тебе сейчас очень хорошо. Парень представляется как Диего, и когда Юэль берет его за руку, то понимает, что не хочет ее отпускать. Диего смеется. Смотрит на время, записанное на запястье Юэля. Кивает.

– Точно не хочешь побыть один? – спрашивает он. Юэль мотает головой. Поглаживает ладонь Диего пальцами:

– Я был один так долго, что уже хватит. Я устал от самого себя. Поэтому и пришел сюда.

Диего кивает. Понимает. Они два человека, которые понимают друг друга. Вообще-то это совсем несложно. В глубине души – там, где это имеет какое-то значение, – все люди одинаковые. Никто никогда не бывает один. Все взаимосвязано в жизни.

– Знаешь, – начинает Юэль. – Я никогда не сохранял рождественские открытки, которые получал от мамы. А присылала она их каждый год. Разве это не грустно? Хотя и открытки были красивые…

– Да, – соглашается Диего. – Почему же ты их не хранил?

– Я даже не думал об этом. Но я вижу перед глазами ее почерк. Он был очень… аккуратный. А теперь его нет. Она больше не может писать.

Диего снова ласкает пальцами его ногу. Наклоняется вперед. С интересом смотрит на него:

– Расскажи еще. Хочу послушать.

– У меня и рождественских подарков, которые она присылала, не осталось, – продолжает Юэль. – И подарков на день рождения. Я не хотел забирать их на почте, потому что там всегда было одно и то же и всегда не то.

– Что именно было не то?

На секунду Юэль задумывается над вопросом. И внезапно видит все четко. Словно переносится на звездное небо. Смотрит сверху и видит, как все просто.

– Одежда, украшения, всякие полезные вещи. Мама вбила себе в голову, что они мне нужны. Например, машина для приготовления пасты. Хотя я даже не готовлю. Я всегда думал, что она меня не знает. Думал, ей все равно. Но в глубине души знал, что вообще-то она выбрала эти вещи, заботясь обо мне. Понимаешь? Она смотрела на них в магазинах или заказывала по каталогам и думала, что вот это, возможно, подойдет Юэлю. Может, сначала она сомневалась, а потом убеждала себя: да, пожалуй, будет неплохо. Надеялась, упаковывая подарки в коробку. И все равно получалось совершенно не то. И признай я это перед самим собой, мне пришлось бы признать, что здесь есть и моя доля вины. Я так и не дал маме возможности узнать меня. И никогда не думал, что ей это интересно, но потом нашел кучу вещей, которые она сохранила, и тогда понял, что ей все это время было не наплевать. Она просто не знала, как со мной об этом поговорить. Потому что я не впускал ее в свой мир. Но она сохранила мою подростковую комнату, прямо какой-то гребаный музей… это же должно что-то значить, да? Может, она никогда не говорила, что любит меня, но все время это показывала. А я думал, что уже слишком поздно, теперь же, когда она больна, но, возможно, все же замечает это каким-то образом, я должен хотя бы попробовать.

Юэль не знает, как долго продолжает говорить. Диего слушает так, словно полностью поглощен рассказом. Мир вокруг них исчезает. Остаются только прикосновения, слова и счастье, которое наполняет Юэля, такое непривычное, хотя оно наверняка было с ним все время, потому что это и есть естественное состояние.

– Хочешь еще? – предлагает Диего. – Или немного кетамина?

Он достает крошечную серебряную ложку, которая висела у него на шее под рубашкой.

– Не знаю, – говорит Юэль. – Думаешь, хочу?

– Ты и его никогда не пробовал? – спрашивает Диего, просияв. – Тебе понравится. То, что ты ощущаешь сейчас, проявится еще ярче. Ненадолго, но интенсивно.

Юэль колеблется. Он не хочет пропустить весь завтрашний день. Он должен запомнить все фантастические ощущения, которые испытывает сейчас, прихватить их с собой.

– Представь себе новое плато, – говорит Диего, зачерпывая порошок из маленького пластикового мешочка. – С него открывается совершенно потрясающий вид.

И он протягивает ложку, которую так и не снял с шеи. Юэль садится в гамаке. Наклоняется вперед. Чувствует тепло, исходящее от тела Диего и от него самого, ощущает, как эти два облачка встречаются в воздухе. Занюхивает. Вытирает нос, пока Диего готовит дозу для себя. – Это займет какое-то время, – говорит он. – Подвинься.

Они укладываются вплотную друг к другу. Два тела сливаются, невесомые, в гамаке. Волны тепла становятся мощнее. Время и пространство изгибаются, обнимают их.

Нина

Утром в понедельник свет белый, как мел, и идет проливной дождь. Дворники работают быстро, но напрасно, им не справиться с огромными каплями, которые ухудшают видимость. На сельской дороге образовались целые озера. Нина паркуется так близко к «Соснам», как только возможно, и бежит к входу, а ветер вырывает зонт у нее из рук.

Она переодевается в раздевалке в подвале. Вернувшись в холл, встречает Адриана. Парень рассказывает о вечеринке в здании старой мельницы на мысу за церковью Люкке. Видимо, там живет кто-то из актеров театральной труппы. Ночные купания и восходы солнца… Барбекю и обжимания на берегу…

– А вы? – интересуется он.

– Ничего особенного. К нам в гости приходили друзья.

Кажется, Адриан ждет чего-то большего, но добавить Нине нечего. Она не хочет вспоминать об ужине. Все выходные между ней и Маркусом сохранялось какое-то напряжение.

– Выпили немало вина, – добавляет она.

– Это понятно. – Адриан ухмыляется. – Кстати о Мидсоммаре, я видел, как вы говорили с тем парнем. Родственником вашей новой клиентки. Вы были знакомы раньше?

– С Юэлем? – Нина чувствует, как ее улыбка становится натянутой. – Да?

– Какая у вас история? Вы были вместе?

Резкий смешок мячиком отскакивает к Нине обратно от стен холла.

– Почему ты так думаешь?

Адриан пожимает плечами:

– Казалось, вы на него ужасно злитесь, и я подумал, что раньше вы точно были вместе.

– Мы… нет. Едва ли.

Нина мотает головой и говорит, что ей пора идти. Доставая пропуск, молится о том, чтобы за выходные Юэль уехал из города.

В комнате для персонала Горана полулежит за столом. Видит Нину, но даже не поднимает головы со сложенных рук.

– Доброе утро, – здоровается она, зевая. – Как отметила Мидсоммар?

– Нормально, – отвечает Нина. – А здесь как все прошло?

Горана закатывает глаза, словно пытается увидеть собственные брови.

– Здесь было не до скуки. Моника из квартиры Г6 сломала руку, и я ездила с ней в больницу. Было очень круто провести там праздничный вечер. Какой-то мужик ходил там весь в крови и с ножом в плече и орал, что ему надо покурить, а другой…

– Как это произошло? – перебивает Нина. – Как Моника сломала руку?

– Она вылезла из кровати. Когда я пришла, она сидела на полу и стучала рукой по кровати. Вот так… Полное безумие. Файзалу пришлось прийти мне на помощь, чтобы мы смогли вызвать «скорую». Они накачали ее успокоительным.

– Как она себя чувствует сейчас?

– С тех пор как мы вернулись, она в основном спала. Я опустила ее кровать насколько возможно – вдруг эта сумасшедшая старуха решит снова перелезть через бортик?

Кажется, Горана заметила, что Нина потрясена, потому что черты ее лица смягчились.

– Прости. Я забыла, что вы давно знакомы.

– Так выражаться неприемлемо в любом случае. С Юэлем уже связались?

– Он не отвечал на звонки все выходные.

Нина так и знала. Наверняка он все еще под кайфом. Может, он даже был у Кати.

– Попробуй еще раз, – просит она и выходит в коридор.

Когда Нина заходит в квартиру Г6, Моника сидит в постели и смотрит в окно. Правое предплечье в гипсе до самых кончиков пальцев. Лицо заливает свет, идущий из окна, и из-за этого серые глаза Моники становятся бледнее. Кажется, она похудела еще больше. Голова выглядит слишком большой на такой тонкой шее. Ночная рубашка немного спустилась вниз, и видны выпирающие ключицы.

Будто что-то съедает ее изнутри.

– Моника? – обращается к ней Нина.

Никакой реакции. Только дыхание Нины и стучащий в окно дождь.

Ламинат издает слабый звук, когда Нина делает шаг к кровати:

– Можно немного с вами посидеть?

Моника глубоко вздыхает, но не отвечает. Нина колеблется, но потом берет стул и садится. Ждет.

В конце концов Моника оборачивается к ней. Пристальный взгляд пустых серых глаз.

– Что произошло? – спрашивает Нина. – Когда вы сломали руку?

Ответа нет.

– Сочувствую. Надеюсь, рука не болит.

Моника наклоняет голову набок. Смотрит на гипс, словно видит его в первый раз. Потом переводит взгляд на Нину.

В ее глазах что-то переменилось. Отсутствующий взгляд исчез. Но и собой она не стала.

Это не она, это не Моника.

Нина не знает, откуда взялась эта мысль, но понимает, что ей страшно.

Это Моника, конечно же это Моника.

– Что произошло? – снова спрашивает Нина.

– Моника – маленькая сучка, – хриплым голосом говорит Моника. – Но теперь она знает свое место.

Юэль

Грудь сжимается при первом же вдохе после пробуждения. Юэль открывает глаза и видит рисунок на стене. Слишком зеленый пейзаж под слишком голубым небом. На переднем плане – каменные колонны. За ними – журчащий фонтан и мрачные тучи.

Юэль понятия не имеет, где находится, но это беспокойство ему знакомо. Химический процесс, который заставляет каждый синапс в мозгу посылать единственную мысль, единственное слово.

Нет… нет… нет… нет…

Юэль осторожно садится в незнакомой постели. Констатирует, что он голый. За глазами что-то давит, голова болит.

Рядом в спутанных простынях кто-то лежит. Вчерашний парень с прической в стиле рокабилли.

Диего? Так его зовут?

Юэль ставит одну ногу на пол и чувствует ковровое покрытие.

Дышать… дышать… просто дышать…

Джинсы валяются на полу, на них лежат трусы. Когда Юэль отбрасывает одеяло, чтобы встать с кровати, он обнаруживает свою майку. Она пахнет застарелым куревом. Юэль наклоняется, чтобы поднять джинсы, и кажется, что череп трещит по швам. На секунду он пугается, что ночью с ним что-то случилось. Поднимает руку и проверяет. Делает вывод, что череп все еще цел.

Жалюзи опущены, но за окном слышны звуки города. Сигналит машина. По асфальту стучат каблуки. Очевидно, ночью они в какой-то момент ушли из Катиного дома в лесу. Юэль копается в памяти, но, кроме гамака и маленькой ложки кетамина, не помнит ничего.

Юэль снова смотрит на парня в постели. Он лежит неподвижно. Слишком неподвижно. Новая волна тревоги сдавливает грудь Юэля, словно происходит взрыв, направленный внутрь. Он обходит кровать. Осторожно теребит веснушчатое плечо. Задерживает дыхание.

Диего бормочет что-то во сне и переворачивается на другой бок. Юэль снова может дышать. Он достает телефон из кармана джинсов. Всматривается в экран.

Сейчас утро понедельника.

Прошло двое с половиной суток. И у него одиннадцать пропущенных звонков из «Сосен». Три голосовых сообщения.

Дышать… дышать… просто дышать…

Шатаясь, Юэль выходит из спальни. Попадает в гостиную с золотистыми обоями и черным роялем. На гигантском диване вповалку лежат люди. Сбоку свернулась калачиком Катя. Несколько человек уснули на полу рядом с диваном. Воняет бухлом и куревом. Повсюду пепельницы и бутылки, пустые пакеты с остатками белого порошка. Сколько же занюхал он сам? Юэль видит иглы, и его подташнивает. Он проводит пальцами по сгибам в локте, внимательно изучает их в полумраке.

Смотри, мама, все чисто!

Юэль осторожно крадется к столу, перешагивая через спящую женщину. Достает запечатанный пакетик, решает, что это спиды. Ему нужна спасительная соломинка, чтобы пережить этот день.

Юэль находит ванную и, наклонившись над модной раковиной из цельного куска мрамора, пьет воду. Вытирая подбородок, встречается в зеркале со своими безумными глазами. Быстро отводит взгляд. Высыпает белый порошок на кусок туалетной бумаги, сворачивает из него шарик и проглатывает целиком.

Юэль пробирается через комнаты с вычурной мебелью и лепниной на потолке, безвкусными картинами, стеклянными фигурками, похожими на кишки и кораллы. Наконец находит прихожую, где его конверсы на удивление аккуратно стоят посреди общего бардака.

Юэль спускается по лестнице, держась за перила. Открывает входную дверь, и солнечный свет как будто ножом режет глаза. Юэль щурится и в конце улицы видит площадь Йернторгет. Он в Гётеборге. Проводит руками по карманам джинсов, с облегчением понимает, что взял с собой бумажник и ключи. Сложно собрать мысли в единое целое, но Юэль хотя бы может составить себе план по пунктам. Купить обезболивающее. Поехать в Нурдстан. Там сесть на автобус в Марстранд. Из автобуса позвонить в «Сосны». А потом домой!

Домой!

Понедельник.

Юэль резким движением достает телефон. Полвосьмого. Всего через несколько часов придет фотограф из агентства недвижимости.

Он все еще смотрит на телефон, когда тот начинает звонить. На экране высвечивается номер «Сосен».

Нина

В зале проходит собрание персонала. Элисабет рассказывает о том, что произошло в квартире Г6 ночью после праздника. Нина уже прочитала полный отчет, но все равно машинально хватается за собственное предплечье, словно желая его защитить. У Моники перелом кости запястья – самая обычная травма у пожилых при падении с кровати. Но из-за ударов о дно кровати перелом сместился, и кость пришлось вправлять.

– Ей дали успокоительное и сделали местную анестезию, – рапортует Элисабет. – К счастью, кажется, она ничего не помнит о случившемся.

Моника – маленькая сучка. Но теперь она знает свое место.

– Она помнит, – возражает Нина.

Элисабет косится на нее.

– Если не произойдет ничего непредвиденного, Моника восстановится, – продолжает она. – Я расписала ей схему приема оксаксанда и надеюсь, что это поможет Монике сохранять спокойствие, пока рука не заживет.

– Только бы ее сын не подумал, что мы тут предоставляем некачественный уход, – вздыхает Рита.

– Да, – соглашается Элисабет. – Горана дозвонилась до него сегодня утром, он приедет в течение дня. Подумайте, что вы скажете ему о произошедшем. Важно помнить о том, что никто из персонала не совершил ошибки.

Нина недоверчиво смотрит на собравшихся. Ни слова о том, как Моника на самом деле себя чувствует.

– Ей и раньше удавалось перелезать через бортик, – говорит она. – Я просила вас связаться с центром реабилитации и выяснить, не перевешивают ли риски пользу в этом случае. Вы связались с ними?

Элисабет натянуто улыбается:

– Получение ответа от них может занять некоторое время, ты и сама знаешь. Пока мы опустили кровать.

Она смотрит в бумаги. Готова двигаться дальше.

– Надо взять у Моники анализы, – продолжает Нина. – Она очень быстро худеет. И она… Сама на себя не похожа.

Элисабет снова поднимает глаза и на этот раз даже не пытается скрыть недовольство:

– Это пансионат для больных деменцией. По-твоему, почему она здесь?

– Она никогда не была агрессивной. Причина может быть медицинской или…

– Вы были знакомы раньше, – перебивает Элисабет.

– Да?

– Это мешает тебе оценить ситуацию с Моникой непредвзято. Такие вещи случаются, и тебе это очень хорошо известно.

– Но потеря веса? Возможно, у нее проблемы с желудком, о которых мы не знаем, или нехватка чего-нибудь в организме, а может, паразиты…

– Тогда мы бы это обнаружили, – настаивает на своем Элисабет.

– Это не точно.

– Взять у Моники анализы все же стоит, – говорит Адриан. – Если ее сын волнуется, то это его успокоит. Элисабет глубоко вздыхает. Она редко слушает кого-то, кроме Адриана, и Нине интересно, связано ли это с тем, что он мужчина, или с его красотой. Может, с тем и другим. В любом случае, она благодарна ему за помощь. Адриан подмигивает ей, когда Элисабет снова смотрит в бумаги.

– Обещаю подумать об этом, – говорит Элисабет. – Сейчас я бы предпочла двигаться дальше.

Рита согласно кивает:

– Конечно, только мне есть дело, что скоро надо накрывать обед. – И она недовольно смотрит на Нину.

Адриан и девушка из отделения В обмениваются многозначительными взглядами. Они ненавидят Риту так, как Нина не может себе позволить. Иначе она не смогла бы с ней работать.

Кто-то заходит в зал, и Нина оборачивается вместе с остальными. Женщина ее возраста в очках. В носу тонкое плетеное золотое кольцо. Волосы собраны в небрежный хвост.

– Извините, что опоздала, – говорит она.

– Точно, да! – восклицает Элисабет, всплеснув руками. – Чуть не забыла!

Она произносит это максимально слащавым голосом. Таким, который использует для родственников новых пациентов и новых сотрудников. Прежде чем они начинают задавать неудобные вопросы и предъявлять неудобные требования.

– Это Нахаль, наш новый почасовой сотрудник в отделении Г. Она выйдет в ночную смену, но я попросила ее прийти на наше собрание, чтобы со всеми познакомиться. Она только что переехала сюда из Уддеваллы. – Это настоящий мегаполис по сравнению со Скредсбю, – улыбается Адриан. – Как вы здесь оказались?

Нахаль смеется. Краснеет, как и многие женщины при встрече с Адрианом.

– Познакомилась с парнем в Интернете, – отвечает она, помахивая телефоном. – Спасибо техническому прогрессу, да?

– Нахаль долго работала санитаркой в Уддевалле, – продолжает Элисабет.

– Там это просто конвейер по сравнению с этим местом, – говорит Нахаль. – Пять этажей, по три отделения на каждом. Я была вынуждена уволиться, там все вгоняло меня в депрессию. Нам ни на что не хватало времени. А здесь очень мило.

– Кстати, о том, что мило, – улыбается Элисабет. – В какой-нибудь из дней вы приведете своего маленького четвероногого друга, я ничего не путаю?

– Да, я тренирую своего пса, чтобы он стал собакой-терапевтом. Скоро он получит сертификат, и я подумала, что он сможет пройти практику здесь.

Элисабет смеется слишком громко:

– Звучит замечательно. Как вы знаете, контакт с животными оказывает положительный эффект на больных деменцией. Рита, я подумала, что ты можешь показать Нахаль, как у нас тут все устроено.

– Конечно, – кивает Рита. – Если мы когда-нибудь выйдем с этого собрания, то непременно.

Юэль

Амфетамин придал Юэлю энергии, и всего за пару часов он сделал уборку во всем доме. Решительно, организованно, эффективно. Юэль понятия не имеет, когда в последний раз ел, но он не голоден. После ухода фотографа он идет в душ и тщательно моет все тело, пока не заканчивается горячая вода. Кожа все еще разгоряченная. Ощущение высушенности как внутри, так и снаружи. Юэль в шаге от коллапса и жалеет, что не взял один из маленьких пакетиков домой. Просто чтобы прожить остаток этого дня.

Он паркуется у «Сосен». Как только машина останавливается, панические ощущения возвращаются. Под черепной коробкой слышится какой-то хруст. Кажется, там что-то кипит.

Еще совсем немного, да, Юэль?

Он усмехается над собой и выходит из машины. Надо было позвонить своему куратору и рассказать о рецидиве, но они не разговаривали уже несколько лет. И он не хочет признавать, что снова запил. Заходит в отделение Г. Узнает хорошо знакомые запахи линолеума и чистящих средств, мочи и кухонных испарений. Кажется, они проникают внутрь него. Становятся его частью.

Лиллемур сидит перед телевизором в комнате отдыха и смотрит черно-белый фильм. Увидев Юэля, она с трудом встает с кресла.

– Вы приехали навестить Монику? – кричит она. – Передайте от меня привет.

– Обязательно, – отвечает Юэль, не останавливаясь.

Но Лиллемур вышла в коридор и идет за ним тяжелыми шагами.

– Разве не чудесно, что к нам прилетел ангел-хранитель? – кричит она.

Юэль оборачивается.

– Не уверен, что он выполняет свою работу, – говорит он. – Мама ведь сломала руку.

Лиллемур терпеливо улыбается ему, словно непонятливому ребенку:

– Это для ее же блага. Вы же понимаете?

– По правде говоря, нет.

– Она пыталась противостоять одному из посланников Господа.

Юэль почти завидует Лиллемур. Ее жизнь, должно быть, так проста. Никаких сомнений. Ей не нужны наркотики. Вместо этого у нее есть ангелы, которые помогают выносить окружающий мир.

Юэль уходит оттуда.

– Господь всегда находит способ достучаться до наших сердец! – кричит ему вслед Лиллемур.

Юэль проходит мимо общего зала. Быстро отворачивается, когда видит, что Нина убирает посуду после обеда. Он не уверен, что смог бы скрыть от нее, что находится под кайфом. Не хочет лить воду на ее мельницу. Продолжает идти по коридору. Слышит слабое: Зовут Эдит… проходя мимо открытой двери в одну из квартир.

Останавливается около квартиры Г6. Лиллемур все еще стоит в коридоре и наблюдает, как Юэль, сделав глубокий вдох, заходит.

Мама сидит в постели и смотрит в окно. Еще больше похудевшая всего за несколько дней. Юэль смотрит на гипс, и ему хочется плакать. Мама такая хрупкая.

Ангел-хранитель Лиллемур может убираться к черту.

Кажется, комната искривляется, и Юэль понимает, что кровать опустили настолько, что ее нижняя часть почти касается пола.

– Мама?

Юэль смотрит на ее профиль. Челюстная кость отчетливо проступает, образует острую линию.

– Мама? Как ты себя чувствуешь?

Моника поворачивается к сыну. Глаза ввалились еще больше. Взгляд матери сверлит Юэля. Выворачивает наизнанку. Юэль пятится на шаг назад.

Перестать параноить, Юэль.

Он пытается отвести глаза, но не может – мама держит его цепким взглядом. Мурашки пробегают по голове Юэля. Он откашливается. Опускается в кресло. Уголок рта у мамы тянется вверх в кривой улыбке.

Она не моргала. Ни разу.

– Хочешь, открою окно? – предлагает Юэль. – Здесь немного душно.

Мама смеется. Смех глубокий, грудной.

– Я знаю, что ты сделал, – произносит она. – Ты этого даже не помнишь, но я отсюда все вижу.

Голос срывается, кажется, он двоится, словно звучат два голоса, словно два набора голосовых связок одновременно вибрируют, касаясь друг друга.

Мурашки расползаются вниз по шее Юэля, потом по спине.

– О чем это ты? – удивляется он.

– Ты никогда не сможешь бросить. Ты так слаб.

Моника видит, что сын под кайфом? Раньше она никогда не замечала этого. Или только делала вид?

Юэль хочет встать, чтобы уйти отсюда, но ноги его не держат.

И она все еще не моргнула…

– Мама…

– Ма-а-а-а-ма, – передразнивает Моника. – Я не твоя мама. Больше нет. Слава Богу! Ты был мне отвратителен с тех самых пор, как вылез из моего тела. Ты этого не понял? Вряд ли мне удавалось настолько хорошо это скрывать?

Она говорит все быстрее. На губах раздуваются и лопаются пузыри слюны.

– Хватит, – просит Юэль, но мать не реагирует.

– Пожалуй, я с самого начала знала, что из тебя вырастет. Видела, как ты смотришь на мужчин. Понимаешь, как мне было стыдно?

Юэль встает на ноги. Берется за бортик кровати, чтобы удостовериться, что не упадет.

– Хватит, – повторяет он.

– Я чувствую запах его грязи в твоем дыхании, – продолжает говорить Моника.

Юэль качает головой. Отступает на несколько шагов. Опрокидывает стул, и в этой маленькой комнате удар звучит неестественно громко.

Юэль оборачивается. Чувствует, как взгляд матери буравит ему затылок. Видит ее пустые глаза.

– Ты должен был удостовериться, что он жив, да? – говорит Моника, и в этот момент Юэль готов поклясться, что звучат несколько голосов.

Что-то внутри него опускается. Все быстрее. Свободное падение!

Юэль идет в прихожую. Слышит мамино надрывное дыхание все ближе, словно она стоит у него за спиной и протягивает руку, чтобы схватить его за футболку. Внутри Юэля нарастает паника, когда он нажимает на дверную ручку и распахивает дверь.

Коридор ошеломляет его своей обыденностью. Юэль бросает взгляд через плечо и видит, что прихожая за ним пуста. Конечно! Только пальто и куртки висят на крючках. Отсюда не видна кровать, но Юэль все еще слышит мамино дыхание. И он закрывает дверь.

Нина

Чик-чик. Смешок. Чик-чик. Смешок. Чик-чик. Смешок. – Будьте осторожнее, чтобы я вас не поранила, – говорит Нина и опускает бледную жилистую ногу на матрас. – Мне же щекотно! – восклицает Вера.

Но сжимает губы и храбро кивает. Нога лежит спокойно.

Чик-чик.

Маленький отрезанный кусочек ногтя, жесткий и желтый, летит над простыней. Вера дергает ногой и снова хихикает. Выглядит виноватой, когда Нина косится на нее.

– Одна нога готова, – говорит Нина, убирает кусочек ногтя и осторожно берется за другую ногу.

Но как только она касается большого пальца, Вера начинает причитать и пинаться.

– Ой, не могу! – кудахчет она.

Нина смеется. Дагмар похрюкивает в своей постели, и когда Нина смотрит туда, ее встречает беззубая усмешка.

– Если и дальше так пойдет, будете помогать мне держать сестру, – говорит она.

Усмешка Дагмар становится еще шире. Нина снова поворачивается к Вере.

– Готовы? – спрашивает она, и Вера кивает.

Нина захватывает ноготь на большом пальце стальным клювом ножниц. И как раз собирается отрезать его, когда слышит в коридоре пронзительный вопль. Вымученный, почти нечеловеческий. Вера с беспокойством смотрит на нее.

– Я сейчас вернусь, – говорит Нина и встает.

Дагмар хрюкает и весело смотрит на нее. На секунду Нина уверена, что Дагмар знает, что произошло.

Крик затихает, но возвращается с новой силой. Сейчас кажется, что кричат двое. Нина прислушивается и понимает, что голоса доносятся из квартиры Г6.

Моника.

Лампы в квартире выключены, но в окно льется мутный послеобеденный свет.

– Ау? Что здесь происходит? – спрашивает Нина, заходя в комнату.

Моника стоит на четвереньках в кровати. Спина изогнута. Голова зарылась в подушку. Лиловая ночная рубашка доходит только до середины бедра. Кожа Моники обвисшая и морщинистая.

Нина бросает быстрый взгляд на открытую дверь в ванную. Внутри никого.

Она уверена, что слышала два голоса.

Моника поднимает глаза. Рот ее широко открыт, лицо искажено гримасой.

Она встречается взглядом с Ниной и начинает плакать. Кажется, силы покинули ее. Она падает на бок. Прячет лицо за здоровой рукой.

– Как у вас дела? – спрашивает Нина так мягко, как только может.

Она осторожно берет Монику за руку и опускает ее. Лицо, скрывавшееся за рукой, красное и мокрое от слез. – Я больше не хочу, – тихо говорит Моника. – У меня больше нет сил.

– О чем вы? У вас что-то болит?

Моника мотает головой.

– Расскажите. На что у вас нет сил?

– Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, – говорит Моника. – Но он не оставляет.

По рукам Нины бегут мурашки. Голоса. Здесь было как минимум два голоса. Разве нет?

– Кто? – спрашивает она.

Нина осматривает комнату, хотя отлично знает, что спрятаться здесь негде.

Моника медленно поднимает глаза. Темно-серые когда-то, они кажутся такими светлыми, словно слезы вымыли из них весь цвет. Нина протягивает руку, чтобы погладить старушку по щеке. Моника молниеносно ее отбивает.

У Нины возникает детское чувство обиды. Но Моника тоже выглядит несчастной.

– Уходи, – говорит она. – Уходи отсюда. – Нина мотает головой, и Моника разочарованно вздыхает: – Ты должна. Пока…

Она хмурит брови. Закрывает рот.

– Пока что? – спрашивает Нина.

Моника отводит взгляд и проводит рукой по гипсу:

– Пока он не вернулся.

Это похоже на страх Анны незадолго до смерти. Нина сглатывает. Она не позволит втянуть себя в это. Не будет выдумывать небылицы. Но она должна знать, что испытывает Моника, чтобы помочь ей.

– Кто он? – спрашивает она.

– Оставь меня в покое. Пожалуйста, Нина.

– Вы не можете рассказать?

Нина не понимает, почему Моника упрямится. Она заставляет старушку погрузиться глубже в свои параноидальные фантазии.

Это всего лишь фантазии.

Когда Моника снова поднимает глаза, они горят нетерпением.

– Убирайся! – кричит она. – Убирайся!

Нина понимает, что если останется, то только ради себя. По какой-то причине ее присутствие злит Монику.

– Если вы уверены… – начинает она.

– Пошла вон! – опять кричит Моника. – Иди разыгрывай из себя хорошую девочку в другом месте, не желаю больше тебя видеть!

Нина спешит выйти из квартиры, сердце колотится в груди. Она видит, как из холла в коридор заходит Сукди. У нее как раз начинается смена. А смена Нины почти закончилась.

Они встречаются около комнаты для персонала.

– Что-то случилось? – спрашивает Сукди.

Нина кивает:

– Монике трудно. Можешь заходить к ней почаще сегодня вечером?

Она заглядывает в комнату для персонала. Рита сидит за столом с чашкой кофе и журналом, ждет конца смены. Гораны, которая должна работать вместе с Сукди, пока не видно.

– Кстати, о Монике… можно тебя кое о чем спросить? – тихо говорит Сукди и жестом предлагает Нине немного отойти от двери.

Видно, что ей некомфортно, и Нине не хочется ее слушать. Больше никаких тревожных новостей о Монике, только не сейчас, после того что только что случилось.

– Конечно, – говорит она.

Как хорошая девочка.

– Это так нелепо, – начинает Сукди. – Просто я не могу понять одну вещь. Я ведь никогда не рассказывала тебе о своем отце?

Нина непонимающе смотрит на нее:

– Твоем отце? Нет, не думаю.

Ей даже не надо копаться в памяти. Сукди – единственная в «Соснах», кто оберегает свою личную жизнь так же, как она сама. Единственная, кто не обсуждает в подробностях мужей и жен, измены, безнадежных родителей и неблагодарных детей.

– Осенью он возвращается в Сомали. Пока не слишком состарился, – говорит Сукди, и по ее лицу пробегает тень скорби. – Он не хочет зависеть от шведской системы здравоохранения, когда больше не сможет справляться самостоятельно.

– У вас там остались родственники?

– У него есть двоюродные племянники, у которых он будет жить. Они виделись всего пару раз, но в Сомали все иначе. Там заботятся о своих стариках.

– Но… но разве там сейчас безопасно? – спрашивает Нина, и ей стыдно, что она понятия об этом не имеет. – Отец говорит, что да. Я никогда там не была. Так что не знаю.

Сукди пытается скрыть беспокойство, но получается не совсем удачно. И Нина понимает, что Сукди долго носила это в себе, а она ничего не замечала.

– Папа говорит, что там будет чувствовать себя более защищенным, чем в Швеции, – продолжает она. – В последние годы все так изменилось.

Нине остается только кивать в ответ. Все это кажется просто невероятным. Конечно, она знает о том, что происходит, из Интернета, но ей всегда кажется, что в реальности такого не происходит. По крайне мере, в ее реальности. Тем не менее за весну сгорели три квартиры для ожидающих убежища.

И Нина помнит, как все было уже в девяностые годы. Что говорили в школе. Тогда отправлять домой хотели выходцев из Югославии, иначе они продолжат вести войну на шведской земле. И она знала, что говорят о Юэле. Что такие, как он, истребят все население СПИДом.

– Как бы там ни было, – говорит Сукди. – Моника знает об этом, и я просто не понимаю откуда. Я подумала, вдруг я что-то сказала тебе, а потом забыла об этом. – Нет. А Файзал не мог ей рассказать? Той ночью, когда подменял здесь Юханну?

– Он говорит, что ничего не рассказывал. И я не могу себе представить, по какой причине он вдруг заговорил бы с Моникой о моем отце…

Голос Сукди затихает. На губах улыбка, очевидно вымученная.

– Не важно, – говорит она. – Забудем об этом, ладно? Решительный блеск в глазах Сукди заставляет Нину думать, что это не вопрос.

Они вместе заходят в комнату для персонала.

– Я не собираюсь ждать здесь, пока Горана соизволит появиться, – сообщает Рита, демонстративно листая журнал. – Вообще-то у меня есть другие дела, даже если для некоторых это не имеет значения.

Сукди закатывает глаза за спиной Риты и наливает кофе в две чашки. Протягивает одну Нине, та берет ее и садится за стол.

Все как всегда. По крайней мере, так Нине кажется. Она пытается ухватиться за эту мысль.

Но, открыв папку и приступив к передаче смены, Нина замечает, что Сукди думает совершенно о другом. Если Моника знает то, что не должна знать, об отце Сукди, может, и сказанное о матери Нины тоже правда?

Могу сообщить, что она тобой недовольна.

Юэль

Он все еще сидит на парковке «Сосен». Смотрит на мамино окно. Секунду назад он видел там Нину.

О чем они говорили? Мама и ей рассказала?

Откуда мама знает?

Хватит думать об этом, Юэль. У тебя отходняк. Ты все равно ни к чему не придешь. Только тревога усилится.

Конечно же она не знает. Это все твое воображение.

Юэль закрывает глаза. С силой трет их. Замечает множество пестрых точек на черном фоне. Они выплескиваются, меняют форму, приближаются к нему и снова отдаляются.

Юэль продолжает сидеть. Борется с желанием отправить сообщение Кате.

И вдруг подскакивает от резкого постукивания в боковое стекло. Девушка, которая работает в «Соснах», серьезно смотрит на него, наклонившись вперед и уперевшись одной рукой в крышу машины. В поле зрения продолжают танцевать точки, прозрачные в белом свете с улицы.

Юэль опускает стекло. В перегревшемся мозгу с бешеной скоростью несутся мысли, но теперь в другом направлении.

Что-то случилось, что-то с мамой.

– Простите за беспокойство, – извиняется девушка. – Я хотела спросить, не угостите ли вы меня сигаретой? Я забыла свои дома и не успеваю сбегать и купить до начала работы.

– Конечно.

Юэль выходит из машины. Достает пачку из кармана джинсов и вытаскивает две смятые сигареты. Девушка улыбается ему и выпрямляет протянутую ей сигарету. Улыбка полностью меняет ее лицо. Строгие черты внезапно становятся мягкими. Девушка напоминает Юэлю Нину в молодости, кажется, что перед ним стоит ее темноволосый двойник.

– Так почему вы здесь сидите? – спрашивает девушка, затянувшись.

Юэль качает головой. Он не может придумать толковый ответ, поэтому решает сказать правду:

– У меня сегодня плохой день.

– В этом месте таких дней много, – говорит девушка, прислонившись спиной к машине.

Юэль смеется и тоже закуривает:

– Я догадываюсь.

Они курят молча. Девушка совершенно точно не из тех, кто изображает услужливость, но она Юэлю нравится.

– Мама сломала руку накануне Мидсоммара, – говорит он. – И до меня не могли дозвониться все выходные. – Знаю. Это я ездила с ней в больницу. Мы с вами говорили по телефону сегодня утром.

Юэль краем глаза косится на собеседницу. Задумывается, а был ли он вообще в состоянии формулировать полноценные предложения, когда снял трубку.

– Спасибо, что позвонили.

– Не за что, это моя работа. Очень жаль, что пришлось сообщать вам плохие новости. По телефону мне показалось, что у вас и без того все сложно.

Юэль отводит глаза:

– Ужасно типично, что вы не могли меня найти все выходные.

– Не переживайте из-за этого, – говорит девушка. – Вы же приезжаете почти каждый день. Знаете, к скольким старикам не приезжают вообще никогда?

– Больше мне особо нечего делать.

– И все же… Людям наплевать на своих стариков. Знаете, что несколько лет назад пришлось изменить закон о похоронах?

Юэль мотает головой.

– Сейчас похоронить умершего необходимо в течение месяца. Раньше люди оставляли своих родственников в морге на целую вечность, потому что похороны не вписывались в их гребаную жизнь…

Юэль не знает, что ответить, но девушка и не ждет его реакции.

– Мы постоянно это наблюдаем. Я хочу сказать, что людям наплевать на своих родственников еще при их жизни. Здесь находиться нелегко, понимаю. И я стараюсь никого не судить. Но хоть иногда вообще-то можно приезжать. Это так много значит для стариков. Хорошо, что вы сейчас здесь.

– Мне нужно многое наверстать. Надо было навещать мать, пока она еще была здорова.

Девушка пожимает плечами:

– Сейчас этого уже не исправить. Просто не будьте так жестоки по отношению к себе.

Она тушит сигарету о подошву и прощается. Оставляет Юэля одного у машины.

– Я даже не знаю, как вас зовут, – кричит он ей вслед.

– Горана.

– Юэль.

– Знаю. Спасибо за сигарету.

Горана бросает окурок в пепельницу на стене и исчезает за входными дверями.

«Сосны»

Вечером в понедельник курьер привозит Монике букет роз. На карточке написано: «ВЫЗДОРАВЛИВАЙ, МАМА/ СВЕКРОВЬ/БАБУШКА. ОБНИМАЕМ, БЬЁРН И СЕМЬЯ».

Жирное пятно на потолке в квартире Г7 вытерли. Новый клиент приезжает во вторник. Улофу всего шестьдесят девять, у него болезнь Альцгеймера. Тонкие, белые как мел волосы образуют венок вокруг лысины, полной пигментных пятен. В «Сосны» Улофа привозит дочь. Она осматривается, пока Элисабет знакомит их с пансионатом. Пытается поздороваться с Дагмар, которая в ответ молча смотрит на нее слезящимися глазами. Моника кричит в комнате рядом с комнатой Улофа. Дочь боится, что сама заболеет той же болезнью, что и отец, боится настолько, что не идет сдавать анализы, направления на которые выписал врач. Она видела рентгеновский снимок Улофа. Мертвые нервные клетки мозга – их миллионы и миллионы – напоминают темную бабочку, которая расправляет крылья. Миллиметр за миллиметром все, чем был когда-то Улоф, погружается в тень. Все произошло быстро, несмотря на препараты, которые должны были затормозить развитие болезни. И все же у Улофа случаются моменты, когда он понимает степень собственного разложения. Потом, когда он перестанет понимать, ему станет легче. По крайней мере, в этом себя убеждает его дочь. Но в данный момент Улоф плачет, и Элисабет, наклонив голову набок, поглаживает его по плечу.

– Здесь вам будет хорошо, вот увидите, – говорит она, но смотрит при этом не на Улофа, а на его дочь.

В среду Петрус обнаруживает, что в отделении появился новый мужчина, и злится так сильно, что отказывается есть.

Вечером в пятницу Нина обнаруживает Лиллемур стоящей на коленях на полу в своей квартире. Ее сцепленные руки воздеты к потолку. Всхлипывая, старушка разговаривает со своим ангелом, просит его снова явить себя, показать, что он не оставил ее.

На смену июню приходит июль и приносит с собой очередную череду кажущихся одинаковыми дней. Розы в квартире Моники вянут и отправляются на помойку. Папки персонала наполняются все большим количеством отчетов об агрессивных эпизодах, связанных с ней. Она плюется, царапается, кусается. Однажды вечером ей удается снять с себя гипс, и она бьет рукой по подоконнику в квартире Г6. Кость, которая начала срастаться, снова ломается, и на этот раз в больницу с Моникой едет Рита. Она ведь всего на несколько лет старше меня, думает Рита в ожидании специального такси. Надеюсь, кто-нибудь меня пристрелит, если я стану такой, как она.

Юэль

Юэль сидит не двигаясь в кресле в маминой комнате. Старается не слушать ставший чужим голос.

Элисабет рассказала ему о еще нескольких «эпизодах». Сложно представить себе, что речь идет о маме.

Юэлю ее не хватает. Пожилая женщина в постели – не она.

– Дай только срок и сам увидишь, – шипит она. – Ты тоже окажешься в таком же месте. Уже недолго осталось. – Она ухмыляется ему. На бледном лице зубы кажутся желтыми, губы сухие. – Ты ведь и сам знаешь. Разве нет? Тебе уже не терпится.

Мама. Вернись, мама.

Она проводит пальцами по вновь наложенному гипсу на руке. Когда она открывает рот, виднеется серый, испещренный язвочками язык. Словно старая мышь двигается в своей норе.

– Твоей мамы здесь нет. Эта сука в конце концов сдалась. И тебе следовало бы поступить так же.

Юэль смотрит в окно. Глаза слезятся от света. Снаружи жизнь продолжается как ни в чем не бывало. После Мидсоммара на сельской дороге все больше машин. Начался туристический сезон. Везучие люди, направляющиеся в отпуск, не думают о подобных «Соснам» местах.

– Почему ты просто не уедешь отсюда? – спрашивает мама. – Тебе всегда было наплевать на нее. – Она смеется. Хрипло, безрадостно. – Бедная Моника! Совсем одна, о большом доме у нее остались только воспоминания. Ничего удивительного, что она впустила меня.

Из грудной клетки вырывается стон. Юэль оборачивается к кровати. Мама замерла под одеялом. Взгляд устремлен на потолок.

– Мама? Мама? Как ты?

Она тяжело дышит через нос. Передние зубы скользят по шелушащейся нижней губе. Появляется кровь.

Юэль встает на ноги:

– Я приведу кого-нибудь.

Мама открывает рот, словно хочет что-то сказать. Глаза расширяются.

Что мне делать, мама? Чего ты хочешь?

Под одеялом раздается хруст, это кости и суставы старухи приходят в движение. Голова ее наклоняется назад, так что макушка оказывается на матрасе, тонкая шея выгнута, сухожилия напряжены до предела. Тело выгибается назад дугой и начинает трястись, рот распахивается в молчаливом крике. Стучат металлические детали кровати.

На Юэля накатывает волна паники, кажется, будто сердце качает ледяную воду.

Мамины пальцы сжимаются, шарят по одеялу и рвут его. Теперь Юэль видит, что на матрас опираются только пятки. Тело матери все сильнее изгибается дугой. Через ночную рубашку проступают тазовые кости.

Юэль выбегает из квартиры.

Виборг стоит в коридоре, словно давно ждала его. Прижимает к груди лохматую мягкую игрушку. Юэль не обращает на нее внимания. Он видит только Эдит, сгорбившуюся над роллатором.

– Эй! – кричит он. – Эй, нам нужна помощь!

Виборг прикладывает сухой костлявый палец к губам и качает головой. На секунду Юэль думает, что она что-то знает, осознает, что происходит. Но потом он смотрит в стеклянные голубые глаза кошки и понимает, что сам сходит с ума.

Из общего зала выбегает Сукди, за ней следом бежит Нахаль.

– Что-то с мамой?! – кричит Юэль. – У нее припадок. Женщины заходят за ним в квартиру. Мама лежит на боку к ним спиной. Она тяжело дышит. Одеяло так и валяется на полу. Ноги такие худые, что между бедрами образовалась широкая щель.

– Моника? – обращается к ней Сукди. – Как вы себя чувствуете?

Юэль наблюдает за матерью.

– Моника? – повторяет Сукди.

Мама что-то бормочет и неторопливо поворачивается. Смотрит на них так, словно только что проснулась. – Я же сплю, – жалуется она. – Оставьте меня в покое.

– Еще минуту назад она не спала, – говорит Юэль. – Она, черт возьми, почти мостик сделала в кровати. И ее трясло.

– Что за чушь ты несешь? – возражает мама.

Нахаль смотрит на Юэля, затем наклоняется и поднимает одеяло. Интересно, что они думают? Ведь его утверждения звучат совершенно абсурдно. Или нет?

С сомнением в том, а не привиделось ему ли все это, к Юэлю приходит ощущение головокружения. Вдруг он уснул и ему все приснилось?

– Что мы будем делать с вашими губами, Моника? – спрашивает Сукди.

С прикроватного столика она берет вазелин и бережно смазывает старухе губы ватным шариком. В месте, где чешуйка кожи оторвалась от нижней губы, блестит мокрое красное пятнышко.

Это не сон. Юэль видел, как это происходило.

– Уже пора обедать? – спрашивает мама и садится в постели.

– Скоро, – отвечает Сукди и кладет руку ей на лоб. – Во всяком случае, температуры у вас, похоже, нет.

– Разумеется, нет, – говорит мама. – Здесь что, уже и вздремнуть нельзя, как тут же начинается такой переполох?

– Конечно же можно, – кивает Нахаль.

– Вечно вам надо со мной возиться. Лучше я, пожалуй, встану.

Моника дергает бортик кровати. Он трещит, но держится.

– Подождите минутку. – Сукди кивает Юэлю на дверь. Они выходят из комнаты. Юэль оборачивается в последний раз и видит, как мама показывает зубы. То ли это улыбка такая, то ли что-то еще.

– Я понимаю, что вы мне не верите, – тихо говорит Юэль в коридоре. – Но это было похоже на эпилептический припадок или что-то в этом роде.

– Мы вам верим, – заверяет его Сукди.

– Да?

– Конечно. – Сукди как-то странно смотрит на Юэля. – Почему бы нам этого не делать?

– Не знаю… – Юэль проводит пальцами по волосам. – Все так чертовски странно.

Взгляд Нахаль за очками полон сочувствия.

– Я должен поговорить с Элисабет, – говорит Юэль. – Она у себя?

– Да, – соглашается Сукди. – Я пойду с вами. А Нахаль пока присмотрит за Моникой.

Юэль благодарно кивает.

На потолке над ними звенят люминесцентные лампы, Юэль идет вслед за Сукди по коридору и поворачивает за угол. Женщина стучится в дверь кабинета начальницы и заходит, не дожидаясь ответа:

– Мы по поводу Моники из квартиры Г6.

– У нее только что случился какой-то припадок, – войдя в кабинет, сообщает Юэль.

Здесь лампы светят не мигая.

– Припадок? – переспрашивает Элисабет, наклонив голову набок.

– Что-то вроде эпилепсии, – поясняет Юэль. – Я был с ней в этот момент.

– Когда это случилось?

– Только что. Я бы не стал тянуть, чтобы рассказать о таком.

– Конечно нет.

Голос Юэля абсолютно спокоен, но по его груди расползаются красные пятна, пока он описывает дугу, которой выгнулось тело матери, и хруст суставов.

– Как она себя чувствует сейчас? – спрашивает Элисабет.

– Как обычно, – говорит Юэль.

– Значит, это не эпилептический припадок, – заключает Элисабет. – Иначе она бы обессилела. Для организма это все равно что пробежать марафон.

– Ей надо в больницу. – Юэль явно взволнован.

– Не думаю, что это необходимо. Я понимаю, вам сейчас нелегко, но мы сталкивались с подобными случаями и раньше. Да, Сукди? Иногда такое случается у страдающих деменцией. Для этого достаточно, например, сильного падения или повышенного давления. Она быстро встала?

– Нет. Она лежала.

– Если сейчас она чувствует себя хорошо, волноваться не о чем.

Юэль вынужден сделать над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие.

– Я хочу поехать с ней в больницу. Дело не только в этом припадке. Она сама не своя… и да, я знаю, у нее деменция, но она совершенно изменилась. Вот это все – она нарочно сломала себе руку, проявляла агрессию… она говорит о себе в третьем лице и заявляет, что она мне не мать, и это… это едва ли можно назвать нормальным.

Элисабет кивает, но Юэль знает, что на самом деле она не слушает, а только ждет, пока он выговорится. Может, в этом нет ничего странного. Он даже не знает, что именно говорит. Не может объяснить то, чего сам не понимает.

– Возможно, у нее опухоль мозга, – слышит Юэль собственный голос.

И, только произнося эти слова, он понимает, что эта мысль родилась не сейчас, просто он не хотел ее принять.

Элисабет морщит лоб:

– Думаю, вам не стоит волноваться. Как я уже говорила, я понимаю, что вам нелегко. Родственникам всегда тяжело.

– Да дело не в этом! Не знаю, как вам объяснить, но она… совсем на себя не похожа. Она не в себе и все равно… дразнится.

Юэль пожалел в ту же секунду, что произнес эти слова. – Что значит «дразнится»?

Холодный, терпеливый тон, возможно, и обманул бы Юэля, но красные пятна, появившиеся на шее Элисабет, выдают ее с головой. Она просто хочет от него избавиться. Не принимает его всерьез. Знала бы она, чего он ей не говорит.

Она знает всякое. Словно видит меня насквозь. Читает мои мысли.

Даже если предположить, что Элисабет вызовет санитаров, то заберут они его.

Юэль беспомощно смотрит на Сукди:

– Разве вы тоже этого не замечаете?

Кажется, Сукди колеблется.

– Есть врачи, которые с нами работают, – говорит она. – Возможно, стоило бы вызвать сюда кого-то из них. Просто на всякий случай.

Элисабет холодно смотрит на нее.

– Хорошо, – соглашается она. – Тогда я сейчас же вызову кого-нибудь.

Юэль с удивлением смотрит на завотделением. Он не может не думать о том, что здесь происходит с теми стариками, у которых нет родственников, чтобы за них бороться, задавать неудобные вопросы от их имени. Кто будет требовать помощи для Эдит Андерссон, или Лиллемур, или тех странных сестер в глубине коридора Г, которых, кажется, никто не навещает?

– Отлично, – говорит Юэль.

– Мы позвоним вам, как только врач осмотрит вашу мать, – обещает Элисабет.

– Не нужно. Я хочу присутствовать при осмотре и сам задавать вопросы, так что я останусь.

Элисабет решительно кивает. И Юэль с трудом сдерживает довольную улыбку, пока она набирает номер.

Это маленькая победа, но она была ему необходима. Он смотрит на Сукди и благодарно кивает.

Нина

Когда Нина выходит из раздевалки, люминесцентные лампы в коридоре подвала слабо жужжат. Она отчетливо осознает, что они могут погаснуть в любой момент. Заставляет себя не бежать.

Нина не знает, что с ней творится. Ночью ей снилось море, полное свечения, она искала что-то в темноте среди разлитых повсюду светлых точек. Это был не кошмар, и все же она проснулась в страхе. И боится до сих пор. Часть ее осталась в холодной воде. Ищет что-то, возможно, утерянное безвозвратно.

Лампы гаснут. Вдалеке красным глазом сверкает выключатель.

Здесь вместе с ней что-то есть.

Не оборачивайся. Если обернешься, ты проиграла.

Нина оборачивается. Коридор у нее за спиной пуст. И все же ее не отпускает ощущение, будто кто-то смотрит на нее. Наблюдает за ней в тишине, в полной уверенности, что она этого не видит.

Дверь в раздевалку распахнута.

Разве я ее не закрыла?

Нина быстрым шагом идет в конец коридора. Нажимает на выключатель, просто чтобы не чувствовать тени за спиной, когда выходит на лестницу. Лампы зажигаются одна за другой, и только сейчас Нина замечает, что задержала дыхание.

Когда она пересекает холл, сердце бьется медленнее. Она заходит в коридор Г, и страх успевает смениться смутным стыдом.

Вера и Дагмар сидят вплотную друг к другу в комнате отдыха. Как обычно, их словно окружает невидимая стена. Спицы Веры быстро щелкают друг о друга, на коленях петля за петлей растет полотно из красной пряжи.

Улоф из квартиры Г7 сидит в кресле. У него несчастный вид. Будиль уселась к нему на подлокотник. Положила ногу на ногу, покачивает одной ногой. Безуспешно пытается привлечь внимание нового постояльца.

Будиль недовольно смотрит на Нину, когда та подходит к ним. Очевидно, конкуренты ей не нужны.

– Здравствуйте, Улоф, – говорит Нина и садится перед ним на корточки. – Как вы себя чувствуете сегодня?

Нога Будиль замирает.

– Вы приехали забрать меня? – спрашивает Улоф.

– Вы кого-то ждете?

Старик вздыхает:

– Не знаю, но мне надо отсюда уехать. Я должен вести паром на остров Инстён, туристы уже сходят с ума. Вы же знаете, какие они.

Нина читала письмо, которое написала дочь Улофа. Он проработал на пароме больше двадцати лет, пока не построили мост и необходимость в пароме отпала в начале девяностых. Они с Юэлем много раз плавали на этом пароме по пути в Марстранд. Может, и Улофа видели. Он ходил по этому короткому маршруту бесчисленное количество раз. Должно быть, этот путь врезался в самые глубины памяти, а это то, что исчезает последним.

– Послушайте, – говорит Нина. – Все хорошо. Вы же сейчас в отпуске. Вам не нужно работать.

– В отпуске! – восклицает Улоф. – Сейчас же самый сезон! Повсюду их чемоданы.

– Они подождут.

– Скажите об этом бабе в красном платье, которая глазеет на меня.

Нина косится на Верино вязанье. Может, дело в пряже и поэтому Улоф увидел перед собой женщину в красном платье?

– Не обращайте на нее внимания, – говорит Нина.

– Я могу лишиться работы.

– Ими займется кто-то другой. Это уже решено. – Нина поглаживает старика по руке. – Будиль, не хотите немного пройтись со мной?

– Спасибо, нет, – отвечает Будиль, снова покачивая ногой.

– Нина? Разве сейчас не пересменка с утренним персоналом?

В дверях стоит Элисабет. От стресса ее шея пошла красными пятнами, и Нина внутренне готовится дать отпор. – Все наверняка хотят поскорее пойти домой, поэтому приступай к работе прямо сейчас, – приказывает Элисабет.

Она никогда не поймет, что разговаривать со стариками и есть работа Нины.

– Не волнуйтесь, – говорит Нина Улофу, вставая. – У туристов все в порядке.

– Твой бывший одноклассник вышел на тропу войны, – сообщает Элисабет, когда Нина выходит в коридор. – Мне пришлось пригласить сюда врача, лишь бы он успокоился.

– Юэль? С Моникой что-то случилось?

Элисабет фыркает:

– Да, он так считает. Если начистоту, я не совсем поняла, что он нес, но после всего произошедшего я подумала, что лучше ему угодить. В этом Адриан был прав.

По конспирологическому взгляду Элисабет Нина видит, что та ждет поддержки. И Нине отвратительно вспоминать, как часто она играла в эту игру, когда Элисабет была в таком настроении. Неудивительно, что она ждет привычной реакции. Но Нина не может ее предложить. Не сейчас. Не в случае с Моникой.

– Доктор там? – спрашивает она, и Элисабет кивает.

Нина торопится к квартире Г6. Ей все равно, что Элисабет кричит ей в спину о пересменке.

Когда она заходит в квартиру, там стоит Юэль. Он, сложив руки на груди, переминается с ноги на ногу. Смотрит на Монику, сидящую на краю кровати. Кровать приподняли, и теперь ноги старушки не достают до пола. Они худые, бледные и кажутся безжизненными. Нина с вялым любопытством смотрит на врача на стуле перед собой. Узнает в нем Ульфа Ханссона еще до того, как он оборачивается и здоровается с ней.

– Что произошло? – спрашивает она.

Кажется, только в эту секунду Юэль замечает, что Нина здесь.

– У пациентки случился припадок, – отвечает Ханссон. – Пока ничего не указывает на неврологическую патологию, – добавляет он. – Зрачки реагируют хорошо, рефлексы тоже в норме.

Юэль беспомощно смотрит на Нину:

– Маму скрутило дугой и долго трясло… Не понимаю, почему все говорят, что с ней все в порядке.

Нина молча кивает.

– Я имею в виду только то, что неврологических патологий нет, – спокойно объясняет Ханссон. – Я говорил с Элисабет и заказал анализы крови, мочи и кала.

Ханссон – хороший врач. Он всегда дружелюбен и терпелив, даже с Дагмар и Петрусом.

– Вы бы видели ее, – продолжает Юэль. – Возможно, постучав по ее коленке, ничего нельзя найти, но если бы вы ее видели…

Его голос стихает. Краем глаза Нина замечает, как Ханссон легонько проводит молоточком по стопам Моники. Довольно кивает, когда та сжимает пальцы.

– Она сама не своя, – добавляет Юэль, не отводя взгляда от Нины. – Как будто это не она, а кто-то другой.

Эту фразу от родственников больных Нина слышала бесчисленное количество раз. Те же слова, та же интонация.

– Разве ты этого не замечаешь? – спрашивает Юэль. – Дело ведь не только в деменции, да?

Теперь Ханссон тоже смотрит на Нину. Что ей ответить? Это всего лишь ощущение, да и как ей полагаться на свои ощущения в этом случае? Возможно, Элисабет права. Все иначе, если знаешь стариков до того, как они попадают в «Сосны».

– Не знаю, – отвечает Нина, и Юэль разочарованно отводит взгляд.

Ханссон встает со стула.

– Благодарю вас, – обращается он к Монике, а затем оборачивается к Юэлю: – Не думаю, что есть основания для беспокойства. Просто такое иногда случается. Человеческий организм – загадка, а с больными деменцией особенно сложно. Сама Моника не может рассказать, поскольку ничего не помнит.

Нина косится на Монику. Кажется, та не осознает, что речь идет о ней.

– Я выпишу ей седативное средство, – говорит Ханссон.

– Еще больше успокоительного? – удивляется Юэль.

Моника смеется, издает при этом зловещий неуместный звук.

Нина и Юэль смотрят на нее. Она моргает. Трет нижнюю губу.

– Если у нее снова случится припадок, обещаю, что выпишу направление на компьютерную томографию, – говорит Ханссон. – Будем решать проблемы по мере их поступления.

– А нельзя выписать прямо сейчас? – спрашивает Юэль. Когда Ханссон отвечает не сразу, он горько улыбается: – Нет, ясное дело. Это, конечно, слишком дорого? – И поворачивается к Нине: – Большое спасибо за ничего.

Юэль

Маминым старым велосипедом не пользовались много лет. Руль трясется в руках, когда Юэль спускается по крутым склонам к Чювщилю. На таких же крутых подъемах он встает на педали. Цепь иногда сбоит, но полностью не застревает.

Физическое напряжение заглушает мысли, которые, не переставая, роятся у Юэля в голове. И всегда возвращаются в одно и то же место. В дом Кати.

Я завяжу, как только все это закончится, как только вернусь в Стокгольм. Сейчас мне нужна помощь. Я уже бросал раньше и смогу бросить снова… ничего страшного.

Но когда это закончится? Как он сможет уехать в Стокгольм и просто забыть, как маме живется в «Соснах»?

Когда солнце начало садиться, облака рассеялись. Юэль сильнее жмет на педали, поднимаясь на холм; навстречу дует теплый ветер. Он чувствует запах копченых креветок, доносящийся из хостела с собственной коптильней. Дорога делает резкий поворот влево и тянется до моста Инстёбрун, но Юэль едет прямо в Чювщиль. Здесь наконец-то прямой участок, и он садится на седло и медленно крутит педали, рассматривая красивые виллы по обеим сторонам дороги.

У велосипеда нет подножки, и Юэль прислоняет его к бетонному бордюру, окружающему парковку в конце дороги. На деревянном настиле у воды полно людей. Кажется, это несколько поколений одной семьи. Слава Богу, Юэль никого из них не узнает. Возможно, они приплыли сюда на лодках, которые пришвартованы в маленькой гавани. Женщина в темно-синем купальнике наливает кофе из термоса и раздает завернутые в фольгу бутерброды. Ребенок показывает ей что-то в телефоне, и когда она смеется, то во рту у нее блестит золотой передний зуб. Она старше мамы, но все равно кажется, что гораздо моложе.

Ступая на деревянный настил, Юэль ощущает себя захватчиком. Он снимает мокрую от пота майку и вешает ее на перила. Сверху кладет телефон и ключи. После поездки на велосипеде ноги дрожат, пока он спускается по лесенке в воду. Деревянные перила мягкие, словно бархат. Юэль оглядывает синие волны, скалы вдалеке, пылающие в косых лучах солнца. Вода обволакивает его стопы, такая холодная, что у него перехватывает дыхание, но он не останавливается. Не успев засомневаться, ныряет с нижней ступеньки.

Вода очень холодная. Юэль заставляет себя не вылезать, пока тело не привыкнет. Перебирает ногами в воде. Чувствует соленый вкус на губах. Голоса членов семьи, разместившихся на настиле, сливаются в один. Взрослые говорят на ярко выраженном западношведском диалекте, а дети лопочут на южношведском. Юэль ложится на спину. Вода заполняет уши. Глушит все звуки, которые слышны над поверхностью.

Юэль лежит, пока не начинает дрожать от холода. В последний раз опускает голову в воду и плывет обратно. Дотрагивается ногой до скользких камней в поисках нижней ступеньки. В воде тело было невесомым, а сейчас кажется тяжелым.

– Ваш телефон звонил много раз, – с улыбкой говорит Юэлю женщина, когда он поднимается на настил.

В груди нарастает беспокойство. Юэль бормочет «спасибо», вытирает руки о майку. Но звонили не из «Сосен». Это Бьёрн.

Юэль садится на бордюр в стороне от настила. Закрывает глаза, пока ветер ласково сушит ему лицо.

– Ты снова дома? – спрашивает он, когда Бьёрн снимает трубку.

– Да, мы вернулись сегодня утром. Должны были приехать еще вчера, но рейсы задержали, и никто не знает почему.

Юэль слушает вполуха, пока Бьёрн продолжает подробный отчет о семейных приключениях.

– Черт, какой сильный ветер, – говорит брат, наконец закончив рассказ. – Ты на море?

– Я купаюсь в Чювщиле.

– Вот черт, должно быть, там дико холодно. Даже не знаю, смог бы войти там в воду, только что вернувшись со Средиземного моря.

– Нет, – говорит Юэль. – Но я ведь там не был.

Несколько секунд они молчат.

– Хотя дети, конечно, купаются в любой воде, – добавляет Бьёрн. – Наверное, мы тоже были такими в их возрасте.

Юэль сбился с мысли. Непривычно слышать, как Бьёрн говорит о них во множественном числе. Непривычно и самому думать в таком ключе. Как же легко забыть, что когда-то они вообще-то любили друг друга. – Я только что посмотрел в Интернете фотографии дома, – говорит Бьёрн. – Черт, неужели нельзя было постараться чуть больше? Они ужасны.

И вот все снова как обычно.

Юэль пытается спокойно и рассудительно объяснить, что риелтор не видит в этом смысла. Кажется, Бьёрн почти не реагирует, когда слышит, что дом, возможно, снесут.

– Ты же можешь там все привести в порядок перед завтрашним показом? – спрашивает он.

– Если ты так беспокоишься, может, приедешь помочь? – иронизирует Юэль.

– У меня дела на работе, но максимум через неделю я могу…

– Шутишь? – перебивает Юэль.

– Я не успел сделать все, что собирался, до отпуска. Юэль борется с банальным желанием зашвырнуть телефон в море.

– Мама думает, что это я не разрешаю тебе приехать и навестить ее.

Бьёрн начинает смеяться, как будто в этом есть что-то веселое. Возможно, так и есть, если находишься на достаточно большом расстоянии.

Юэль почти физически ощущает во рту горечь.

– Ты не спросишь, как у нее дела? – произносит он.

– Я только что говорил с ней по телефону. Голос звучал совсем как обычно.

Ну еще бы.

Юэль встает. У него появляется детское ощущение, что мама притворяется перед Бьёрном, только чтобы подразнить его. Он здесь слишком задержался. И перестал понимать, что тут делает.

Юэль ходит туда-сюда по парковке, пытаясь описать мамин припадок. Вдруг его осеняет мысль, что Бьёрн, возможно, разозлится. Надо было позвонить ему и рассказать все сразу.

– Но если все говорят, что в этом нет ничего страшного, наверное, так и есть, – говорит Бьёрн. – Они же знают, о чем говорят. Значит, волноваться не о чем. Я хочу сказать, ее, конечно, жаль, беднягу. Но…

– Ты не понимаешь! – почти кричит Юэль. Он замечает, что люди на настиле смотрят на него, и снова понижает голос: – Непонятно, как она вообще смогла это сделать. Я бы не смог. Особенно со сломанной рукой.

– Мы же постоянно слышим о людях, которые гораздо сильнее, чем кажется, – говорит Бьёрн. – Ты же знаешь, есть мамы, которые способны поднять машину, чтобы спасти своего ребенка, и тому подобное.

Юэль останавливается. Силы, необходимые ему, чтобы снова начать возражать, покидают его. Он не видит в этом смысла.

– Конечно, – соглашается он. – Пусть будет так. Я позвоню, если появятся покупатели на дом, но ты обещаешь скоро приехать, да?

– Естественно, – говорит Бьёрн, и у него хватает наглости изображать оскорбленные чувства. – Ты не должен думать, что мне просто-напросто наплевать.

Нина

Крики Моники слышны даже в квартире Г2, несмотря на то что это на три квартиры дальше. Даже когда они замолкают, Нине кажется, что она все еще слышит эхо. Крики напоминают ей о детстве, когда она слышала, как мама с друзьями буянит по пьяни. Их голоса казались другими, словно демоны вселялись в тела пьяниц.

Сейчас только полседьмого. Нина не знает, как ей выдержать остаток вечерней смены.

– Кто-то должен заткнуть эту бабу, – говорит Петрус. – Может, ей не хватает члена. Это бы ее заткнуло. Могу засунуть его ей в глотку.

– А как заставить замолчать вас? – усмехается Нина.

Петрус довольно смеется.

Нина переливает содержимое мочеприемника в пластиковую бутылку. Идет к раковине в прихожей и выливает темно-желтую мочу. Тщательно ополаскивает бутылку. Снимает перчатки и возвращается к Петрусу. – У вас есть все необходимое? – спрашивает она, поправляя одеяло у него на груди.

Из квартиры Г6 снова доносится крик. Он распространяется повсюду через стены и пол.

– Сегодня ночью работает та, из телевизора? – спрашивает Петрус.

– Кто? Нет. – Нина качает головой.

Из-за криков Моники ей трудно сосредоточиться.

– Жаль. Она моя любимица.

– Спите. Если повезет, возможно, она вам приснится.

Петрус ухмыляется. Секундой позже его рука вылетает из-под одеяла и хватает Нину за руку.

Она вскрикивает, когда пальцы мужчины впиваются в кожу:

– Отпустите меня!

– Может, ты составишь мне компанию?

Нина тянет руку, старается ее высвободить. Пытается разжать пальцы Петруса, не сделав ему больно.

– Ты же наверняка настоящая дикая кошечка, а?

Нине удается вырваться, она быстро отступает назад, чтобы Петрус до нее не дотянулся. Тяжело дышит. Петрус довольно ухмыляется. Но улыбка сходит с его губ, когда Моника снова кричит.

– Бабы должны молчать! – орет он.

Нина выключает лампу и опускает жалюзи, а потом выходит из квартиры.

Она находит Нахаль в комнате для персонала. Та толстым слоем намазывает масло на хлеб.

– Будиль проголодалась, – говорит она.

Снова крики из квартиры Г6.

– Я только что заходила туда, – продолжает Нахаль. – С ней все в порядке. Думаю, ей просто нужно внимание.

Нина кивает:

– Пойду посмотрю.

Нахаль кладет кусок хлеба на тарелку. С сомнением смотрит на Нину:

– Ты уверена? Если идти у нее на поводу, возможно, это не прекратится никогда.

Нина знает, что Нахаль права, но это неважно. Не пойти она не может. Она снова вспоминает пьяные драки в крошечной квартире в Иттербю. Страх, который испытывала, вылезая из постели, чтобы узнать, что происходит. Это было неприятно, но оставаться и фантазировать еще хуже.

Нина идет в квартиру Г6. Когда она нажимает на дверную ручку, крики изнутри квартиры внезапно стихают.

Вот видишь. Она просто хочет внимания. Можно не заходить.

Нина заходит. В квартире полумрак. Лишь тяжелый, золотистый свет просачивается сквозь жалюзи. Она слышит сопящее дыхание Моники.

– Моника? – зовет Нина. – Как вы?

Ответа нет.

Нина заходит в комнату. Видит старуху, которая сидит в постели, прижавшись к стене. Тень среди других теней. Нина подходит и включает прикроватную лампу. Моника прикрывает глаза рукой. Рукава на ее большой футболке сползают вниз, обнажая волосатую подмышку и сеть синих сосудов на бледной коже внутренней стороны руки.

– Простите, – извиняется Нина. – Я только хотела убедиться, что с вами все в порядке.

Снова сопение, но на этот раз Моника хихикает:

– Ты такая молодец. Во всем-то у тебя порядок. – От криков голос ее осип. Глаза блестят. – Совершенно неважно, сколько еды ты заталкиваешь в холодильник, сколько убираешься, стираешь и моешь. Ты навсегда останешься грязным ребенком алкоголички.

Кажется, за пределами конуса света от лампы комната сжимается. Тени сгущаются со всех сторон.

– Твоя мама мне рассказала, – продолжает Моника. – Ты убила ее.

Кровь схлынула с лица Нины. Оно стало неживым.

– Перестаньте, – тихо произносит она. – Пожалуйста, перестаньте.

– Как ты могла убить собственную мать?

– Я ее не убивала.

– Скажи это ей, если осмелишься. Она стоит у тебя за спиной.

Мышцы вокруг копчика сжимаются.

Не оборачивайся. Не оборачивайся.

– Кто вам это сказал? – спрашивает Нина.

Моника улыбается:

– Я же уже рассказывала тебе. Она сидит на диване и все трещит да трещит, я едва за ней поспеваю.

Кто вбил это Монике в голову? Юэль? Нет. Он не знает, что произошло. Даже Маркус не знает.

Никто не знает. Это все фантазии Моники.

– Не хочешь поговорить с ней? – ехидно спрашивает Моника.

– Нет.

Нина отходит от кровати на несколько шагов. Не смотрит на диван, поворачивается и бежит к двери. Но ей кажется, она чувствует слабое дыхание, наполненное запахом перегара и вызывающее тошноту.

Мама.

Нина выходит в коридор и захлопывает за собой дверь. Нахаль выглядывает из квартиры Будиль. Как-то странно смотрит на нее.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

Нина не может выдавить из себя ни звука. Ей удается только помотать головой.

По ту сторону двери снова начинаются крики.

Юэль

Он оставил Лену Юнссон в доме. Через несколько часов придут возможные покупатели. Незнакомцы будут ходить среди маминых вещей, открывать двери и заглядывать в каждый уголок дома, оценивать то, что составляло ее мир в течение пятидесяти лет. А сама она об этом даже не подозревает.

Юэль заезжает в супермаркет, покупает большую шоколадку с апельсиновой крошкой, мамину любимую.

Когда перед ним открываются двери «Сосен», кажется, что разверзается пасть, которая вот-вот его проглотит. Внезапно Юэлю хочется убежать. Он не желает знать, что ждет его внутри, в каком состоянии сегодня мама, что она скажет на этот раз. Но он заходит.

Мама сидит вместе с Лиллемур и Виборг на диване перед телевизором в комнате отдыха и смотрит повтор музыкальной программы из Скансена[8]. Из-за высокой громкости скрипят колонки. И Лиллемур, и Виборг раскачиваются в такт с публикой на экране. Мама сидит без движения, прижавшись к подлокотнику, но, кажется, программа ее заворожила.

– Привет, мама, – громко здоровается Юэль, перекрикивая музыку.

Моника принимает шоколадку и не глядя кладет ее на колени.

– Тебе помочь с упаковкой? – спрашивает Юэль, кивая на руку в гипсе.

– Спасибо, не нужно, – вежливо отвечает мама.

Лиллемур замерла. Жадно смотрит на шоколадку.

Юэль берет стул и садится рядом с диваном. Наклоняется вперед, сцепив руки. Несколько минут смотрит на экран. Сияющее вечернее солнце, зеленая листва деревьев. Он не узнает двух девушек на сцене. Возможно, участницы какого-нибудь песенного конкурса. Теперь он за этим не следит.

Начинаются титры. Мама продолжает пристально смотреть в телевизор, но Лиллемур устала ждать. Она хватает шоколадку с маминых колен, разрывает упаковку и откусывает несколько кусочков. Засовывает их в рот и с наслаждением посасывает. По телевизору начинается документальный фильм о фермерах, которые хотят организовать соревнование на тракторах.

– Смотрите, кто пришел! – кричит кто-то из коридора.

Юэль – единственный, кто оборачивается. В комнату заходит Сукди вместе с Фредрикой, которая толкает перед собой светло-синюю детскую коляску. Она радостно улыбается Юэлю. Он улыбается в ответ. Тянется за пультом дистанционного управления на столе и выключает телевизор. Черный экран потрескивает. Мама что-то бормочет.

– Виборг, – говорит Сукди, – кое-кто хочет с вами поздороваться.

Из коляски раздается детский крик. Юэль мельком видит пунцовое, сморщенное личико, когда Фредрика берет ребенка на руки:

– Ну что, теперь ты проснулся? Наверное, предчувствовал встречу с прабабушкой.

– Идите сюда, Виборг, посмотрите, – зовет старушку Сукди.

Виборг встает. Шаркая, подходит к Фредрике маленькими, неуверенными шажками.

Лиллемур тоже встает на ноги. Она воркует и ахает над ребенком:

– Ну надо же! Какой кроха.

Виборг гораздо более сдержанна.

– Его будут звать Сигге, – сообщает Фредрика. – В честь дедушки.

Виборг кивает. Кажется, она ничего не понимает.

– И вы с Сигге родились в один день, – продолжает Фредрика. – Помнишь? Поэтому я и не смогла приехать накануне Мидсоммара, хотя у тебя был день рождения. Я была в роддоме.

Виборг неуверенно улыбается внучке и отступает назад.

Юэль тоже подходит к ним. Смотрит на младенца, тот уже перестал кричать. Глаза невидящим взглядом уставились на окружающих. Невероятно крошечная рука с растопыренными пальцами касается лица.

– Поздравляю, – говорит Юэль. – Он очень красивый.

И осторожно гладит малыша по голой голове. Вздрагивает, почувствовав края родничка, думает о незащищенном мозге внутри.

– Спасибо, – тепло благодарит Фредрика. Но ее взгляд возвращается к Виборг. – Бабушка? Ты не подойдешь поздороваться?

Виборг мотает головой.

– Это не мой ребенок, – говорит она. – Я ведь даже не замужем.

Юэль видит, как улыбка застывает на губах Фредрики. Внезапно этот момент становится слишком интимным. Нужно оставить их наедине. Но тут подходит и мама. Склоняется над ребенком на руках у Фредрики. Сигге вздрагивает всем телом от присутствия нового человека. Размахивает ручками.

– Можно его подержать? – спрашивает мама. – Я так давно не держала таких малышей. И они ведь так приятно пахнут.

Она с наслаждением нюхает, прижавшись носом к голове ребенка. Фредрика косится на Юэля.

– Не получится, мама, ты же повредила руку, – быстро возражает он.

Моника фыркает в ответ.

– Мама, – говорит Юэль, – думаю, пора возвращаться к тебе в квартиру.

– Замолчи! – шипит она и смотрит на сына горящими от ненависти глазами.

Младенец снова начинает кричать. Мама умоляюще смотрит на Фредрику, так, что внутри Юэля все сжимается.

Она притворяется. Изображает добрую, любящую детей старушку. Она точно знает, что делает.

– Можно подержать его… совсем чуть-чуть? – спрашивает мама.

– Не думаю, – отвечает Фредрика. – Мне пора его кормить.

Мамины глаза суживаются. Но она кивает:

– Конечно, ребенок должен есть, когда он такой маленький и голодный.

Нина

– Дорогая? – Пауза. – Дорогая?

Нина открывает глаза. Фокусирует взгляд и наконец видит лицо Маркуса крупным планом. Черные точки щетины на загорелой коже. Несколько чешуек сухой кожи вокруг носа.

– Тебе скоро на работу, – говорит он и целует жену в губы. – Ты плохо спала?

Нина кивает. Потягивается. Всю ночь она то проваливалась в сны, то выплывала из них. В какой-то момент заметила, что внизу в гостиной работает телевизор, слышала, как Маркус ходит к холодильнику и обратно. Казалось, что эти хорошо знакомые звуки принадлежат другому миру.

Нине снился день в больнице в Кунгэльве. Мозг обессилел от недосыпа. Не только Даниэль не давал ей спать по ночам. А еще и все те мысли, которые он пробуждал к жизни. Стать матерью – все равно что пройти сквозь зеркало и увидеть собственное детство. Увидеть то, чего она сама так и не получила.

Во снах мама Нины была с ними в кабинете врача. Желтые белки глаз, дряблая кожа, слишком рано состарившееся лицо. Изо рта несет перегаром. Как ты могла так со мной поступить? – говорила она. Как ты могла убить собственную мать? Ее голос так дребезжит, что даже в трезвом состоянии понятно, что она алкоголичка.

Нина садится в постели и смотрит в окно. На голубом небе воздушные клочки облаков, как будто детский рисунок. Снаружи все выглядит как обычно. В заливе сверкает вода. Коровы неутомимо жуют траву.

Моника ошибается. Я не убивала маму. Она убивала себя алкоголем, медленно, но верно. Я не понимала, что делаю. Была слишком молода. Это не моя вина. Она сама с собой это сделала.

– Который час? – бормочет Нина.

– Почти полдвенадцатого, – отвечает Маркус. – Приходи на кухню, расскажу отличную новость.

Нине удается улыбнуться мужу, потом она идет в ванную и тяжело садится на унитаз. Цепляется взглядом за лобковый волос на краю ванны. Наклоняется и убирает его, бросает в унитаз.

Вымыв руки, Нина спускается по лестнице. Садится за кухонный стол со стаканом воды и бросает туда шипучую таблетку мультивитаминов.

– Ты же не заболеваешь? – спрашивает Маркус, заходя на кухню.

Нина мотает головой. Поднимает глаза, когда муж садится напротив.

Что бы ты сказал, если бы знал, что я сделала? Если бы знал, что все эти годы я держала это в тайне?

Пальцы Нины переплетаются, пока она не понимает, насколько очевидно этот жест свидетельствует о ее нервозности. Она расцепляет руки.

– Что ты хотел мне рассказать? – спрашивает она, поднимая стакан, где на поверхности еще пенится таблетка.

Нос наполняет запах синтетического ананаса. Нина медленно и осторожно пьет.

– На днях со мной связалась Лена, – рассказывает Маркус. – Она организовала мне собеседование в автофирме своего отца. Пойду туда уже послезавтра.

Остатки таблетки оказываются у Нины во рту. Остаются на языке.

– Здорово, – говорит она. – И как мило с ее стороны.

– Вообще-то я немного с ним знаком, так что им следовало бы взять меня. – Маркус берет жену за руку. – Знаю, тебе тоже было нелегко, но сейчас все изменится, вот увидишь.

Нина кивает. Допивает содержимое стакана. Пузырьки продолжают шипеть и лопаться глубоко в горле.

«Сосны»

Нахаль заходит в комнату отдыха, где уже собрались старики из отделении Г. Рядом с ней послушно идет золотистый ретривер по кличке Догглас. Взбивает воздух хвостом. Смотрит на нее в ожидании следующей команды.

Завидев его, Лиллемур громко кричит от радости.

Нахаль нервничает. Особенно потому, что Элисабет тоже здесь. И Рита, и Горана. Но Догглас себя ведет хорошо. Возбужденно пыхтит, но не отводит от хозяйки взгляда. Противостоит желанию кинуться в протянутые к нему руки стариков, к сильным запахам, исходящим от дряхлых тел.

Будиль зовет пса. Вера смеется. Даже Петрус и тот улыбается. Виборг нетерпеливо подскакивает на стуле, она настолько возбуждена, что из глаз текут слезы. Она хочет погладить пса. Почувствовать шерсть под своими пальцами.

Не реагирует только Моника. Она сидит чуть в стороне от остальных и молча взирает на собаку.

Нахаль садится на корточки рядом с Доггласом. Вот так, хороший пес, тихо говорит она. А теперь иди и поздоровайся. Догглас ковыляет к старикам. Терпеливо дает себя погладить и обнять. В глазах некоторых стариков что-то загорается. Воспоминания о собственных собаках. Любовь к животным. Ощущение близости к другому живому существу. Петрус и Улоф посмеиваются, когда пес лижет обрубки ног Петруса. Но счастливее всех Виборг. Она зовет его Яго и, когда пес наконец подходит к ней, зарывается лицом в густую шерсть.

Нахаль расслабляется. Элисабет довольно кивает ей. Многие старики оживленно разговаривают друг с другом. Догглас подходит к Вере и Дагмар, виляет хвостом, кладет голову на колени Дагмар, чтобы та могла его погладить. Его карие глаза терпеливо смотрят на старую женщину.

Я хочу дать ему сладости! – кричит Виборг. Я хочу дать ему сладости, чтобы понравиться ему больше всех!

Хвост Доггласа замирает в воздухе. Он учуял в комнате новый запах. Принюхивается. Идет к Монике, но останавливается, встретившись с ней взглядом. Колеблется. Облизывает зубы. Ему любопытен этот новый запах, который он никогда не ощущал от человека. Догглас подходит ближе, и губы Моники начинают дрожать, а из груди вырывается глухой вздох.

Яго! – кричит Виборг. Яго, лучше иди сюда!

Нахаль с ужасом смотрит, как Догглас ставит передние лапы на колени Монике и громко лает ей прямо в лицо. Нахаль подбегает, хватает пса за ошейник, дергает за него, чтобы оттянуть Доггласа назад. Теперь Моника лает в ответ. Из ее рта брызжет слюна. Лапы Доггласа скользят по полу, когда Нахаль тащит его прочь. Он лает все громче. Щеки Нахаль пылают от стыда. Она не смеет взглянуть на Элисабет и новых коллег.

Фу, Яго, говорит Виборг. Плохой пес. Плохой Яго.

В этой неразберихе никто не замечает, что Лиллемур в ужасе смотрит на Монику. Сейчас она видит ангела. Он стоит прямо за спиной Моники, почти сливаясь с ней. Сложно разглядеть, где заканчивается Моника и начинается ангел. Но одно Лиллемур видит четко: он послан не Господом. Как я могла быть такой дурой? Я ведь пела ему хвалебные песни.

Нахаль с Доггласом пропадают из поля зрения, и Моника замолкает. Из коридора еще долго доносится стук когтей по полу. Пес печально скулит. Смотрит на Нахаль, поджав хвост между лапами.

Нина

В квартире Г7 висит тяжелый сладковатый запах экскрементов. Нина только что сменила Улофу подгузник. Она снимает перчатки и тщательно моет руки в прихожей.

Сегодня в отделении довольно спокойный вечер. До сих пор Нине удавалось избегать встречи с Моникой. Нахаль принесла старушке ужин в постель и занялась ее вечерним туалетом. Не задавая вопросов, почему Нина попросила ее об этом.

Нахаль чересчур молчалива. Нина знает, что сегодняшний эксперимент с собакой-терапевтом потерпел фиаско, но спрашивать ни о чем ей не хотелось.

Она обрабатывает руки санитайзером и возвращается в комнату Улофа. Видит, что он тихо плачет.

– Как вы? – спрашивает Нина.

Улоф отворачивается – не хочет смотреть ей в глаза. – Стареть тяжело, – сокрушается он. – Ты можешь столько дать людям, но это никому не нужно.

Его дочь не возвращалась с того дня, когда Улоф переехал сюда. И Нина не может не задумываться над вопросом: а кто навещал бы ее, окажись она здесь? И происходило бы это по собственной воле людей или только из чувства долга? Хочется надеяться, что к тому времени она бы уже не заметила разницы.

Нина утешает Улофа, но он не реагирует. Очевидно, хочет, чтобы его оставили в покое. Нина идет в комнату для персонала и готовит питательные напитки, которые Сукди разнесет ночью, добавляет побольше сливок и чернослива. Вымыв блендер, Нина выключает кран, и ей кажется, будто она слышит чьи-то причитания.

Нина выпрямляется, сомневаясь, не почудилось ли ей. Оборачивается. Замечает движение по другую сторону стекла.

Она выходит в коридор и встает на пороге общего зала. Свет там выключен. Небо над стеклянным потолком покрыто густыми облаками, сегодня вечером темнее, чем обычно в это время года. На одном из диванов Нина замечает тучную фигуру.

Сопение. Невнятное бормотание. Что-то похожее на молитву.

– Лиллемур? – Нина заходит в зал, полный теней.

Бормотание затихает.

– Да, – отвечает на удивление тонкий голосок.

– Не спите? Не смогли заснуть?

– Я не могу находиться в своей квартире.

– В каком смысле?

Глаза Нины постепенно привыкают к темноте. Она садится на низкий журнальный столик. Видит, как за спиной Лиллемур по коридору Б почти бежит Адриан. – Хотите, я провожу вас домой? – предлагает Нина.

Лиллемур мотает головой:

– Он сейчас у Моники, но может вернуться в любой момент.

– Кто?

Лиллемур оглядывается по сторонам. На нее падает свет из коридора Б.

– Расскажите, – просит Нина.

– Никакой он не ангел-хранитель, – шепчет Лиллемур. – Все это время я ошибалась. Думаю, он из другого места.

– Другого места не существует, – возражает Нина. – Вы ведь тоже в это не верите?

Но точно она не знает. Она видела, как Лиллемур возится со своими ангелами. Разговаривает с ними. Поет им. Все это выглядело так невинно, почти по-детски. Неужели это было заклинание от чего-то другого? – Дьявол и сам был падшим ангелом, – шепчет Лиллемур. – Как я могла быть такой дурой?

– Лиллемур. Дьявола не существует.

– Ты же знаешь, что это его самая большая ложь? Заставить нас верить, что его не существует?

Нина качает головой. Не знает, что сказать.

Что бы ни происходило с Моникой, дело тут не в дьяволе. Но для Лиллемур это все правда. Наверное, ужасно жить в мире, где дьявол и его посланники могут появиться, когда меньше всего этого ожидаешь.

– Если не веришь мне, зайди к Монике, – говорит Лиллемур и снова раскачивается взад-вперед. – Они разговаривают друг с другом. Я слышала их через стену. Пластиковые чехлы на диванных подушках вяло протестуют, прогибаясь под тяжестью тела старухи.

– Пойдемте, я уложу вас спать, – предлагает Нина. – Могу дать вам таблетку, которая поможет уснуть.

– Не хочу я спать. – Лиллемур качает головой. – Может, тогда я больше не проснусь.

– Когда-нибудь вам все равно надо будет уснуть.

– Только когда там все утихнет.

– Ладно. – Нина встает. – Я загляну туда. Если пообещаете потом лечь спать.

Она оставляет Лиллемур в зале и выходит в освещенный коридор Г. Смотрит на дверь в квартиру Г6.

Она не хочет заходить к Монике. Это нежелание ощущается на физическом уровне.

Я могу попросить Нахаль заглянуть к ней.

Именно эта мысль заставляет Нину решительным шагом пойти к квартире Г6. Это невыносимо.

Бояться нечего. Это же Моника. И Монике нужна моя помощь.

У двери Нина останавливается. И правда слышит голоса изнутри. Слов не разобрать, но интонация возбужденная.

Моника стоит посреди комнаты, словно ждет ее.

– Я уж было подумала, что ты прибежишь, размахивая крестом, – ухмыляется старуха.

Невозможно не заметить ее насмешливый тон. Нина осматривается в квартире, и внутри нее зарождается страх. Моника здесь одна.

Заглядывая в ванную, Нина старается казаться равнодушной. И там никого.

Страх становится сильнее, сдавливает Нине грудь.

– Зачем мне крест? – спрашивает она.

– Ну мне-то откуда знать? Эксперт ведь у нас Лиллемур.

Откуда она знает? Она слушала нас?

– Мне показалось, я слышала голоса, доносящиеся отсюда, – говорит Нина.

Моника разводит руками:

– Здесь только я. – Она ухмыляется. – Кто еще может здесь быть? Может, твоя мама?

Нина сглатывает.

– Нет, – говорит она. – Моя мама умерла. Но я волнуюсь за вас, Моника. Вы не в порядке.

– Просто не обращай на меня внимания. У тебя это хорошо получается.

Голос Моники опускается на октаву, пробуксовывает.

Мамин голос.

– Ты убила меня, – бормочет она.

– Нет.

Сердце Нины бьется так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди.

– Да-а-а, – задиристо утверждает Моника. Голос снова разборчивый. – Если бы ты не разболтала врачам, что она снова начала пить, ей бы пересадили новую печень.

– Кто это сказал?

– Ты и сама это знаешь. Мне рассказала твоя мама.

Нина мотает головой.

Все знают? И знали все это время? Об этом говорят в городе?

– Я понятия не имела, что врачи поэтому спрашивали, пьет ли она, – слышит Нина собственный голос. – Ты точно знала, что делаешь, – настаивает на своем Моника.

Она подходит на шаг ближе, и теперь Нина ощущает тошнотворный запах алкоголя, идущий изо рта Моники, сочащийся из ее пор.

– Ты во всем виновата, – бормочет старуха. – Зачем мне было завязывать с алкоголем, когда ты просто бросила меня? У меня ничего не осталось. Мне даже с внуком не давали встретиться.

Нина отступает в темную прихожую. Жалеет, что, войдя в квартиру, не включила свет.

Моника идет следом. Пошатывается. Хватается рукой за стену, чтобы не упасть.

Совсем как она.

– Ты думаешь, что ты такая молодец?! – кричит Моника.

Мама!

– Думаешь, ты вся из себя особенная, такая неженка с большим домом и холодильником, набитым дорогой едой. Но это не жизнь. С тем же успехом могла бы и сдохнуть!

В полумраке прихожей Нине кажется, что она видит мамино лицо, морщинистое, одутловатое. Она протягивает Нине руку. Пальцы воняют никотином. Дрожат точно так же, как раньше, до тех пор, пока она не откроет первую за день бутылку вина.

– Ты даже не можешь трахаться с собственным беднягой мужем, если он сначала не вымоется, – шипит Моника. – Ты так боишься малейшего запаха мочи, который напоминает о Петрусе, подгузниках и всем здешнем дерьме.

– Прекрати, – просит Нина. – Ты не знаешь, о чем говоришь.

Спиной она чувствует дверь – я закрыла ее? – и шарит рукой в поисках ручки.

– Я буду тебя ждать, вот увидишь! – кричит Моника прямо в лицо Нине.

У нее перехватило дух.

Потные руки Нины скользят по дверной ручке. Внезапно ее переполняет уверенность в том, что она никогда отсюда не выйдет, что застряла здесь навсегда.

Дверь открывается, и Нина чуть не падает спиной в коридор. Моника стоит в прихожей. Из ее горла вырывается хриплый звук. Глубоко внутри что-то хлюпает.

Нина не двигается. Худые пальцы Моники хватаются за дверную коробку. Грудная клетка поднимается, под ночной рубашкой проступают ребра.

А потом Моника падает. Коленями ударяется о пол. Марионетка с обрезанными ниточками. Все ее тело начинает трястись. Спина изгибается. Хрустят позвонки.

Нина зовет Нахаль.

Юэль

В темноте светится большой красный крест. Юэль наконец добрался до отделения неотложной помощи в Кунгэльве, паркуется поперек разметки, но не обращает на это внимания и бежит к входу. Автоматические двери двигаются медленно. Юэль прыгает на месте в ожидании, когда сможет протиснуться сквозь них. У женщины за стойкой информации добрые глаза и протяжный голос. Юэль понимает, что сам начинает говорить быстрее, чтобы компенсировать свою растерянность. Он явно идет не в ногу со временем. Женщина обещает, что доктор скоро придет с ним поговорить.

– Пока можете сесть и подождать здесь, – предлагает она.

Но Юэль не может сидеть, он ходит туда-сюда по коридору. Повсюду на койках лежат люди. В углу стоят полицейские и беседуют с двумя девушками, которым на вид не больше пятнадцати. Они держатся за руки. Глаза у них остекленевшие.

Юэль осознает, как ему повезло, что сегодня вечером он не пил. Тогда он не смог бы сесть за руль, чтобы приехать сюда. Или сел бы все равно, что еще хуже.

Из смотрового кабинета к нему идет Нина. На секунду кажется, что они сейчас обнимутся, но руки Юэля остаются висеть вдоль тела.

– Что произошло? – с тревогой спрашивает он.

– У Моники случился новый припадок. Нам удалось дать ей лекарство, но оно не помогло, поэтому мы вызвали «скорую». Я приехала вместе с ней сюда.

– Она в порядке?

Нина улыбается, чтобы успокоить Юэля, но с ее улыбкой что-то не так. Словно она слишком устала, чтобы сдерживать эмоции.

– С виду ничего не заметно.

У Нины под глазами залегли темные круги, и от нее слабо пахнет потом.

– У твоей матери взяли массу анализов, и показатели хорошие, – продолжает Нина. – Она только что вернулась с компьютерной томографии, так что скоро будет больше информации.

Юэль слабо представляет себе, что такое компьютерная томография. Видит перед собой людей на койках, которые заезжают в аппараты в форме трубы. Значит, на этот раз к маминому припадку отнеслись серьезно. – Она не спит, – говорит Нина. – Зайди к ней, если хочешь.

Юэль замечает, что у него дрожат ноги. Адреналин поддерживал его без сна, но малейший намек на расслабление – и он вот-вот рухнет.

– Я рад, что рядом с ней оказалась ты.

Нина кивает. Что-то странное мелькает в ее взгляде. Интересно, о чем она думает.

– Я сейчас поеду домой, – говорит Нина.

Они смущенно прощаются, и Юэль заходит в смотровую.

На маминой голове закреплено множество проводов, похожих на нити от медузы. Рядом с койкой – капельницы и мониторы, в руках – иглы. Еще один провод тянется от зажима на ее указательном пальце.

А что, если этому есть физическое объяснение? Возможно, врачи определят проблему, которую можно будет исправить таблетками или операцией, и мама снова станет собой. Может, я смогу вернуть ее.

– Как ты меня напугала, – говорит Юэль.

Мама удивленно смотрит на него:

– Разве?

– Как ты себя чувствуешь?

Мама морщит лоб. Кажется, задумывается.

– Я все никак не пойму, что я здесь делаю.

– Ты ничего не помнишь?

– Только то, что я проснулась, а вокруг полно народа, стоят и смотрят на меня, открыв рты. – Мама поправляет ночную рубашку, у нее по-настоящему оскорбленный вид. – И нормальной одежды у меня совсем нет.

Юэль вынужден улыбнуться.

– Я хочу домой, – шепчет мама, а Юэль размышляет, про дом она говорит или про «Сосны».

В дверь стучат, и в палату заходит светловолосая женщина. Это доктор. Она протягивает руку и представляется. Ее зовут Эмма.

– Ваша мама – крепкая женщина, – говорит врач, дружелюбно улыбаясь.

– Что с ней? – спрашивает Юэль.

Врач смотрит на маму:

– Мы пока точно не знаем. Будут и другие анализы, но сначала я хочу рассказать, что мы уже сделали.

– Хорошо.

– Когда ее привезли, она билась в конвульсиях почти двадцать пять минут.

Двадцать пять минут того же, что Юэль видел в кровати матери?

Врач кивает, словно понимая, о чем он думает:

– Да, это долго. К тому же ей еще в «Соснах» дали спазмолитик, но припадок все равно не прекратился. Мы дали ей кислород и еще одну дозу стесолида внутривенно. В конце концов это помогло прекратить припадок.

– И… что же это за припадки такие?

– Пока не могу дать вам точный ответ. Будь это эпилепсия, то после припадка должны были бы наступить вялость, сонливость, дезориентация, усталость. Но ваша мать была бодра, в здравом уме и отвечала на вопросы.

Юэль смеется. Это слишком абсурдно. Значит, общаясь с врачами, мама все еще сохраняет способность казаться здоровее, чем когда-либо.

– Я только что посмотрела результаты ее компьютерной томографии. Ни КТ, ни анализы крови не выявили новой патологии. Мы проверили частоту дыхания, сатурацию, температуру, сделали ЭКГ… – Доктор загибает пальцы. – Нет никаких признаков инсульта, травматического повреждения или опухоли мозга, так что этого бояться не надо. Не обнаружено инфекций, дефицита кислорода или метаболических нарушений. Факт в том, что мы не можем диагностировать у нее никакого заболевания.

Доктор ободряюще смотрит на Юэля, но облегчение не наступает. Юэль предпочел бы конкретный ответ на вопрос, что с мамой творится. Феномен, у которого есть название и который предполагает определенное лечение.

– И что теперь?

– Я положу ее в неврологическое отделение, чтобы там сделали дополнительные анализы. Думаю, надо сделать электроэнцефалографию и люмбальную пункцию, чтобы исключить инфекции центральной нервной системы. А потом посмотрим.

Юэль открывает рот, чтобы спросить, что это значит, но в голове у него не осталось места для новой информации.

– Сколько времени на это уйдет?

– Результаты будут уже завтра во второй половине дня, – говорит доктор. – На вашем месте я бы поехала домой. Вижу, вам необходим сон.

Юэль мотает головой:

– Нет. Я останусь здесь.

«Сосны»

Лиллемур лежит в постели, сцепив пальцы на груди. По ту сторону стены тихо, но это ее не успокаивает. Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое. Она оглядывает лица ангелов. Пытается зарядиться от них силой. Да приидет царствие Твое. И на земле, как на небе. На небе… имя Твое. Старушка дышит все тяжелее. Ангелы взирают на нее холодным взглядом. Она позволила себя одурачить. Она их не заслуживает. Лиллемур зажмуривается. Ищет внутри себя слова, но молитва Господня покинула ее. Отче наш, сущий на небесах и на земле… избавь нас от лукавого… хлеб наш насущный дай нам не днесь… Помоги мне. Нет ответа. Ангелы немы.

Когда Будиль, шаркая, выходит в коридор, в квартире Г4 пищат датчики движения. Она ищет своего тайного любовника. Она чувствует себя опустошенной. И это причиняет ей боль. Когда он внутри нее, она снова чувствует себя молодой. Чувствует то же, что и он. Мирские вкусы и запахи приводят его в изумление. Будиль поглаживает стену кончиками пальцев и знает, что ему бы это понравилось. Она останавливается у квартиры Г6. Прислоняется ухом к двери. Прикасается губами к древесине. Дергает за ручку, но дверь заперта. Она прислоняет нос к щели между дверью и дверной коробкой. Принюхивается. Их там нет. Там никого нет. Будиль понимает, что Моника переехала и увезла с собой ее любовника. Ее он любит больше.

И всегда к ней возвращается, а Будиль никогда не удается его удержать. Эти мысли гложат ее изнутри, увеличивают пустоту.

Услышав, что сработала сигнализация, Сукди прибежала с подвального этажа с корзиной свежевыстиранных простыней в руках. Увидев Будиль, она вздыхает. Разве вы не должны сейчас спать? – спрашивает она. Ночь на дворе. Но, кажется, Будиль ее не слышит. Сукди отставляет корзину перед кладовкой и подходит к ней. Почему он выбирает ее? Я же делаю все, о чем он просит, жалуется Будиль. Ее глаза мокрые от слез. Не знаю, отвечает Сукди. Ей некомфортно. В глубине души она чувствует облегчение оттого, что сегодня ночью Моники нет здесь. А она, наоборот, просто пытается избавиться от него, хнычет Будиль и обвиняющим жестом показывает на дверь в квартиру Г6. Это так несправедливо. Вечно мне мешает этот типаж, за которым увиваются мужики. А они их не заслуживают.

Вера лежит в своей постели в квартире Г8 и вяжет. Время от времени царапает ногу спицей, чтобы не уснуть. Она охраняет Дагмар. Но не заснуть трудно. К тому же, похоже, сегодня вечером его здесь нет. Она закрывает глаза. Пусть они хоть немного отдохнут.

В квартире Г7 Улоф спит глубоким сном впервые с тех пор, как приехал в «Сосны». Он выполнил свою работу. Сегодня ночью кто-то другой стоит за штурвалом парома.

Темнота словно мягким бархатом накрывает мебель в квартире Г6. Жирное пятно под кроватью высохло. Это место теперь трескается и шелушится.

Сукди только что уложила Будиль в постель и теперь слышит шум, доносящийся из квартиры Лиллемур. Бежит туда. Кругом хаос. Сукди осматривается по сторонам. Не может осознать увиденное. Полки пусты, на них остался лишь тонкий слой пыли вокруг мест, на которых стояли ангелы. Их фарфоровые лица разбиты. Пряжа распущена, из дыр в вязаных телах ангелов вылезает вата. Оторванные руки, ноги и крылья из пластмассы валяются по всему полу. Картины с пословицами и херувимами разбиты. Посреди погрома стоит Лиллемур и плачет, кончики ее пальцев в крови.

Юэль

Новая койка в новом отделении. Новый врач и новая медсестра.

Мама сидит, наклонившись вперед и свесив ноги с кровати. Ее одели в открытую на спине больничную сорочку. Юэль держит ее за руку. Медсестра достает ватный шарик, макает его в спирт.

– Сейчас будет немного холодно, – предупреждает она и протирает мамину спину круговыми движениями.

Потом кладет на спину синюю бумажную простынку с отверстием посередине. И Юэль рад, что раньше не спрашивал, что такое люмбальная пункция. Его уже подташнивает.

– Сейчас вы почувствуете укол, – предупреждает доктор. – Я введу анестезиологический раствор.

Мама крепко сжимает руку сына. Но все уже позади. Доктор откладывает шприц, похлопывает маму по плечу:

– Все в порядке, Моника?

– А то, – отвечает она. – Все хорошо. Бывало и хуже.

Но голос ее дрожит.

В коридоре слышны шаги. Кто-то кричит от боли. Запахи здесь другие, но все равно все очень похоже на «Сосны».

Теперь это мамина жизнь. Перемещаться между этими местами. Ее будут осматривать и колоть ей уколы чужие люди в защитных перчатках.

Доктор берет с подноса новый шприц. Металл блестит в солнечном свете, льющемся из окна, а затем пропадает из виду за маминой спиной. Игла длиной в десять сантиметров. Толстая, как небольшая трубочка для коктейлей. К тошноте Юэля добавляется головокружение. Кажется, будто его укачало.

– Вы уже начали? – спрашивает мама.

– Сейчас начну, – отвечает доктор и оборачивается к медсестре: – Видите, вот здесь, между позвонками…

Та кивает, а в следующее мгновение мама громко кричит:

– Нет! Не хочу!

Что-то мокрое попадает на руку Юэля. То ли слюна, то ли слезы.

– Сожалею, – говорит доктор. – Думаю, игла попала в кость.

– Будьте осторожны, – просит Юэль.

– Мы делаем, что можем. С пожилыми пациентами бывает нелегко. К сожалению, может уйти время на то, чтобы попасть в нужное место.

Доктор снова вводит иглу, и мама всхлипывает.

– Пожалуйста, не двигайтесь, Моника, – просит медсестра.

– Теперь здесь капает, – говорит доктор, и медсестра кивает, завороженно глядя на мамину спину.

– За что вы так со мной? – сетует мама.

– Добавьте анестезии, – просит Юэль.

– Это не поможет. – Медсестра смотрит на него. – Мы можем только обезболить кожу.

Юэль не сомневается, что сочувствие, промелькнувшее в глазах женщины, искреннее. Но оно не поможет маме, которая неровно дышит сквозь стиснутые зубы. – Какое-то гребаное средневековье, – ворчит Юэль.

Мама стонет громко и протяжно.

– Я не хочу этого, не хочу, не хочу… – хнычет она.

Юэль слышит капанье, и медсестра откладывает на поднос пробирку с прозрачной спинной жидкостью.

– Они скоро закончат? – спрашивает мама, с мольбой глядя на Юэля.

Он пытается подбодрить ее, кивая, обещает, что осталось недолго, хотя видит, что надо наполнить еще пять пробирок.

– Постарайтесь не двигаться, Моника. Вы молодец, но нужно сильно согнуть спину, – просит доктор.

Мама наклоняется вперед. Юэль смотрит на кожу ее головы. На отросшие, все еще не покрашенные волосы.

Снова какие-то капли у него на руке. Время от времени стоны Моники переходят в крики. Кажется, что мучению не будет конца.

Когда медсестра достает компрессы, Юэль совершенно не представляет, сколько времени прошло. Мама тяжело дышит, а затем большая игла звенит о поднос.

– Вот так, – улыбается медсестра, поднимает синюю простынку и снова застегивает мамину больничную сорочку. – Теперь все готово.

Мама медленно распрямляется. Ее лицо искажено гримасой. Из-под закрытых век текут слезы. В падающем из окна свете каждая волосинка на ее щеках переливается золотом. Дыхание тяжелое.

– Теперь можете снова лечь, Моника, – снимая перчатки, говорит медсестра. – Давайте я вам помогу.

Мама подтягивает ноги и позволяет уложить себя в постель.

– Что будет, если вы ничего не обнаружите? – спрашивает Юэль.

– Тогда запланируем магнитно-резонансную томографию и ночную электроэнцефалографию. Сейчас лето, и очереди на эти обследования небольшие…

– Но она же сможет здесь остаться?

Доктор мотает головой:

– У нас нет свободных коек.

– Но… если у нее опять случится припадок?

– Тогда она еще раз приедет к нам.

Можно подумать, это гребаный дружеский визит, а не еще один припадок, из-за которого пришлось вызывать «скорую помощь».

Юэль смотрит на маму, она тяжело дышит, закрыв глаза. Бомба с часовым механизмом, но счетчик никто не видит. Неизвестно, когда она взорвется в следующий раз.

Медсестра задергивает шторку вокруг койки. Врач говорит что-то еще, но Юэль почти ничего не слышит. Он выкурит сигарету и позвонит Бьёрну. Пора братцу наконец уяснить, что все серьезно.

– Мама? – говорит Юэль, когда они остаются в палате одни. – Ты спишь?

Вопрос остается без ответа.

– Я пойду позвоню Бьёрну, но скоро вернусь. Тебе что-нибудь нужно? Хочешь воды?

Юэль смотрит на поильник и пластмассовый графин. Думает, надо ли заставить маму выпить немного жидкости. Но сегодня ее уже достаточно заставляли.

– Я скоро вернусь, – повторяет он.

Юэль почти доходит до двери, когда слышит стон.

– Прошли недели, прежде чем они его нашли, – бормочет мама.

Сердце Юэля начинает биться вдвое быстрее. Словно тело все понимает раньше, чем успевает осознать мозг.

Она же не имеет в виду… Этого не может быть.

Юэль оборачивается. Мама все еще лежит с закрытыми глазами. Осторожно причмокивает губами.

– Кого? – спрашивает Юэль.

– Его родители так себя и не простили. Они думали, он наркоман… и что они не понимали…

Моника меняет позу, ее лицо искривляется от боли. – Мама, – говорит Юэль. – О чем ты говоришь?

Паника накатывает на него все более высокими волнами. Они угрожают затянуть в по-настоящему темные глубины.

– Он попробовал всего лишь во второй раз… – Мамины ресницы трепещут. – Он разыгрывал крутого перед тобой, не знал, что тебе надо гораздо больше…

Юэль качает головой.

– Ты вообще понимаешь, такой молодой, а по тебе никто не скучает… И ты оставил его там гнить. Ты думал только о себе. Как и всегда…

Пульс громко стучит в ушах Юэля, и все же он отчетливо слышит каждое слово.

– Его сестра заставила полицию вскрыть замок и попасть в квартиру. Она почувствовала запах разложения. Ей пришлось увидеть его таким…

– Мама, – говорит Юэль. – Кто это сказал?

Кому это известно?

– Ты его не видишь? – открыв глаза, произносит Моника. – У него жуткий вид. Совсем отекший, лицо синее… – Он здесь?

То, что Юэль задает этот вопрос, очевидно, означает, что он сошел с ума. Эта мысль даже утешает.

Ему больше никогда не придется бояться, что это произойдет. Это уже произошло.

– Он же стоит у тебя за спиной, – устало говорит мама и смотрит мимо Юэля.

Он оборачивается. Ему кажется, он краем глаза видит тень, но она пропадает, когда он моргает. Здесь только наполовину задернутая шторка и вторая койка в палате, которая сейчас пустует.

И все же Юэль совершенно уверен: что-то там стоит. Нечто, что он не может увидеть, но оно видит его.

Лампы в коридоре мерцают, словно подтверждая эту догадку.

Нина

– Помните, о чем мы говорили вчера?

Лиллемур удрученно смотрит на Нину и мотает головой.

Нина размышляет, как ей продолжить. Она осматривается по сторонам. С трудом узнает комнату с пустыми полками и голыми стенами, на которых больше нет картин.

– Вы сказали, что ангел-хранитель Моники на самом деле не ангел-хранитель, – неуверенно начинает она.

Лиллемур отводит взгляд:

– Об этом я думать не хочу.

– Значит, вы помните? – Голос Нины эхом отзывается в комнате. – Пожалуйста. Я знаю, вам страшно, но думаю, мы сможем помочь друг другу, если вы расскажете… – Нет, – обрывает ее Лиллемур. – В этом нет смысла. Он все равно сделает так, как захочет.

Нина подумывала взять больничный. Мысль о том, чтобы оставаться здесь, была невыносима. Равно как и мысль о том, чтобы оставаться дома. Ходить по дому, когда там же находится Маркус. Размышлять, знают ли люди о том, что произошло с ее матерью, обсуждали ли они это. Ведь и Монике все известно. Другого объяснения не существует. Во всяком случае, другого разумного объяснения.

Нина смотрит на стену, граничащую с квартирой Г6. Было бы полным безумием думать, что мама была там на днях. Даже пытаться не стоит.

Так почему она сейчас сидит здесь с Лиллемур? И к тому же мучает ее?

– Вы знаете, кто он?

Лиллемур сжимает губы.

– Лиллемур. Вам нечего сказать, чтобы помочь мне?

– Забудь об этом. Рано или поздно он исчезнет.

– Откуда вы знаете?

Лиллемур оглядывается, словно желая убедиться, что их никто не слушает.

– Очевидно, он не останется здесь навсегда, – шепчет она. – Ты же понимаешь, что он этого не хочет?

– Нет, не понимаю! Вы должны мне помочь!

Лиллемур обхватывает себя руками:

– Сейчас он вернулся. Больше ничего не говори.

Нина видит, что давить на бедняжку бесполезно. Надо прийти в себя. Серьезно поразмыслить, во что ее втягивают.

Она всегда гордилась тем, что у нее хорошо получается общаться со стариками. Она никогда не ставит под сомнение их рассказы, а старается следить за ходом их мысли и пытается понять их.

Возможно, она слишком преуспела в этом. Возможно, делала так слишком долго.

Нина выходит в коридор и видит, как из холла заходят Юэль и Моника. Моника двигается осторожно, кажется, что за последние сутки она постарела лет на десять. У Юэля тоже потрясенный вид.

Нина идет им навстречу. Юэль поднимает руку и устало машет ей. Моника ничего не замечает.

Сломлены. Мы все сломлены.

– Как все прошло? – спрашивает Нина.

– Врачи ничего не нашли, – отвечает Юэль.

Они смотрят друг на друга. В коридоре пищит сигнализация. Нахаль зовет Нину. Она разворачивается. Красная лампочка мигает над дверью в квартиру Г2.

Петрус.

Нина быстрым шагом идет туда. Она слышит крик Нахаль, но не может определить, кричит она от боли или от злости.

Петрус сидит в постели, запустив пальцы обеих рук глубоко в волосы Нахаль. Одеяло сползло. Обрубки ног широко раздвинуты.

– Отпустите ее!

Петрус оборачивается к Нине и ухмыляется:

– Ты к нам присоединишься? Тут хватит на всех.

Нина пытается ослабить хватку мужчины. Длинные пряди волос Нахаль закрутились вокруг его скрюченных пальцев. На бледной коже головы женщины видны ярко-красные следы от ногтей Петруса.

– Волосы на месте? – спрашивает Нахаль и всхлипывает, пока Нина распутывает пряди. – Кажется, он что-то выдрал.

– Ничего страшного, – успокаивает ее Нина. – Просто стой спокойно.

– Вот черт, я просто собиралась дать ему инсулин, думала, что все делаю осторожно…

Нахаль чуть не плачет. Нина шикает на нее – не хочет делать подарок Петрусу.

– Эта потаскуха сосала мне весь день, – ухмыляется Петрус. – И все ей мало, еще и бесплатно.

Он смеется, и Нине хочется его ударить. Сильно. Она бы никогда этого не сделала, но сама мысль наполняет ее глубоким удовлетворением.

– Я отпущу, если вы обе залезете сюда ко мне, – заявляет Петрус.

Хватка становится сильнее. Он сжимает в руках пряди волос. Но его руки начинают дрожать. Еще немного, и он не сможет держать их на весу.

Наконец Нине удается разжать руки мужчины. Нахаль отходит от кровати. Ее глаза покраснели и опухли. Она поднимает с пола очки. Отряхивает рабочую блузу, и Нина задумывается, удалось ли Петрусу добраться и до ее груди, пытается ли она стряхнуть ощущение его прикосновения.

– Тут хватит на всех, – ухмыляется Петрус, дергая свой вялый член.

Нина сыта по горло. Петрусом. Всем.

– Раз так, – говорит она, – тогда начнем.

Нахаль уставилась на Нину во все глаза.

– Покажите, на что вы способны. – Нина садится на край кровати. – Я больше не могу сопротивляться.

– Что ты делаешь? – шепчет Нахаль.

Нина заглядывает Петрусу глубоко в глаза. Замечает проблеск страха. Наклоняется над матрасом, словно собирается лечь на Петруса. Ее лицо приближается к его лицу.

– Давайте же. Покажите, что вам нравится.

Петрус отворачивается.

– Трахните меня, – говорит Нина. – Начинайте.

– Оставь меня в покое. – Петрус закрывает глаза. – Я не хочу.

– Так я и думала. – Нина встает с кровати.

Она поднимает с пола одеяло и накрывает калеку. Чувствует на себе взгляд Нахаль.

Триумф опьяняет. Нина смеется. Она уже предчувствует угрызения совести, которые скоро накроют ее с головой, но сейчас ей наплевать.

– Много разговоров, а дела мало, – усмехается она.

– Все потому, что вы такие уродины! – орет Петрус вслед женщинам, когда они выходят из квартиры. – Мерзкие шлюхи!

Нина закрывает дверь. Слышит, как Петрус продолжает кричать внутри, но уже не может разобрать слов.

Юэль

В поле зрения Юэля танцуют черные точки. Сливаются, расходятся.

Дышать. Нужно не забывать дышать глубоко, до самых легких. Нужен воздух, но кажется, что в квартире нет кислорода.

Мама уснула сразу же, как только легла в постель. Глазные яблоки быстро двигаются под тонкими веками. Что она видит во снах? Кто она в них?

Юэль встает и идет в ванную. Ополаскивает лицо холодной водой.

Кто ей рассказал?

Как раз после того утра он завязал с наркотой.

Шесть лет и два месяца. Уже почти три.

Она расскажет кому-нибудь?

Но кто ей поверит?

Юэль возвращается в комнату. Смотрит на мамино умиротворенное лицо. Кажется, она только что закрыла глаза.

Ничего не сходится. Ничего!

Но одно Юэль знает. Осознание приходит к нему очень быстро.

Ему нельзя здесь оставаться. Надо убираться. Прочь из «Сосен». Прочь из дома. Прочь из деревни.

Персонал позаботится о маме. У риелтора есть дубликат ключей. Бьёрн обещал приехать завтра.

Юэлю не нужно здесь оставаться. Если он уедет сегодня вечером, уже к ночи будет в Стокгольме.

Теперь пусть всем занимается Бьёрн. Он свой долг выполнил.

Через несколько дней Юэлю покажется, что он напридумывал себе, что маму навещают мертвецы.

Точнее говоря, он наконец поймет, что все выдумал. Ведь это, должно быть, лишь фантазия.

Но на самом деле Юэль просто пока еще не осознает, что уже остался здесь навсегда, что он тоже виноват в маминой болезни.

Когда Юэль выходит из квартиры и оставляет маму позади, облегчение чувствуется в каждом его шаге. Он уходит, не оборачиваясь.

«Сосны»

Нина заходит в квартиру Г1, несет Виборг ужин. Ставит поднос на прикроватный столик. Виборг сидит в постели, прижав к уху телефон. Слезы текут, повторяя линии морщин. Но Нина этого не замечает. В голове вертятся мысли о Монике. Она похлопывает Виборг по плечу и выходит из квартиры.

Виборг ждет, хочет удостовериться, что снова одна. Обещаю, говорит она. Сделаю.

В другом конце коридора Г Дагмар буравит взглядом Веру из своей постели. Голос Дагмар не громче шепота. Она уже давно не использовала голосовые связки для разговора. Ты должна согласиться. Тогда я смогу вернуться к тебе той, которой была раньше. Вера мотает головой. Брови Дагмар хмурятся над переносицей. Ты должна. Разве ты не понимаешь? Почему ты не хочешь мне помочь?

Юэль

Юэль знает, что ему это снится, но это не важно. Возвращение, осознание того, что произойдет дальше, и невозможность это предотвратить не становятся менее ужасными.

Ноги запутались в простынях, еще немного, и Юэлю покажется, что постель пытается его удержать.

Он обнимает теплое тело. В точности такое же, как было в действительности.

Во сне за пределами кровати ничего нет, только отрывистые картинки, которые, кажется, свободно парят над ним: волна грязного белья, обрушивающаяся из шкафа, комнатные растения с пыльными листьями, диван, обитый вельветовой тканью в широкую полоску, переполненная пепельница на журнальном столике, окруженная черными чешуйками.

В нем два Юэля. Один знает, что его ждет, а другой – нет.

Тот, который не знает, садится в постели. Смотрит на тело, лежащее на боку рядом с ним. Верхнюю половину лица покрывают темные волосы. Рот открыт. За полными губами виднеются белые зубы.

Тот Юэль, который знает, что произойдет, хочет проснуться. Но сон – как несущийся поезд. С него не сойти, пока не доедешь до конечной станции.

Он ложится на бок. Сейчас тело рядом кажется прохладнее. Юэль во сне обнимает его, придвигается ближе, кладет руку на грудь незнакомца. Пальцы теребят мягкие, вьющиеся волосинки.

И тут наступает момент, когда Юэль понимает, что грудная клетка не двигается.

Страх, который его наполняет, хорошо знаком, но для Юэля во сне он в новинку. Он сильно пугается. Осторожно потряхивает холодное плечо. Никакой реакции.

Ноги запутались в простынях. Юэль отчаянно брыкается и выбирается из них. Тянет за собой одеяло, вставая с постели, и оборачивается.

Нагое тело лежит так, словно это выставочный экземпляр. На простыне несколько пятен того, что вытекло за ночь.

Юэль подходит к кровати с другой стороны. Смотрит на лицо с полуоткрытым ртом. Осторожно убирает со лба волосы и встречается со смотрящими в пустоту глазами. Сейчас сон закончится. Он всегда заканчивается в этом месте. Юэль как будто падает, каждый раз все быстрее, приземляется в собственное тело и снова просыпается, на этот раз по-настоящему.

Вернувшись домой из «Сосен», Юэль уснул, не раздевшись. Сейчас он садится в постели. Прижимает руки к голове – кажется, череп вот-вот развалится. Накатывают воспоминания о произошедшем, хлещут, заливают его.

Шесть лет и почти три месяца назад Юэль выбежал в туалет, и там его тошнило до тех пор, пока не появилось ощущение, что сейчас его вывернет наизнанку. Потом он сел на маленькой кухне с раковиной, заваленной грязными тарелками и стаканами. Пытался собраться с мыслями, но думать мог только о теле в соседней комнате. Глаза, которые больше ничего не увидят… Кровь, которая перестала бежать по венам… Кровь, разбавленная наркотиками. Наркотиками, которые дал этому несчастному Юэль. Он пытался собрать части пазла: что же случилось прошлой ночью?. После закрытия ресторана, в котором он работал, персонал и несколько завсегдатаев остались. Их ждали шоты и кокс. Горы кокса. Потом пошли в ночной клуб. Затем афтерпати в темной квартире на первом этаже дома в престижном районе. Повсюду маленькие заставленные комнаты, странные проходы. Вечеринка переместилась во двор. Конец апреля, первый теплый весенний вечер… Тот самый парень, которого, кажется, никто не знал… Страстные поцелуи в такси… Поцелуи на обитом велюром диване, пока они на пару употребляли все, что Юэль прихватил с вечеринки… И, сидя на стуле в чужой кухне, Юэль начал вспоминать, кто видел, как они вместе уходили с вечеринки. И не вспомнил никого.

Он забрал все свои вещи. Протер все поверхности, к которым прикасался, хотя его отпечатков нет ни в одной базе данных. Выудил из мусорного ведра использованный презерватив и спустил его в унитаз. Отказывался думать о том, остались ли частицы его ДНК в кровати и на теле погибшего. Насколько Юэль мог судить, никто не видел, как он выходил из квартиры, да и залитый солнцем тротуар перед домом был пуст. Раньше в этом районе Юэль никогда не бывал.

Полиция не стала бы расследовать смерть наркомана от передозировки. А если бы и стала, как бы они связали погибшего с Юэлем? Даже если бы полицейским это как-то удалось, он бы сказал, что парень был жив, когда он уходил. Бояться нечего.

Вот в чем Юэль пытался убедить себя ночами, когда не мог уснуть, днями, когда не мог думать ни о чем другом. Он снова и снова прокручивал в голове сцену на велюровом диване, будто мог изменить ход событий. Ты действительно хочешь еще? Да ну, лучше ляжем спать. Но в те времена Юэль никогда не останавливался, пока не заканчивались наркотики.

Полиция с ним не связывалась. Никто из знакомых никогда не упоминал того парня. Словно его не существовало.

Прошли недели, прежде чем они его нашли. Его родители так себя и не простили. Они думали, он наркоман… и что они не понимали…

Это было шесть лет и почти три месяца назад. Юэль всегда знал, что случившееся вернется к нему бумерангом. Но он даже не мог предположить, как именно это произойдет.

Юэль мечтательно смотрит на стоящий на полу собранный чемодан.

Он не может снова сбежать. Только не от этого.

На прикроватном столике лежит телефон. Юэль берет его и идет в сад. На часах почти восемь вечера.

В «Соснах» на звонок отвечает Нина.

– Хочешь, я посмотрю, спит ли Моника? – тихо спрашивает она.

– Нет. Я хотел поговорить с тобой.

Молчание. Только деревья шумят на вершине холма. Юэль размышляет, как ему двигаться дальше. Возможно, Нина решит, что он сошел с ума. Но, с другой стороны, она наверняка уже так думает. И, скорее всего, она права.

– С мамой что-то происходит, – говорит Юэль. – Не знаю, что это такое, но врачи не смогут это определить с помощью анализов.

– Знаю, – отвечает Нина.

Одно слово, и у него не только камень с души упал, все тело, кажется, стало легким.

– Я заканчиваю в десять. Хочешь, я приеду? – предлагает Нина.

– Да. Приезжай.

Они заканчивают разговор. Когда Юэль поворачивается к дому, ему кажется, что в окне своей комнаты он видит тень.

Нина

Она захлопывает дверь машины, и в тишине хлопок звучит неестественно громко. На газоне стоит табличка «Продается». Дверь в сарай приоткрыта. За ней плотная темнота, словно нарисованная черной краской. Нина отмахивается от роя комаров и поворачивается к дому. Во всех окнах горит свет.

Нина поднимается по лестнице к входной двери и звонит в звонок. Слышит шаги и видит силуэт Юэля, искаженный вогнутым стеклом, вставленным в дверь. Щелкает замок.

У Юэля опухшие глаза, от него пахнет алкоголем. Совсем чуть-чуть, но в детстве Нина всегда была готова уловить этот запах, его от нее не скроешь.

Она идет за Юэлем на кухню. Фоном звучит старая песня «R.E.M.». Здесь все по-старому. Тот же ламинат, который был старым уже тогда, когда они были подростками. Тот же кухонный стол и те же стулья. Нина бросает взгляд в гостиную. Теперь там меньше мебели. Музыка раздается из небольшой колонки, подсоединенной к стоящему на журнальном столике ноутбуку.

– Что будешь пить? – спрашивает Юэль. – Кофе? Или, может, вино?

– А виски есть?

Юэль удивленно смотрит на Нину. Ей мерещится тень улыбки на его лице, и он достает из шкафа два бокала.

Нина садится за стол. Проводит указательным пальцем по сосновой поверхности, следуя за текстурой, кружит вокруг более темных сучковатых пятен. Точно так же, как делала раньше. Она убирает руку. Юэль садится напротив и придвигает к ней один бокал. Нина смотрит на жидкость цвета янтаря. Она никогда много не пила, несколько лет вообще почти не притрагивалась к алкоголю, но если когда-нибудь и существовало хорошее оправдание тому, чтобы успокоить нервы, то как раз здесь и сейчас.

– Будем здоровы, – говорит Юэль. – Или типа того.

– Или типа того, – повторяет Нина и осторожно отпивает.

Виски мягче, чем она ожидала. От выпитого ее дыхание становится горячим, но горло не обжигает. Она делает еще один глоток.

– Что Маркус думает о том, что ты здесь? – спрашивает Юэль.

– Я написала ему, что задержусь на работе.

Юэль кивает.

– Обычно я ему не лгу. Мы так не поступаем друг с другом.

– Понимаю. Можешь не объяснять.

Майкл Стайп поет о купании в ночи.

– Ты все еще слушаешь ту же музыку? – спрашивает Нина.

– Только что начал снова.

Нина делает еще глоток, и стакан уже пуст. Юэль наливает еще.

Только один бокал. Она должна быть в состоянии сесть за руль, чтобы поехать домой.

– Спасибо, что приехала, – благодарит Юэль. – Я не знал, поверишь ли ты мне.

– Я все еще не знаю, во что я верю.

– Нет… ну это понятно. Я тоже. Но ты же тоже поняла, что тут что-то не то.

Нина молча смотрит на Юэля. Теперь в стол уставился он.

– Я знаю, что у нее деменция и что такие пациенты могут странно себя вести, – говорит Юэль. – Но иногда… иногда кажется, что ее сознание совсем не спутано. Наоборот.

– В каком смысле «наоборот»? – тихо спрашивает она.

Ей необходима уверенность в том, что они говорят об одном и том же.

Юэль вздыхает:

– Она знает то, чего знать не должна.

Нина поднимает бокал и выпивает его залпом:

– Да.

Из гостиной слышится новая песня. «Suede». Нина все больше осознает, что гостиная находится у нее за спиной, а за ней – спальня Моники.

– Что она тебе говорила? – спрашивает Юэль.

Нина решает, что все-таки она должна рассказать. Не все, но достаточно, чтобы у них был шанс понять, что происходит.

– Речь шла о моей маме. Моника даже притворялась ею. Очень убедительно. А ведь они, скорее всего, даже не встречались…

Кажется, будто Моника находится в доме. Слышит их.

– Еще она знала кое-что об отце Сукди, – быстро продолжает Нина, чтобы Юэль не успел спросить, что именно Моника говорила.

– Она упоминала об этом, – вспоминает Юэль. – Но он же жив, так?

– Да, – отвечает Нина. – Почему ты спрашиваешь?

– Со мной она говорила о моем отце… и об одном парне, которого я знаю. Они оба умерли, как и твоя мама.

Юэль трет лоб. Смеется:

– Это какой-то бред. Я пытаюсь мыслить логически о чем-то, что… логичным не является.

– Обо мне и Маркусе она тоже знала. Такое, о чем я никому не рассказывала.

Юэль молча смотрит на Нину. Она рада, что он и сейчас не спрашивает о подробностях.

– Иногда она рассуждает о себе в третьем лице, – добавляет Нина. – И говорит отвратительные вещи о Монике.

– Да, – соглашается Юэль. – Я тоже это слышал.

Нина фокусируется на нем. Ей приходится заставлять себя, чтобы не посмотреть через плечо, не стоит ли Моника в дверном проеме, привлеченная разговором о ней.

– Даже ее голос становится другим, – говорит Юэль. – Как будто внутри сидит другой человек.

Глаза Нины наполняются слезами. Становится трудно дышать. Она теребит свой пустой стакан.

– Лиллемур боится Моники, – продолжает рассказывать Нина. – Она сказала, что ангел-хранитель на самом деле не ангел-хранитель, что он «из другого места».

– А кто же он тогда? Типа демон? Может, стоит позвонить католическому священнику?

Однако попытка Юэля пошутить имеет обратный эффект. Нине хочется только плакать. Моника и этот дом были ее прибежищем. Некоторые из самых светлых воспоминаний в ее жизни связаны с этой кухней. А теперь Моника превратилось в пугающее существо.

– Я пошутил, – объясняет Юэль, и Нина понимает, что он неправильно истолковал ее молчание.

– Знаю. Интересно, существуют ли люди, которые в таком разбираются? Например, медиумы или вроде того.

– Не хочу никого вмешивать. Если это окажется не тот человек, может стать только хуже.

Нина кивает. Молчание повисает между ними, и Нина ищет, что сказать.

– Если католические священники все время были правы, я попаду в ад, – говорит Юэль.

– И я, – кивает Нина, и Юэль смеется:

– Если есть кто святой, то это ты, нет?

Нина не отвечает.

Ты точно знала, что делаешь. Ты во всем виновата.

– В «Соснах» что-то случилось? – спрашивает Юэль. – Кто-то умер?

– Там все время кто-то умирает.

– Кто-то близкий?

Нина мотает головой. Все близкие, но никто не близок в этом смысле, что бы ни было этим смыслом.

Юэль протягивает ей бутылку.

Нина отказывается:

– Я и так выпила слишком много.

– Можешь переночевать здесь, если хочешь.

– Не думаю.

– Можешь занять комнату Бьёрна.

В голосе Юэля слышится отчаяние, и Нина понимает: оно связано с тем, что в доме включены все лампы.

– Нет. Я должна поехать домой.

Но должна ли на самом деле?

Нина не хочет домой, не хочет оставаться наедине со своими мыслями, несмотря на то что там Маркус. Она бы никогда не смогла ему обо всем рассказать. Мысль о его реакции заставляет ее подавить истерический смешок.

Кажется, Юэль этого не замечает. Он крутит в руке стакан с виски.

– Понимаю, – говорит он. – Я просто не хотел быть один. Я… мне страшно.

Его признание усиливает страх Нины.

Так легко представить себе звук босых ног по полу у нее за спиной. Хриплый голос, который становится все ниже и потом раздваивается.

Нина смотрит на люстру. Она светит не мигая.

– Я тоже это заметил. – говорит Юэль. – Иногда что-то происходит с лампами.

Слезы снова обжигают веки изнутри.

– В «Соснах» начали появляться жирные пятна, – сообщает Нина.

Юэль смотрит поверх ее плеча в сторону спальни. Нина очень напряжена.

Не оборачивайся – вдруг она там стоит?

– Здесь было пятно рядом с кроватью мамы, – говорит Юэль. – Но оно не возвращалось после того, как она переехала.

– Значит, то, что происходит в «Соснах», началось с появлением Моники.

Они долго сидят молча.

Нина не знает, как ей с этим справиться. Ни малейшего представления.

– Я был под кайфом, когда привез маму в «Сосны», – внезапно признается Юэль. – Но все было не так, как ты думаешь. Я так нервничал, что принял ее успокоительное. Это был халдол и… в общем, не самая удачная была идея. Я только хочу, чтобы ты знала, что я не принимаю наркотики больше шести лет. Вернее, не принимал до рецидива на Мидсоммар. – И он поднимает стакан, словно только что прозвучал тост. – Как видишь, теперь я чист.

Нина не отвечает. Юэль снова смотрит в стол. Кажется, собирается с силами. Нина ждет.

– Нина, – продолжает Юэль, – я сожалею о том, что сказал, когда ты была здесь в последний раз. Я… на твоем месте я бы тоже не поехал со мной в Стокгольм. Ты правильно сделала, что осталась. И сейчас я тебя понимаю.

Нина качает головой:

– Теперь это не важно.

– А для меня важно. Я так часто винил тебя все эти годы, думал, что моя жизнь сложилась бы иначе, если бы ты поехала со мной. Но мои ошибки – только мои. В «Анонимных наркоманах» нас этому учат, но я, видимо, медленно все схватываю.

Нина задумывается, был ли мертвый парень, о котором Моника говорила с Юэлем, одной из этих ошибок. Но ничего не говорит. Юэль избавил ее от встречных вопросов, и она платит ему тем же.

– Велосипед Моники все еще здесь? – спрашивает она. – Если да, то вот мой способ вернуться домой.

Юэль кивает, и Нина пододвигает свой стакан к нему.

«Сосны»

Скоро полночь, и Рита только что начала обход. Она снимает перчатки, пишет большую букву «А» в дневнике дефекации в комнате Виборг. Сегодня вечером Виборг на удивление спокойна. Ни плача, ни отчаянных телефонных звонков. Она просто молча смотрит на Риту.

Петрус молчит, пока она проверяет его подгузник. В ответ на вопрос, нужно ли ему что-то, мотает головой.

Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма, сонно говорит Эдит. Рита решительно кивает. Методично работает с ее телом и старается не сойти с ума. Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Когда Рита заходит в комнату Будиль, та просыпается. Рита ей не нравится. Но в данный момент это неважно. Она снова счастлива. Ее тайный любовник обещал вернуться. Объяснил, что не может жить без нее. Ей только нужно немного потерпеть. Скоро он сможет приходить и уходить по собственному желанию. Эта мысль радует Будиль. Она позволяет Рите дотрагиваться до себя без возражений.

Лиллемур тоже лежит тихо и таращится на Риту. Той становится неуютно. Она торопится закончить работу. И как раз когда она уже собирается войти в квартиру Г6, слышит громкие голоса. Рита вздрагивает. Потом оборачивается к комнате отдыха и замечает внутри синеватое сияние.

Рита решительным шагом идет туда. Телевизор включен. На экране рядом с обнаженным трупом женщины сидят на корточках полицейские, в синем свете по комнате пляшут тени. Рита включает лампу на потолке. Никого! Смотрит за диванами, больше здесь негде спрятаться. Раздраженно нажимает на кнопку, и телевизор с треском выключается. Должно быть, какой-то шутник из других отделений. Это не может быть кто-то из стариков. Они бы не успели убежать. Рита выключает свет и уходит. Тщательно следит за тем, чтобы выглядеть спокойной и собранной на случай, если на нее смотрят. Она успевает сделать лишь несколько шагов по коридору, как из комнаты отдыха снова доносятся громкие голоса.

В квартире Г7 Улоф лежит, натянув одеяло до самого подбородка. Он дрожит во сне, как будто мерзнет.

В квартире Г8 Вера закрывает уши. Но голос, который она слышит, доносится не извне. Ты должна быть готова, приказывает он. Не слишком рано, но и не слишком поздно. Скоро.

Ну все, хватит, громко говорит Рита и снова кладет пульт дистанционного управления на журнальный столик. Она уверена, что те, кто ее разыгрывает, прячутся за углом в коридоре А, но она не собирается их искать. У них наверняка есть еще один пульт, думает она. Здесь же везде одинаковые телевизоры. Вот как они это делают. Она вытаскивает шнур из розетки. Пусть теперь попробуют. Рита возвращается в коридор Г, высоко подняв голову. Каждой клеточкой тела чувствует, что за ней наблюдают. Наверняка это Адриан или кто-нибудь еще из сопляков. Она возвращается к квартире Г6. В последний раз прислушивается к звукам в конце коридора, а затем нажимает на дверную ручку. Открыв дверь, она сразу слышит слабый лязг изнутри квартиры. Но когда она заходит в комнату, Моника крепко спит. Бортик кровати слегка подрагивает. В пазу звенит развинченный болт. Рита кладет руку на холодный металл бортика, и вибрации сразу прекращаются. Моника открывает глаза. Они совершенно белые, как сваренные вкрутую яйца, которые воткнули в череп. Рита вскрикивает. Это всего лишь оптический обман, ты же понимаешь? – мягко говорит Моника. Она моргает, и глаза снова становятся обычными. Чего только себе не вообразишь. Ты становишься такой же, как мы. Я чувствую это по запаху. Твой мозг совсем прогнил.

В комнате отдыха опять работает телевизор. Воздух насыщен электричеством.

В комнате для персонала снова и снова звенит микроволновка.

Тебе дорога сюда, к нам, говорит Моника, смеясь, и от ее хриплого кудахтанья в животе у Риты все переворачивается. Сукди будет менять тебе подгузники. И все твои коллеги будут знать, что тебя никто не любит, потому что никто не будет тебя навещать. У тебя будут только я, Петрус, Виборг и остальные, а потом ты умрешь.

Юэль

– Ты отдаешь себе отчет, что мы вообще это обсуждаем? – спрашивает Юэль.

Нина мотает головой. Кажется, она уже немного пьяна. Наверное, не привыкла пить. Самому ему, наоборот, не удается опьянеть, как бы того ни хотелось.

– Это как бы… Моника, – говорит Нина. – Она же никогда дурного слова ни о ком не говорила. А теперь…

Она сбивается.

– Может, именно поэтому… – Юэль наполняет стакан. – Может, она столько всего носила в себе все эти годы, что теперь это выходит наружу.

– Деменция не так работает.

– Но это же не деменция. Или не только она. Разве нет?

Нина пожимает плечами. Пытается казаться равнодушной, но безуспешно.

Юэль смотрит прямо на нее. Не хочет видеть гостиную у нее за спиной. Дверь в мамину спальню приоткрыта.

Ему показалось, что раньше этим вечером он слышал звуки, идущие оттуда.

– Мне жаль, что тебя в это втянули, – говорит он. – То есть я, может, и заслуживаю, чтобы мама набрасывалась на меня… Но ты ведь не имеешь к этому отношения.

Юэль растерян – в глазах Нины сверкает злоба.

– Ты действительно не понимаешь? Когда ты уехал, я просто исчезла. Бросила ее после всего, что она для меня сделала.

Он молча смотрит на нее.

– Моника была мне как мать, – продолжает Нина. – Мне есть за что ее благодарить. Но я никогда этого не делала. И теперь она мстит.

Сквозь взрослую Нину Юэль видит Нину-подростка. Словно два слоя лежат один на другом.

– Ты чувствовала себя настолько виноватой? – спрашивает он.

– Да. Конечно.

– Прости. Я не знал.

– Да, не знал. Ты не понимал тогда и никогда не поймешь. Ты всегда воспринимал свою мать как должное.

– Нина…

– Если бы в Стокгольме не сложилось, ты всегда мог вернуться домой… к Монике… А мне было некуда возвращаться.

В голосе Нины больше не слышится злобы. Скорее, задумчивость. Будто она осознает все это в тот момент, когда произносит эти слова.

Но теперь Юэль злится:

– Я не мог вернуться. Если ты не заметила, то знай: ничего у меня не сложилось, и я здесь почти не появлялся, потому что не хотел, чтобы во мне видели гребаного лузера…

– Но я была лузером. По-настоящему. Ты никогда не понимал, что этим-то мы и отличались. – Нина снова сбивается, беспомощно смотрит на Юэля. – Я понимаю, что здесь тебе было очень тяжело, люди тут жутко недалекие, но вместе с тем я чувствую… С тобой вечно сюсюкались, совали тебе в руку ведерко и лопатку… и все такое. У тебя здесь все было надежно, даже если ты этого не хотел. Тебе никогда не пришлось бы оказаться на улице, ты мог вернуться домой. А у меня такой роскоши не было.

Юэль открывает рот, чтобы ответить, но не знает, что сказать, и закрывает его снова.

Они смотрят друг на друга.

– Ты и правда только что сказала про ведерко и лопатку?

Нина хихикает:

– Похоже на то. Не знаю, откуда это взялось. Я даже не знаю, о чем говорю. Это было неправильно.

– Тебе не надо чувствовать вину перед мамой, – говорит Юэль.

Нина отводит глаза:

– Наплевать. Это уже не важно.

Теперь стало так много того, что Нина считает неважным. Она отстраняется. Как и Юэль. Только другими методами.

В возникшей тишине он косится на дверь в мамину спальню. Там пусто. И лампы горят не мигая.

Он понимает, что всегда думает об этой комнате как о маминой спальне, но когда-то это была их общая с папой спальня.

Папа.

Юэль отпивает виски, чтобы отогнать холод, разливающийся по телу.

Нильс ждал меня.

Воспоминания сменяются внутри него, образуя новый рисунок.

Нильс последовал со мной, но ему тяжело оставаться здесь на земле. Его не должно здесь быть.

И потом. Второй раз, когда он навещал маму в «Соснах».

Нильс нашел это место.

Она была так уверена. И казалась счастливой. Правда ведь?

Он спит. Он еще слаб. Ему надо беречь силы.

Это было на третий день.

Папа, которого Юэль никогда не знал. Разве что по фотографиям и маминым рассказам.

Мама, которая никогда не хотела признавать, что что-то не так, никогда не хотела вспоминать плохое.

Мы же постоянно слышим о людях, которые гораздо сильнее, чем кажется. Ты же знаешь, есть мамы, которые способны поднять машину, чтобы спасти своего ребенка, и тому подобное.

Возможно, Бьёрн более прав, чем думал Юэль. Перед глазами встает мама, бьющаяся в припадке, ее изгибающееся назад тело. Так мама пыталась сопротивляться? – Папа был с ней с момента инфаркта, – вздыхает Юэль. – Она верила, что он следовал за ней с той стороны.

Нина во все глаза уставилась на него:

– Думаешь, это Нильс? Она ведь любит его. Она только об этом и говорила.

– Не знаю… – Юэль снова поглядывает на спальню. – Черт, я вообще ничего не знаю. Но только в «Соснах» он стал достаточно силен, чтобы находиться рядом с ней все время.

Нина не отвечает. Юэль снова поднимает свой стакан. – Они же случайно не построили дом на старом кладбище или что-то типа того? – говорит он.

От смеха он фыркает в стакан с виски, и нос наполняет запах алкоголя. Нина вопросительно смотрит на Юэля. Возможно, он все же довольно сильно опьянел.

Он отставляет стакан. Встает и ставит чайник:

– Хочешь кофе?

Нина мотает головой. Юэль насыпает в чашку растворимый кофе. Пытается хвататься за привычное дело. – Кто-нибудь, кроме Лиллемур, говорил что-то о маме? – спрашивает он.

– Только Сукди. И Горана сказала, что Моника была совершенно не в себе в тот раз, когда сломала руку… но ты должен понять, что все то, о чем мы сейчас говорили, происходит в «Соснах» постоянно.

– Да уж, спасибо, я уже понял.

Юэль повышает голос, чтобы перекричать шум чайника.

– Я же не могу просто спрашивать всех подряд, не считают ли Монику выжившей из ума, – говорит Нина. Внезапно она выпрямляется на стуле: – Подожди-ка. Возможно, есть один человек.

– Кто?

– Она раньше работала у нас. Только я не знаю, как ее спросить. Что говорят в таких случаях?

Юэль берет чашку с кофе и садится.

Нина смотрит на него. Качает головой:

– Черт, Юэль, а что, если мы все это выдумали? Это же полный бред. Но если все так, ты знаешь, что это означает? Не только для Моники, но… вообще для всех. Ты вообще понимаешь, о чем мы здесь говорим?

Когда до Юэля доходят эти слова, голова у него идет кругом. До сих пор он не позволял себе осознать, какие серьезные проблемы связаны с загадкой вокруг мамы. Жизнь. Смерть. Все, что между ними. Все, что после.

Юэль закуривает. Замечает, что руки трясутся.

Нина тихо плачет. Юэль хочет обнять ее, но не представляет, как она отреагирует. Между ними почти никогда не было физического контакта, даже тогда, когда они были лучшими друзьями, не считая ночей, когда они спали вместе. Темнота и притворный сон здорово это облегчали.

– И что мы будем делать теперь? – спрашивает Юэль и глубоко затягивается.

Нина допивает виски и встает. Пошатываясь, задвигает стул:

– Сейчас я поеду домой.

– Уверена? На дорогах темно, а на велике нет фары. Нина кивает. Юэль оставляет попытки переубедить ее. – Я провожу тебя до сарая, – предлагает он.

Они выходят в прихожую. Нина берет рожок для обуви, висящий на шляпной полке, и надевает кеды.

– Если это твой папа… – говорит она. – В таком случае мы, пожалуй, можем с ним поговорить.

Она открывает дверь, и кажется, что в дом снаружи вваливается темнота.

Юэль уже знает, что этой ночью не уснет.

– Думаешь, мы бы получили ответы? – спрашивает он.

Как будто Нина может это знать!

– Если это Нильс, то он ведь уже с нами разговаривает, – отвечает она. – Может, мы выясним, чего он хочет.

Нина

Голова болит так, что, спускаясь по лестнице, Нине приходится держаться за перила. Она останавливается на кухне и выпивает два стакана воды подряд. Желудок сжимается, угрожая выбросить все обратно. Нина ждет, пока это ощущение пройдет. Наполняет стакан еще раз и кладет туда аспирин и шипучую таблетку витаминов. – Маркус?

Она берет стакан и идет по дому, снова зовет мужа. Надевает босоножки и выходит в сад.

– Маркус?

Он полулежит в одних трусах на шезлонге на заднем дворе. Читает детектив. Когда Нина становится перед ним, он медленно опускает книгу.

– Ты же намазался солнцезащитным кремом? – спрашивает Нина. – Сейчас середина дня.

– Знаю. Я проснулся несколько часов назад.

Маркус снова поднимает книгу. Листает страницы. Плохой актер, который притворяется, что его захватил сюжет.

– Ночью я вернулась поздно, – говорит Нина.

– Я заметил.

Нина потягивает шипучий напиток. Вдруг ее поражает мысль, что осуждающий взгляд, которым, как ей казалось, Юэль будет смотреть на ее жизнь, возможно, на самом деле принадлежит ей самой.

Солнце припекает. Обжигает плечи, превращает волосы в горячую шапку на голове.

– Чем ты так недоволен?

Маркус закрывает книгу, оставляя внутри палец как закладку. Поднимает спинку шезлонга:

– Я звонил в «Сосны» около полуночи. Тебя там не было.

– Я была у Юэля.

Маркус фыркает:

– Вот оно что! И почему ты солгала?

– Речь шла о Монике, так что вообще-то я ездила к нему по работе.

Маркус крепко сжимает челюсти.

– Какая чушь!

– Я знала, что ты так отреагируешь, поэтому ничего и не сказала.

– Прекрати! Не вали все на меня.

Нина не возражает. Муж прав.

– Прости. Просто не хотела говорить об этом вчера вечером. Все решилось в последний момент. Моника больна, и Юэль беспокоится. Мы оба беспокоимся.

– Да, должно быть, вы очень сильно беспокоились. В спальне воняет как на пивоваренном заводе. – Маркус смотрит на стакан Нины и многозначительно ухмыляется. – Вы теперь снова лучшие друзья? Как мило. Тогда можете заплетать друг другу косы и болтать о мальчиках.

Маркус опускает спинку шезлонга и вновь открывает книгу.

Чертов мученик!

У Нины нет сил. Не сейчас, не на этой жаре, не с похмелья.

Она идет к дому. Попытается затолкать в себя завтрак, а потом пора ехать, если она хочет успеть заехать в Скредсбю до начала вечерней смены.

Внезапно Нина понимает, что машина осталась у Юэля. Придется поехать туда на велосипеде и забрать ее.

– Меня взяли на работу! – кричит Маркус ей вслед. – Большое спасибо, что спросила!

Нина оборачивается. Маркус ходил на собеседование сегодня утром?

– Начинаю в понедельник.

– Поздравляю, – говорит Нина и слышит иронию в собственном голосе.

Она должна была догадаться. Родители Лены Юнссон и Маркуса – люди одного круга. Они всегда помогают друг другу. Маркус был прав: опасности не существовало с самого начала. Она напрасно волновалась всю весну и все лето.

Юэль

Когда Юэль приезжает в «Сосны», мама спит. Он становится рядом и смотрит на ее изможденное лицо. Затем подходит к свадебной фотографии, которая висит на стене.

Мама так молода, в ее улыбке столько надежды. У Юэля уже есть ответы на многие вопросы, но мама еще не знает, что ее ждет. Что смерть разлучит ее с мужем, к тому же слишком рано. Что она будет так одинока. У папы на фотографии очень гордый вид. Уверенный. Добрые глаза спокойно смотрят на Юэля. Он пристально вглядывается в черно-белое фото. И вдруг замечает решительное выражение глаз отца.

Ночной разговор с Ниной одновременно напугал Юэля и принес облегчение. Может, ответы существуют? Может, они смогут их найти? Вместе.

Но что, если единственный ответ заключается в том, что они оба заблуждаются? Юэль не понимал, какой огромный груз вины перед мамой несет на себе Нина. Разве не может быть так, что каждый из них по отдельности просто все нафантазировал? Возможно, они объединили свои фантазии в folie à deux[9], в котором оба подтверждали догадки друг друга?

Юэль вздрагивает, услышав слабый стук в дверь.

– Как у вас тут дела? – спрашивает Элисабет и, увидев Монику, наклоняет голову набок. – Значит, она уснула. Подумать только, какими умиротворенными старики иногда кажутся. Как маленькие дети.

Юэль не отвечает.

– Я слышала, сегодня приедет ваш брат, – продолжает Элисабет. – Это ведь порадует Монику? Кстати, у меня для вас отличные новости. – Она протягивает ему пару листов формата А4. – Мы получили результаты анализов, которые заказывал доктор Ханссон, и они замечательные. Никаких отклонений от нормы. Вашей матери нужно лишь принимать железо.

Юэль пробегает глазами по убористым строчкам, но почти ничего не понимает.

– Это ведь хорошо? – Элисабет произносит это с таким энтузиазмом, что ее вопрос становится больше похожим на утверждение.

– В самом деле? – хмыкает Юэль. – Мы все еще не знаем, что с ней не так.

Улыбка Элисабет не сходит с губ. Но глаза остаются холодными.

– Вообще-то это хорошие новости, – повторяет она. – И скоро Монике сделают МРТ, так что давайте разбираться постепенно.

Элисабет хочет только одного – чтобы ее оставили в покое.

– Разумеется. – Юэль так же фальшиво улыбается в ответ. – Спасибо.

Элисабет уходит, а Юэль остается с Моникой. Кажется, она спит так же крепко, как и раньше. Юэль бросает взгляд на телефон. От Бьёрна нет сообщений. Почти два часа дня. Они договорились встретиться здесь в час.

Юэля охватывает какая-то нервозность. Он берет один из маминых журналов из тканевого пакетика на прикроватном столике. Мятая обложка почти полностью оторвалась. Он находит ручку и садится в кресло.

Собирается с духом и пролистывает до страниц с кроссвордами. Не хочет снова видеть мешанину из букв.

Однако в этом журнале корявые буквы нацарапаны везде – на полях, в клеточках кроссвордов, поверх накачанного ботоксом лица какой-то актрисы… Буквы писались с таким усилием, что в бумаге проделаны дыры. Слова исполнены отчаяния.

ПОМОГИТЕ МНЕ ЭТО НЕ Я ЭТО ОН ПОШЕЛ ЗА МНОЙ

Я НЕ МОГУ ТАК ЖИТЬ Я ХОЧУ ТОЛЬКО УМЕРЕТЬ НЕ Я ДЕЛАЮ ВСЕ ЭТО НЕ Я ГОВОРЮ ТАКИЕ УЖАСНЫЕ ВЕЩИ

ВЫ ДОЛЖНЫ ВЕРИТЬ

Юэль захлопывает журнал. Снова смотрит на обложку. Это один из последних журналов, который он купил маме незадолго до того, как она сломала руку.

Лиллемур сказала, что это ради ее же блага. Потому что мама пыталась противостоять злому ангелу.

Юэль сглатывает слюну. Смотрит на гипс, покрывающий мамино правое предплечье. Пытается отгородиться от осознания происходящего, но уже слишком поздно.

Это ее наказание за то, что она попыталась просить о помощи. Она не может писать сломанной рукой.

В комнате стало совсем тихо. Юэль поднимает глаза. Встречается взглядом с мамой. Она улыбается ему с кровати.

– Он наконец едет? – спрашивает она.

– Кто?

Голос Юэля звучит странно, словно его душат.

– Бьёрн, конечно же. – Мама с трудом садится в постели.

Юэль не говорил ей, что Бьёрн должен приехать сегодня. Не хотел разочаровывать, если брат опять отменит поездку.

Она слышала мой разговор с Элисабет.

Попытки найти естественные объяснения превратились в рефлекс, но теперь это уже не имеет значения.

– Да. – Юэль откашливается. – Он приедет с минуты на минуту.

Мама кивает:

– Мы должны угостить его кофе. После долгой дороги.

– Я все устрою, когда Бьёрн приедет.

Мама проводит левой рукой по волосам. Заправляет выбившуюся прядь за ухо.

– Я слишком страшная? – взволнованно спрашивает она.

Юэль мотает головой:

– Ты отлично выглядишь.

У мамы довольный вид.

Кто ты? – думает Юэль. Кто ты в этот момент?

Мама несколько раз быстро моргает. Кашляет.

– Ты в порядке? – спрашивает Юэль.

Мама молча смотрит на него, не меняясь в лице. Секунды идут. Кажется, что они растягиваются в вечность. Снова у мамы появляется другой взгляд. Кто-то смотрит сквозь нее.

– Я слышала, как вы говорили обо мне сегодня ночью, – говорит она.

Юэль сидит не двигаясь, но журнал скатывается с коленей на пол.

– Чему ты удивляешься? Я думала, вы меня заметили.

Звуки из спальни. Тень в моем окне, когда я звонил Нине.

Мама хихикает, как маленькая девочка, как ребенок, выучивший новый стишок, а Юэль – взрослый, который должен притвориться, что его это впечатляет.

– Папа? – спрашивает Юэль. – Это ты?

Снова стук в дверь, Юэль смотрит туда и видит в прихожей Бьёрна с бумажным пакетом из пекарни в руках. Зачесанные назад волосы стали тоньше, но брат здоров и успешен. Здесь его южный загар, футболка поло и шорты цвета хаки с огромным количеством карманов выглядят неуместно.

– О чем вы тут болтаете? – спрашивает он, шутливо изображая западно-шведский диалект.

Но Юэль видит, что, заходя в комнату, брат нервничает.

– Привет, дружок! – кричит мама. – Как же я рада тебя видеть! Что вкусненького ты принес? Это мне?

– Да, насколько я вижу, других красавиц здесь нет. Наклоняясь над кроватью и обнимая маму, Бьёрн бросает взгляд на Юэля. Очевидно, что он шокирован маминой худобой. И тем, насколько она состарилась с тех пор, как сюда переехала.

Закончив обниматься, мама открывает пакет и заглядывает внутрь.

– Ванильные сердечки, – радостно восклицает она. – Мои любимые. Ты не забыл.

Нина

На лестнице пахнет кухонными испарениями и затхлой дождевой водой. Нина немного запыхалась, поднявшись на третий – и последний – этаж. Две двери, но только на одной табличка с именем: «РЁННБЕРГ ДАЛИН». Кнопка звонка на ощупь сальная. Из квартиры доносится начало бетховенской «К Элизе».

Слышатся шаги. Пауза, и Нина предполагает, что на нее смотрят в глазок. Каждая проходящая секунда свидетельствует о сомнении того, кто стоит за дверью.

Наконец звякает дверная цепочка, затем щелкает замок, и дверь открывается.

Без косметики Юханне на вид лет двенадцать. На ней белый фланелевый халат, ногти на ногах покрашены в ярко-розовый цвет.

– Привет. Спасибо, что разрешила прийти.

Голос Нины эхом разносится по подъезду. Юханна зевает. Прислоняется к дверной коробке:

– По телефону ты нагнала туману.

– Можно войти? Это не займет много времени, обещаю.

– Не знаю. Здесь такой бардак…

– Это меня не волнует.

Юханна поднимает одну бровь:

– Yeah, right[10].

– Дома у каждого из нас может твориться что угодно, – говорит Нина. – А вот на работе важно поддерживать порядок.

Господи, она говорит, как старая бабка. Но Юханна кивает, хоть и с большой неохотой.

Нина заходит за ней в квартиру. Клочья пыли вдоль стен. Горы одежды на диване. Грязные тарелки на журнальном столике. Одна дверь приоткрыта, и внутри Нина видит груды одежды на полу и волосатую ногу, которая свисает с кровати.

Юханна выходит на балкон и закуривает. Нина становится рядом с ней. Кладет руки на металлические перила, окрашенные в белый цвет. Они смотрят на парковку и трехэтажные дома в округе. Между домами виднеется футбольное поле. За ним, вне пределов видимости, находятся «Сосны». Юханне было так близко до работы, что ее частые опоздания даже впечатляют.

– Так что? – Юханна убирает зажигалку в карман халата. – Вам нужно кого-то подменить на работе?

– Нет. Я просто хотела спросить о той ночи, когда ты ушла с работы.

Юханна оборачивается к ней:

– То есть?

– Что тогда произошло?

Юханна сбрасывает пепел через перила. Смотрит на Нину, и ее глаза суживаются:

– В смысле? Я ничего не сделала.

Кроме того, что взяла и ушла, автоматически думает Нина.

Но теперь она знает, что на то у Юханны могли быть веские причины.

– Нет, все в порядке, – успокаивает девушку Нина. – Никто так и не думает. Но Файзал сказал, что ты испугалась. И я просто хочу узнать, что случилось.

Юханна снова оборачивается к парковке. Наклоняется вперед, упираясь локтями в перила. Затягивается:

– Не хочу об этом говорить. Ты все равно не поймешь.

– А что, если пойму?

Юханна мотает головой.

– Это как-то связано с Моникой? – спрашивает Нина.

Юханна косится на нее. Нина успевает заметить проблеск откровенного страха, прежде чем на лице девушки снова появляется маска безразличия.

– Почему это должно быть с ней связано?

– Потому что в последнее время… с ней происходят странные вещи. Она говорит… всякое.

Юханна закутывается в халат и снова затягивается:

– Всякое? Что за всякое?

– То, чего не может знать. Но, возможно, мы все это сами напридумывали.

– Что она вам говорила? Что-то обо мне?

– Нет, – торопится сказать Нина. – Ничего такого. То, что я сюда пришла, просто попытка во всем разобраться.

Кажется, Юханна пытается определить, лжет Нина или нет. И тут Нине в голову приходит мысль, что, возможно, это неправильно с ее стороны. Зачем снова пугать Юханну?

– Она говорила такое, о чем я никому не рассказывала, – тихо говорит Юханна и через плечо смотрит в квартиру. – Даже своему парню не говорила. Никому! Могу заверить, что вы ничего не напридумывали.

– Она говорила, что является кем-то другим? – спрашивает Нина. – Или что с вами в комнате был кто-то еще? Кого ты не могла видеть…

Юханна таращится на нее:

– Что? Нет! Почему ты спрашиваешь?

Нина отводит глаза:

– Мы просто пытаемся понять, что происходит, чтобы можно было ей помочь.

– Пристрелите старуху, – предлагает Юханна и бросает окурок с балкона.

– Этого мы, пожалуй, делать не будем.

– Ненавижу ее. Сама мысль о том, что она лежит вон там, не дает мне спокойно жить, – говорит Юханна, показывая пальцем на футбольное поле.

Юэль

– Ты даже не представляешь, как приятно выпить кофе. – Мама берет еще одно ванильное сердечко.

– Думаю, здесь вам не дают такое вкусное печенье, – улыбается Бьёрн.

– Ну, я не буду жаловаться. В общем, и так сойдет. Но иногда мне хочется испечь что-нибудь самой.

– Наверняка можно спросить персонал, есть ли у тебя такая возможность.

– Да, наверное, – соглашается мама. – Но я еще и немного ленива.

Они смеются. Бьёрн прихлебывает кофе. Мама с любовью смотрит на него. А Юэль все время думает о свадебной фотографии на стене.

– Так приятно видеть тебя, мама, – говорит Бьёрн. – Я так за тебя волновался.

– Да ну, а это еще зачем?

Мама мягко улыбается любимому сыну. Наклоняется вперед и гладит по щеке. Бьёрн перестает жевать. На его глаза наворачиваются слезы.

– Не надо за меня волноваться, – уверяет мама. – Я чувствую себя хорошо.

– Я бы приехал раньше, если бы смог. Ты же понимаешь?

– Конечно же понимаю. Но тебе надо думать о собственной семье. Они важнее. Ты же не можешь все время ездить навещать престарелую мать. – Мама поглаживает Бьёрна по щеке. – Важно, что сейчас ты здесь. А теперь расскажи, как у вас дела. Как дети?

Бьёрн откашливается и начинает рассказывать об окончании учебного года в школе, футбольных матчах и водных прогулках в Испании.

Мама слушает с благоговением. Кивает во всех нужных местах.

Только один раз она оборачивается к Юэлю и слегка ему ухмыляется.

Ну что, видишь? – как бы говорит эта ухмылка. Видишь, как хорошо я могу притворяться вашей мамой, если захочу?

Нина

Она надевает через голову рабочую блузу и чувствует запах пота из подмышек, хотя сегодня принимала душ. Нина смачивает полотенце и быстро обтирается. Наносит дезодорант и закрывает дверцу шкафчика.

В подвальном коридоре ее шаги звучат слишком громко. Нина напряженно смотрит на выключатель – она готова к тому, что лампы могут погаснуть в любой момент. Нет ничего хуже ожидания.

Потом Нина бежит. Распахивает дверь. Чуть не падает на лестнице, ведущей к холлу, уверенная в том, что за ней что-то гонится.

На этот раз привычные запахи и звуки коридора Г не могут разогнать Нинин страх. Лиллемур сидит на диване в комнате отдыха, она беспокойно следит за Ниной взглядом, когда та проходит мимо. Эдит стоит, сгорбившись над роллатором, и повторяет свою вечную тираду. Нина спешит дальше в квартиру Г6. Стучит в дверь и заходит, не дожидаясь ответа.

Моника и ее сыновья сидят за столом. Все одновременно оборачиваются к Нине.

Брат Юэля постарел, прибавил в весе. Голубые глаза ярко выделяются на загоревшем лице. Теперь он еще меньше стал похож на Юэля.

– Смотри, вот мы все и собрались, – говорит Моника со смешком, похожим на кудахтанье. – Бьёрн, ты же помнишь Нину? Она часто у нас бывала.

– Конечно. – Бьёрн приподнимается с дивана и протягивает женщине руку. – Как дела?

– Хорошо, все хорошо.

Бьёрн крепко сжимает руку Нины в своей. На костяшках пальцев волосинки отливают золотом.

– Так ты теперь работаешь здесь? – спрашивает он и снова садится.

– Да.

– Как хорошо для тебя, мама, – улыбается Бьёрн, – что у тебя здесь есть знакомый человек.

– Да, мы подолгу вели беседы о том о сем, – соглашается Моника.

Небольшое подергивание в уголке ее рта заставляет Нину содрогнуться.

– Помнишь, как эти двое постоянно наряжались? – продолжает Моника. – И все время перекрашивали волосы. Я думала, в конце концов они полысеют.

– Да, – подхватывает Бьёрн. – И Юэль всегда носил черную одежду. Будто каждый день ходил на похороны.

Нина смотрит на Юэля. Замечает, что что-то произошло.

– Вообще-то я искала тебя, Юэль, – говорит Нина, и ей удается соответствовать общему веселому тону. – У тебя есть минутка? Выйдем в коридор?

Моника снова кудахчет:

– Да, вот видишь, совсем как в старые добрые времена. Вечно им надо пошушукаться вдвоем. Вчера они полночи проболтали. – И она многозначительно смотрит на Нину.

Юэль встает со стула и берет с прикроватного столика мятый журнал, после чего первым выходит из квартиры.

– Здорово снова повидаться, – говорит Бьёрн. – Береги себя.

– И ты тоже.

Оказавшись в коридоре, Нина плотно закрывает за собой дверь. Осматривается по сторонам и пересказывает слова Юханны. Юэль кивает, словно хочет ускорить темп. Когда Нина заканчивает, он пролистывает журнал до нужной страницы. Не говоря ни слова, показывает разворот Нине.

Нина смотрит на дырки, где ручка прошла сквозь бумагу, на большие заглавные буквы.

– Ей нужна помощь, – говорит Юэль. – И это сломало ей руку, чтобы она больше не могла писать.

Нина прислоняется к двери, отчетливо осознавая, что Моника – или то, что ей притворяется, – находится по ту сторону.

– Она ела бумагу в общем зале. Ты знал об этом?

Юэль кивает. И Нина видит, что он ее понимает. Думает о том же, что и она.

Тогда Моника тоже написала сообщение? Пыталась просить о помощи?

Это сообщение предназначалось нам?

Нине хочется сбежать, но уже слишком поздно.

Вчера они полночи проболтали.

Бежать некуда.

– Ждать больше нельзя, – говорит Нина. – Нужно потребовать ответы от того, что там внутри.

Юэль сглатывает так тяжело, что Нина видит, как движется его кадык, словно животное, которое бегает туда-сюда под покровом кожи.

– Завтра Бьёрн возвращается домой.

– Я поговорю с Гораной. Завтра она работает в ночь. Думаю, я смогу договориться поменяться с ней сменами. Они молча смотрят друг на друга. Слышат, как Моника смеется в квартире.

– По ночам здесь спокойнее, – говорит Нина. – Мы сможем побыть с ней наедине.

Это последнее, чего хочет Нина. Но это единственный возможный вариант.

Юэль

– Пожалуй, нам пора собираться, – говорит Бьёрн, как только Юэль возвращается.

Он кивает. Смотрит на теплую мамину улыбку. На руку в гипсе. Если здесь сидит не мама, то где же она?

Она знает, что тут происходит?

Он ненавидит то, что сидит перед ним, под маской маминой плоти и крови, ненавидит это, как никогда раньше ничего не ненавидел.

Верните ее.

Бьёрн говорит, что перед отъездом ему надо зайти в туалет. Комната маленькая, и он протискивается рядом с Юэлем так близко, что тот чувствует запах мужской туалетной воды.

Юэль ждет, пока закроется дверь в ванную. Тогда он садится на стул рядом с мамой. Заставляет себя смотреть на хорошо знакомое лицо, которое теперь принадлежит кому-то или чему-то другому.

– Меня ты не проведешь, – тихо говорит он.

Она – это! – медленно поворачивает голову. Спокойно смотрит на Юэля:

– Нет. Больше это и не требуется.

В горле у мамы что-то щелкает и шипит.

– Отпусти ее, – просит Юэль.

– Не выйдет.

Это выражение лица – пародия на сочувствие.

В туалете Бьёрн спускает воду. Громко опускается крышка унитаза.

– Теперь я стала сильной, – говорит мама, которая уже не мама. – И все благодаря тебе.

Кажется, что воздух вокруг становится плотнее. Он как будто застилает глаза. Реальность разрушается. – Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Юэль. По ту сторону двери в ванную в кране бурлит вода. Бьёрн что-то напевает.

Сухие мамины губы растягиваются в улыбке. Зубы серые, липкие от ванильных сердечек.

– Почему все благодаря мне? – не отстает Юэль.

– Ведь это ты привез меня сюда.

Дверь в ванную открывается, и мама поворачивается туда. Радостно улыбается Бьёрну. Идеальная имитация той мамы, которой она когда-то была.

– Только представь, как чудесно, что оба моих мальчика снова со мной, – улыбается она.

Нина

Дагмар пристально смотрит на Нину. Выплевывает полупережеванные куски вареной картошки, растворенные в готовом соусе «Ремулад». Нине стоит немалых усилий, чтобы продолжать сидеть у ее кровати и быть спокойной и собранной. Нужно напоминать себе, что Дагмар ни в чем не виновата. Ей становится все хуже. Нина и раньше видела, как страх и ощущение бессилия провоцируют у пожилых антисоциальное поведение. А Дагмар даже не может говорить. Плевать и пачкать – вот и все, что ей осталось. Жаль ее.

Но это Нине не помогает. Внутри ее что-то зарождается. Ее собственный страх скоро перестанет помещаться в теле. Что-то давит в голове. В любой момент это может сдетонировать. Предохранитель полетит.

– Я могу этим заняться, – предлагает Вера, откладывая вязанье.

Она встает со своей кровати и становится рядом с Ниной, которая отдает ей ложку.

– Вот так, – приговаривает Вера и садится на край кровати. – Вот так, вот так. Ты же можешь.

Она проводит ложкой по губам Дагмар, и рот больной старухи открывается. Высовывается липкий язык. Вера ободряюще кивает и кладет в рот еду, осторожно дотрагиваясь костяшкой указательного пальца до подбородка Дагмар, чтобы та снова закрыла рот.

Когда кажется, будто Дагмар хочет выплюнуть еду, Вера мотает головой.

– А теперь попытайся, – просит она.

И Дагмар запрокидывает голову назад. Мышцы на шее напрягаются. Уголки рта опускаются от усилия. Но она глотает.

– Хорошо, – хвалит ее Вера. – Молодец.

Она продолжает мягко разговаривать с Дагмар. В ее голосе столько любви, столько бесконечного терпения. – Вот видишь, он нам не нужен, – произносит Вера. И тут же быстро косится на Нину. Словно ее застукали за чем-то неприличным.

– Что вы сказали? – спрашивает Нина.

– Ничего, – быстро говорит Вера.

Дагмар причмокивает. Хочет еще!

– Кто вам не нужен? – спрашивает Нина.

– Не понимаю, о чем это ты. Оставь нас в покое, чтобы я могла покормить сестру ужином, – говорит Вера. Нина кладет ладонь ей на предплечье. Поглаживает его. Под ее пальцами дряхлая кожа старушки собирается складками.

– Расскажите, – просит Нина. – Вы должны рассказать о том, что здесь происходит, тогда я смогу вам всем помочь.

Вера упрямо отказывается смотреть ей в глаза. Ложка стучит о тарелку, когда она осторожно приподнимает кусочки рыбы в панировке.

– Вера, – говорит Нина. – Мне страшно.

Но Вера не отвечает. Она протягивает ложку Дагмар, которая охотно открывает рот.

– Пожалуйста.

Вера вздрагивает. Роняет ложку, и та падает на одеяло. – Ты делаешь мне больно, – хнычет она.

Нина смотрит на свою руку. Она сильно вцепилась в Верино предплечье. Слишком сильно. Нина тут же отпускает руку. Ее пальцы оставили четыре четких отпечатка, которые превратятся в синяки – старая кожа очень чувствительна.

– Простите, – извиняется Нина. – Простите, я не хотела. Я только хочу, чтобы вы мне помогли.

– Не могу. Уходи отсюда.

Вера поворачивается к Дагмар. Поднимает ложку и начинает снова обстоятельно двигать ей по тарелке. Нина оставляет старушек, идет в квартиру Г6 через две двери, заходит, не успев засомневаться. Но Моники в квартире нет.

Нина идет в общий зал. Видит Монику, которая с аппетитом ест, сидя напротив Улофа. А тот лениво ковыряет в тарелке с едой.

– С Дагмар все прошло хорошо? – спрашивает Сукди, когда Нина проходит мимо.

– Да, – бросает она, не останавливаясь.

Моника берет стакан с молоком и спокойно пьет большими глотками. Делает вид, что не замечает Нину, которая встает рядом с ней.

– Зачем вы это делаете? – тихо говорит Нина. – Чего вы добиваетесь?

Моника ставит пустой стакан на стол. Смотрит на Улофа, который беспокойно ерзает на стуле. В конце концов поворачивается к Нине. Ее дыхание пахнет скисшим молоком.

– Кое-кто хочет с тобой поговорить, – произносит Моника.

– Кто? – спрашивает Нина. – О чем это вы? Кто хочет со мной поговорить?

Но ответ ей уже известен. И он невозможен.

Мама.

Нина хочет ударить Монику. Будь они одни, возможно, она бы не смогла сдержаться. Перед глазами у нее мелькают заголовок: «Сотрудник пансионата для пожилых избил семидесятидвухлетнего пациента».

Нина оглядывает стариков. Интересно, кто из них вступал в контакт с тем, что Моника привезла с собой сюда. Что постояльцы знают о том, что происходит.

Сукди выносит стопку тарелок. Еще немного, и нужно будет помогать старикам ложиться спать, а потом приниматься за отчеты.

Отчеты.

Папка.

Все дни, которые Моника провела здесь, задокументированы.

Нина замечает, что Виборг идет прямо к ней с решимостью во взгляде. Медленно, но целеустремленно. Поднимает маленькую, похожую на птичью руку. Подзывает ее к себе.

– Ты должна прийти.

Виборг хватает Нину за рукав, тянет ее за собой к коридору Г с удивительной силой.

– Поторопись, пока они не ушли, – говорит она.

– Я приду, Виборг. Успокойтесь.

Дверь в квартиру Г1 открыта настежь. Внезапно Нине становится очень страшно.

– Виборг, там кто-то есть?

Старушка мотает головой.

– Но ты увидишь, что я была права, – шепчет она.

Они заходят в квартиру. Одеяло валяется на полу так небрежно, словно Виборг сбросила его в спешке. Телефонная трубка лежит на боку на прикроватном столике. Старушка осторожно берет ее и протягивает Нине.

Нина смотрит на серый пластик. Качает головой, но Виборг настаивает, и Нина неохотно берет трубку.

Она теплая от руки старушки. Кажется, что почти живая.

Нина подносит трубку к уху. Слышит только шум – волны, шумящие где-то вдалеке, ветер, беснующийся в кронах деревьев.

– Алло?

В трубке что-то шумит и трещит – мертвое эхо Бог знает скольких километров телефонных линий.

– Там никого нет, – с облегчением говорит она, протягивая трубку старушке.

Но Виборг снова прижимает ее к уху Нины:

– Есть. Слушай внимательно. Они же очень далеко.

Нина прислушивается к шуму. Он становится то громче, то тише. Гипнотизирует.

Шепот. Едва различимый. Но он присутствует.

Виборг энергично кивает.

– …я иду, Нина…

Мама.

– …думала, тебе на меня просто наплевать…

– Это не ты, – говорит Нина.

Кажется, в трубке она слышит смех, но, возможно, это статический треск. Она бросает трубку. Смотрит на нее и молчит.

– Почему ты сказала, что мои родители умерли? – торжествующе вопрошает Виборг. – Они же живы, это кто угодно услышит. Скоро они приедут и заберут меня.

Юэль

Они сидят на улице и едят пиццу прямо из картонных коробок. Пьют из горла пиво, которое привез Бьёрн, лениво отгоняя мух и первых вечерних комаров.

– Мне показалось, что мама чувствует себя хорошо, – говорит Бьёрн. – Интересно, прижилась ли она в «Соснах».

Она просто издевается над нами обоими, но ты этого не понимаешь. Естественно, не понимаешь.

Невозможно обо всем рассказать и при этом не показаться безумным. Именно на это и был расчет.

– Бывает по-разному, – отвечает Юэль.

– Хотя она сильно похудела, – продолжает Бьёрн, словно он ничего не слышал, отрывает кусок пиццы с говяжьим филе и кладет его в рот. – Почему? Их недостаточно хорошо кормят?

– Сиделки утверждают, что следят за всем, что попадает в организм и выходит из него.

– Что? – Бьёрн кажется потрясенным.

– Ты не видел дневник дефекации на двери туалета?

– Фу, черт! – Бьёрн вытирает с подбородка соус беарнез. – Я же ем.

– Ты сам спросил.

Бьёрн ополаскивает рот пивом. На его лице гримаса отвращения. Он берет столовые приборы, но они повисают в воздухе.

– Сорян, – усмехается Юэль.

– Все нормально. – Бьёрн сосредоточенно вырезает кусочек из середины пиццы. – Просто было тяжело видеть маму в таком месте. Тебе, наверное, тоже так казалось поначалу?

Юэль кивает. Мама переехала в «Сосны» почти месяц назад, но кажется, что прошло гораздо больше времени.

– Ясное дело, – соглашается он.

Как быстро он забыл, каково было приехать туда с мамой в первый раз! Как он сомневался, правильно ли поступает! И тогда мама явно была не в себе. Не то что сегодня.

– Остальные ведь совсем ку-ку, – говорит Бьёрн. – Ты видел ту, с мягкой игрушкой?

– Виборг? Да, – кивает Юэль.

– И безногого старика, который сидел перед телевизором в инвалидной коляске, с которой свисал мочеприемник. Черт, оказаться там просто кошмар! – И Бьёрн вздыхает.

Потом он откладывает приборы, перепачканные тестом и соусом.

Юэлю кусок в горло не лезет. Он делает глоток пива. По саду проносится ветер. Юэль уже успел забыть, как любит здешний воздух в такие вечера, как сегодня. Прохладный, соленый, настоянный на хвое.

– Слушай, – говорит он. – Что ты помнишь о папе?

Бьёрн вопросительно смотрит на брата.

– Мы же никогда о нем не говорили, – продолжает Юэль. – Каким он был?

– Что ты хочешь знать? – спрашивает Бьёрн.

Он из таких, кто мог бы вернуться оттуда и захватить мамино тело?

– Да все! – восклицает Юэль.

Бьёрн вздыхает. Кажется, вопрос его раздражает, и Юэль понимает, что спрашивать надо было после еще нескольких бутылок пива.

– Я же тоже был маленьким, – медленно произносит Бьёрн, и Юэль понимает, что брат не разозлился. Он просто подбирает правильные слова.

Это наш первый взрослый разговор.

– В памяти остались только какие-то проблески, – продолжает Бьёрн. – Однажды мы с ним рыбачили, когда были в отпуске на севере, в Онгерманланде. На реке. Кажется, мама тогда была беременна тобой. Я немного помню поездку на машине туда. Мы переночевали где-то по пути, и я думал, что гостиницы – это очень здорово.

Юэль кивает. Он видел старые выцветшие фотографии. У мамы длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Кажется, она часто смеялась. Живот недавно стал заметен, но не настолько, чтобы сторонний наблюдатель мог быть уверен в том, что она беременна. У Бьёрна совсем светлые локоны, он скачет вокруг в комбинезоне. Папа смотрит прямо в камеру, в зубах зажата сигарета, пальцы липкие от рыбьей крови.

Это семья, частью которой Юэль никогда не был. И едва ли есть фотографии, сделанные после папиной смерти.

– Но каким он был? – спрашивает Юэль, доставая новую сигарету из пачки в кармане.

Он закуривает. Медленно выдыхает после первой затяжки. Ждет.

– Я почти не помню, и это самое ужасное, – отвечает Бьёрн. – Но я должен… Должно быть, раньше он был отличным отцом, потому что я помню, как разозлился, когда он больше не захотел со мной играть. Он ушел с работы и только и делал, что лежал в постели. И мне пришлось помогать маме с тобой, когда он спал днем. Мы обычно были на улице, чтобы его не беспокоить.

Юэль поворачивается на стуле, оглядывает сад. Пытается вызвать в памяти какое-нибудь воспоминание, но ему это не удается.

Наверное, для Бьёрна это было сумбурное время. Младший брат захватил все внимание родителей. Папа сильно изменился. И мама обессилела от усталости с больным мужем и двумя детьми, о которых надо заботиться.

– Бедная мама, – говорит Бьёрн. – Повезло, что они были так влюблены.

– А они были?

– Да. Ты же и сам это знаешь.

– Я знаю, что мама так говорит, но она же никогда не подает виду, когда что-то плохо.

– Нет, она совсем не такая, как ты.

– И что это должно значить?

– Ничего. Просто ты помнишь в основном плохое.

Юэль открывает рот, чтобы возразить, но сдерживается. Затягивается. Размышляет, правда ли это.

– Я знаю, что ты имеешь в виду насчет мамы, – говорит Бьёрн. – Но им было хорошо вместе. Даже я это понимал, хотя был совсем маленьким. Они всегда целовали друг друга и все такое. Черт, может, иногда они поэтому и отправляли нас в сад, чтобы побыть наедине…

Бьёрн смущенно ухмыляется. В бутылке булькают последние капли пива, когда он их допивает.

Юэль задумывается. Если родители действительно были счастливы вместе, несмотря на болезнь и другие сложности, почему сейчас отец может желать маме зла? Или он настолько изменился просто потому, что умер?

Юэль посмеивается, и Бьёрн удивленно смотрит на него:

– Что?

– Ничего. – Юэль тушит сигарету в стеклянной банке. – Просто… сейчас все так странно.

– Это уж точно, – кивает Бьёрн.

Некоторое время братья сидят молча. Юэль смотрит на кусты, которые пора подстричь. Клумбы с красной рудбекией и космеей пора прополоть. Вспоминает все бесконечно длинные дни летних каникул, когда он валялся в траве и читал или слушал музыку. Всегда один, пока не подружился с Ниной. Ему было стыдно перед Бьёрном, которого всегда окружали друзья и у которого была девушка, которая с восхищением повсюду ходила за ним хвостом, смеялась над всеми его шутками, смотрела на Юэля с плохо скрываемым сочувствием или презрением. Нина спасла его от одиночества.

– Ты знал, что он хорошо пел? – внезапно спрашивает Бьёрн.

– Кто?

– Папа.

– Нет. Я и понятия не имел.

– Думаю, тебе это передалось от него.

Юэля удивляет, насколько сильно его это трогает.

– Значит, у меня с ним есть хоть что-то общее, – говорит он. – Я думал, мы совершенно разные, ни в чем не похожие.

– Но вы же довольно похожи внешне. У меня такой же цвет глаз и волос, как у отца, но у вас похожие фигуры… и все такое…

Бьёрн допивает пиво. Встает, подавляя отрыжку.

– Я начну складывать вещи в коробки, – говорит он. – Хочешь проконтролировать?

– Нет. Бери что хочешь.

Кажется, Бьёрн сомневается. Может, подозревает, что это такая тактика и Юэль хочет вызвать у него угрызения совести, чтобы он не захапал себе все, что может иметь хоть какую-то ценность.

Бьёрн заходит в дом, а Юэль еще долго сидит в саду, после чего идет выбрасывать коробки из-под пиццы. Стоит рядом с контейнером для мусора. Смотрит на дом, который, вполне вероятно, еще недолго простоит. Но пока нет желающих его покупать, и он задумывается, почему именно сейчас это приносит ему такое облегчение.

Нина

Ее смена закончилась час назад, но Нина все еще на работе. Снова листает папку в поисках того, что могла пропустить. Сложно искать, когда не знаешь, что ищешь.

В комнате для персонала любят шутить о сценах из фильма «Изгоняющий дьявола», когда сами сталкиваются со слишком резкими перепадами настроения и личностными изменениями, внезапно возникающими воображаемыми друзьями и подступающей рвотой. Так откуда же ей знать, что есть деменция, а что – что-то другое?

На первый взгляд в отчетах за это лето нет ничего необычного. Но все, конечно, зависит от того, как посмотреть. Нина долго копалась в памяти, пыталась прочертить временную шкалу. Она понимает, что сделанные в тетради записи выглядят как рассуждения сумасшедшего.

И все же вырисовывается схема.

Некоторые испугались, когда Моника переехала сюда. Вера завешивала зеркало в ванной полотенцами. Говорила, что кто-то пытался похитить Дагмар. А Анна перестала ходить на прогулки. Хотела, чтобы лампа всегда была включена, а то придет новое привидение и заберет ее.

Новое привидение. Он пытается всех напугать.

Другие же обрадовались новому человеку. У Лиллемур появился ангел. У Будиль – ухажеры. Родители Виборг наконец ответили на звонок.

А потом ангел и ухажеры исчезли. Нина не сомневается, что в телефоне Виборг снова воцарится тишина. Ничто не делает человека таким несчастным, как получить то, о чем так долго мечтал, а потом лишиться этого. Чем бы ни было то, что появилось в «Соснах», оно систематически терроризировало стариков.

Нина не находит ничего похожего в отчетах других отделений. И у них не было проблем с системой вентиляции в начале лета. Лампы не мигали. Не появлялись жирные пятна.

Нина возвращается к отчетам о Монике за первые дни ее пребывания здесь. Смотрит на свой собственный почерк. Вспоминает, как обрадовалась в первый раз, когда Моника ее узнала.

Как же я рада тебя видеть.

Ты достаточно сделала для нас. Ты всегда была так добра и умна.

Моника говорила в точности, слово в слово, то, что Нина хотела услышать.

Тебе не за что просить прощения. Ты делала то, что была вынуждена делать.

А потом Моника ополчилась на нее. Больше, чем Нина могла себе представить.

Кукушонок!

Стала ее пугать.

Юэль тоже испугался. И Юханна. И Сукди до определенной степени. Может, и еще кто-то здесь, в «Соснах». Они испугались настолько, что начали сомневаться в себе и окружающей действительности.

Они испугались потому, что их тайны раскрыли. Словно Моника читает их мысли, знает их болевые точки.

Все началось с Моники. Но, по словам Юэля, только после приезда сюда ее спутник обрел силу.

Моника и сама следует схеме. Она была счастлива потому, что ее любимый Нильс к ней вернулся. А потом стала его бояться.

Отчаянные каракули в журнале – Моника пыталась их предупредить, пыталась сопротивляться. Просто они не поняли.

Тебя не должно здесь быть. Моника, которая поцарапала себе щеку. Исчезни. Исчезни, исчезни, исчезни! Убирайся! Она говорила не с Ниной. А с тем, что у нее внутри. Пыталась это остановить.

В другой раз: Уходи отсюда. Моника смотрела на свой гипс. Ты должна. Пока… Пока он не вернулся. Она знала: что-то приближается, и это заставит ее говорить то, что она говорить не хочет.

Нина все пишет и пишет. Наконец заканчивает и откидывается на спинку стула. Голова идет кругом, и все же схема почти готова.

Но это же еще и форма безумия, разве нет? Когда думаешь, что усматриваешь знаки в случайных событиях? Нина сама себе не доверяет. Да и как можно, когда она слышит голоса привидений по телефону?

Когда Нина слышит шаги в коридоре, то вырывает страницу из тетради и засовывает ее в карман.

Горана вскрикивает, зайдя в комнату для персонала и увидев Нину:

– Я думала, ты уже ушла. Я же чуть не описалась.

Она наклоняется, чтобы поднять мятые бумажки, которые уронила на пол.

– Мне надо было кое-что доделать, но сейчас я поеду домой, – говорит Нина и встает. – Я хотела попросить тебя об услуге.

Горана поднимает глаза на Нину и смахивает свисающую на глаза челку.

– Можно мне взять твою ночную смену завтра? Нам нужны деньги. Машину придется чинить.

– Мне тоже нужны деньги. Хотя было бы приятно избежать ночи в таком месте.

– Случилось что-то особенное?

– Нет, но ведь вполне достаточно того, что все как обычно? – Горана беззаботно смеется. – Но Элисабет это не понравится, тебе же платят больше, чем мне.

– Ну в последний момент ты можешь отравиться, а я окажусь той, кто снимет трубку, когда ты вечером позвонишь и сообщишь о болезни, – говорит Нина. – Я поговорю с Элисабет на следующий день, когда уже будет поздно. Если она и разозлится, то на меня.

– Хитрó. Настолько, что даже интересно, что случилось с порядочной Ниной.

– Хотела бы я быть такой порядочной, как все думают.

– Эта Нина мне в любом случае нравится больше. Нахаль рассказала, что ты сделала с Петрусом.

Нина качает головой:

– Не надо было…

– Надо, – возражает Горана. – Знаешь, сколько раз мне хотелось вколоть ему все уколы инсулина разом, чтобы мы от него избавились?

– Это не повод для шуток, – обрывает девушку Нина. Горана закатывает глаза. Протягивает Нине бумажки:

– Я нашла их, когда прибралась в комнате отдыха. Кто-то скомкал их и затолкал за картины и забросил на шкаф. Знаешь, кто это может быть?

Нина берет бумажки. Сразу же узнает почерк. Она кивает, в то время как сердце колотится в груди и щеки горят.

– Это написала Моника.

Я НЕ МОГУ НИЧЕГО С ЭТИМ ПОДЕЛАТЬ ПРОСТИТЕ

Моника на приеме у врача.

Картины Маркуса Ларссона в комнате отдыха – корабли в штормовом море.

– Как думаешь, надо упомянуть это в отчете? – спрашивает Горана, пока Нина продолжает читать.

МЕНЯ ЖДАЛ НЕ НИЛЬС. ОН ПРОСТО ПРИТВОРЯЛСЯ

ТАК ТЕМНО И У МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ СИЛ Я БЫЛА ТАКОЙ ДУРОЙ ЧТО ВЕРИЛА А ТЕПЕРЬ ОН НЕ ХОЧЕТ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ

ОН ВИДИТ ВСЕ ЧТО ВИЖУ Я КОГДА ОН ЗДЕСЬ Я ДОЛЖНА ПРЯТАТЬ ПОЖАЛУЙСТА НАЙДИТЕ ЭТО

ЭТО НЕ НИЛЬС ЭТО НЕ НИЛЬС

Очевидно, слова написаны в большой спешке. Бумажки такие мятые, что написанные карандашом заглавные буквы в некоторых местах стерлись. Должно быть, Моника спрятала бумажки в комнате отдыха той ночью, когда Нина нашла ее здесь.

Она была так испугана.

– Внести их в отчет? – спрашивает Горана.

– Не знаю. Да, наверное. Мне пора идти.

Горана странно смотрит на нее.

Нина с трудом выдавливает из себя улыбку:

– Спасибо за завтрашнюю смену. Позвони примерно за час до начала, а я прослежу, чтобы никто другой не снял трубку.

И она выходит в коридор. Смотрит на дверь в квартиру Г6. Моника там внутри одна с тем, что держит ее в плену.

Объятая страхом, Нина чувствует и облегчение. Это не Нильс. И это не ее мама. Мама тут вообще ни при чем. Эта вещь в квартире Г6 все время врала о том, кто она или что. И завтра они с Юэлем выяснят больше. И все так или иначе закончится.

Юэль

Юэль просыпается на диване в гостиной. Бьёрн сидит на журнальном столике, наклонившись вперед, и весело смотрит на него.

– Нелегко было тебя разбудить. Я подумал, вдруг ты хочешь спать в собственной постели. Я пошел на боковую.

Юэль моргает в темноте. Садится и отбрасывает плед. Сразу же по рукам начинают бегать мурашки.

– Ясно. – Он трет руками лицо. – Спасибо.

Юэль смотрит в окно. Его охватывает дрожь. Все еще кажется, что снаружи теплый летний вечер. Но сумерки теперь наступают раньше.

– Как холодно, – говорит он.

– Ты считаешь? Тогда у тебя температура или что-то подобное. Потому что я обливаюсь потом, как шлюха в церкви.

– Вау! – Юэль прикладывает руку ко лбу. – Давно не слышал это выражение.

Он берет телефон, чтобы посмотреть, который час.

Сообщение от Нины.

ЭТО НЕ НИЛЬС. ПОЗВОНИ, ЕСЛИ МОЖЕШЬ.

Юэль быстро просматривает фотографии мятых бумажек. От яркого света, исходящего от экрана телефона, комната вокруг него полностью погружается в непроглядную темноту.

Это не папа. А нечто только притворявшееся им.

Должно быть, это худшая форма пытки. Думать, что тебя мучает любимый человек.

Бедная мама.

– Да, ну ладно, – говорит Бьёрн. – Спокойной ночи.

– Я иду.

Юэлю удается собраться с силами, чтобы встать, но усталость пронизывает все тело, заставляет кровь останавливаться в жилах.

Из кухни дует холодный ветер, но Бьёрн его не замечает.

– Спасибо за этот вечер, – благодарит он. – Было приятно, несмотря на обстоятельства. Мы ведь не так часто видимся.

– Да уж, – кивает Юэль.

Он останавливается на пороге.

Вдоль мойки на кухне движется тень. Когда Юэль пытается посмотреть прямо на нее, она исчезает.

– Ты же знаешь, что мы будем рады, если ты нас навестишь, – улыбается Бьёрн.

Но Юэль не может ответить. Он пытается поймать тень взглядом. Сначала отводит глаза, а потом снова быстро смотрит в том направлении, где она показалась…

Тень подходит ближе. Медленно двигается вдоль стены к дверному проему. Уголком глаза Юэль замечает, что она превращается в фигуру.

– Как ты? – спрашивает Бьёрн. – Может, ты и правда заболел?

– Ты что, ничего не видишь?

Юэль тут же пожалел, что спросил. Он уже знает ответ. И все равно показывает на призрака.

– Что? – не понимает Бьёрн.

Окно на кухне открыто. Вливается теплый влажный воздух, но Юэлю холодно.

– Черт, Юэль, ты что, что-то принял? – кричит Бьёрн. – Ты снова подсел на наркоту?

Юэль мотает головой. Тень исчезла. Она только хотела, чтобы ее увидели, чтобы показать, на что она способна.

Теперь я стала сильной. И все благодаря тебе.

– Это был паук, – усмехается Юэль. – Ладно, он уже убежал.

Бьёрн скептически смотрит на брата:

– Тебе же не обязательно сходить с ума из-за этого?

«Сосны»

Нина ушла домой. Горана стоит на заднем дворе, рядом с открытой дверью в коридор Г. Курит и одновременно играет во что-то на телефоне. Экран, на котором постоянно меняются цвета, снизу освещает ее лицо. Время от времени она отрывается от игры, чтобы удостовериться, что в коридоре все спокойно.

Лиллемур лежит в постели, прижавшись ухом к стене. Она пытается услышать что-нибудь из квартиры Г6, но то, что находится по ту сторону, сегодня ночью немо. Лиллемур знает, что оно собирается с силами для чего-то, чувствует это в воздухе. Господи, если Ты существуешь, помоги нам, избавь нас от лукавого… если нечисть есть, то и Ты должен существовать, и я больше никогда не усомнюсь, если Ты будешь к нам милостив… призри светлым лицом Своим, избавь нас от лукавого и не введи нас в искушение, аминь.

Горана отрывается от телефона, когда ей кажется, что она кого-то замечает краем глаза. Но это лишь мигают лампы на потолке, то освещая, то затемняя все вокруг. Кажется, коридор меняет форму, он то увеличивается, то уменьшается. Горана стоит, не в силах сдвинуться с места, до тех пор, пока сигарета не догорает до фильтра и не обжигает ей пальцы. Она ругается, бросает окурок в пепельницу на стене. Дует на кончики пальцев.

Лиллемур решила, что ей делать. Она спасет Монику. Она вернет ее Господу. С Моники все началось, Моникой все закончится. Сейчас это очевидно настолько, что Лиллемур уверена: ей наверняка обо всем рассказали ангелы. Настоящие ангелы! Лиллемур с трудом встает с постели, и датчики движения начинают пищать. Лиллемур берет в руки подушку. Наставляет себя, когда чувствует, что внутри зарождается сомнение. Господи, пусть Твои ангелы придадут мне сил, пусть Моника спит, не дай ей заметить, что происходит, и прими ее с распростертыми объятиями, позволь овце вернуться в стадо, даруй нам прощение… да приидет Царствие Твое, ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Молитвы Лиллемур затихают, когда прикроватная лампа гаснет и комната погружается во мрак. Она сильнее сжимает в руках подушку. Быстро – насколько может – идет в прихожую.

Горана видит, как старушка выходит в коридор. Лиллемур? – кричит она. Куда вы?

Вера сидит в постели и вяжет. Не может остановиться. Красная пряжа такая красивая. У нее спицы номер три, тонкие, но не хрупкие, и петли выходят маленькие и аккуратные. Дагмар сидит у нее на краю кровати. Теперь ты понимаешь, что будет, если мы не сделаем, как он говорит? – шипит она. Ты говорила, что ради меня готова на все. Вера продолжает вязать. Не хочет это слушать.

Лиллемур рухнула на пол перед дверью в квартиру Г6. Ей не хватает воздуха. Коридор наполняют черные точки, танцуют перед ней, словно библейский рой насекомых, и сливаются в темное пятно, которое видит только она. Лиллемур слышит приближение шагов Гораны. Пытается кричать, но темнота ей не позволяет – быстро заполняет рот и нос.

Моника лежит в своей постели совсем тихо, глаза закатились, пальцы крепко вцепились в бортик кровати.

Нина

Она открывает глаза. Спальня кажется какой-то блеклой, словно вымоченной в предрассветной мгле. В изножье кровати сидит тень. У нее нет лица, но Нина знает, что она за ней наблюдает.

Маркус похрапывает рядом, и Нина пытается открыть рот, чтобы позвать мужа. Но не может. Она может только двигать глазами. Когда Нина смотрит прямо на тень, кажется, она растворяет ее взглядом. Как только она отводит глаза, тень сгущается и снова обретает форму.

Нина чувствует собственную тяжесть. Словно она мертва.

Я мертва?

Нужно все-таки разбудить Маркуса, чтобы он ей помог. Нужно закричать, чтобы разбудить саму себя.

Пока я здесь не застряла…

Нина пытается выдавить из горла какой-нибудь звук. Выходит только жалкое поскуливание. Кажется, тень это забавляет. Что-то в наклоне ее головы намекает на это. Она сидит не двигаясь. Грязное пятно на окружающем мире.

Нина пытается вдохнуть в свое тело жизнь. Ей удается пару раз качнуться туда-сюда. По крайней мере, ей так кажется. Но она не уверена. Хотя Маркус перестал храпеть.

– Нина? – обращается он к ней. – Нина, все в порядке?

Маркус дотрагивается до плеча жены, и она снова оказывается в собственном теле. Это тело, несомненно, принадлежит ей. Нина открывает глаза, которые до этого были крепко закрыты, возбужденно оглядывается по сторонам.

В комнате тот же предрассветный мрак, но тени больше нигде нет.

Она была реальна. Она была с нами в постели.

Это было последнее предупреждение перед сегодняшним вечером.

– Иди ко мне, – говорит Маркус и притягивает жену к себе, обнимает ее.

Только сейчас Нина понимает, что плачет.

– Тебе приснился кошмар? – шепчет Маркус.

Нина кивает. Закрывает глаза, пока муж обнимает ее.

Бежать некуда.

Нина не знает, как долго они продолжают лежать. Она встает первой. Вытирает глаза и смотрит на Маркуса:

– Пойду поставлю кофе.

– Еще даже не утро.

– Знаю. Засыпай.

Нина легко целует мужа в губы и встает с их общей кровати.

– Почему ты вчера поздно пришла? – спрашивает Маркус.

Нина удивленно смотрит на него:

– Я же говорила: работала сверхурочно.

Маркус внимательно изучает жену, и его глаза становятся уже.

– Ты опять была с Юэлем? Ты поэтому так странно себя ведешь?

Не говоря ни слова, Нина выходит из спальни. Идет по красивому дому, наполненному вещами, которые она подбирала с большой заботой.

Все рухнуло. В точности так, как она всегда предполагала.

«Сосны»

К обеду квартира Лиллемур пуста и убрана. Тело уже увезли. Нахаль сложила ее вещи в коробку, которая теперь стоит на продезинфицированной кровати. Книга псалмов и Библия. Пудреница и засохшая помада. Очки для чтения. Фотографии до жизни в «Соснах». Нахаль плохо знала Лиллемур и размышляла в основном о Доггласе, пока здесь убиралась. Пес все еще не пришел в себя после визита сюда. Он почти не ест, вздрагивает от малейшего звука, скулит ночи напролет. Новый молодой человек Нахаль хочет отдать его в приют.

Нина приходит на работу ближе к вечеру и узнает, что Лиллемур умерла. Идет в квартиру Г5. Смотрит на гвоздики, на которых висели картины с ангелами. Думает о том, как Лиллемур боялась того, что доносилось из соседней квартиры, и о том, что она умерла у двери Моники с подушкой в руках. Мы со всем разберемся ради вас, Лиллемур, громко говорит она и надеется, что старушка превратилась в одного из своих любимых ангелов.

Фредрика взяла с собой младенца в комнату Виборг. Сигге таращится на потолок, пока мама и ее бабушка пьют кофе. Они перестали отвечать на звонки, говорит Виборг. Они снова злятся на меня. Фредрика кивает. Чувствует то, чего чувствовать нельзя: желание отделаться от бабушки. Больше сюда не приходить. Не слушать постоянно одно и то же. Но Фредрика отгоняет от себя эту мысль. Иначе угрызения совести становятся невыносимы. После всего того, что для нас сделала бабушка, это самое меньшее, что могу сделать я. Фредрика берет ребенка из коляски. Пытается заинтересовать им Виборг. Но бабушка только плачет. Взгляд отсутствующий. Когда я звоню, теперь мне отвечает только та ужасная женщина. Она не слушает, что я говорю. Никто не хочет мне помочь.

Когда наступают сумерки, Дагмар с трудом подходит к кровати Веры. Вера слушает шаркающие шаги и вспоминает, что в молодости Дагмар бегала быстрее ее. Всегда на ногах, всегда неугомонная, Дагмар и минуты не могла усидеть спокойно. Сейчас Дагмар похрюкивает. Поднимает руку, показывает на Верину корзину с вязанием.

Виборг злобно всматривается в Нину, когда та вместе с Сукди заглядывает на вечерний обход. Старушка гладит свою кошку. Теперь она знает, что Нина – та самая злая женщина, которая треплет ей нервы по телефону. Ей рассказали мама и папа.

Петрус в ужасе смотрит на Нину, пока она чистит ему зубы. Послушно выплевывает пену от зубной пасты в пластмассовую коробку, которую женщина держит у него под подбородком. Ни на что другое у калеки не хватает духу. Ему кажется, что у женщины лицо сирены, и его искажают волны, плещущиеся вокруг. Повсюду капает вода. Ты должен был умереть в море, говорит она, не открывая рта.

Кажется, Улоф тоже ее боится. Даже Эдит молчит, когда ей меняют подгузник и вынимают вставную челюсть. Что это с ними сегодня? – спрашивает Сукди, и Нина качает головой. Они заглядывают в квартиру Г6 и констатируют, что Моника уже спит. Нина дала ей дополнительную таблетку оксасканда, не сказав об этом Сукди и не записав в список лекарств. Она собирается поддерживать Монику в максимально спокойном состоянии до прихода Юэля. Смотрит на часы. Скоро Горана позвонит в отделение. Скажет, что заболела, и Нина возьмет ее смену.

Юэль

Юэль проезжает кольцевую развязку в Скредсбю. Освещенная заправка похожа на яркий островок в море темноты. Юэль едет дальше мимо площади, пустынного футбольного поля. Кислотно-желтый свет от мелькающих фонарей заливает салон машины, то усиливаясь, то ослабевая. Наконец совсем исчезает, когда Юэль въезжает на парковку «Сосен».

Юэль не спал с тех пор, как Бьёрн разбудил его вчера вечером. Он должен чувствовать невероятную усталость, но на самом деле бодр и собран как никогда. Каждая клеточка тела напряжена.

Всю ночь Юэль пролежал в постели с ноутбуком на коленях. Гуглил экзорцизм, одержимость и околосмертные переживания. Находил цитаты на латыни, противоречивые советы, инструкции со словами «соль» и «шалфей». Ничто не убедило его настолько, чтобы вооружиться специями.

Юэль вытаскивает ключ зажигания, и машина становится такой же тихой, как и мир за ее пределами. Он первый раз видит «Сосны» ночью. Слабый свет ночника освещает опущенные жалюзи в маминой комнате.

Юэль сглатывает подступающую волну тошноты. Думает о том, что Нина рассказала по телефону. Если она права и эта штука в мамином теле способна читать их мысли, то все его тайны становятся похожими на неоновые вывески. Произошедшее тем утром больше шести лет назад с ним останется навсегда.

То, что это действительно происходит, кажется невообразимым. Это похоже на плохую шутку, ожидание панча, которое все не заканчивается.

Нина стоит внутри у входных дверей и ждет Юэля.

Кажется, весь пансионат его ждет. Затаив дыхание!

Юэль поднимается по лестнице, и Нина открывает двери. Они ничего не говорят друг другу, только кивают. Холл погружен в полумрак. Свет исходит лишь из коридоров А и Г и одинокого светильника на лестнице на пол-этажа ниже. Интересно, что находится в подвале под «Соснами»? Пока Юэль смотрит туда, кажется, что свет трепещет, но Юэль не уверен в этом. Нина прикладывает пропуск, и они вместе заходят в коридор Г.

Здесь сейчас зловеще тихо. Совсем иначе, чем в дневное время. Юэль смотрит на люминесцентные лампы. Они горят, не мигая.

– Давай сначала поговорим, – предлагает Нина и проходит в комнату для персонала.

Они садятся, и Нина, не спрашивая, ставит перед Юэлем чашку кофе. Он берет ее, хотя в кофеине не нуждается.

– Смотри. – Нина достает из кармана сложенный кусок бумаги. – Вот о чем я говорила.

Когда она разворачивает бумажку, Юэль видит, что это тетрадная страница. Нина ее аккуратно вырвала. Страница полностью исписана. На полях слева подчеркнуты даты и некоторые указания на время. Когда видишь это, все кажется более реальным, несмотря на то что остается непостижимым.

Мама заразила и других стариков в «Соснах». И Лиллемур, и Анна боялись того нового, что здесь появилось. Здесь, у них дома.

– Это я виноват, что они мертвы, – говорит Юэль. – Это я привез ее сюда.

– Откуда тебе было знать? И старушки могли умереть от естественных причин. Они были очень пожилыми женщинами, которые…

– Но ты же так не думаешь, да? Потому что и я не думаю.

Нина долго смотрит на Юэля.

– Нет, – в конце концов произносит она. – Анна и Лиллемур раскусили его.

– Оно уже знает, что и мы его раскусили, – добавляет Юэль.

Его собственные слова оседают в теле. Возникает чувство, что его сейчас вырвет.

– Мы все еще можем отказаться от этой идеи, – говорит Нина. – Мы же даже не знаем, что можем сделать.

Юэль смотрит на глубокие круги у нее под глазами. Видимо, она тоже почти не спала.

– Ты хочешь отказаться? – спрашивает он.

Нина опускает глаза:

– Нет. Я не могу бросить стариков. Особенно Монику. Мы должны выяснить, чего оно хочет. Должен же быть хоть какой-то ответ на этот вопрос.

– Разве? Может, оно просто так развлекается.

Нина пытается улыбнуться:

– Мне все равно слишком поздно давать задний ход. Я не собиралась об этом рассказывать, но оно… оно было у меня дома сегодня утром. Я видела тень.

Юэль сотрясается от рвотных позывов. Отставляет чашку с кофе:

– Она была и у меня сегодня ночью.

Нина и Юэль смотрят друг на друга.

– Если она пытается нас напугать, значит, сама нас тоже боится, – говорит Нина. – И хочет нас ослабить.

Юэль кивает. Хотел бы он в это верить.

Он встает. Ноги трясутся, покалывает в кончиках пальцев.

– Если она в состоянии залезать к нам в головы, больше нет смысла это обсуждать, – говорит Юэль. – Чем больше мы стараемся подготовиться, тем лучше для нее. Так ведь?

Нина тоже встает. Кладет теплую руку Юэлю на плечо:

– Ты готов?

Он не отвечает. Да ответ и не нужен.

Никто из них не готов, но они никогда и не будут готовы.

Они выходят в коридор. Лампы звенят, и когда Юэль смотрит на потолок, свет мерцает.

– Пошел к черту!

В голове Юэля эти слова отдаются гулким эхом. Он знает, что нечто, следующее за ними в квартиру Г6, тоже это слышит.

Одна дверь в коридоре приоткрывается, как раз когда они проходят мимо. Что-то двигается в темноте внутри. Можно разглядеть белые пряди волос и молочного цвета глаза. Маленькая рука судорожно держится за ручку двери с внутренней стороны.

– Добрый день. – Дверь открывается шире. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма. – Здравствуйте, Эдит, – говорит Нина. – Ночь на дворе, лучше вам снова лечь в постель.

Юэль смотрит на Нину. У нее такой спокойный голос. Профессиональный. Возможно, после стольких лет в «Соснах» это получается автоматически.

Эдит Андерссон, запинаясь, выходит в коридор. Держится за дверную ручку. Между пуговицами с задней стороны ночной рубашки мелькает согбенная спина. Бледная кожа, пигментные пятна.

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Нина наклоняется и берет старушку под руку, дружелюбно, но решительно:

– А теперь мы пойдем спать.

Эдит мотает головой.

– Добрый день, – повторяет она, уставившись на Юэля. – Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма, а вы должны немедленно прекратить, пока он не получит желаемого.

У Нины захватило дух. Она застыла на месте. Юэль с трудом осмеливается дышать.

– Что вы сказали, Эдит?

Эдит моргает. Смотрит на лампы. Потом на Юэля.

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

– Эдит, – говорит Нина. – Эдит, вы что-то знаете о…

– Добрый день. Меня зовут Эдит Андерссон, я секретарь директора Пальма.

Юэль остается стоять в коридоре, пока Нина ведет старушку назад в квартиру Г3. Он смотрит на ламинат на полу, свет вокруг мигает. Он пытается не думать, тени ли он видит краем глаза. Поднимает глаза, только когда Нина снова выходит в коридор.

Они идут дальше в квартиру Г6. Останавливаются у двери. Слышится потрескивание ламп, дыхание Нины. Кровь стучит в ушах, шум усиливается и ослабевает слишком быстро.

В конце концов дверь открывает Нина.

В квартире ледяной холод. Только ночник включен. Он отбрасывает резкие тени на мамино лицо. Глаза ее настолько запали, что почти не видны.

– Наконец-то, – говорит она. – Ну что, пора?

Нина

Так холодно, что странно, что, выдыхая, она не видит пар. Но, возможно, холодно не в комнате. Возможно, дело в ней самой. Страх – это иней, который расползается под кожей.

Нина смотрит на исхудавшее тело в постели. Шелушащиеся губы. Безжизненно свисающие волосы. То, что вселилось в Монику, – паразит, высосавший из нее все силы, истощивший ее плоть, и теперь остался только скелет, обтянутый обвисшей кожей.

– Мы хотим поговорить с Моникой, – говорит Нина. Юэль тяжело опускается в кресло. Он бледен, держит руки в карманах джинсов, чтобы скрыть, что они трясутся.

– Мама, – начинает он. – Если ты нас слышишь…

Существо в постели издает притворный кудахтающий смешок.

– Ее здесь больше нет. Наконец-то я от нее избавился.

– Я тебе не верю, – говорит Юэль. – Она просила о помощи.

– Это было до того, как я стал сильнее. Эта сука в конце концов сдалась. Теперь остались только я и мать Нины.

– Моя мама тут ни при чем.

Нина неотрывно смотрит в чужие глаза. И что-то в лице на подушке меняется.

– Нет, ну конечно же ты это поняла. Но разве это важно, Нина? Она же до сих пор тебе является, ведь так?

Ты знаешь, что сделала. Как думаешь, что на это скажет Юэль, если узнает?

Голос понижается, словно на кассете, которую проигрывают на замедленной скорости.

Нина наклоняется над кроватью. Чувствует противный кислый запах от лежащего там тела.

– Моника, – она старается говорить ровным голосом, – мы знаем, что вы там внутри. Мы вам поможем.

Снова раздается кудахтающий смех. Он кажется знакомым по сотням фильмов ужасов и кошмарных сказок. Совсем не настоящий. И Нина внезапно кое-что понимает. То, что лежит в постели, просто притворяется. Представляет ожидаемую картинку. На самом деле оно не такое.

– Умница, – кивая, произносит существо в постели. – Мне приходится притворяться. У вас нет ни малейшего шанса понять, что я на самом деле такое.

Оно с трудом принимает сидячее положение. На этот раз кажется, что оно и правда забавляется. Не отводит от Нины глаз. Та делает пару шагов назад.

– Думаю, ты хочешь что-то рассказать, – говорит Юэль. – Хочешь нас напугать, так что вперед.

Он пытается быть сильным, смелым. Но это совсем не убедительно. Нине даже не нужно читать его мысли, она и так знает, что Юэль совершенно деморализован.

Ответа нет. Существо все еще смотрит на Нину. Но те крохи мужества, которые ей удалось собрать, уже покидают ее. Она отдала бы что угодно, чтобы эти глаза перестали на нее смотреть.

– Ты демон? – продолжает Юэль. – Дьявол?

– Ну, Юэль. Я и не думал, что ты придерживаешься таких традиционных взглядов. – То, что было Моникой, наконец отводит взгляд от Нины и впивается взглядом в Юэля. – Понять вы не сможете. Я могу только показать. Хочешь, покажу тебе, Юэль?

Нина тоже смотрит на него. Юэль трясется. Вот-вот совсем сломается, счет идет на секунды.

Из них двоих она должна быть сильнее.

– Мне плевать, что ты такое, – заявляет она. – Я хочу знать, почему ты так поступаешь с Моникой.

Существо в постели так быстро поворачивает голову, что шейные позвонки Моники хрустят.

– Ты серьезно думаешь, что это имеет хоть какое-то отношение к Монике? Она просто под руку подвернулась.

Глаза существа блестят. Оно наслаждается происходящим. Юэль прав. Оно хочет открыть свою тайну.

– Я просто автостопщик, попутчик, который вернулся вместе с ней с той стороны, – говорит оно.

Нина чувствует ужас.

– Просто попутчик, – напевает существо дрогнувшим голосом. – Странник, который увидел свой шанс.

Попутчик.

Нина не знает почему, но она уверена, что на этот раз существо говорит правду. В его словах есть чудовищная логика. Оно поразило Монику, как любая другая болезнь.

Моника никогда не была избранной. Просто так вышло. Она была доступна. Вот и все.

– А остальные старики? – спрашивает Нина. – Что ты сделал с ними?

– Я одолжил их, когда надо было разгрузить Монику. Они впустили меня. Их души были широко открыты.

– Потому что они больны, – говорит Нина. – У них нет защиты.

– Они здоровее вас. И способны видеть то, что вы учитесь не замечать еще до того, как учитесь ходить.

Глаза Моники становятся уже. И у Нины внезапно возникает чувство, что она идет прямиком в западню.

Зачем оно все это нам рассказывает? Разве это не лишает его власти?

– Оглянись, – говорит попутчик. – То, что ты называешь реальностью, лишь малая часть всего, что движется здесь внутри. Старики это знают.

Нина осматривается. Кажется, что за пределами света ночника тени сливаются.

У нее голова идет кругом. Прикроватный столик, металлический бортик кровати, стены… Все такое повседневное, обычное. Но это лишь тонкая оболочка, за которой скрываются бездонные глубины.

Попутчик кивает, и затылок Моники хрустит и скрипит. – Но теперь и вы созрели для того, чтобы все увидеть. Я позволил вам искать ответы. Это был единственный способ убедить вас в том, во что вы научились не верить.

Рот существа растягивается в улыбке. На нижней губе трескается рана.

Нина отводит взгляд. Смотрит на Юэля, который раскачивается взад-вперед в кресле.

И она понимает, о чем говорит попутчик. Расскажи им кто-то, они бы ни за что не поверили и были бы вынуждены самостоятельно искать подсказки. Подвергать сомнению собственный разум и все же продолжать поиски знаков, находить закономерности. Они все время играли на руку попутчику.

А теперь они созрели. Попутчик их подчинил, сделал восприимчивыми.

Теперь надо сделать следующий шаг.

– Убирайся отсюда, – говорит Нина.

– Я так и сделаю. Надо двигаться дальше в этом мире. Здесь год за годом будешь оставаться только ты. Даже у стариков хватает ума умереть, чтобы выбраться отсюда. Попутчик облизывает сухие губы Моники. Язык, рыхлый и серый, словно постепенно растворяется во рту.

– Тебе пора сдаться, Нина. Никто тебя не любит. Даже твоя собственная семья. А знаешь, что еще хуже?

Ты тоже их не любишь. Но ты слишком труслива, чтобы это признать.

– Это неправда, – говорит Юэль, глядя на Нину. – Помни об этом. Он просто выводит тебя из себя.

Нина кивает.

Попутчик лишь улыбается. Он все знает.

Нина больше не любит Маркуса. А может, никогда и не любила. Просто выбрала удобный вариант, надежный. Когда знаешь, что у тебя есть. А Даниэль… А что, если попутчик прав? А что, если постоянные выходки Даниэля истощили ее любовь к сыну?

Мать должна любить собственного ребенка, несмотря ни на что.

– Видишь, – усмехается попутчик, – все было напрасно.

Но Нина почти не слушает его.

С ней что-то не так. Она предает всех, кто полагается на нее.

Она сломлена.

В комнате двигается тень. Это Юэль встал с кресла. Он хватает Монику за худые плечи, трясет. Ее голова качается взад-вперед на тонкой шее.

– Заткнись! – орет он. – Мама, я знаю, что ты там! Покажись! Ты должна сказать, что мне делать!

Он похож на ребенка.

– Юэль, – говорит Нина, но получается лишь шепот. – Будь осторожен, ты делаешь ей больно.

– Мама, пожалуйста! Вернись!

Юэль сломлен. И Нина больше не может игнорировать осознание происходящего.

Цель – это мы. Он хочет попасть в кого-то из нас. Поэтому и подверг нас всему этому. Дело все время было только в нас.

Существо начинает смеяться. В затылке Моники что-то хрустит. Юэль отпускает ее, словно обжегшись.

– Вот Нина все и поняла. Зачем мне твоя старая мать? Лежать здесь, пока она не умрет от старости, а меня отправят туда, откуда я пришел?

Нина уставилась на существо. Она пытается не подавать виду, даже не думать о том, что ей только что открылось.

Оно проговорилось.

Его можно отправить обратно. Но тогда придется убить Монику.

От этой мысли в животе все переворачивается. Это не вариант.

– Разве нет? – спрашивает попутчик. – Ты же и так убийца. Ты убила собственную мать.

Нина замечает, что Юэль смотрит на нее, но не может посмотреть ему в глаза.

Внезапно она представляет лицо попутчика за лицом Моники и понимает, что если увидит его настоящее «я», то никогда больше не станет собой. Все, что держит ее на плаву, исчезнет.

И Нина заставляет себя абстрагироваться.

Снова перед ней лишь лицо Моники. И оно морщит лоб.

– Юэль, она хочет и меня убить, – произносит голос Моники. – Ты должен спасти меня.

Нина косится на Юэля. Видит сомнение в его глазах. – Нет, – возражает она. – Это ложь.

Но внезапно тоже начинает сомневаться. А если это единственный способ остановить автостопщика? Что тогда будет правильным? Ради стариков. Ради нее и Юэля. И ради Моники. Кто знает, что она сейчас переживает?

В коридоре срабатывает сигнализация.

– Останься здесь с Моникой, – просит Нина Юэля.

«Сосны»

Как только Будиль видит, что Нина выходит в коридор, она начинает кричать. Бежит к ней, насколько позволяют слабые ноги.

Сигнализация мигает рядом почти со всеми квартирами.

Виборг кладет трубку телефона и сползает с кровати. Пол холодный. Зимнее утро, и папа еще не разжег камин. За окном на ветках висят заиндевевшие яблоки, сине-белый снег толстым слоем покрывает оконный скат. Кошка мяукает и трется о ее ногу, и Виборг берет ее на руки. Шерсть греет грудь. Она открывает входную дверь и смотрит на улицу. Видит мигающие лампы. Вон же она. Злая женщина, которая не дает ей поговорить с родителями.

Петрус спускается на пол на сильных руках. Снимает мочеприемник с рамы кровати. Он тянется за ним, пока Петрус ползет к двери, а потом становится на обрубки ног, чтобы нажать на дверную ручку. Наконец выползает в коридор.

Улоф лежит в постели в квартире Г7. Женщина в красном платье злится на него, потому что он ей не помогает. Паром должен отходить, но он не хочет на нем плыть. Что-то не так. Для туристов слишком холодно. Их здесь быть не должно.

Эдит зажимает руками уши у себя в комнате. Знает, что директор Пальм там снаружи, он ищет ее. Надо вести себя тихо.

Дагмар подает Вере корзину с вязаньем. Наклоняется и целует ее губы. В этом простом прикосновении столько воспоминаний. Длинные летние дни в доме в лесу. Там реальность не могла до них добраться, встать между ними. В их залитом солнцем укрытии все было просто, ведь муж Веры и его руки были далеко. Им не надо было притворяться сестрами, не надо было ничего скрывать. Но здесь их никогда не оставляют в покое, за ними всегда наблюдают, прикасаются к ним руками в перчатках, диктуют, когда им есть или спать. Вера даже не помнит, как они здесь оказались. Иногда кажется, что они были здесь всегда, а все остальное – лишь сон. Я не могу, тихо говорит Вера. Но Дагмар так сложно отказать. И Вера знает, что должна стать той, кто это сделает, сейчас она физически сильнее Дагмар. Дагмар нежно шепчет, что если те двое этого не сделают, мы должны будем помочь ему. Она выдергивает спицу из петель и протягивает Вере. Все может стать как раньше.

Будиль повалила Нину на блестящий пол в коридоре. Она дерется и царапается. Глаза горят ненавистью. Это же Нина пытается навредить ее любовнику.

Виборг истерически плачет. Падает на колени. Она вцепилась в Нину и тянет ее за одежду.

Локти Петруса быстро приближаются к ним.

Нина замечает в конце коридора Веру и Дагмар. Дагмар. Она может ходить!

Сигнализация все пищит.

Пальцы Будиль смыкаются на Нининой шее.

Юэль

Юэль замерев сидит в кресле. Если не двигаться, не трястись, то холод ощущается не так остро.

Он слышит шум из коридора, но не спускает глаз с существа в постели.

– Это ты виноват, что Моники больше нет, – заявляет попутчик.

Юэль мотает головой:

– Это ты вернулся с ней. Я об этом не просил.

– Но благодаря тебе я смог с ней связаться. В инфаркте виноват ты. Она так за тебя волновалась, что заболела.

Юэль снова мотает головой. От сильного озноба у него стучат зубы.

Это неправда. Оно просто выводит меня из себя.

– Думаю, все работает, – говорит попутчик. – Моника не единственная, кому пришлось страдать из-за тебя. Ты тоже убийца. Ты убил кое-кого и испоганил жизнь всем вокруг тебя.

– Да, – соглашается Юэль. – Но сейчас я хочу поговорить с мамой.

Она где-то там внутри. Он знает. И она ни на секунду не должна подумать, что он сдался.

– Этому может настать конец, – говорит существо. – Если только ты впустишь меня.

В коридоре старый голос орет что-то неразборчивое. Юэль смотрит на мамины руки, лежащие на одеяле. Синие вены проступают под бледной кожей.

– Разве тебе не хочется покончить с этим? – спрашивает попутчик. – Избавиться от себя самого. Разве не этого ты всегда хотел?

Юэль замечает, что плачет, только когда слезы обжигают его холодные щеки.

– Тебе необязательно продолжать эту борьбу.

Постельное белье шуршит, когда мамино тело передвигается ближе к изножью кровати. Юэль отшатывается в кресле.

Свет, льющийся из ночника, становится ярче. Ослепляет его.

На голову что-то давит. Закладывает уши. Треск от лампы все громче. И вдруг она, щелкнув, гаснет.

Темнота плотная. Звуки из коридора становятся все глуше и в какой-то момент пропадают. Мир за пределами комнаты перестает существовать. Юэль больше не чувствует холод.

Миражи! Черные на черном, они задиристо порхают у него перед носом. Кажется, комната то сжимается, то увеличивается, словно дышит. Юэль больше не знает, где верх, а где низ, если это вообще имеет хоть какое-то значение.

Это темнота концентрируется в самом низу пропасти, которая смотрит на Юэля.

– Юэль? – мягко шепчет попутчик совсем рядом. – Впусти меня! И ты снова встретишься с Моникой. И скажешь ей все те слова, которые так хочешь сказать.

– Нет.

– Ты уже на полпути. Надо только уступить.

И Юэль чувствует, как легко было бы впустить этот мрак. Дать ему заполнить себя.

Но он не хочет. Его удивляет, как сильно и отчетливо он это чувствует. Как легко дается решение: он хочет жить.

Ночник вдруг снова включается. На мгновение освещает комнату. Он успевает увидеть, что с кровати на него смотрят мамины глаза. За ней по стене ползет тень. Снова становится темно.

– Больно не будет. Ты просто перестанешь существовать.

Голос существа все еще мягкий, но в нем слышится нетерпение.

Яркий свет слепит Юэлю глаза. Он дотрагивается до своих невидящих глаз.

– Ты знаешь, что ты хочешь этого, – произносит голос так близко, что Юэль чувствует кислый запах дыхания.

– Нет.

Лампа включается. Мама в ужасе смотрит на Юэля. Ее лицо покрыто потом. Пот блестит и на шее.

Юэль подносит руку ко рту.

– Отпусти, – призывает попутчик. – Возвращайся во мрак.

Губы Юэля начинают двигаться. Попутчик говорит через него. Он уже внутри него.

Холод снова впивается в тело. Мама обхватывает себя руками. Оглядывает комнату. Тяжело дышит через нос. – Юэль? – шепчет она.

– Мама?

Это ты? И правда ты?

Она открывает рот и кричит.

Нина

Крик из квартиры Г6 пронизывает ее. Он высвободился из тела и стал отдельным существом.

Совсем как Даниэль, когда его мучили ночные ужасы.

Хватка Будиль ослабела. Нина жадно делает вдох, у нее болит шея.

Она садится. Петрус лежит на животе у ее ног. Растерянно смотрит на нее. Дагмар рухнула дальше по коридору. То, что удерживало Нину на ногах, оставило ее. Вера сидит на корточках рядом с сестрой. Всхлипывая, что-то говорит.

Крик в квартире Г6 затихает. В теле Нины бушует адреналин. Лицо щиплет, и, когда она прикасается рукой к тому месту, которое расцарапала Будиль, пальцы покрываются кровью.

Нина сглатывает, и ей кажется, что ее ударили кулаком в шею. Она поднимается на ноги. Старики не возражают. Ненависть в их глазах потухла.

Все это лишь результат рассеянности.

А теперь Юэль остался наедине с Моникой.

Нина бежит обратно в квартиру Г6. Сразу же чувствует, что холода в квартире больше нет.

Глаза Моники широко открыты, но ничего не видят. Она размахивает руками в воздухе. На висках слиплись мокрые от пота волосы. Дыхание отрывистое.

Совсем как Даниэль, когда его одолевали ночные кошмары…

Юэль сидит на кровати рядом с Моникой. Смотрит на Нину глазами, полными слез:

– Думаю, это она. Она снова стала собой.

Нина бежит к телефону, звонит в отделение Б.

– У нас тут ЧП, – говорит она, как только Адриан взял трубку. – Мне надо заняться Моникой из квартиры Г6. Можешь помочь с остальными?

Адриан обещает поторопиться, и Нина сразу же вешает трубку. У него наверняка возникнут вопросы, что все эти старики делают в коридоре, но он не будет долго раздумывать об этом. Если не вдаваться в подробности, то это не более странно, чем многое другое, происходящее в «Соснах».

Нина подходит к кровати. Переглядывается с Юэлем и садится по другую сторону от Моники. Обнимает ее. Моника вертится, совсем как Даниэль, и пытается вырваться. Нина обнимает ее еще сильнее, шепчет ей в ухо слова утешения. От Моники исходит отталкивающий запах, но Нина все равно целует ее во влажный висок.

И наконец Моника успокаивается. Начинает плакать. Пытается что-то сказать, но между всхлипами слова тяжело разобрать. Голос сдавленный, словно что-то в горле блокирует его, хочет сохранить внутри тела.

Но в конце концов Нине удается разобрать слова:

– Вы должны убить меня. Пожалуйста.

Юэль

Юэль слабо осознает, что Нина наблюдает за ним, но мамин испуганный взгляд заставляет все остальное померкнуть.

– Вы должны позволить мне умереть, – шепчет она. – Избавиться от этого. Я больше не могу.

Юэль берет маму за руку. Из-за слез ему тяжело дышать:

– Я не могу. Ты должна понять, что я не могу.

– Я все еще ему нужна. Без меня он не сможет здесь оставаться.

– Все кончено, – говорит Юэль. – Он исчез.

Но он лишь выдает желаемое за действительное. И знает это. У них не так много времени. А ему столько надо сказать и столько узнать.

– Он вернется с минуты на минуту, – возражает мама. – Я не могу удерживать его на расстоянии…

Она в отчаянии смотрит на сына, и Юэль отчетливо видит, что сейчас это она. Только она.

Это мама.

– Ему почти удалось тебя уговорить. Я почувствовала это, – шепчет она. – Ни в коем случае не верь ему. Ты не знаешь, каково это – застрять там и все время знать… Ты не знаешь, каково это – произносить ужасные слова и… делать такое, что…

Мама запинается и начинает задыхаться.

– Он и меня обманул, заставил думать, что он – это Нильс, – продолжает она. – Но он не Нильс… Он даже не человек. И никогда им не был.

И мама всхлипывает и качает головой.

– Мама, – говорит Юэль. – Мы все устроим. Так или иначе у нас должно получиться.

Эти слова пусты и пафосны. Мама оборачивается к Нине, ищет понимания у нее.

– Твоя мама… ее здесь никогда не было… Он это просто выдумал.

Нина притягивает Монику ближе к себе:

– Я знаю.

– Умоляю тебя, – просит Моника. – Ты должна мне помочь. Я не боюсь смерти.

Юэль хочет крикнуть Нине, чтобы та не слушала его мать. Но Нина молча кивает.

– Он хочет добраться до вас, – продолжает мама и снова смотрит на Юэля. – Он возьмет того, кто первым его впустит. – Она наклоняется вперед в постели. Кашляет. – Я все равно этого не переживу, разве ты не понимаешь?

Нина гладит старушку по спине и смотрит на Юэля. – Нет, – говорит он, встает и тянет Нину в прихожую.

– Юэль… – начинает она.

– Ты вообще в своем уме?

– А что, если это единственный способ?

Юэль с недоверием смотрит на нее. В комнате мама снова кашляет. Свет, идущий оттуда, сбоку падает на лицо Нины.

– Я не могу, – шепчет Юэль.

– Нет. Но я могу, – твердо говорит Нина.

Теперь и она плачет. В коридоре хлопает дверь. Сигнализация продолжает пищать.

– Юэль, послушай меня. Здесь в отделении есть шприцы с инсулином. Если ей вколоть достаточно много…

– Ты что, не слышишь себя?

– Она ничего не почувствует. Просто уснет. И никто ничего не обнаружит.

– Мы убьем ее?!

– Она сама этого хочет. И сама бы это сделала, если бы могла.

Юэль мотает головой.

– Других вариантов нет, – продолжает Нина. – Попутчик проговорился. Он исчезнет вместе с ней.

– Ко мне только что вернулась мама… – Юэль плачет. – Только что… и это… это не может…

Не может быть слишком поздно. Я должен ее сохранить. Она нужна мне.

– Юэль, – всхлипывает Нина. – Разве не она должна решать? Она же мучается.

Мама затихла в комнате. А что, если она их слушает? – Это ведь и ради остальных, – шепчет Нина. – И ради нас. Я не хочу, чтобы внутри меня поселилось это существо.

– Я больше не собираюсь это обсуждать.

Юэль закрывает лицо руками. Пытается дышать в нормальном ритме. Когда он снова опускает руки, то видит, что мама встала с постели.

Она стоит посреди комнаты. Смотрит на них большими глазами, полными страха. И Юэль вздрагивает от внезапного озноба.

– Он вернулся, – говорит мама. – Господи, помоги нам, он вернулся.

Нина

По квартире снова распространяется холод. Ледяные волны наполняют воздух и теперь, когда Нина может все назвать своим именем, пугают еще больше. Попутчик.

– Мне надо выбраться отсюда, – говорит Моника.

Юэль делает шаг к ней. Она беззвучно орет на него. Бьет по лицу.

– Моника… – Нина заходит в комнату.

Моника оборачивается и толкает ее с невероятной силой… Застигнутая врасплох, Нина пошатывается, теряет равновесие. И падает, ударившись затылком. Она долго лежит на полу, смотрит на острый край прикроватного столика. В глазах чернеет.

Нина слышит, как Моника снова кричит. Падает стул. Кажется, температура в помещении опускается еще на несколько градусов, но Нина не знает, происходит это наяву или ей только так кажется.

Темнота пытается затянуть ее вниз. Подводные течения засасывают на большую глубину.

Нина заставляет себя подняться на локтях. Сквозь черные тучи, застилающие глаза, проступает комната. Нина успевает увидеть, как Моника вырывается из рук Юэля и бежит к двери, а Юэль бежит следом. Нина с трудом поднимается, опираясь на кровать. Она спотыкается о лежащий на боку стул. Шатаясь, выходит в прихожую, как раз когда закрывается дверь… Нина тянется к дверной ручке. И уже почти касается ее, когда чувствует, что холод ласкает ее спину.

У нее за спиной в прихожей что-то есть. Нина чувствует, как оно разбухает и тянется к ней, чтобы заключить в объятия.

Она открывает дверь. Вываливается в коридор.

Лампы мигают, превращая мир в немое кино. После каждого кадра прорывается чернота – мрак, бьющийся в том же ритме, что и сердце Нины.

Юэль догнал Монику, она кричит и пинается, пытаясь вырваться.

Вера стоит чуть в стороне. Смотрит на них глазами, полными ужаса. Дагмар все еще лежит на полу и что-то возбужденно бурчит.

Все движется словно в замедленной съемке.

Сильные руки смыкаются вокруг запястий Нины. Петрус крепко держит ее.

Верина спица выскальзывает из рукава ее ночной рубашки и падает на пол с приглушенным звоном.

Юэль

Сгусток костей, сухожилий и адреналина вертится в его руках. Ногти, короткие, но острые, проникают сквозь кожу. Царапают до крови.

– Пусти меня!

Мама бьет его головой, из рассеченной брови стекает струйка крови.

Внезапно маме удается вырваться из рук Юэля.

Он тянется за ней в мигающем свете. Касается ночной рубашки, которую выпускает из рук практически сразу же. Мама бросилась на пол. Быстро ползет, отталкиваясь от пола пальцами ног. Юэль вытирает кровь с лица. Видит, как мама подбирает что-то с пола и становится на колени.

– Мама? Что ты делаешь? – восклицает Юэль.

– Прости, – шепчет она. Потом оборачивается и с мольбой смотрит на сына: – Там будет Нильс. Настоящий Нильс.

В левой руке у нее черная спица с металлическим концом.

Нет!

Юэль пробегает те несколько шагов, что их разделяют. В воздухе блестит металлический кончик, когда мама заносит спицу над собой. Ее глаза расширяются.

Юэль громко кричит. Но уже слишком поздно.

Спица выскальзывает из шеи мамы. Следом – красный кровавый водопад.

Нина что-то кричит. Кто-то бежит по коридору. Мама оседает в объятиях Юэля. Он слышит какие-то хлюпающие звуки. Вера шепчет прости снова и снова. – Мама? – Юэль слышит свой голос. – Мама!

Ее серые глаза, так похожие на его собственные, моргают от яркого света люминесцентных ламп.

Кто-то выходит из одной из квартир. Падает на колени рядом с ними. Это молодой парень, который обычно играет на гитаре. Он прикладывает руки к маминой шее. Кровь хлещет сквозь его пальцы, слишком загорелые на фоне маминой кожи, которая становится все бледнее с каждым ударом сердца.

Кровь уже не является замкнутой системой, скрытой в глубине тела. Пол в коридоре весь в красных брызгах. Кровь попадает на футболку Юэля, где смешивается с его собственной кровью из рассеченной брови.

Нина принесла компрессы, она что-то говорит, предлагает вызвать «скорую», но это уже не имеет значения. Слишком поздно. Юэль кладет мамину голову себе на руку, словно она ребенок. Кровь льется из уголков ее рта, стекает вниз по щекам, рисуя улыбку Джокера.

Юэлю удается перехватить мамин взгляд. Она старательно моргает, чтобы не потерять сознание. Из последних сил держится за сына.

Нина рвет стерильные упаковки ваты и прижимает к шее пострадавшей тампоны, а та не спускает глаз с Юэля.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Я люблю тебя.

Мама еще больше распахивает глаза, кивает один-единственный раз… А потом ее уже нет.

«Сосны»

Если вы приедете в «Сосны» сегодня, то вам и в голову не придет, что зеленые стены коридора Г еще совсем недавно были забрызганы кровью, а на полу стояли кровавые лужи.

Воспоминание о событиях прошлой недели поблекло в памяти почти всех стариков в отделении Г. Но сотрудники частенько шепчутся в комнатах для персонала, когда Элисабет не слышит, тихо переговариваются в раздевалке. Некоторые рассказывают о произошедшем семье и друзьям. Адриан обнаруживает, что эта история имеет успех у девушек, с которыми он знакомится после концертов. Горана пугает нового сотрудника в отделении Б перед его первой ночной сменой в «Соснах»: Иногда ночью можно увидеть, как она бродит по коридору Г. Рассказ о Монике станет страшилкой, известной всем жителям Скредсбю: Если ночью в одном из окон, выходящих на парковку, мигает свет, то кто-то умрет. По другой версии, Моника бродит по лесу на холме со спицей в руке. Пытается добраться домой. Если встретишь ее, она тебя заколет. Ей нужна компания.

Но эти рассказы еще не распространились. Из квартиры Г6 только что вывезли мебель. Диван, сделанный отцом Моники много лет назад, теперь направляется в благотворительный магазин вместе со стульями и столом, васильковым креслом, комодом, а еще пальто. Остальную одежду Моники выбросили. Фотографии в рамках сняли со стен и убрали в коробки. Завтра сюда въедет новый клиент. Возможно, тот, кого вы любите. Возможно, вы сами.

У Петруса в пролежне на бедре развился некроз. Горана приоткрывает окно, чтобы проветрить, пока бреет калеку. Никто не хочет трахать тебя, мерзкая шлюха, говорит Петрус. Мерзкая шлюха.

Будиль сидит вплотную к Улофу в комнате отдыха. Он неотрывно смотрит футбольный матч по телевизору. Делает вид, что не замечает, как грудь Будиль то и дело касается его будто случайно. Но старик дрожит от наслаждения, когда ее пальцы играют с белыми пушистыми волосинками на его предплечье.

Виборг сидит в кресле рядом. Таращится на них. Знает, что мама и папа никогда бы не простили ее, веди она себя так же вульгарно. Старушка гладит игрушечную кошку. Вдруг вспоминает, как сюда приходил Яго. Кто-то напугал его. Кто-то по-настоящему злой. Она так глубоко погрузилась в мысли о собаке, что вздрагивает, когда приходит мама и похлопывает ее по плечу. Виборг переполняет счастье. Она сияет. Наконец они приехали забрать меня. На руках у мамы новорожденный брат Виборг. Привет, бабушка, говорит она. Это я, Фредрика. И Виборг смеется, это все мамины вечные хитрости. Она смотрит на младшего брата. Снова вздрагивает. Это не мой брат, говорит она. Это больше не он. И мама разочарованно смотрит на нее.

Юэль сидит на стуле в кабинете завотделением. Подписывает бумаги, которые прекращают действие договора Моники. Элисабет с волнением смотрит на него, принимая бумаги. Все еще сомневается, что Юэль не заявит на нее в полицию и не подкинет материал прессе. Сейчас он, без сомнения, выглядит трезвым, но она не забыла, в каком виде он приехал сюда с Моникой в первый раз. На наркоманов и алкашей никогда нельзя положиться. Перед глазами встают заголовки со словами «СКАНДАЛ В СФЕРЕ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ» и «БЬЕМ ТРЕВОГУ». Элисабет уговаривает себя, что ее совесть чиста и она все делала правильно. Предложила и Адриану, и Нине помощь психолога, но оба отказались. Нина взяла больничный на две недели, и Элисабет не уверена, что она вернется. Может, так еще и лучше. Если кто и совершил ошибку, то вообще-то это Нина. Она не должна была впускать сюда родственника так поздно. Конечно, продлить часы посещения – не такой уж серьезный просчет. Странно то, что Нина даже не должна была работать той ночью. Элисабет пыталась поговорить с Ниной о том, что на самом деле произошло, но получала только уклончивые ответы. И она решила не копать слишком глубоко. Чем меньше знаешь, тем меньше надо сообщать в отчетах. А в том, что это было самоубийство, сомнений нет. Адриан все видел, и расследование полиции это подтвердило. Все согласны с таким решением. Элисабет на время успокоилась. Она смотрит на Юэля. Мы будем скучать по Монике, говорит она. Мы думали, ей здесь нравится, но наверняка никогда не знаешь. Она тут же жалеет о сказанном – вдруг из этого следует, что она не контролирует клиентов? Но Юэль не меняется в лице. Кажется, он все еще в шоке. Скажите, если мы можем что-то для вас сделать, говорит Элисабет. Юэль только кивает. Встает, пожимает ей руку. Идет в коридор Г, чтобы забрать мамины вещи.

Юэль

Он выходит в коридор Г и поднимает глаза на люминесцентные лампы. В последний раз идет в квартиру Г6.

В комнате отдыха работает телевизор. Показывают какой-то матч. Пылкий комментатор, шум зрителей.

У риелтора появились покупатели на дом. И его действительно хотят снести. Покупатели предлагают едва ли половину от начальной цены, но риелтор посоветовала Юэлю согласиться. В ответ он предложил поговорить с Бьёрном. Самому ему нет дела до денег. Он больше не хочет принимать никаких решений.

На следующей неделе он сядет в поезд и вернется в Стокгольм. Сразу после похорон. Которые еще надо организовать. У него нет ни малейшего представления о том, что он будет делать потом. Он не знает, что его ждет дома в Стокгольме, да и дом ли это. Знает лишь, что пришла пора начать жить по-настоящему. Как там это делается?

– Юэль?

Он оборачивается. Из комнаты отдыха выходит Фредрика с младенцем на руках. Тонкая шаль прикрывает ее грудь с одной стороны. Из-под шали доносятся сосущие звуки и довольное причмокивание.

– Я слышала о вашей маме, – неуверенно улыбаясь, говорит она. – Мне правда очень жаль.

Юэль смотрит на тельце в ее руках. Ручка то сжимается, то разжимается, сжимается и разжимается… Голые ножки с совсем гладкими ступнями, которые еще не сделали ни одного шага.

Он тоже был таким крохой? Совсем не боялся мира за пределами маминых объятий?

Только когда Фредрика обнимает его одной рукой, Юэль замечает, что плачет.

Теперь расплакаться стало так легко.

Фредрика неуклюже его обнимает:

– Как вы?

– Не знаю, – вздыхает Юэль. – Думаю, я еще не осознал.

Фредрика кивает.

– Как себя чувствует ваша бабушка? – спрашивает Юэль, и они вместе заглядывают в комнату отдыха.

Виборг молча сидит в кресле. Гладит жалкую игрушку. – Ей грустно, – говорит Фредрика. – Родители снова перестали отвечать на звонки.

Вдоль позвоночника Юэля пробегает холодок. Он косится на лампы на потолке.

– Я надеюсь, скоро она будет больше интересоваться этим мальчуганом. – И Фредрика поправляет грудь, а затем отворачивает шаль в сторону.

Младенец смотрит на свет большими глазами, моргает. Он тяжело дышит, и Юэль чувствует сладкий молочный запах. Он щекочет круглый животик указательным пальцем. Ребенок начинает икать. Дрыгает ногами. – Тогда мы, наверное, больше не увидимся, – говорит Фредрика.

– Да, пожалуй, так, – кивает Юэль. – Я иду забирать ее вещи.

– Без вас здесь будет пусто.

Они улыбаются друг другу, и в этой улыбке есть признание странности того, что ты делишь такие личные мгновения с незнакомым человеком. Юэль рад, что они не портят этот момент пустыми обещаниями когда-нибудь встретиться за стенами «Сосен».

– Теперь меня хотя бы не пытаются погладить по животу, – говорит Фредрика, и Юэль смеется.

Они быстро обнимаются, и Юэль продолжает путь по коридору. Смотрит на зеленые стены, поручни, блестящий ламинат. Слышит злобные крики, доносящиеся из квартиры Г2. Дверь приоткрыта, и Юэль заглядывает туда, проходя мимо. Жена Петруса снимает обувь в прихожей. Из квартиры идет странный запах, будто что-то случилось с канализацией.

Юэль идет в квартиру Г6. Смотрит на пол, где мама умерла у него на руках. Кажется, слышит хлюпающий звук под подошвами ботинок, но знает, что это лишь его воображение.

Он открывает дверь и заходит в комнату. Она почти пуста. Выглядит так же, как в его первый приезд. Единственная разница в том, что на матрасе стоит коробка.

Юэль не двигается. Ждет чего-то. Знака. Эха. Ощущения того, что мама все еще здесь.

Ничего! Он не знает, приносит это ему облегчение или разочарование.

То, что вы учитесь не замечать еще до того, как учитесь ходить…

Не стоит думать об этом слишком много. Ответов все равно не найти, а попытки свели бы Юэля с ума. Нужно сконцентрироваться на реальности. Той, которую он может видеть, слышать и осязать.

Юэль берет коробку в руки и, не оглядываясь, выходит из квартиры Г6.

Идет в холл, но вдруг останавливается. Разворачивается.

Рядом с закрытой дверью в квартиру Г8 Юэль впервые внимательно смотрит на табличку с именами. На ней дрожащим, но на удивление красивым почерком написано: «Вера и Дагмар». По краям нарисована рамочка из цветов.

Он стучится, и Сукди локтем открывает дверь. У нее на руках перчатки, и внутри слабо, но отчетливо пахнет экскрементами.

– Извините, я хотел поговорить с Верой, – говорит Юэль.

– Минуточку. – Сукди устало улыбается. – Можете подождать здесь?

– Конечно.

Юэль помогает ей закрыть дверь. Остается стоять с коробкой в руках, переминаясь с ноги на ногу.

Солнце светит сквозь окно в двери, выходящей на задний двор. Снаружи взад-вперед ходит Горана. Говорит по телефону и курит. Увидев Юэля, радостно машет рукой. Он кивает в ответ.

Дверь в квартиру Г8 открывается, и Сукди выходит в коридор. На руках уже нет перчаток.

– Как вы? – усталым голосом спрашивает она.

– Хорошо, – автоматически отвечает Юэль. – Все… все нормально… Учитывая обстоятельства…

Сукди смотрит на коробку у него в руках:

– Соболезную вам.

– Спасибо. За все. Особенно за первый день, когда мама сюда переехала. Вы облегчили его и ей, и мне.

– Не за что, – улыбаясь, говорит Сукди.

– Есть за что. Еще как есть.

Юэль раздумывает, не добавить ли чего-то еще, может, стоит извиниться за то, что мама доставила ей неудобства. Но Сукди успевает первой:

– Кажется, Моника была замечательной женщиной.

Юэль улыбается в ответ:

– Да. Это точно.

– Если хотите, можете войти. Берегите себя.

– И вы.

Юэль заходит в квартиру. Воздух стал более свежим. Окно приоткрыто.

– Ау? – кричит старческий голос.

Эта комната немного больше маминой. У разных стен стоят две кровати. Небольшой обеденный стол и два стула. Связанная крючком скатерть. Корзина с вязаньем и мотками красной пряжи.

Юэль отводит взгляд. Ставит коробку на стол. Здоровается с обеими старушками, затем подходит к Вериной кровати:

– Не знаю, помните ли вы меня. Меня зовут Юэль. Я сын Моники, которая здесь раньше жила.

Пожилая женщина с беспокойством смотрит на него:

– Да?

– Я просто хотел узнать кое-что… Как вышло, что вы оказались в коридоре? Вы как будто поджидали маму со спицей.

Вера косится на вторую кровать, откуда ее сестра молча наблюдает за ними.

– Не волнуйтесь, – успокаивает ее Юэль. – Я просто хотел узнать, что произошло.

Вера сжимает губы, которые превращаются в тонкую линию.

Юэль чувствует, как Дагмар у него за спиной качает головой. Но когда он смотрит на нее, то видит, что старушка сидит без движения. Причмокивает таким же беззубым ртом, как и у сына Фредрики.

На стене рядом с кроватью Дагмар висят акварели и рисунки, на них красивая молодая женщина. Создается впечатление, что художник был в нее влюблен. Каждый штрих кисточкой или карандашом кажется чувственным. Юэль подходит ближе. Потрясенный, он понимает, что на картинах изображена Дагмар. Та же женщина, которая сейчас сидит в постели и таращится на него враждебными, слезящимися глазами.

– Какие красивые картины, – говорит Юэль.

На одном из рисунков обнаженная Дагмар, откинувшись назад, сидит в море цветов.

Они нарисованы той же рукой, которая нарисовала цветы на табличке с именами. И Юэль все понимает.

Он снова оборачивается к Вере:

– Хотел бы я, чтобы кто-нибудь любил меня настолько, чтобы так изобразить.

Если Вера и понимает, что Юэль догадался, то не показывает виду.

– Можете не рассказывать, что произошло, – говорит Юэль. – Теперь это уже не важно.

Он берет коробку. Собирается попрощаться, и вдруг Вера открывает рот:

– Дагмар должно было стать лучше.

Юэль не меняется в лице. Ждет в тишине, боится перебить Веру – а вдруг она передумает?

Нижняя губа старушки подрагивает.

– Это была не Дагмар. Это он заставил ее говорить все те вещи.

– Меня он тоже обманул, – признается Юэль.

Вера тяжело вздыхает. Храбро смотрит на него.

– Теперь мы хотя бы от него избавились, – говорит она. – Он же добился того, чего хотел.

Юэлю кажется, будто к спине прикасаются холодные пальцы. Он смотрит на окно. Штора развевается.

Всего лишь ветер.

– О чем это вы? – спрашивает он.

– Он и твою маму обманул, – говорит Вера.

– Как?

– Ей пришлось умереть, чтобы он стал свободным.

– Свободным?

Вера кивает.

Бедная мама.

Она напрасно пожертвовала собой ради него и Нины?

Юэль сглатывает:

– Куда он делся?

– Не знаю, – говорит Вера. – Иногда он здесь, но нас не трогает. И всегда исчезает снова.

Юэль смотрит на нее. Нужно собраться с духом, чтобы задать вопрос:

– Он теперь во мне? Это я?

Но Вера решительно мотает головой:

– Нет. Ты был слишком сильным.

Дагмар причмокивает в постели. Посасывает десну.

Нина.

Он теперь в Нине?

Поэтому она так быстро согласилась с мыслью убить маму?

Нина

Что-то ее разбудило. Дневной свет за опущенными рулонными шторами. Щебет птиц. Но в доме тихо. Нина смотрит на лампу, которая теперь всегда включена в спальне. Убеждается, что лампа не мигает. Садится в постели. Оглядывает стены в поисках жирных пятен.

Нина снова кладет голову на подушку. Закрывает глаза. Пытается вернуться в забытье сна, но страшные картины уже проникли в ее сознание. Моника в коридоре. Кровь. Бледные глаза, смотрящие на лампы на потолке.

Ей никогда от них не избавиться.

Маркус спрашивает, как она себя чувствует, как все было, что на самом деле произошло. У Нины нет ответов. Она отказалась от предложения Элисабет предоставить ей помощь психолога. Какой в этом смысл? Она все равно не может рассказать правду.

На первом этаже звонят в дверь. Нина открывает глаза. Понимает, что ее только что разбудил звонок. Неохотно встает с кровати. Надевает мягкие штаны и спускается по лестнице.

Проходя мимо окна на кухне, видит рядом с домом старый «нисан» Моники. Внезапно ей становится тяжело дышать. Нина раздумывает о том, чтобы подняться и снова лечь в постель. Спрятаться от мира!

Снова звонок. Нина выходит в прихожую и открывает дверь.

Бесцветные глаза Юэля – глаза Моники – изучающе смотрят на нее.

– Что-то случилось? – спрашивает Нина.

– Не знаю. Мы можем поговорить?

В машине на пассажирском сиденье стоит коробка с вещами Моники, и Нина понимает, что он приехал из «Сосен».

Грудь словно сдавливает железным обручем.

– Не возражаешь, если поговорим вон там? – спрашивает Нина. – Мне нужен свежий воздух.

– Конечно. Маркус дома?

– Нет. На работе.

Они вместе идут в сад. Трава под ее босыми ногами свежая и сочная. Скоро придет время ее подстригать. Что бы ей ни приходилось переживать, трава продолжает расти как ни в чем не бывало. Она материальная. Настоящая.

– Какая идиллия у вас тут, – говорит Юэль, когда они сели в садовые кресла.

Нина кивает. Смотрит на блестящую гладь воды в заливе.

Возможно, это только декорация. Возможно, это все ненастоящее.

От этой мысли у Нины кружится голова. Она замечает, что крепко вцепилась в подлокотники, как будто иначе может свалиться с земного шара.

Она никогда не забудет просветление, которое случилось в квартире Г6 от того, сколько всего скрывается под лакированной реальностью.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Юэль.

Он щурится от солнца, но продолжает изучать Нину, словно хочет зарегистрировать каждое ее движение, малейшее изменение мимики.

Или ей просто кажется. Может, она уже разучилась взаимодействовать с другими людьми. Маркус – единственный, с кем она общалась после той ночи в «Соснах», и даже его избегала как могла.

– Я не знаю, как с этим жить, – признается Нина. – Кажется, я абсолютно разбита.

– Я тоже. Хотя в принципе я привык к таким ощущениям.

Нина устало улыбается.

Внизу у воды мычит корова. Кричат чайки.

Действительно кричат? Они и правда существуют? – Ты была на работе с тех пор… с тех пор, как мы там были? – спрашивает Юэль.

Нина мотает головой.

– Но ты был, да? – спрашивает она. – Что случилось? Юэль наконец отводит взгляд. Смотрит на свои руки:

– Я говорил с Верой. Она сказала, что попутчик никуда не делся. Что маме пришлось умереть, чтобы он обрел свободу.

Слова постепенно проникают в Нинин мозг. Она вцепляется в подлокотники кресла:

– Значит, попутчик хотел, чтобы Моника умерла? Таким все время и был его план?

– Кажется, да.

Как она могла подумать, что перехитрила существо в кровати?

Все опять переворачивается с ног на голову. Уцепиться не за что, опоры нет.

– Но в конце это ведь была Моника, да? – испуганно спрашивает Нина. – В коридоре. Я видела разницу.

Видела же?

Это должна быть Моника. Единственное, в чем Нина смогла найти утешение, это в мысли о том, что в конце концов Моника обрела покой.

– Да, – отвечает Юэль. – Это была мама.

Облегчение настолько сильное, что слезы наворачиваются у Нины на глазах.

– Попутчик нашел новое тело, – продолжает Юэль. – Это человек, который иногда бывает в «Соснах».

И Нина понимает, почему он только что так внимательно на нее смотрел. Железный обруч снова сжимается.

– Я спросил, я ли это, но Вера сказала, что это кто-то другой.

Юэль отрывает травинку, крутит ею между пальцами.

– Так ты поэтому пришел? – спрашивает Нина. – Чтобы проверить меня?

Юэль мотает головой:

– Не только. Еще я хотел узнать, как ты себя чувствуешь.

– И к какому выводу ты пришел? Это я здесь сижу или он теперь во мне?

Юэль смотрит на Нину, упирающуюся в газон пальцами ног:

– Нет. Попутчика здесь нет.

– Откуда ты знаешь?

Юэль снова качает головой:

– Просто знаю.

– Этого недостаточно. Юэль… Я сама себя больше не узнаю.

– Ты не можешь быть этим человеком, – говорит Юэль. – Ты не была на работе с тех пор. А по словам Веры, попутчик там бывал.

Нина сглатывает. Знает, что должна смириться с тем, что никогда не получит ничего даже близко похожего на доказательство.

Некоторое время они сидят молча. Юэль закуривает. Звук зажигалки и первая затяжка вызывают массу воспоминаний. Он курит совсем как раньше.

Нина скучала по нему. Он ей нужен. Без Юэля она останется наедине с произошедшим.

Юэлю она тоже нужна.

Она правильно сделала, когда не поехала с ним в Стокгольм тогда, полжизни назад. Их дружба была слишком сильна. Она выжгла Нину. И она все равно не смогла бы ему помочь.

Но теперь они оба изменились.

– Что будешь делать? – спрашивает Юэль.

– Не знаю, смогу ли дальше работать в «Соснах».

– Понимаю.

– Но, возможно, я должна. Кто-то другой подвергся тому, что случилось с Моникой. Если бы я знала, кто это, и могла предупредить…

Нина замолкает. Юэль вопросительно смотрит на нее.

– Адриан, – говорит она. – Может, это Адриан? Он был тогда в коридоре.

Нина видит его перед собой в раздевалке. Молодое сильное тело. Должно быть, он как раз то, что нужно попутчику.

– Но Адриан не работает в отделении Г, – рассуждает она. – А все происходило только там. По крайней мере, я так думаю. И попутчик был вынужден сломить нас, чтобы…

– Это может быть кто угодно, – перебивает ее Юэль. – И у меня есть ощущение, что попутчик сделает все, чтобы мы его не обнаружили. Он же добился своего.

Кажется, Юэль тщательно продумал все по дороге сюда. Нина не поспевает за его мыслями.

Попутчик все еще в этом мире. Ничего не закончилось.

– И кстати, даже если бы мы поняли, кто это, – говорит Юэль, – что мы могли бы сделать?

Нина качает головой:

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я даже не знаю, останусь ли тут жить. Может, пришло время заняться чем-то другим.

– Например, чем?

– Понятия не имею. – Нина посмеивается и сама себе удивляется.

Она всю жизнь боролась за то, чтобы ее жизнь не развалилась. В полной уверенности, что все рухнет, если она не будет настороже. Насколько она была близка к тому, чтобы попутчик пробрался в нее? С самого начала она так всего боялась. Любой ценой хотела оказаться в безопасности. Судорожно хваталась за то, что больше не играло никакой роли.

Нина закрывает глаза. Солнце греет лицо, но в воздухе уже чувствуется приближение осени.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает она, снова открывая глаза.

– Не знаю. Бьёрн звонил, когда я ехал сюда. Он хочет оставить дом. Сказал, что я могу там жить, если захочу и разрешу им иногда использовать дом как дачу.

– А ты этого хочешь?

– Понятия не имею. Не знаю, что мне тут делать. Но и не знаю, что мне делать в Стокгольме.

– Какая мы отличная пара, – смеется Нина.

Юэль тоже усмехается.

– Мне в любом случае надо съездить в Стокгольм, – говорит он. – Надо разобраться кое с чем и… кое с кем поговорить.

Нина кивает. Понимает, что речь идет о тайнах, которые попутчик использовал против него. В тот день, когда Юэль захочет, он об этом расскажет.

Однажды она, возможно, расскажет ему свою тайну. Расскажет, как умерла ее мама.

Я знала, что делаю, когда говорила с врачом. Просто не могла признаться в этом самой себе. И только сейчас смогла.

– Пока не пройдут похороны, я не буду ничего планировать, – говорит Юэль. – Кстати, ты придешь?

Нина об этом даже не думала. Но внезапно ей захотелось попрощаться с Моникой. С настоящей Моникой. Вспомнить ее как следует. Смыть воспоминания о другом.

– Да. Скажи, если я могу чем-то помочь.

Юэль затягивается сигаретой:

– Я буду рад, если ты просто придешь.

«Сосны»

Пока, бабушка, прощается Фредрика. Скоро увидимся. Но Виборг уже уснула в своей постели. Фредрика поглаживает ее щеку. Она прохладная. Настолько, что Фредрике приходится проверить, дышит ли она. Грудная клетка поднимается и опускается под одеялом. Все хорошо, бабушка, думает она. Оставайся с нами. Фредрика снимает блок с тормозов на коляске и осторожно вывозит ее из квартиры Г1. Когда она проходит мимо комнаты отдыха, в которой включен телевизор, Сигге начинает беспокойно двигаться. Серьезный новостной репортер рассказывает об очередной катастрофе, сотнях погибших в той части земного шара, о которой Фредрика почти ничего не знает. Она вводит код около замка и выходит в холл, а затем на лестницу, толкая коляску перед собой по пандусу. Она думает о том, что не вывозила бабушку отсюда с тех пор, как забеременела. Можно было бы съездить в придорожную церковь Хольта и поесть там местного сыра. Ее это всегда бодрило. Они спускаются на асфальт, и Сигге строит гримасы во сне. Фредрика улыбается. Поправляет его шапочку. Толкает коляску перед собой по парковке, подходит к своей машине. Достает из сумочки ключи. Сейчас ранний вечер. Ее муж и пятилетний сын в бассейне в Лёкеберге. Она решает поехать туда и встретить их. Осторожно ставит детское кресло с Сигге на переднее сиденье и пристегивает ремень безопасности. Малыш открывает свои красивые глазки. Дрыгает ногами и руками.

Сердце матери переполняется любовью. За последние дни взгляд сынишки стал сфокусированным, и Фредрика не может не гордиться тем, как быстро он развивается. Она надеется, что вскоре он подарит ей первую улыбку. Фредрика наклоняется вперед. Нюхает шею младенца, вдыхает запах, который для нее как наркотик. Привет, малыш! – говорит она. Ты хорошо спал? Тогда, может, улыбнешься мне? А? Сигге с интересом наблюдает за матерью, высовывается язычок. То есть не сегодня? Ну ладно. Ох, какой ты неприступный. Она обходит машину, складывает коляску и убирает ее в багажник. И как раз собирается его закрыть, когда на месте головы малыша видит грязное пятно. Проводит по нему пальцем. Осторожно принюхивается, но оно ничем не пахнет. Она уже видела жирное пятно в кроватке Сигге. Может, что-то не так с его ушами? Фредрика закрывает багажник. Вытирает указательный палец о шорты. Сигге следит за ней осмысленным взглядом, когда Фредрика садится на водительское место. Она гладит его мягкие, круглые щечки. Осматривает его уши, но не находит ничего особенного. С тобой не может случиться ничего плохого, малыш. Обещаешь? Голубые глаза Сигге спокойно наблюдают за ней. Моргают, когда она поворачивает ключ зажигания и заводит двигатель. Навестим папу и старшего брата? Да, навестим. Фредрика выезжает с парковки. Поправляет зеркало заднего вида и видит, как здание пансионата постепенно уменьшается.

Благодарности автора

Спасибо папе, лучшему из известных мне пенсионеров.

Спасибо моему издателю Сюсанне Романус и редактору Фредрику Андерссону, а также всей команде издательства «Norstedts».

Спасибо Лене Шернстрём и всему агентству «Grand Agency».

Спасибо всем читателям.

Спасибо Перу Оландеру, который взял мою идею обложки и улучшил ее в сотни раз.

Спасибо Петрусу Далину, Мортену Сандену и Стине Вирсен, которые терпели мой храп на диване в мастерской.

Спасибо всем, кто делился знаниями о пролапсах и фэнзинах, нелегальных наркотиках и лекарствах, продающихся по рецепту, свидетельствах о праве собственности на недвижимость и люмбальных пункциях, вязании и бортиках на кроватях, демозаписях и деменции: Эльвире Барсотти, Мартине Бергшё, Ильве Блумквист, Рикарду Фольке, Сюсанне Хелльден, Йенни Йегерфельд, Нелли Карлссон, Ульфу Карлссону, Марии Мартинссон, Бахар Набави, Суди Осман, Тине Нурман, Йорану Паркруду, Карлу Романусу, Юлии Скотт, Юхану и Линде Скугге, а также Элисабет Эстнэс. Особая благодарность Эмме Ханфут.

Спасибо вам, кто читал и высказывал полезные замечания. Спасибо вам, кто помогал взглянуть на идеи с разных сторон и смотреть на вещи по-новому. Ваша помощь в работе над этой книгой неоценима, и я буду вечно вам благодарен: Левану Акину, Анне Андерссон, Осе Авдич, Марии Эрнестам, Нахаль Ганбари, Карлу Юнссону, Осе Ларссон, Александру Рённбергу, Маттиасу Скуглунду, Эрике Старк, Юхану Теорину и Анне Тунман Шёльд. Особая благодарность Саре Бергмарк Элфгрен. Кроме того, спасибо Маргарете Элфгрен за то, что разрешаете возвращаться, несмотря на то что я порчу полы.

Эта книга посвящается Юхану Эну, вместе с которым я надеюсь состариться.

1

Марстранд – курортный городок на западном побережье Швеции, в 30 км к северо-западу от Гётеборга.

2

Маркус Ларсон (1825–1864) – выдающийся шведский художник-пейзажист.

3

Лассе Оберг (р. 1940) – шведский графический дизайнер, художник, режиссер, сценарист, музыкант и актер.

4

Онгерманланд – провинция на севере Швеции, в регионе Норрланд.

5

Линда Норрман Скугге (р. 1973) – шведская писательница и журналистка.

6

Мидсоммар (праздник летнего солнцестояния, праздник середины лета) – один из главных праздников в Швеции, отмечается в субботу, выпадающую в период с 20 по 26 июня.

7

Идде Шульц (р. 1963) – шведская певица и гитаристка.

8

Скансен – этнографический музей под открытым небом на острове Юргорден в Стокгольме.

9

Folie à deux (фр. «безумие на двоих») – общий психоз, общее бредовое расстройство (психиатрический синдром, при котором симптомы бредовых убеждений передаются от одного человека другому).

10

Да, точно (англ.).

Content

Матс Страндберг
Дом

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

Нина

«Сосны»

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

«Сосны»

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Нина

«Сосны»

Юэль

Нина

«Сосны»

Юэль

Нина

Юэль

Нина

Юэль

«Сосны»

Юэль

Нина

«Сосны»

Благодарности автора

1