Матс Страндберг

Кровавый круиз

Эта книга посвящается моей маме, которая научила меня читать и всегда поддерживала меня в моем писательстве. Мама, я люблю тебя.

FARJAN

MATS STRANDBERG

Перевод со шведского П. А. Питерсен

© Mats Strandberg 2015 by Agreement with Grand Agency.

© Питерсен П. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Марианна

До отправления оставалось больше часа. Еще не поздно передумать. Она по-прежнему может взять свой чемодан, прокатить его через терминал, вдоль по набережной до метро, доехать до Центрального вокзала, а потом проделать весь путь обратно домой в Энчепинг. Попробовать отказаться от этой совершенно идиотской затеи. Не исключено, что однажды она даже посмеется, вспоминая вчерашний вечер, когда она сидела на кухне, а голоса, доносящиеся из радиоприемника, не могли заглушить тиканье настенных часов. Она выпила лишний бокал красного вина и поняла, что с нее довольно. Потом выпила еще один и решила, что пора с этим что-то делать. Жить настоящим. Искать приключения.

Да, может, однажды она посмеется. Но именно в этом Марианна сомневается. Очень трудно смеяться над собой в одиночку.

Как вообще родилась эта идея? В тот вечер Марианна видела рекламу по телевизору. Там были красиво одетые люди, похожие на любого из нас, но не на нее, только немного более радостные. Вряд ли именно реклама сыграла роль.

Марианна заказала билет быстро, не оставляя себе времени на размышления и возможности переиграть. Даже выпитое вино не помогало уснуть, так она разволновалась. Возбуждение не оставляло ее все утро, пока она красила волосы, после обеда, пока она собирала чемодан, и всю дорогу до паромного терминала. Словно приключение уже началось. Как будто можно убежать от самой себя, убегая от повседневности. И вот она смотрит на себя в зеркало, голова вдруг наливается свинцовой тяжестью, и сожаление все же охватывает Марианну, как вторая волна похмелья поверх того, что настигло ее утром.

Марианна наклоняется к зеркалу и стирает под глазами кусочки осыпавшейся туши. В голубоватом свете ртутных ламп дамского туалета на паромном терминале мешки под глазами выглядят гротескно. Она делает шаг назад. Причесывает пальцами волосы, у нее сдержанная стрижка «под пажа». От волос еще исходит запах краски. Марианна достает из сумочки помаду и привычным движением подкрашивает губы, шлет воздушный поцелуй своему отражению. Подавляет темную тучу, которая пытается разрастись внутри и поглотить ее целиком.

Раздался шум воды, и дверь одной кабинки распахнулась. Марианна выпрямилась и пригладила блузку. Взять себя в руки, нужно взять себя в руки. Из кабинки выходит молодая темноволосая женщина в ярко-розовой блузе без рукавов и становится у соседней раковины. Марианна рассматривает ее плечи и руки. Под нежной кожей угадываются мышцы, особенно когда женщина моет руки и тянется за бумажным полотенцем. Слишком худая. Черты лица настолько угловатые, что почти напоминают мужские. Марианна видит, что многим женщина покажется красивой. Во всяком случае, сексуальной точно. На одном из передних зубов соседки сверкает бриллиант, на карманах джинсов – розовые стразы. Марианна ловит себя на пристальном рассматривании и поспешно отводит глаза. Но женщина исчезает в суете терминала, не удостоив ее даже взгляда.

Она как будто пустое место. Марианна пытается понять: неужели правда, что и она когда-то была так молода?

Это было так давно. В другом городе, в другой жизни. Она была замужем за мужчиной, который очень любил ее. Дети были маленькими и все еще пребывали в заблуждении, что мать – это что-то вроде полубога. На работе она каждый день получала подтверждение, что представляет собой ценного сотрудника. Соседи всегда были готовы налить чашку кофе, если ей случалось заглянуть.

Подумать только, было время, когда Марианна мечтала побыть одна. Пара часов наедине с собой, чтобы как следует прислушаться к своим мыслям, представлялась невероятной роскошью.

Получается, что сейчас она буквально утопает в роскоши. И эта роскошь – единственное, что у нее есть.

Марианна проверяет, нет ли следов помады на зубах. Смотрит на стоящий рядом чемодан на колесах – подарок общества книголюбов, в котором она состоит.

Она вешает пуховик на локоть, решительно берется за ручку чемодана и выходит из туалета.

В здании терминала довольно шумно. Кто-то уже встал в очередь у турникетов в ожидании пропуска на борт. Марианна смотрит по сторонам. Констатирует, что ее розовая блузка и юбка до колен выглядят слишком чопорно. Большинство женщин около шестидесяти одеты или как подростки, в джинсы и толстовки с капюшоном, или в платья с глубоким вырезом. Некоторые впадают в другую крайность, прячась в бесформенных туниках или платьях, похожих на плащ-палатки. Ни в ту, ни в другую группу Марианна не вписалась. Она выглядит как нелюдимый секретарь в приемной врача, коим, собственно, и является. Марианна пытается заставить себя увидеть, что многие вокруг еще старше и некрасивее ее, чтобы получить подтверждение, что и она имеет право здесь находиться.

В поле зрения Марианны оказывается бар в противоположном конце зала. Колеса чемодана гремят так, словно она тянет по каменному полу бульдозер. Подойдя к стойке бара, она окидывает взглядом батарею бутылок и многочисленные краны для пива. Цены написаны мелом на черной доске. Она заказывает кофе с ликером «Бейлис», надеясь, что цены на пароме ниже. Интересно, в барах цены тоже без пошлин? Надо было узнать заранее. Почему она не выяснила это заранее? Напиток в высоком граненом стакане ей подает девица с блестящими железяками на бровях и губах. Она тоже смотрит сквозь Марианну, зато той теперь не совестно не дать чаевые.

В самом конце зоны бара, отгороженной стеклом, есть свободный столик. Марианна осторожно лавирует между столами, катя грохочущий чемодан и прижимая локтем пальто, которое напоминает пуховое одеяло. Стакан обжигает пальцы. Ремешок сумки соскальзывает с плеча на локоть. Наконец-то она у цели. Марианна ставит стакан на стол. Подтягивает ремень сумки на плечо, ей чудом удалось протиснуться между столиками вместе с пальто и всем остальным и ничего не уронить. Опускаясь на стул, она чувствует страшную усталость. Осторожно делает глоток, напиток совсем не такой горячий, как стакан, и она пьет быстрее. Чувствует, как по телу медленно разливается алкоголь.

Марианна смотрит на зеркальный потолок, слегка потягивается. С высоты птичьего полета не видны морщины на шее, зато под натянутой кожей угадываются скулы. Может быть, это заслуга дымчатого стекла, но глаза кажутся веселыми, а лицо – почти загорелым. Пальцы невольно скользят по щеке, пока она не ловит себя на том, что прямо на людях любуется собой. Марианна снова сутулится и делает новый глоток. Задумывается, много ли ей осталось до состояния полностью выжившей из ума. Однажды она вышла из дому и только на автобусной остановке поняла, что по-прежнему одета в пижамные штаны.

Черная туча внутри опять зашевелилась. Марианна закрывает глаза. Прислушивается к разговорам и смеху вокруг.

Раздается громкий хлюпающий звук. Посмотрев в ту сторону, Марианна видит маленького азиатского мальчика со стаканом, в котором остался лишь лед. Его краснолицый папаша с кем-то возбужденно говорит по телефону и, кажется, ненавидит весь мир.

Жаль, что Марианна бросила курить. Вот бы сейчас выйти на набережную и достать сигарету, хоть чем-то себя занять. Но в данный момент она все-таки находится в терминале, среди всех этих звуков. И она принимает решение. Или нет, не она. Но она уже так устала быть собой.

Вернуться домой невозможно. И так она все лето просидела в квартире, слушая голоса, смех и музыку, что доносились от соседей, с улицы, со двора и с соседних балконов. Звуки жизни, которая кипела вокруг. Дома же тикают эти проклятые часы, а календарь с фотографиями внуков, с которыми она едва знакома, неумолимо отсчитывает количество дней до Рождества. Если она сейчас вернется домой, то навсегда окажется в плену одиночества. И уже никогда не отважится на что-то подобное.

Вдруг Марианна замечает, что мужчина за соседним столиком ей дружески улыбается, пытаясь поймать ее взгляд. Она делает вид, будто что-то ищет в сумке. На худом, даже изможденном лице, его глаза кажутся огромными. Волосы, с ее точки зрения, длинноваты. Надо было взять с собой книгу. Раз книги нет, Марианна достает посадочный талон и изучает его с преувеличенным интересом, как какой-то диковинный ребус. В правом верхнем углу логотип паромной компании – неизвестная морская птица в капитанской фуражке и с трубкой в клюве.

– Девушка, вы совсем одна?

Марианна безучастно поднимает голову. Встречается с мужчиной взглядом. Делает над собой усилие, чтобы не отвести глаза.

Да, какой-то он потрепанный. И светлый джинсовый жилет выглядит грязновато. Но когда-то он точно был красивым. Марианна видит следы былой привлекательности. И надеется, что кто-то тоже сможет разглядеть ее былую красоту.

– Да. – Марианна слегка откашливается. – Мы собирались ехать с подругой, но она, как оказалось, перепутала даты. Она подумала про следующий четверг. А я… а я решила, что раз уж у меня уже есть билет…

Она теряет мысль и под конец просто пожимает плечами, надеясь, что выглядит это естественно и беззаботно. Голос звучит хрипло, будто пересохли связки. Ничего удивительного – она не пользовалась ими несколько дней. Ложь, которую Марианна тщательно продумала сегодня ночью именно на такой случай, заметна совершенно явно. Но мужчина только улыбается в ответ:

– Присоединяйтесь к нам, чтобы было с кем поднять бокал!

Он уже слегка навеселе. Достаточно беглого взгляда на столик его компании, чтобы понять, что его друзья в еще более плачевном состоянии. Раньше Марианна даже не стала бы рассматривать подобные предложения.

«Если я соглашусь, то стану такой же, как они. Но я уже не могу себе позволить быть разборчивой. И кстати, разве эта „разборчивость" – не замаскированная трусость?»

Да и это всего лишь на сутки, напоминает она себе. Ровно через двадцать четыре часа корабль снова причалит в Стокгольме. Если это окажется ошибкой, то она просто спрячет новое воспоминание в дальний уголок памяти в сундучок, где, как сокровища, хранятся подобные истории.

– Да, – отвечает она. – Спасибо, будет замечательно.

Она громко отодвигает стул и перебирается за соседний стол.

– Меня зовут Йоран, – представляется незнакомец.

– Марианна.

– Марианна… – повторяет он и слегка причмокивает губами. – Да, тебе идет это имя, ты сладкая, как конфетка из марципана.

К счастью, ей не нужно что-то отвечать. Мужчина начинает знакомить ее с друзьями. Она кивает каждому и тут же забывает имена. Все присутствующие удивительно похожи друг на друга. Под клетчатыми рубашками выпирают животы. Интересно, они знакомы с юности? А Йоран всегда был самым стильным и обеспечивал им общество девушек?

Кофе Марианны остыл и стал невкусным. Но не успела она его допить, как один из товарищей Йорана принес пиво всей компании, и ей тоже. Она не очень разговорчива, но это никого не волнует. Все дружно выпивают, и Марианна наконец перестает напряженно думать и чувствует, как у нее снова начинает сосать под ложечкой от предвкушения. Чувство нарастает и достигает такой величины, что она уже еле сдерживается от того, чтобы не расхохотаться во весь голос, как неотесанный деревенский болван. Один из друзей Йорана отпускает шутку, и она, воспользовавшись случаем, смеется. Но смех получается слишком громким и звучит несколько нарочито.

На самом деле очень печально то, как долго Марианна была лишена такой простой радости, как сидеть за столом в обществе людей. Быть частью компании. Чтобы ее пригласили, а не терпели из чувства долга.

Йоран наклоняется к Марианне и шепчет на ухо; она чувствует его теплое и влажное дыхание.

– Конечно, очень жаль, что так вышло с подругой, но для меня это чертовское везение.

Альбин

Альбин сидит за столом, подперев подбородок руками, и жует пластиковую соломинку. Шумно втягивает воду от подтаявшего льда. Вкуса колы почти не осталось. Как будто пробуешь слюни того, кто пил колу пятнадцать минут назад. Он усмехнулся. Лу оценила бы эту шутку. Но Лу пока не пришла.

Он долго смотрит через стеклянную стену, отделяющую бар, как множество незнакомых людей снуют в здании терминала. Один парень оделся женщиной и разрисовал помадой пол-лица. На шее висит картонная табличка: «Продажа поцелуев. Одна штука – пять крон». Приятели снимают его на телефоны, но их смех звучит как-то невесело, не по-настоящему. Альбин снова шумно втягивает воду с воздухом.

– Аббе, – мама смотрит с укором, – пожалуйста.

Ее взгляд говорит, что папа и так уже достаточно рассержен. Не нужно делать хуже. Альбин откидывается на спинку стула. Пытается сидеть спокойно.

Он слышит смех, похожий на лай собаки. Поворачивает голову на звук и видит двух толстых девиц за одним из столиков. У той, что смеется, на голове хвостики, а вокруг шеи намотано нечто из розовых перьев. Она откидывает голову назад и сыплет в рот горсть арахиса. Несколько орешков падают ей между грудей, таких огромных Альбин ни разу не видел в своей жизни.

Юбка девицы настолько короткая, что ее почти не заметно, когда она сидит.

– Зачем ей вообще нужен мобильный, если он всегда выключен? – Папа в сердцах кидает телефон на стол. – Это так похоже на сестрицу!

– Успокойся, Мортен, – мягко увещевает мама, – мы же не знаем, почему они опаздывают.

– Вот именно, что мы не знаем. Я считаю, Линда могла бы позвонить, чтобы мы не гадали, куда они подевались. Никакого уважения к нам, черт возьми! – Папа поворачивается к Альбину: – Ты уверен, что у тебя нет номера Лу?

– Нет, я же сказал.

Больно признаваться в этом еще раз. Лу ни разу не звонила с нового номера. Они не разговаривали уже почти год. И писали друг другу всего пару раз с тех пор, как она переехала в Эскильстуну. Он боится, что Лу на него за что-то обиделась, но мама говорит, что, скорее всего, Лу просто занята в школе, ведь ей учеба дается не так легко, как ему. Таким же утешительным тоном она рассказывает, что в школе его дразнят только потому, что завидуют.

Альбин знает правду. Завидовать ему совершенно не за что. Когда он был маленьким, многие считали его милым, но не сейчас. Он самый маленький в классе, а его голос по-прежнему тонкий и звонкий, и он совсем не спортсмен и не успешен в тех вещах, которые делаю мальчиков популярными. Это факт. Так же точно факт то, что Лу не перестала бы писать без причины.

Лу не просто двоюродная сестра. Она была лучшей подругой Альбина, когда жила в Скультуне. Но тетя Линда ни с того ни с сего решила, что им нужно переехать. И у Лу не было выбора, ей пришлось последовать за мамой.

Она могла насмешить его, как никто другой, вместе они часто смеялись взахлеб, иногда Альбину даже становилось страшно, что он уже не сможет остановиться. Именно Лу рассказала ему правду о том, как умерла бабушка. Вместе они плакали, потому что в самоубийстве есть что-то невообразимо печальное, но самое постыдное и тайное было то, что Альбину нравилось плакать вместе с Лу, потому что это было прекрасно. Наконец-то у них с Лу появилась что-то общее, о чем они могли разговаривать, но все же оставалось много такого, о чем Альбин мог только молчать.

– Нет, Стелла, нет. – За спиной Альбина раздается сдержанный мужской голос. – Давай ляжем спать, как только окажемся на корабле. Хорошо, Стелла?

В ответ раздается громкий рев.

– Прекрати сейчас же. Это нехорошо. Стелла! Нет, я сказал! Нет, Стелла, не надо так делать! Пожалуйста, Стелла!

Стелла снова ревет, слышен звон бьющегося стекла. Альбин видит, что папа все больше раздражается, а мама все больше нервничает, потому что понимает, что сейчас папа неизбежно устроит скандал. Альбин наблюдает так хорошо знакомое движение век отца. Смотрит, как вздрагивает его шея, когда он допивает пиво. Его лицо все краснее с каждой минутой.

– Они, наверное, попали в пробку, – говорит мама. – Сейчас как раз все едут с работы.

Неужели она не может просто помолчать? Если папа в таком настроении, успокоить его невозможно. И все попытки могут только сделать еще хуже.

– Надо было за ними заехать, – вздыхает он. – Но тогда по милости Линды опоздали бы все.

Он нервно крутит пивную кружку между ладонями. Голос его стал тише.

– Линда сделает все возможное, чтобы успеть. – Мама смотрит на часы. – Она не допустит, чтобы Лу огорчилась.

Папа только усмехается. Мама больше ничего не говорит, однако ситуация становится напряженной, Альбину даже дышать тяжело. Будь они дома, он ушел бы сейчас в свою комнату. Мальчик уже открывает рот, чтобы сказать, что ему нужно в туалет, как папа отодвигает стул и встает:

– Аббе, будешь еще кока-колу?

Альбин кивает, и папа направляется к бару.

Мама слегка откашливается, словно хочет что-то сказать. Возможно, что-то по поводу вчерашнего вечера. Что папа просто очень устал. У него так много работы, а ей требуется так много помощи, что он совсем не отдыхает. Но Альбин не хочет ничего слушать. Устал — он терпеть не может это слово. Это кодовое название всего сложного и проблемного в их семье. Папа всегда такой, особенно когда они куда-то едут или пытаются развлечься. Он слишком нервничает и всем портит настроение.

Альбин демонстративно достает из висящего на спинке стула рюкзака учебник истории. Открывает главу, по которой на следующей неделе обещали контрольную работу. Хмурит лоб. Старается выглядеть очень занятым, пытаясь погрузиться в тактику «выжженной земли» при отступлении, хоть и знает эту тему почти наизусть.

– Хорошо, что вы проходите эпоху Шведского великодержавия как раз сейчас, когда мы путешествуем по Балтийскому морю, – одобряет мама.

Но Альбин не отвечает. Он абсолютно недосягаем, так он хочет наказать маму. Потому что именно на нее он больше всех сердится. Она могла бы уйти от отца, чтобы им не нужно было жить с ним вместе. Но она не хочет. И Альбин знает, почему. Маме кажется, что папа ей нужен.

Иногда он думает, что лучше бы его не усыновляли. Ему было бы лучше в детском доме во Вьетнаме. Или он мог оказаться где-нибудь в другом месте в этом мире. В совершенно другой семье.

– Смотрите, кого я привел, – слышится голос отца, и Альбин поднимает голову от книги.

Папа держит в руках стакан пива, судя по стекающей по краю пене, он уже из него отпил. Рядом с ним стоит тетя Линда, одетая в дутую куртку розового, словно выплюнутая жвачка, цвета. У нее длинные светлые распущенные волосы. Она наклоняется и обнимает Альбина. Мальчик чувствует прикосновение ее прохладной щеки к лицу.

Но где же Лу?

Альбин видит ее только тогда, когда тетя Линда отходит обнять маму. Он слышит, как мама повторяет свою старую шутку: «Простите, что я сижу», – и Линда смеется, будто слышит это в первый раз. Мир вокруг Лу словно теряет четкость, а ее фигура, наоборот, приобретает контрастность, и Альбин наконец отчетливо видит свою двоюродную сестру.

Это она и не она одновременно. Во всяком случае, это не та Лу, которую Альбин знал. И он не может оторвать от нее глаз. Ресницы Лулу накрашены, отчего глаза кажутся больше и ярче. Ее волосы отросли и слегка потемнели, теперь они напоминают цветом мед. Ноги в облегающих джинсах и леопардовых кедах кажутся невероятно длинными. Лулу снимает шарф и куртку. Из-под серой кофточки, которая слегка съехала на плече, видна черная лямка лифчика.

Лу выглядит как девочки из его школы, те самые, что никогда с ним не здороваются.

Это намного хуже, чем обида. Любую обиду можно было бы проглотить.

– Привет, – осторожно произносит Альбин, прислушиваясь к тому, как по-детски звучит его голос.

– Не ожидала увидеть тебя за учебником, – смеется Лу.

От нее пахнет духами с ароматом леденцов и ванили, а когда она говорит, чувствуется мятный запах жевательной резинки. Ногти покрыты черным лаком. Когда Лулу быстро обнимает Альбина, он чувствует ее грудь. И после этого боится поднять на девочку глаза. Но Лу поворачивается в другую сторону. Убирает прядь волос за ухо.

– Как ты выросла! – ахает мама. – Настоящая красавица!

– Спасибо, тетя. – Лу обнимает маму намного дольше, чем Альбина.

Обнимая племянницу, мама тянется наверх, насколько это возможно.

– А ты здорово похудела, – отмечает папа.

– Она же растет, – объясняет мама.

– Надеюсь, рост не будет продолжаться вечно. Ты же знаешь, парни любят, чтобы было за что подержаться.

Альбину хочется только одного – чтобы отец сейчас же замолчал.

– Огромное спасибо за заботу, – усмехается Лу. – Нравиться парням – главная цель моей жизни.

Возникает пауза, и длится она на полсекунды дольше, чем нужно. Потом папа все же смеется.

Линда начинает подробно рассказывать том, какой маршрут они выбрали на пути из Эскильстуны и какая была плотность движения на дороге. Папа молча пьет пиво, а мама изображает на лице восхищение рассказом племянницы. Лу закатывает глаза и достает телефон, и Альбин пользуется случаем, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Наконец Линда подходит к заключительной части своего повествования – о том, как сложно найти место для парковки возле терминала.

– Хорошо, что вы все же успели. – Мама бросает взгляд на папу.

– Думаю, нам пора становиться в очередь, – говорит он, осушая свой стакан.

Пока папа ставит пустой стакан на стол, Линда провожает его долгим взглядом. Альбин встает, убирает в рюкзак учебник истории и потягивается.

Очередь за стеклом уже стала плотной, и Альбин видит, что она двигается. Он смотрит на стенные часы – всего четверть часа до отправления. За ближайшими столиками тоже начинается оживление: люди встают, допивают напитки, собирают вещи.

Мама оглядывается через плечо и, извиняясь, двигает свою инвалидную коляску задним ходом. Соседи вынуждены слегка подвинуть свой стол, чтобы дать ей проехать. Мама аккуратно передвигает рычажок управления на подлокотнике то вперед, то назад.

– Это все равно что выезжать с парковки, когда ты зажат между машинами и спереди и сзади, – говорит она немного сдавленным голосом, который появляется у нее всегда, когда она нервничает.

– Тебе помочь или ты справишься? – спрашивает Лу, и мама отвечает тем же сдавленным голосом:

– Да, конечно же справлюсь, дорогая.

– Тебе очень хочется прокатиться на пароме? – Линда разлохматила Альбину волосы, задавая вопрос.

– Да, – отвечает он машинально.

– Здорово, что хоть кто-то этого хочет, – продолжает Линда. – Я боялась, что мне придется приковать Лу к машине цепью, чтобы она не сбежала.

Лу оборачивается к ним, и Альбин старается не показать, как ему больно это слышать. Значит, она совсем не хотела его увидеть…

– Разве ты не хочешь поехать с нами? – спрашивает мальчик.

– Ну конечно же очень хочу. Всю жизнь мечтала оказаться на пароме. – Лу разговаривает совсем не так, как раньше. Снова чувствуется запах ее жевательной резинки. – Мама не разрешает мне оставаться дома одной, – вздыхает она.

– Эта тема закрыта для дискуссии, Лу, – заявляет Линда и поворачивается к маме с папой: – Радуйтесь, что у мальчиков переходный возраст начинается позже. Вам все это еще предстоит.

Лу снова закатывает глаза, но все же чувствуется, что ей нравится это слышать.

– Не обязательно, – возражает папа. – Дети все очень разные. Многое зависит от того, насколько они чувствуют установленные нами границы и как, исходя их этого, оценивают возможности для протестов.

Линда промолчала, но, когда отец отвернулся, покачала головой.

Они начинают продвигаться к выходу. Мама едет первой, и Альбин слышит, как она периодически сигналит, если столы стоят слишком тесно или нужно убрать с пути чемодан. Он отворачивается. Смотрит через стекло на контролеров, которые изучают пассажиров, проходящих через турникеты.

– Какая жалость, что она решила надеть мини-юбку, – громко шепчет Лу, проходя мимо девицы с розовыми перьями на шее.

– Лу! – Линда смотрит на нее с укоризной.

– Если нам повезет, то корабль потонет, как только это двое окажутся на борту. Тогда нам не придется долго наблюдать этот кошмар.

«Балтик Харизма»

Судно «Балтик Харизма» построили в 1970 году в городе Спилт в Хорватии. Оно 170 метров длиной, 28 метров шириной и вмещает более двух тысяч пассажиров. Но в последний раз паром был полностью загружен довольно давно. Сегодня четверг, и на борту едва наберется тысяча двести человек. Среди них не так много детей. Уже начало ноября, осенние каникулы кончились. Летом на верхней палубе располагаются шезлонги, но сейчас там довольно пусто. Только пара пассажиров из Финляндии стоят и смотрят на холодный осенний Стокгольм в лучах заходящего солнца, которое не может его согреть. Многие с нетерпением ждут, когда «Харизма» выйдет из гавани, потому что тогда откроются бары.

Женщина по имени Марианна заходит на борт в потоке людей одной из последних. Через стекло туннеля, идущего от терминала, видно, что ее обнимает за плечи мужчина с длинными волосами. Косые лучи заходящего солнца смягчают их черты лица. Стеклянный туннель поворачивает налево, и Марианна видит паром. Поражается тому, какой он огромный. Выше многоквартирного дома, в котором она живет. Так много этажей из белого и золотого металла. Как такая махана может держаться на воде? Женщина видит, как на палубы один за другим въезжают автомобили, и ей кажется, что их поглощает огромный рот великана. Интересно, это тот самый носовой визор[1]? Земля вдруг начинает уходить из-под ног Марианны, как будто она уже в море. Она пытается представить свою каюту. Самый бюджетный вариант под палубой для автомобилей. Под ватерлинией. Без окна. С каждым шагом женщине кажется, что паром делается все больше. На борту витиеватыми буквами, каждая больше метра в высоту, написано: «Балтик Харизма». Курящая трубку птица улыбается Марианне. Ей вдруг очень хочется вернуться. Убежать обратно в терминал. Но где-то рядом раздается тиканье стенных часов в пустой квартире, и Марианна идет вперед, пытаясь игнорировать чувство, что пассажиры идут, как животные из загона на бойню.

Старший администратор Андреас стоит у входа и, улыбаясь во весь рот, рассказывает пассажирам о вечере караоке и скидках в магазине беспошлинной торговли. На самом деле эту работу обычно выполнял организатор круиза, но он позвонил сегодня утром и сказал, что заболел. Уже второй раз за эту осень. Андреасу известно, что у него начались проблемы с алкоголем с тех пор, как он начал здесь работать.

На мостике стоит командир корабля капитан Берггрен и в последний раз обсуждает со своими подчиненными, все ли готово к отправлению. Через несколько минут им предстоит отчалить от набережной. Моряки наизусть знают тысячи островков, мелей и шхер между Стокгольмом и Турку. Выйдя из гавани, «Харизма» переходит на автопилот, и капитан передает управление старшему штурману.

В помещениях для персонала наблюдается бурная деятельность. Те сотрудники, кто сегодня заступил на десятидневную вахту, переодеваются в униформу. Между главной кухней судна и рестораном снуют официанты с огромными блюдами для шведского стола. Многие по-прежнему с похмелья после минувшей ночи. Они сплетничают о том, кого сегодня утром вызывали в медпункт дунуть в прибор для измерения концентрации алкоголя в крови и кому потом пришлось писать объяснительную. В магазине беспошлинной торговли Антти и его подчиненные готовятся к открытию через полчаса после отправления. К этому моменту у входа уже будет стоять приличная очередь.

Вода в гидромассажных ваннах спа-центра пока неподвижна. Через большие панорамные окна сюда проникает свет от огней терминала и отражается в зеркальной глади воды. Массажные столы пустуют. Слегка потрескивает агрегат для нагрева сауны.

Внизу в машинном отделении двигатели проходят последнюю проверку. Если капитанский мостик – мозг «Харизмы», то машинное отделение – бьющееся сердце парома. Старший механик Виклунд только что позвонил на капитанский мостик и доложил, что судно дозаправлено и готово к отправлению. Он наблюдает за работой механиков из контрольной комнаты через стекло. Допивает кофе и отставляет чашку в сторону. Смотрит на выкрашенные в оранжевый цвет двери лифта для персонала. Как только «Харизма» выйдет из гавани и ляжет на обычный курс в Турку, начнется вахта старшего машиниста, и Виклунд сможет подняться в свою каюту и не спускаться в машинное отделение до тех пор, пока судно не приблизится к Аландским островам, поэтому он собирается выспаться.

Чего только не видела «Харизма». В свободной акватории Балтики люди полностью расслабляются, и причина этого не только в дешевом алкоголе. Здесь появляется совершенно другое ощущение пространства и времени. Все обычные правила перестают действовать. А за порядком следят всего четыре охранника, и они сейчас каждый по-своему готовятся к вахте. Четыре человека будут отвечать за то, чтобы тысяча двести пассажиров, большинство из которых пьяны, вели себя прилично на ограниченном пространстве судна, которое они не могут покинуть.

Все приготовления идут своим чередом. «Балтик Харизма» выходит на маршрут каждый божий день во все времена года. Делает остановку на Аландских островах незадолго до полуночи, приходит в Турку около семи утра, когда большая часть пассажиров из Швеции мирно спит, и через двадцать три часа снова причаливает в Стокгольме. Но в этом круизе участвуют двое, не похожие на всех остальных, кого доводилось видеть на «Харизме».

На автомобильной палубе персонал инструктирует водителей на шведском, финском и английском языках. Паркуются грузовики, легковые машины, автокемперы и даже автобусы. Нагрузка тщательно продумана и распределяется так, чтобы сохранялась устойчивость судна. На этой палубе, куда никогда не проникают солнечные лучи, довольно холодно, пахнет бензином и автомобильным выхлопом. Усталые шоферы-дальнобойщики и семьи с детьми направляются к лифтам и лестницам. Скоро автомобильный отсек закроется, и никто не сможет попасть сюда до прибытия на Аландские острова. Огромные грузовики притаились в тишине, как прикованные к стальному полу цепями спящие звери. Из одного автокемпера вышли светловолосый мальчик лет пяти и сильно накрашенная женщина. Они выглядят усталыми. С надеждой смотрят на ярко освещенный лифт, но вместо него идут к лестнице. Оба смотрят в пол, не поднимая глаз. Лицо мальчика скрыто под капюшоном толстовки. Он держится руками за лямки рюкзака в виде Винни-Пуха. Морщинистое лицо женщины маскирует толстый слой макияжа, но даже он не может скрыть, что с ним что-то не так. От них пахнет сиренью, ментолом и чем-то непонятным, но в то же время очень знакомым. Некоторые пассажиры это замечают и украдкой косятся в их сторону. Женщина теребит пальцами на шее овальный медальон на золотой цепочке. Из украшений на ней только он и золотое кольцо на безымянном пальце левой руки. Правая рука спрятана в карман пальто. Она пристально смотрит на маленькую фигурку перед собой. Подошвы детских кроссовок громко стучат по пластиковым ступеням. Лестница слишком крута для таких маленьких ножек. Взгляд женщины полон любви. И страдания. Она боится за малыша. Боится его потерять. Ей страшно от того, что может произойти, если ребенок оступится.

Наверху Марианна и мужчина по имени Йоран проходят через декоративные пластиковые ворота, расписанные яркими цветами. Какая-то женщина с растрепанными темными волосами направляет на них камеру, и Йоран улыбается в объектив. Раздается щелчок, Марианна хочет попросить женщину сделать снимок снова – ее застигли врасплох, – но женщина уже направила камеру на друзей Йорана, идущих за ними. После этого все заходят на борт. Под ногами красное ковровое покрытие, на стенах панели из дерева и искусственного мрамора, двери лифтов выполнены из дымчатого стекла, в мягком свете ламп блестят латунные поручни. Армия уборщиков покидает паром. Марианна едва слышит то, что рассказывают о развлекательной программе, тут же забывает имя звезды, которая будет ведущим вечера караоке. У Марианны столько впечатлений, что ее беспокойство бесследно исчезает. Остается только предвкушение. Хватит ли времени попробовать все лишь за сутки? Наконец она здесь. Объятие Йорана становится крепче. Приключения начинаются.

Дан

Дан Аппельгрен бежит со всех ног, но никуда не прибегает. Отличная метафора для описания его бестолковой жизни. И к тому же он бежит на этом пароме, который только и знает, что ходить по морю туда-сюда, туда-сюда. Дан чувствует себя этаким Хароном из мифа, обреченным вечно переводить людей через одно и то же водное пространство.

Раздается сигнал, оповещающий, что «Балтик Харизма» отчалила от пирса. Он предупреждает маленькие лодки, чтобы те остерегались огромного монстра.

Дан увеличивает скорость на беговой дорожке тренажерного зала для персонала, теперь она жужжит громче. Ноги в кроссовках громче и чаще топают по старой резине. Пот собирается каплями на лбу и жжет глаза. Он пахнет кислым – через кожу выводятся остатки химических веществ. Кровь поднимается к горлу, в ушах стучит пульс. Ужасные получатся заголовки в газетах, если сейчас его хватит удар. Поп-звезда найден мертвым на финском пароме.

Дан ощупывает под футболкой живот – неплохо для сорока пяти лет, – но не может удержаться, чтобы не ущипнуть себя за небольшой слой подкожного жира, который теперь покрывает кубики пресса. Даже если он неудачник, это не повод выглядеть кое-как.

Стук подошв по беговой дорожке – единственный ритм, под который Дан тренируется. Ему уже тошно от музыки в наушниках. Вечера и ночи на «Харизме» сопровождаются постоянной передозировкой музыки. Час за часом Дан помогает в караоке-баре подвыпившим гостям допеть фальшивыми голосами песни, подбадривая их, изображая восторг, притворяясь, что никогда не слышал ничего подобного. Одни и те же песни. Одни и те же люди, только с разными лицами. Приходиться вливать в себя море кокаина, чтобы это выдержать. А чтобы уснуть, он потом пьет в клубе крепкий алкоголь. Музыка слышна отовсюду. Стучащий оглушительный ад, убивающий душу. Преддверие преисподней, где один танцевальный ансамбль и один диджей играют одни и те же композиции сутки напролет. Выдавая стаду то, что они просят.

Проклятый паром.

«Харизма» взяла Дана в плен. Но на земле ему тоже нет места. Его перестали приглашать даже в гей-клубы. Своего жилья у него нет, а друзей, готовых приютить, остается с каждым днем все меньше. Куда ему податься, если никто нигде не ждет? Как зарабатывать деньги? Ничего другого он не умеет, а вставать за кассу «Макдональдса» не хочется. На пароме он живет и питается бесплатно, но все заработанные деньги уходят на то, чтобы приспособить эту жизнь к его собственной. Это дорого стоит, поэтому Дан, видимо, останется здесь до самой смерти… или пока паром не спишут на свалку. Интересно, что наступит раньше? Своеобразная получилась гонка. «Харизма» – огромный пафосный монстр времен восьмидесятых, и до ушей Дана время от времени доносится шепот персонала о его возможном списании, и многие боятся остаться без работы.

У Дана начинает кружиться голова, как будто он извел весь кислород в этом зале без окна. Он снижает скорость дорожки до режима ходьбы. Теперь пот течет ручьями, капает и мгновенно испаряется с разгоряченной кожи. Наконец Дан выключает дорожку и становится на пол. Ноги дрожат. Приходится пережить еще один приступ головокружения, прежде чем тело поймет, что пол под ногами не движется.

Но на самом деле он никогда не стоит полностью неподвижно. Вибрации двигателей на судне не прекращаются. Они сохраняются в теле Дана даже тогда, когда он сходит на берег в выходные дни. Ночью Дан просыпается, и ему кажется, что он все еще на корабле, потому что он чувствует вибрацию каждой клеткой тела, она никогда не покидает его, как фантомные боли.

Мокрая от пота футболка прилипает к спине. От нее становится холодно. Дан пьет воду из бутылки и натягивает толстовку. Быстро выходит в коридор, минует комнату отдыха и столовую для персонала. Эти помещения четко разделяются согласно негласному рейтингу. Прямо как в школе. Старые затертые деревянные столы покрыты клетчатыми скатертями и украшены пластиковыми цветами. Хлеб, фрукты и всякая всячина для бутербродов выложены на длинной стойке. В корзинках лежат порции кетчупа и коричневого соуса для барбекю. Взгляд Дана скользит по Йенне и толстым танцовщикам из ее дурацкого маленького ансамбля. Она тоже его замечает и отводит глаза. Дана охватывает злость от непрошеных воспоминаний об их первой встрече на пароме. Йенна права. Он был когда-то. Но и она не более чем хочу стать, напрасно тратящая время на тех, кто никогда не станет. И нет у нее оснований думать, что она чем-то лучше его. И считать, что работа на проклятом финском пароме дает ей какой-то статус. Вся эта жизнь – просто глупый фарс. Во всяком случае, Дан и сам знает, кто он и что из себя представляет.

Судно до отказа набито людьми, которые на берегу – никто, но здесь они чувствуют себя властелинами мира. Например, вот охранник Хенке так любит свою униформу, что совершенно очевидно, что в реальной жизни его унижают, может быть, фригидная жена и гадкие детки. Или взять самого капитана Берггрена и его компанию. На пароме есть даже офицерский ресторан, чтобы им не приходилось есть среди остальных. Он совсем не лучше столовой, только меньше. И еще цветы на столах стоят настоящие. Все они с ума сходят от своих званий и того, сколько у кого полосок на погонах. Берггрен, несомненно, хозяин на этой ржавой посудине, и все приближенные почитают его как короля. Но король с таким ничтожно малым владением, как «Харизма», явно не достоин того, чтобы Дан ему служил и поклонялся.

Он спускается по лестнице вниз на девятый этаж, проходит по коридору в свою каюту. Она маленькая, но хотя бы с окном, в отличие от кают персонала на десятом этаже, как, например, у Йенни.

Двадцать лет назад Дану предоставляли единственную на борту каюту люкс. Бесплатные обеды он получал в настоящих ресторанах, и ему разрешали приглашать в круизы гостей. И все же тогда он мог позволять себе и отказываться. Шлягер «Как лихорадка в сердце моем» занимал первые места в хит-парадах, и работа на пароме была ниже его достоинства.

Дан снимает толстовку. Срывает с себя майку и с силой бросает на пол. Сбрасывает с ног кроссовки, стягивает носки. Ногам холодно от синего пластмассового пола. Когда он снимает шорты, чувствуется тяжелый запах застарелого секса. Как ее звали? Кажется, что всех, с кем он развлекался, звали Анна, Мария, Линда, Петра или Оса. Но эта красавица была помоложе. Эльса? Она сказала, что обожала шлягер «Как лихорадка в моем сердце», когда ходила в детский сад. Это так обидело Дана и испортило ему настроение, что член, разумеется, сразу опал. Но девчонка знала, как с ним обращаться. Некоторые девицы, рожденные в девяностых, совершенно испорчены порнографией. Превращают постель в цирк для гиперактивных детей. Ни одна поза не устраивает их больше двух минут. Хотят, чтобы их связывали, таскали за волосы, душили. Ему все время кажется, что они наслаждаются в первую очередь вниманием и надеждой произвести незабываемое впечатление.

Дан смывает с себя в душе следы Эльсы. Чувствует полуэрекцию, когда приводит себя в порядок бритвой там внизу. Член кажется большим и тяжелым. Интересно, чем Эльса занималась остаток вечера, когда он ушел из ее каюты, где она расположилась с неизвестной ему подругой. Ходила по парому и искала его? Рассказывала подруге, что переспала с Даном Аппельгреном? Наверное, сейчас девчонка уже дома, где бы это ни было. Паром ее выплюнул. Наполнился новыми телами. И скоро все начнется сначала.

Филип

Пока Филип приводил в порядок кассу, кофе остыл, но он все же выпивает остаток в надежде, что кофеин поможет рассеяться густому туману в голове. Вибрация двигателей судна заставляет висящие над баром стаканы дрожать и позвякивать. Филип задумывается, не выпить ли виски, но вместо этого достает тряпку и начинает протирать стойку бара.

Филип восьмой день на вахте за стойкой бара «Харизма Старлайт» и уже страшно устал. Он чувствует себя выжатым как лимон в буквальном смысле этого слова, как будто его тело выкручивали до тех пор, пока не лопнули все мышцы. Ему, наверное, следует побеспокоиться о том, сколько еще его тело сможет продержаться в таком режиме. Филип немного поспал, пока паром стоял в гавани. К тому моменту, когда он добрался до кровати, его спина так занемела, что он даже не почувствовал под собой матрас. Через полчаса бар снова откроют, и Филип будет на посту до пяти утра.

Через пару дней он окажется дома. Тогда он наконец-то выспится. Иногда Филип по нескольку суток лежит в кровати как приклеенный, выползая только чтобы посмотреть телевизор. Сейчас этот отдых кажется раем. И все же Филип начнет скучать по «Харизме», когда минует неделя выходных. И в этот раз он тоже будет старательно считать дни, оставшиеся до новой вахты на борту.

За спиной появляется Марисоль, достает один из его стаканов и снова исчезает в комнате для персонала. Когда Филип потягивается, в позвоночнике что-то щелкает. Над баром светят фигуры из множества лампочек в форме созвездий, именно в их честь бар получил свое название.

Филип оборачивается и снова видит Марисоль. Она уставилась в телефон. Экран освещает ее лицо снизу. Пальцы скользят по экрану, на губах блуждает улыбка.

Филип идет к штабелям бутылок и наполняет холодильник ромом «Бакарди Бризер».

– Когда ты наконец перестанешь быть такой свежевлюбленной? – смеется он.

Марисоль прячет телефон в карман фартука и убирает свои черные волосы в хвост. Филип слышит, как натянутая резинка с хлопком возвращается в исходное положение.

– Меня нет дома половину времени, поэтому нам нужно проверять чувства хотя бы в два раза дольше обычного, правильно же?

Она живет в Швеции с рождения, но от чилийских родителей девушке досталась особенная интонация.

– Может быть, я смогу тебя простить, если ты как-нибудь присоединишься к моим развлечениям. А то ты в последнее время стала невыносимо скучной.

Марисоль усмехается в ответ.

Интересно, как у нее получается строить отношения с новым парнем. За многие годы работы на «Харизме» Филипу ни разу не удалось создать прочную связь с девушкой на суше. Все отношения распадались со временем. Эти отрывистые телефонные разговоры между рабочим временем и слишком коротким сном, попытки сохранить в памяти происходящее на борту, чтобы дома рассказать какую-нибудь историю… Но как только Филип ступал на берег, все истории оказывались такими незначительными, теряли весь свой блеск. Соединить два этих мира очень трудно. Многие живут двойной жизнью: имеют одного партнера на земле и одного – в море.

Некоторое время Филип и Марисоль работают в тишине. Ему нравится ежедневная подготовительная работа, пока бар еще не открылся. Здесь так спокойно, хотя дел полно.

Филип закрывает холодильник и относит ящики с пустыми бутылками в подсобку.

– Кстати, о голубках, – говорит он, вернувшись. – Интересно, как идут дела у Калле?

– Ты разве не слышал?

Марисоль привычными движениями нарезает лимоны на ломтики и складывает их в пластиковую миску под барной стойкой.

– Нет пока. – Филип моет руки и выкладывает на разделочную доску лаймы.

Теперь они режут вместе. Стук ножей, режущих мякоть фруктов, сливается в дуэт. Стаканы продолжают позвякивать.

– Кажется, что Калле работал здесь так недавно, – говорит Филип. – Черт, как быстро летит время… Безумие просто.

– Да, так всегда ворчат старички, – улыбается Марисоль.

Глаза щиплет больше, чем Филипу хотелось бы показать.

– Еще пара лет, и ты окажешься на моей стороне сорокалетнего рубежа.

– Ты действительно рискуешь напомнить мне об этом сейчас, когда я держу в руках нож? – возмущается девушка. – Ты знаком с его парнем?

– Нет, я почти не виделся с Калле с тех пор, как он уволился. Он переехал на юг Швеции, чтобы там учиться. Мне бы надо чаще ему звонить. Но ты знаешь, как это бывает…

Марисоль согласно кивает, а Филип понимает, что наверняка однажды он точно так же скажет про нее. Для нее «Харизма» – всего лишь место работы. Для него – вся жизнь, это его дом. На самом деле это единственное место, где Филип чувствует себя по-настоящему дома. Он уже не может представить себе работу в другом месте. И это еще один повод для беспокойства. Особенно сейчас, когда поговаривают о том, что дни «Харизмы» сочтены.

– Кем он стал? – спрашивает Марисоль. – На кого он учился, я хотела сказать.

– Он ландшафтный дизайнер, – отвечает Филип. – Или архитектор, или что-то в этом роде. Черт возьми, я должен бы знать, правда?

– Наверное.

Филип надеется, что это знает Пия, так что ему не придется спрашивать Калле самому.

Марисоль собиралась что-то ответить, когда кто-то застучал по стальной решетке у входа. Они переглянулись.

– Твоя очередь, – говорит девушка.

Но, подойдя к решетке, Филип видит, что это не кто-то из пассажиров, кому не терпится в бар, а Пия, которая переминается с ноги на ногу, держа в руках бумажный пакет.

– Я получила сообщение от Калле, – говорит она. – Они только что сели за столик в «Посейдоне».

– Дай мне одну минуту. – Филип возвращается к бару и снимает фартук. – Я быстро, но, возможно, не успею вернуться к открытию.

– Я думаю, что справлюсь одна первые минут пятнадцать или даже полчаса, – улыбается Марисоль.

Лед громко гремит, когда Филип наполняет им ведерко. Бутылка надежно пристроена среди льда, и Марисоль снимает два бокала для шампанского и протягивает Филипу.

Она провожает его до решетки. Примерно в метре от пола решетка, как всегда, застревает. Филип чертыхается, Пия и Марисоль смеются в ответ. Каждый божий день он воюет с этой проклятой решеткой. Он трясет ее, раскачивает, подталкивает бедром и одновременно тянет, наконец она поддается и с оглушительным грохотом уходит вверх.

Альбин

В окне за спинами мамы и папы один за другим проплывают стокгольмские шхеры. Последние лучи заходящего солнца освещают кроны деревьев. Альбин смотрит на деревянные дома, выглядывающие из-за деревьев, и купальни у самой воды. Представляет, каково было бы сидеть на одном из этих мостиков и наблюдать, как проходит большой паром. Папа говорит, что эти домики стоят раз в десять больше их таунхауса.

Мама утверждает, что не в деньгах счастье, но Альбин не может даже представить себе, как в таких домах можно горевать. Лучше всего иметь дом на собственном острове, который никто не мог бы найти без специальной карты.

«Эти идиоты из отдела закупок совершенно не понимают суть работы, – частенько жалуется папа. – Одна рука не знает, что делает другая. И мне осточертело разгребать за ними завалы и косяки».

Отец утверждает, что любит свою работу, но, когда говорит о ней, создается обратное впечатление. Там все время куча проблем. И создают их всегда другие сотрудники. Он всегда молодец, а остальные – дураки или лентяи.

Когда Альбин был маленьким, он думал, что папа лучше всех. Он рассказывал сыну истории, где миру угрожали огнедышащие драконы и страшные землетрясения, а потом появлялся он и всех спасал. Самым любимым, конечно, был рассказ о том, как они с мамой забрали его из детского дома во Вьетнаме. Как папа сразу понял, что Альбин – это их маленький мальчик, и как они остались во Вьетнаме на несколько месяцев, чтобы Альбин их получше узнал, перед тем как забрать его в Швецию. Раньше Альбин думал, что папа все знает и умеет. Но сейчас он понял: все, что он говорит, не более чем сказки.

Вчера вечером отец опять говорил о бабушке. Такие вечера самые невыносимые.

Мне, наверное, стоит поступить, как маман. Тогда бы все точно обрадовались?

Голос папы звучал грубо и неприятно.

Я был последним идиотом, потому что верил, что меня можно любить.

Ты давно уже бросила бы меня, если бы знала, что еще кому-то нужна. И ты, и Аббе – вы оба только и хотите от меня избавиться.

Альбин не спал, а лежал в кровати и слушал папины шаги на первом этаже. Он хотел быть готовым в том случае, если папа поднимется к нему. Его шаги на лестнице – особый язык. Они подскажут, сердится отец или плачет. Это как два совершенно разных человека, хотя говорят они одно и то же. Но оба папы одинаково страшные, потому что ни один их них никого не слушает и не слышит. Иногда он уходит ночью из дому. Именно в эти моменты папа говорит, что сделает это, что у него уже больше нет сил.

Ты должен знать, Аббе, что если я не выдержу, то это не твоя вина. Никогда не думай, что ты в чем-то виноват.

За окном пролетают несколько чаек. Их клювы раскрываются и закрываются, в ресторане «Буфет „Харизма"» их крика не слышно». Здесь раздаются громкие голоса и стук приборов о тарелки. Если бы Лу была здесь и если бы она была той Лу, которую Альбин знал, то он рассказал бы ей, что раньше люди верили, что чайки – это души погибших моряков. И еще что на дне Балтийского моря лежит множество затонувших кораблей. И тьма погибших моряков.

Но Лу еще не пришла. Альбин с родителями начали ужин без нее.

Лу вообще не хотела с ними ехать!

Альбин, опустив глаза, смотрит на тарелку. Запеченный в сливках картофель, тефтельки, маленькие сосиски, слабосоленый лосось, фаршированные креветками яйца. Он голоден, но в то же время в животе нет места для еды. Как огромный ком цемента, там лежат его мысли. В последний раз он видел Лу прошлым летом. Мама с папой и Линда сняли домик в Грисслехамне. В ту неделю почти каждый день лил дождь, и они с Лу читали, лежа на двухэтажной кровати. Он спал наверху и иногда не мог удержаться, чтобы не посмотреть вниз на лицо читающей Лу. По ее непроизвольной мимике он понимал, о чем она читает в книге. Каждый вечер, несмотря на дождь, они ели на набережной мягкое мороженое с карамельной обсыпкой. Лу видела много фильмов ужасов и по ночам рассказывала Альбину самые жуткие моменты. Иногда они так боялись, что ему приходилось спать в ее кровати. Они лежали рядом и смотрели, как двигаются тени на потолке и как шевелятся за окном ветки деревьев. Как будто они приоткрывали воображаемый занавес и заглядывали в другой мир, существующий по другую сторону старого и привычного. Альбину было так страшно, что казалось, будто страх притягивает как магнит то самое ужасное, чего он так боялся. И все же именно эти минуты ему больше всего запомнились в те каникулы. Было очень здорово лежать в кровати рядом с Лу, дрожа от страха, смеяться до упаду, до истерики, словно смех никогда не иссякнет.

– Как тебе? Нравится учиться в шестом классе, Аббе? – спрашивает Линда и отправляет в рот блестящий кусок селедки.

– Да, нормально все, нравится, – отвечает Альбин.

– Ты по-прежнему хорошо учишься?

– Лучший в классе, – докладывает папа. – Ему даже дают дополнительные задания, чтобы не заскучал.

Альбин откладывает в сторону вилку и нож:

– Но не по математике, по математике многие лучше меня.

– Я в школе математику ненавидела, – смеется Линда. – Видимо, поэтому я все и забыла, я едва могу сейчас помочь Лу с уроками.

– Аббе достаточно всего один раз показать, как делать то или иное задание, – с гордостью говорит папа. – Он всегда учился с легкостью.

– Какой у тебя любимый предмет?

Альбин смотрит на Линду. Некоторое время молчит. Тетя очень добрая. Но она из тех, кто все время задает одни и те же скучные вопросы для поддержания беседы.

– Думаю, что английский и шведский, – наконец отвечает мальчик.

– Надо же… Да, тебе всегда нравилось читать и сочинять истории. Лу тоже такой была, но сейчас у нее в голове только косметика и мальчики.

Цемент в животе становится еще тяжелее.

– Ты уже решил, кем хочешь стать?

Альбин знал, что именно это тетя сейчас спросит.

Он видит, что папа смотрит на него с надеждой, но все же упрямо поджимает губы и молчит.

– Он хочет стать программистом. За этим будущее, – объявляет папа. – У него фантазия ничем не хуже, чем у создателей Майнкрафта[2] и Спотифай[3]. Правда, Аббе?

Сейчас Альбин его ненавидит. Это папина идея, но ему удалось убедить себя, что Альбин сам это придумал. На самом деле Альбин абсолютно не представляет, чем хочет заниматься, знает только то, что очень ждет возможности сменить школу после девятого класса.

– Как интересно, – радуется Линда. – Не забудь про нас, когда станешь мультимиллионером.

Альбин пытается улыбнуться.

– А что решила Лу? – спрашивает мама.

– Она хочет стать актрисой, – усмехается Линда. – Конечно, она ведь королева драмы, а этого более чем достаточно.

Звучит заученно, и Альбин понимает, что она уже не раз это говорила. Некрасиво по отношению к Лу, но мама с улыбкой кивает.

– Я удивляюсь, как ты позволяешь ей так одеваться, – вставляет папа.

– «Так» – это как? – удивляется Линда.

– Она выглядит очень взрослой с макияжем и всеми делами. Не уверен, что она транслирует правильные сигналы.

Мама начинает нервничать:

– Я считаю, что Лу очень красивая. Наверное, так сейчас одевается вся молодежь.

– Ты не боишься, что Лу слишком быстро повзрослеет? – Папа не спускает с Линды пристального взгляда. – У вас ведь дома нет сильной мужской руки.

За столом повисает тишина. То, что не высказано вслух, сгущается в воздухе и давит на Альбина так сильно, что он не может сидеть на стуле прямо. Он снова смотрит в окно. На улице уже почти стемнело.

– Я просто хочу сказать, что в мире полно негодяев, – оправдывается папа.

– Спасибо, – отвечает Линда. – Я в курсе.

Мама слегка откашливается:

– Как странно она стала разговаривать. Так говорят в Эскильстуне или…

– Нет, – закатывает глаза Линда, делаясь похожей на Лу, – так говорят она и ее друзья, с которыми она проводит время. Я просто бешусь от этого.

Папа встает, и Альбин провожает его взглядом. Он идет к бару и наливает себе из крана вина до краев бокала.

– Как он себя чувствует? – спрашивает Линда.

– Хорошо, – отвечает мама, косясь взглядом на Альбина.

Как будто можно хранить в секрете то, что знают все.

Линда вздыхает и смотрит на часы, когда папа садится на место.

– Я сейчас позвоню Лу, – говорит она. – Она должна поторопиться, если хочет успеть поесть.

– Пунктуальность она явно унаследовала от матери. – Лицо папы принимает особое выражение, которое всегда появляется, если он делает вид, что шутит, но на самом деле говорит всерьез.

– Я схожу за ней. – Альбин встает из-за стола, не давая никому времени на возражения.

Только бы уйти отсюда.

Дан

Он бежит вниз на седьмую палубу по окрашенной в белый цвет стальной лестнице, расположенной в отсеке для персонала. Проходит через мрачный, без окна офис старшего администратора. Стены конторы украшают старые морские карты, на полках стоит бесчисленное множество папок с документами. Сам старший администратор Андреас выглядит не менее мрачно. Он едва смотрит на проходящего мимо Дана. Как только Дан выходит из отсека для персонала в общее пространство, его сразу оглушают шум и музыка. Он пристально смотрит на ковровое покрытие под ногами, преодолевая последние ступеньки лестницы, ведущей к стойке информации. Одновременно он старается придать себе озабоченный и важный вид, словно повесил на себя табличку: Просьба: не беспокоить.

Кто-то трогает его за локоть:

– Неужели вы Дан Аппельгрен?

Он надевает на лицо широкую улыбку и оборачивается к женщине с короткой стрижкой. Она одета в полосатую кофточку под тельняшку. Интересно, эти тетки всегда одеты в тельняшки или это в честь круиза? Наверное, им хочется проникнуться морским духом.

– Виноват, – признается он, посмеиваясь.

– Я знала! – Женщина произносит это с таким выражением лица, словно ожидает продолжительной овации стоя.

Она примерно его возраста, но позволила себе потерять форму. Над верхней губой залегли морщины курильщицы. Седые волосы. Свитер облегает складки на боках.

– Мы с мужем обожали «Как лихорадка в сердце моем».

– Приятно слышать.

– Сейчас он, правда, мой бывший муж. Но песня мне до сих пор очень нравится.

Дан вежливо улыбается. Наверняка бывший супруг ни разу не пожалел о том, что сбежал.

– Жаль, что песня не победила на фестивале. Но вы, наверное, часто слышите эти слова.

– Слышать эти слова мне по-прежнему очень приятно. – Дан подмигивает собеседнице.

«Конечно, – думает он, – просто чудесно, когда напоминают о неудаче. И о том, что, даже оказавшись победителем, я все равно остался бы в проигрыше».

– Я только это хотела сказать.

Но женщина не уходит. Она явно чего-то ждет.

– Спасибо, – говорит Дан. – Ваша поддержка важна для меня.

Наконец она кивает на прощание и идет по направлению к магазину беспошлинной торговли. Дан подходит к стойке информации, и Мики без слов протягивает ему микрофон. На его лице, как всегда, страдание. Кажется, он единственный, кто ненавидит «Харизму» не меньше, чем Дан.

Дан откашливается и включает микрофон:

– Уважаемые пассажиры! С вами говорит Дан Аппельгрен, и я с удовольствием приглашаю всех желающих сегодня вечером в караоке-бар!

Некоторые останавливаются и смотрят с любопытством. Маленький мальчик азиатской внешности достает мобильный телефон. Дан выжимает из себя улыбку и держит ее на лице, пока не раздается щелчок камеры.

Он снова обращается к микрофону и с невероятным усилием проговаривает обычную скороговорку с восклицательной интонацией в конце каждого предложения:

– У нас есть всевозможные песни – от классики до лучших современных хитов! Каждый найдет что-нибудь любимое! И конечно же у нас низкие цены на пиво, вино и коктейли! Вечеринка в караоке-баре начинается в девять часов. Бар располагается на седьмой палубе! Ждем вас! До скорой встречи!

«Балтик Харизма»

Судно скользит между шхерами со скоростью пятнадцать узлов. В темной воде отражается свет прожекторов и многочисленных окон.

На капитанском мостике тихо. Командир корабля Берггрен ушел в свою каюту отдохнуть. Вахтенный матрос наблюдает за обстановкой в бинокль, высматривая малые суда, которые могли не попасть на радар, а дежурный штурман следит за тем, чтобы паром не превышал установленные ограничения.

На кухне на восьмой палубе сейчас самое оживленное время суток. Повара и официанты перекрикиваются. Плиты и фритюрницы кипят, шипят и шкворчат, посуда звенит в передвижных стойках для подносов и решетках посудомоечных машин. Ножи быстро шинкуют что-то на разделочных досках, издавая то пчелиное жужжание, то стук дятла.

В спа-центре в гидромассажной ванне сидит пожилая пара. Под водой они держатся за руки. Смотрят в огромные панорамные окна на улицу. Под ними располагается прогулочная палуба, где еще стоят некоторые пассажиры и провожают взглядами последние шхеры перед тем, как паром выйдет в открытое море. Солнце зашло, но небо еще не совсем потемнело.

Пия и Филип только что поставили ведерко со льдом и бутылкой шампанского на втором этаже двухэтажной каюты люкс, и теперь пытаются растянуть на стене у кровати огромный плакат.

Старший администратор Андреас сидит за рабочим столом и смотрит на снующего взад-вперед Дана Аппельгрена. Потом открывает одну из папок. В это время, когда он думает обо всех счетах, которые нужно оплатить, и о требовании паромной компании сократить количество персонала, его настигает чувство безнадежности.

Мальчик по имени Альбин стоит у лестницы на седьмой палубе и рассматривает схему расположения помещений на этажах. Находит красную точку, которая показывает, где он сейчас. Внимательно изучает номера кают. Их бесконечно много. В некоторых местах Альбин видит пустые белые пятна, они делают схему похожей на пазл, который не успели сложить до конца. «Интересно, – думает он, – что может находиться в этих белых промежутках?» Наконец находит коридор с номерами 6512 и 6510 в противоположном конце корабля. Бежит по левой стороне на другой конец судна. На схеме коридор казался длинным, на самом деле он бесконечный. Когда Альбин пробегает мимо двух пожилых дам, они ему ласково улыбаются.

В нескольких каютах распивают купленный без пошлины алкоголь. Страсти накаляются, музыка становится громче, ожидания – выше… В одной каюте празднуют мальчишник. У жениха на голове белая фата. Компания поет застольные песни.

Темноволосая женщина с сильно накрашенным лицом слышит эти песни. Она стоит в своей каюте перед зеркалом. Накладывает еще один толстый слой пудры на лицо. Ее грудь висит, как два пустых кожаных мешочка, она надевает поверх черного платья черную кофту, застегивает до самого верха. Она думает о том дне, когда начнет так выглядеть всегда. Станет одной из Старейшин. Мысль внушает ей ужас, но альтернатива не дожить да этого пугает еще сильнее. Она смотрит в окно. Растирает руки, чтобы они согрелись. Мышцы под кожей ведут себя странно, как будто между кожей и костями им не за что зацепиться. У нее не хватает двух пальцев на правой руке. Они отняты на уровне первого сустава.

– Скоро стемнеет, – говорит она, обращаясь к мальчику, уложенному на двуспальную кровать. Он не реагирует. – Я скоро, – добавляет она и мажет шею маслом с ароматом сирени.

Потом скользит указательным пальцем вдоль цепочки, на секунду задерживается на медальоне. Пытается улыбнуться, показывая пожелтевшие зубы. На некоторых видна треснувшая эмаль. Мальчик не отвечает, и улыбка женщины гаснет. Она опускает взгляд и выходит в коридор. Прячет руки в карманы кофты. С беспокойством смотрит на яркие лампы и ускоряет шаг. Ее туфли мягко шуршат по темно-красному ковру, пока она проходит одну за другой двери в каюты, все совершенно одинаковые. Из-за одной слышны голоса. Стайка парней скандирует что-то вроде футбольной речевки. Женский смех. Громкая музыка. Женщина нервничает. Она думает о том, что делать это на борту слишком рискованно, но иначе ей с сыном не добраться до Финляндии. Усталость камнем давит на нее и заставляет тело неметь. Проникает во все уголки плоти. Чувствуется даже в душе. Если у меня еще есть таковая. Дверь перед ней открывается, несколько парней лет двадцати вываливаются из каюты. Женщина быстро отворачивается к ближайшей к ней двери. Делает вид, что ищет в кармане кофты ключ. Когда они уходят достаточно далеко, она продолжает свой путь по коридору. Незаметно нюхает воздух. Запах парней все еще не улетучился. Дешевый одеколон. Теплая кожа только что из душа. Мокрые волосы. Пиво. Леденцы от кашля со вкусом смолы. Вычищенные зубы. Но самый сильный запах издают их тела – смесь ожидания и опьянения. Чувства заставляют кровь бежать быстрее, ближе к коже. Запахи так сильны, что женщина почти чувствует на языке вкус. Она старается сохранить самообладание. Сворачивает в боковой коридор, ведущий к лестнице. По ней поднимаются несколько человек. Женщина опускает глаза и, поднимаясь наверх, смотрит на ковер. Пытается сосредоточиться, отбросить множество синтетических запахов, которые атаковали ее обоняние. Под ними остались ароматы пота, крови, гормонов, мочи. Капля засохшей спермы с острыми краями. Перхоть с затылков. Ее голод становится сильнее с каждой минутой. Вытесняет сомнения.

Ребенок женщины встал с кровати и приоткрыл дверь. Яркие лампы освещают сухое и морщинистое, как гофрированная бумага, личико. Интересно, сколько у него времени до ее прихода?

Альбин

Он вздрогнул, когда за спиной резко открылась дверь. Обернулся. Из каюты выходит пара в возрасте мамы и папы. Женщина опирается на мужчину, пока тот закрывает дверь, и Альбин видит полоску пота на его рубашке между лопатками.

– Черт возьми, какой же вкусный здесь шведский стол, – говорит мужчина слишком громко, как будто женщина далеко, а не рядом. – Боже мой, я мечтал об этом целую неделю!

Женщина кивает. У нее тяжелые веки. Она напоминает Альбину одну из кукол Лу. Она должна была закрывать глаза, когда ее клали на спину, но веки застревали на полпути. Получалось, что кукла и не спит, и не бодрствует.

Пара не видит Альбина. Они направляются в сторону, откуда он только что пришел. Он идет дальше. Пытается представить, где находятся помещения, оказавшиеся белыми пятнами на схеме, но не находит разгадки. Еще одна дверь открывается в боковом коридоре. Оттуда выходят две женщины в блестящих платьях. У обеих очень узкие лица и ярко-красная помада на тонких губах, как будто лица рассекли внизу.

– Сегодня мы повеселимся, мама. Здорово повеселимся!

– Мужчины, берегитесь, девочки идут!

Их громкий смех отдается эхом.

Наконец Альбин подходит к двери 6510 в самом конце коридора и осторожно стучит. Ждет. Чувствует, как вибрирует пол. Слышит, как открываются и закрываются другие двери. Снова стучит.

– Я все время тороплюсь, но все равно всегда опаздываю! – кричит Лу и открывает дверь.

Она убрала волосы в хвост, и ее лицо снова изменилось. Кожа как пластмассовая и очень плотная. На губах блеск, на веках перламутровые тени. Она вздыхает с облегчением, когда видит, что это Альбин. Лу уходит обратно в каюту, он, секунду поколебавшись, заходит тоже.

– Я видел Дана Аппельгрена, – рассказывает он. – И даже сфотографировал.

– Какое счастье! – Лу не оборачивается. – Мой любимый артист, я о нем всю жизнь мечтала.

Альбин не отвечает. Только жалеет, что рассказал ей. Лу встает на четвереньки перед двуспальной кроватью. Аромат ее духов наполняет всю каюту. На кровати лежат одежда и розовая косметичка. На столике перед зеркалом разбросаны косметика и украшения. На полу валяются большая щетка для волос и фен, не выключенный из розетки. Как будто по каюте прошло цунами женственности и везде оставило руины.

– Они сильно разобиделись, что я опаздываю?

– Ты не успеешь поесть, если не поторопишься.

– Какая жалость! – Лу садится на колени. – Я всю жизнь мечтала отравиться в этом ресторане.

Она достает миниатюрную бутылочку водки, эта марка знакома Альбину. Будь это бутылка нормальных размеров, Лу оказалась бы великаншей. Она откручивает крышку, подносит горлышко к сверкающим губам и пьет. Едва не поперхнувшись, со слезами на глазах, Лу смеется и протягивает бутылочку мальчику:

– Будешь? – Она ухмыляется и качает головой. – У меня есть еще две, если вдруг надумаешь.

– А что, если Линда найдет их?

– Тогда я скажу, что их не заметили уборщики. – Лу поднимается на ноги.

– Ты раньше говорила, что никогда не будешь пить.

Лу смотрит на мальчика с сочувствием:

– Нам было тогда лет по десять, правда? Тебе по-прежнему столько?

– Нет.

Голос Альбина звучит так по-детски. Надо было промолчать. Он не знает, как разговаривать с этой Лу. Он вообще ее не знает.

– Откуда ты их взяла? Эти бутылочки?

– Я опаздываю именно по этой причине. Магазин беспошлинной торговли только что открыли.

– Но детям алкоголь не продают.

В ту же минуту он понимает, что Лу их не покупала. Она их украла. Лу допивает содержимое бутылочки и отправляет ее под кровать.

– Спасибо за информацию. – Лу достает из кармана куртки жевательную резинку и начинает жевать. – Думаю, что нам пора.

Мадде

Тесная ванная комната наполнена влажным паром со сладким запахом фруктов. Мадде вымыла голову, намылила все тело, обработала скрабом лицо. Горячие струи воды греют плечи и спину, смывают с нее усталость и обыденность. Так называемую действительность. Она смотрит на воду под ногами и представляет, как она вытекает прямо в Балтийское море.

Мадде выпила в терминале именно в меру. Она собирается ужинать с лучшей подружкой в ресторане со шведским столом, а потом танцевать, а потом… кто знает, что будет потом? На паромах возможно все. И здесь она может быть кем угодно. Вернее, она будет просто собой.

Завтра у нее выходной. Когда ее коллеги будут ехать в метро на работу, они с Сандрой начнут завтрак с шампанского.

Скоро Мадде будет полностью свободна, и, возможно, надолго. Но об этом она не собирается думать сегодня вечером. Она не будет вспоминать своего начальника, который смотрел на нее с таким сожалением… Как будто она не знает, какую он получит премию из денег, сэкономленных на увольнении одного помощника бухгалтера.

Мадде рада, что не стала отменять поездку. Именно развеяться ей сейчас и нужно.

– Ты там жива? – кричит за дверью Сандра. – Тут уже как в парнике!

– Иду!

Мадде нехотя выключает горячую воду и отодвигает занавеску. Делает на голове тюрбан из полотенца. Протирает запотевшее зеркало, но едва успевает увидеть свое раскрасневшееся лицо, как зеркало запотевает.

Она берет еще одно махровое полотенце, замечательно мягкое, и вытирается досуха. Из каюты доносятся звуки «Livin' on a prayer»[4]. Мадде улыбается и сбрасывает полотенце. Сколько раз они слышали эту песню? Эту пластинку Мадде купила одной из первых. Тогда она еще жила на Солдатгатан в Будене. И только что пошла в четвертый класс. Они как раз только начали краситься. Сандра писала свое имя через «з», обе были влюблены в Джона Бон Джови и думали, что в песне поется о жизни в прериях. Сандра без стука открывает дверь и протягивает ей бутылку пива.

– Я снова видела этих итальянцев, – говорит она. – В магазине беспошлинной торговли. Блин, они такие симпатичные, хоть и невысокие.

– Если что-то маленькое, значит нужно два, – отвечает Мадде и делает глоток из бутылки.

После сладких клубничных коктейлей, выпитых в терминале, пиво кажется горьким и крепким.

– Только бы не очень маленький в нужном месте. – Сандра поднимает бутылку, как бокал. – За тебя, старая проститутка.

– За тебя, старая шлюха.

Они чокаются бутылками, и Мадде снова пьет.

– Я уже пьяная. – Сандра опирается на дверь.

– Тогда не пей много. Нам нужно продержаться всю ночь.

– Это запросто. Мы еще не настолько старые.

– Но мы знаем, как это бывает. – Мадде брызгает подмышки дезодорантом. – Мы не должны напиться слишком рано.

– Да, мама, – ухмыляется Сандра.

– Сегодня я должна повеселиться по полной. Иначе я сойду с ума.

– Обязательно будет весело. У нас всегда так.

Мадде втирает в тело крем. В его состав входят крошечные блестки, и ее кожа начинает светиться.

Сандра исчезает из дверного проема, и Мадде поворачивается к зеркалу. Ее отражение уже понемногу появляется, как привидение из тумана. Она делает еще несколько глотков. Пиво в бутылке приятно булькает. Жужжание фена заглушает музыку, но Мадде все равно подпевает, в то время как маленькое помещение ванной комнаты наполняют запахи бальзама и мокрых волос. Она укладывает лаком свои светлые локоны. Завершает укладку новым спреем, тоже с блестками, теперь ее волосы выглядят как золотые нити. Она довольно быстро красится. Допивает пиво в бутылке, накладывая тени. Она снова начала потеть.

– Я хочу курить, – кричит Сандра.

– Я тоже, – отвечает Мадде. – Я сейчас.

– Давай быстрее. Я уже офигела от того, что сижу здесь и пялюсь на стены.

Мадде воздерживается от того, чтобы напомнить Сандре, что именно она выбрала каюту без окна. Она находится во внутреннем коридоре на девятой палубе. Маленькая, как обувная коробка, зажатая среди других таких же коробок. Но Сандра сказала, что они не будут сидеть в каюте, только спать, да и то неизвестно, будут ли. А Мадде напомнила себе, что ей бы следовало не тратить все деньги, а немного откладывать на черный день, который уже настал, но она не собирается думать об этом сегодня вечером.

– Можешь идти, раз тебе так трудно подождать, – кричит Мадде, тщательно изучая результат колдовства в зеркале.

Все вокруг Мадде блестит и сверкает. Куда пропала помощница бухгалтера, которой предстоит увольнение?

Выйдя из ванной, она начинает смеяться. Сандра развесила гирлянду из искусственных цветов вокруг зеркала у письменного стола. В каждом цветке горит лампочка.

– Боже мой, какая красота!

Сандра включает телевизор. Несколько раз переключает каналы, находит трансляцию с танцпола ночного клуба «Харизмы». Пока он пуст. Но ненадолго. В Мадде загорается нетерпение.

– На. – Сандра протягивает мятную конфету.

Запах ментола освежает Мадде нос.

– За сегодняшний вечер, и пусть он кончится как угодно.

– Именно как угодно. – Мадде допивает пиво.

Теперь можно считать, что круиз начался.

Мадде наклоняется над чемоданом и ворошит одежду. Достает маленькое черное платье, настолько прозрачное, что его почти нет.

Одевшись, она вдевает в уши большие золотые кольца, брызгает облако духов и крутится в нем, чтобы аромат лег на кожу равномерно. Сандра театрально кашляет.

– Как я выгляжу?

– Толстая и красивая. – Сандра отсоединяет телефон от колонок. – В точности как я. Пойдем.

Мадде кладет самые важные предметы косметики в сумку. Сандра снова накидывает на шею боа из лебяжьего пуха, поправляет лифчик. Они выходят в коридор. Дверь не сразу закрылась, пришлось приложить усилие, чтобы ее захлопнуть. Одновременно закрывает дверь соседней каюты пожилой мужчина. На его губах плотоядная улыбка. Взгляд скользит по ним вверх и вниз.

– Девочки, вы одеться не забыли? – спрашивает он сальным голосом.

– Нет, – отвечает Мадде. – Мы забыли раздеться.

Сандра фыркает, и они, взявшись за руки, идут по коридору.

Марианна

Марианна поднимается на восьмую палубу. Идет по широкому коридору с панорамными окнами от пола до потолка. Приглушенное мягкое освещение щадит чувства пассажиров, все они кажутся молодыми и красивыми. Мимо проходит, держась за руки, молодая пара, они выглядят очень влюбленными. Следом идет компания женщин ее возраста, они громко смеются. Марианна идет дальше. Проходит мимо ресторана «Посейдон» с белыми льняными скатертями на столах. Проходит мимо кафе и бара. Оборачивается и видит то, что искала в конце галереи у самой лестницы, по которой спустилась. Двери из дымчатого стекла в ресторан «Буфет „Харизма"» открыты. Но Йорана нет. Разве они не договорились встретиться у входа?

Марианна становится у окна. Тьма поглотила остаток дня. Марианна делает вид, что смотрит на воду, но на самом деле разглядывает в стекле свое отражение. Ей уже хочется выпить бокал вина. Она приглаживает волосы. Украдкой нюхает запястье и думает, не слишком сильно ли она надушилась, выходя из каюты.

Мимо нее проходят люди. Марианна видит их отражения. Кажется, что все они точно знают, куда идут и чего хотят. Она же не имеет об этом никакого понятия.

Женщина снова приглаживает волосы. Ей вдруг становится не по себе. По спине пробегают мурашки. Она ощущает на себе чей-то взгляд. Марианна осторожно оглядывается. Йорана не видно. Но неприятное чувство внутри растет. Она прислушивается к звукам фортепиано, раздающимся из «Посейдона», отголоскам ирландской рок-музыки из бара.

Дальше по коридору перед игровыми автоматами с большими экранами сидят небрежно одетые мужчины. В стороне от них расположился стенд фотографа с фотографиями пассажиров, входящих на борт. Марианна возвращается. Заглядывает в бар. Там темновато. Зеркала украшены трилистниками клевера. На рекламном плакате изображен сорт темного пива со вкусом размоченного черного хлеба. Зеленая неоновая вывеска сообщает, что заведение называется «МакХаризма». Посетители в основном мужчины, но Йорана среди них нет. Единственная женщина сидит в самом дальнем углу. У нее черные тусклые волосы. Она кутается в черную кофту, словно прячется от холода. Несмотря на полумрак, видно, что морщины на ее густо накрашенном лице очень глубокие. Вокруг глаз залегли тени. На столе перед женщиной стоит нетронутый стакан пива.

По спине Марианны снова бегут мурашки. Дрожь пробирает ее до корней волос. Она уверена, что эта женщина следит за ней.

Что-то странное есть в ее лице. Что-то явно не так.

Так не должно быть.

«Наверное, это просто обман зрения», – думает Марианна. Неудачный макияж заставляет ее вспомнить один старый фильм с американской актрисой Бетти Дэвис. Но почему она сидит и смотрит именно на меня?

Мимо проходят двое мужчин с грудными детьми в слингах, розовощекие пухлые дети счастливо улыбаются беззубыми ртами и сучат ножками.

– Вот ты где, моя конфетка!

Йоран спешит к Марианне от входа, берет ее под руку и ведет к ресторану со шведским столом. Марианна бросает на бар последний взгляд. Женщина, опустив глаза, рассматривает стол. Волосы прикрывают ее лицо. Теперь Марианна видит только горестно ссутулившуюся фигуру. Совершенно одинокую. Похожую на нее саму.

Друзья Йорана ждут у входа в ресторан. Администратор за маленькой стойкой у входа, натянуто улыбаясь, показывает на схеме зала, где будет располагаться их стол.

– Проголодалась? – Йоран ведет ее дальше.

В зале очень шумно от голосов и стука приборов, гул как будто разложил на молекулы и растворил Марианну. Она понимает, что нужно что-то ответить на вопрос Йорана. Нос наполняется запахами горячей пищи. Она кивает. И ее взгляд падает на шведский стол с множеством разных блюд.

– Кто бы мог подумать, какая роскошь! – слышит она свой голос словно издалека. – Где же тут начало и где конец?

Йоран смеется, радуется ее удивлению. Она смотрит на его лицо, и вдруг ее осеняет, что она, быть может, полюбит его, когда они снова окажутся на берегу.

Калле

В ресторане «Посейдон» из колонок слышны размеренные композиции Фрэнка Синатры в фортепианном исполнении. Вечер только начался, посетителей мало, поэтому все разговаривают вполголоса.

Калле и Винсент смотрят друг на друга, между ними на белой скатерти только что оказалось огромное блюдо с морепродуктами. На сверкающем льду омары, королевские креветки, речные раки, просто креветки, копченые креветки, устрицы и клешни крабов.

– Приятного аппетита, – желает официант с тщательно уложенной гелем прической, где все пряди торчат в разные стороны.

– Это просто даже как-то неприлично, – говорит Винсент, смеясь, когда они снова оказались наедине.

– Я же говорил… – Калле поднимает бокал шампанского. – За нас.

– Да, – соглашается Винсент. – За то, что я наконец могу увидеть эту страницу твоей жизни.

Они делают по глотку. Калле так нервничает, что с трудом глотает. Смотрит на свою руку и удивляется, что она не дрожит.

Когда они переодевались к ужину, у Калле была почти паника. Он смотрел на то, что взял с собой из одежды. Как бы то ни было, это памятный вечер, и он хочет выглядеть как можно лучше, чтобы Винсент запомнил его в лучшем виде. Поэтому он выбрал черный пиджак, белую футболку и ботинки известного бренда цвета бычьей крови.

– Как тебе? Хорошо вернуться обратно? – спрашивает Винсент. – Что-нибудь изменилось?

Калле кивает. Как только они оказались на борту, он почувствовал запахи, которые никогда не выветриваются. Запах сладкого, душного похмелья, старого пива, средств для чистки коврового покрытия с уксусом. Он как будто вернулся в прошлое на восемь лет назад. Всколыхнулись воспоминания не только о «Харизме», но и о том, каким он был тогда. Калле не предполагал, что так будет. Пришло понимание, что круиз не был такой уж хорошей идеей.

– Она стала такая потрепанная. И народу немного. «Харизма» уже не выдерживает конкуренции. Новые паромы и больше, и шикарнее.

Калле старается, чтобы его голос звучал беззаботно, но ему горько видеть, как «Харизма» постарела. А может быть, он просто смотрит на ее новыми глазами?

– Во всяком случае, наша каюта люкс совершенно шикарная, – улыбается Винсент.

– Поэтому она почти всегда пустует. Не так уж много желающих потратить кучу денег за один день на финском пароме.

– Сколько же она стоит?

– Не знаю. Филип организовал скидку.

Именно в это время Филип и Пия занимаются украшением каюты.

Калле смотрит, как Винсент тянется за клешней краба, колет ее щипцами.

– Ты не будешь есть? – спрашивает тот, макая мясо краба в чесночный соус и отправляя в рот.

– Буду. – Калле пытается выглядеть спокойным, а не похожим на человека, у которого невроз на грани психоза. – Я не очень голоден.

– Ты должен мне помочь с этим богатством.

Калле берет креветку, очищает неуклюжими движениями. На вкус она немного резиновая, и он жует без удовольствия.

– Просто невероятно красиво. – Винсент кивает в сторону окна. – Мы должны потом выйти на палубу и насладиться видом.

Островки уже выглядят как более плотные участки сине-черного воздуха. Иногда в промежутках между деревьями мелькает свет, огоньки танцуют на воде.

Калле хмыкает в знак согласия. Разглядывает профиль Винсента. Немного курносый нос, темные волосы, очень мужественный квадратный подбородок. Усы подчеркивают пухлость верхней губы. Голубые глаза приобретают новый оттенок в зависимости от света вокруг, в точности как вода. Его лицо такое живое. Сколько раз он уже смотрел на Винсента и чувствовал, будто видит его в первый раз!

– Трудно поверить, что Балтийское море такое загрязненное, когда вот так на него смотришь. – Винсент задумался. – Помнишь, мы смотрели документальный фильм?

– Да. – Калле окидывает взглядом морепродукты, ни один из них не пойман в воде за окном.

Винсент имеет в виду фильм, где показывалось, как русские корабли ежедневно сливают прямо в море сточные воды от тысяч пассажиров.

– Если бы Посейдон существовал, он выбрал бы для жизни другое место, – замечает Калле.

Винсент смеется, берет и чистит креветку.

С их первого свидания прошло пять лет, но Калле долго не покидало чувство, что он не заслуживает Винсента, он не верил, что ему так повезло. Они наконец занялись обустройством новой квартиры, и теперь каждое утро Калле просыпается в спальне с высокими потолками и белыми стенами и думает, как же такое могло произойти. Ему по-прежнему трудно поверить, что они с Винсентом обрели дом.

И теперь он хочет попросить о еще большем счастье.

– Ты как будто не здесь, – говорит Винсент.

Калле качает головой:

– Просто как-то странно быть снова на «Харизме».

Калле видит, как к их столу направляется женщина в форме охранника. Ее волосы убраны в пучок на затылке, точь-в-точь как раньше. Но в волосах появилась седина, и от этого кажется, что волос меньше. Форма на ней на два размера больше, чем тогда, когда они виделись в последний раз. Несмотря на широкую улыбку, женщина выглядит усталой.

– Калле! До меня дошли слухи о том, что ты сегодня с нами! Как здорово тебя видеть!

Голос совсем не изменился. Хрипловатый, но нежный и похожий на смех. Этот голос имеет магическое свойство успокаивать разбушевавшихся пьяных пассажиров. И становится железно твердым, когда требуется. Сколько раз они бродили по прогулочной палубе и говорили, говорили, говорили…

– Привет, привет! – Калле встает навстречу. – Ты совсем не изменилась.

– А ты так и не научился врать. – Пия крепко его обнимает. – Ты стал таким стильным! – Она делает шаг назад и рассматривает Калле с ног до головы, проводит рукой по его выбритому черепу и смеется: – Я вижу, что успех тебе к лицу. И борода тоже.

– Это Винсент. Мой друг.

Винсент тоже встает и пожимает руку Пии. Они с любопытством разглядывают друг друга.

– Красивые татуировки. – Пия кивает на плечи Винсента, покрытые рисунками в классическом японском стиле, но со шведскими мотивами. Морошка и лось. Лосось вместо рыбы кои.

– Приятно познакомиться. – Винсент снова садится. – Может быть, ты сможешь рассказать, каким был Калле восемь лет назад?

– Неприкаянным, – говорит Калле, преувеличенно улыбаясь.

– Нет, не таким уж и неприкаянным, – усмехается Пия. – Если бы он не ушел, то стал бы директором магазина беспошлинной торговли.

Произнося это, она выглядит почти гордой.

– Пия работает здесь в службе безопасности, – сообщает Калле.

– Я понял это по униформе, – улыбается Винсент. – Каково это, здесь работать?

– Ну, не знаю. Во всяком случае, что-то меня здесь держит. Думаю, что больше всего мне нравятся люди, с которыми я работаю. Или большинство из них. На каждом круизном рейсе работают почти двести человек.

Винсент присвистывает.

– Хотя пассажиры частенько выводят. Иногда такое ощущение, что работаешь в детском саду для взрослых.

Винсент смеется:

– Мне кажется, что сейчас здесь очень спокойно. Хотя корабль может таить много секретов.

– Посмотрим, что ты скажешь ближе к полуночи. – Пия смотрит на Калле. – Но сегодня в принципе может быть и спокойно. Вероятность пятьдесят на пятьдесят.

– Частенько оказывается, что мужчин больше, чем женщин. Тогда почти всегда начинается драка.

– Да, если они не заняты сексом, то им нужно заняться чем-то другим. – Пия кладет руку Калле на плечо: – Так где ты теперь работаешь? Чем занимаешься?

Калле смотрит удивленно. Думает, что она хорошо притворяется. Но потом понимает, что она действительно не знает. Они так и не дошли до этого момента в переписке. Говорили в основном о Винсенте, и он здесь, чтобы рассказать.

– Я теперь ландшафтный архитектор.

Калле немного сомневается, хорошо ли это звучит. Пока он не привык еще так себя называть. Каждый раз, входя в элегантный офис на Сканстулл, он чувствует себя немного самозванцем.

– Значит, занимаешься цветами и тому подобным?

– Не совсем. Я разрабатываю проект, как архитектор, всего, что окружает дома.

Что-то в тоне Калле звучит фальшиво. Не слишком ли высокомерно у него получилось?

– Вот как? – Пия кажется удивленной.

– Я проектирую ландшафт. Все, начиная от того, какое дерево нужно посадить в парке, до того, как выглядит площадь…

– Никогда не думала, что кто-то этим занимается.

– Ничего удивительного. Обычный человек не думает об этом. Такая это работа. Если наша работа сделана хорошо, то ее не видно.

Калле думает, понятно ли он выразился, потому что ему самому речь кажется запутанной и замысловатой.

– Звучит очень здорово. Я всегда знала, что из тебя выйдет толк.

– А ты как? – Калле хочет сменить тему. – Твои дети, должно быть, уже взрослые.

– Им двадцать и двадцать один.

Калле недоверчиво качает головой. Он видел их один раз. Когда ночевал в доме Пии на Аландских островах. Ее дети были подростками, и Калле как будто оказался в низкопробной пародии на фильм «Изгоняющий дьявола»[5] – с хлопающими дверями, постоянным топотом и жуткими криками. Пия тогда только что развелась. И все же у нее были силы слушать о его проблемах, а он был такой молодой…

– Вы заказывали что-то особенное на борту? – спрашивает Пия.

– Я надеюсь на экскурсию сегодня вечером, – отвечает Винсент. – А на завтра Калле заказал посещение спа.

– Здорово. – Пия оборачивается к Калле: – Но если ты действительно хочешь что-то показать Винсенту, то вам нужно после ужина сходить на капитанский мостик.

Это прозвучало так естественно, словно Пия только что об этом подумала.

Калле посмотрел на нее с благодарностью:

– Ты думаешь, это возможно?

– Конечно же возможно. Сегодня посудиной командует Берггрен, а его ты знаешь. После теракта одиннадцатого сентября в Нью-Йорке, конечно, запретили туда пускать посторонних, но я думаю, что для вас сделают исключение.

– Вот это было бы здорово, – радуется Винсент. – Надеюсь, мы там не помешаем.

– Не думаю, что сильно помешаете. Я зайду за вами сюда чуть позже.

– Спасибо огромное, – говорит Калле.

– Не за что. Кстати, Филип передает привет.

Когда Пия ушла, Калле осушил свой бокал шампанского, и Винсент снова налил обоим:

– Кажется, она хороший человек.

– Да, очень, – кивнул Калле. – Это она убедила меня уволиться и пойти в вечернюю школу.

«А я отблагодарил ее тем, что исчез с горизонта», – подумал он про себя.

– Что она имела в виду, когда сказала, что ты был «неприкаянный»? – Винсент положил на тарелку краба. – Вы много пили… или что-то другое?

– Да, думаю, что именно это. Я напивался почти каждый вечер после работы.

Пару раз Калле попался на контроле алкогольных промилле в медпункте. Медсестра Раили с сожалением сообщила, что ей придется об этом доложить. Калле вызвали на беседу с капитаном Берггреном и старшим администратором. Он получил предупреждение до следующего раза и пообещал, что это больше не повторится. Но, конечно, все равно продолжал пить.

– Но не только это, – добавляет Калле. – Это трудно объяснить.

– А ты попробуй. Я любопытный.

– Понимаешь, я думал, что работаю здесь временно. Но шли годы. Это как бы… Я зарабатывал здесь намного больше, чем мог бы в другом месте. Со всеми надбавками я получал двадцать пять тысяч в месяц. И я почти ничего не тратил, только на выпивку. Но и ее мы могли покупать недорого. Есть здесь понятие «чарка». Это порция алкоголя, которую персонал может получить почти бесплатно. И мой друг Филип постоянно угощал меня в баре.

Калле делает паузу, чтобы подумать. Как ему объяснить, как это было на самом деле?

– Это странный мир, он как пузырь. И все, что за его пределами, через какое-то время начинает казаться нереальным.

– Ты не скучаешь по людям, оставшимся здесь?

Калле задумывается. Достает мясо омара из панциря, чтобы выиграть секунду-другую. Он не припомнит, чтобы ему где-либо еще было так же весело, как на пароме. Пия и Филип были лучшими друзьями в его жизни. Но он всегда знал, что нужно двигаться дальше, пока не застрял здесь навсегда. Он только не знал, как это сделать.

И еще были вещи, которые Калле выносил с трудом. Но понял он это позже, и, только оказавшись в реальном мире, ему стало ясно, насколько он привык к этой дикости. На пароме процветала культура мачо. Финны утверждали, что все шведы геи. Шведы из всех сил пытались доказать обратное. И еще расцветал банальный расизм. Директор магазина беспошлинной торговли запросто мог с многозначительным видом сказать, что сегодня черно на сходнях. Или продавщица парфюмерии Лилль бесстыдно жаловалась, что африканцам трудно подобрать аромат, потому что они по-другому пахнут. Или этот упорно тиражируемый миф, что арабы возят с собой электроплитки и готовят в каютах, потому что они слишком жадные, чтобы есть в ресторанах. И Калле ненавидел сам себя за то, что он почти не возражал, не спрашивал, кто своими глазами видел арабов с электроплитками. Но тогда он был молод. И слишком труслив.

Вместо этого Калле играл роль «веселого гея». Спешил отпустить «голубую» шутку, пока его кто-то не опередил. Становился неопасным для мачо. Влился в роль женоподобного друга-гея у девушек, которого можно попросить застегнуть сзади платье. Это оказалось просто. Слишком просто. Под конец Калле уже сам не знал, кто он на самом деле. Только Пия и Филип видели другие стороны его характера.

И его собственный цинизм рос на пароме с каждым днем. Пьянство этому способствовало не в последнюю очередь. Каждый день Калле видел людей в самом неприглядном состоянии. Но хуже всех были пассажиры, которые отправлялись в круиз, как в зоопарк, чтобы поглазеть на других. Или как на сафари. Они останавливались, показывали пальцем на собратьев и смеялись.

Если бы Калле остался, то полностью потерял бы веру в людей.

Мясо омара во рту становится поперек горла, когда он думает о том, что Пия выглядела очень естественно, изображая радость встречи. Почему он перестал звонить и писать им всем?

Потом в жизни Калле были годы обучения в вечерней школе для взрослых в Анарпе. И каждый раз, приезжая в Стокгольм, он только хотел быть с Винсентом, и больше ничего. Они быстро поняли, что не являются исключением из правила, которое гласит, что отношения на расстоянии – это очень тяжело. Потом наступили первые месяцы работы в бюро. Забыть Пию и Филипа оказалось легко, просто надо было поверить в то, что их связывала только работа. Работа и пьянство.

Калле понимает, что Винсент все еще ждет ответа на вопрос, скучает ли он по старым друзьям.

– Мы продолжали общаться в Фейсбуке, – отвечает он, жуя. – Но ты знаешь сам, это нелегко.

Его телефон пищит, и Калле тщательно вытирает руки о льняную салфетку на коленях. Смотрит на экран так, чтобы Винсент не увидел написанного.

«Он 10 баллов из 10! В каюте все готово. Увидимся. Пия».

Мадде

С ламинированной афиши у центральной лестницы на Мадде смотрит Дан Аппельгрен. Одетый в красивый костюм в стиле мафиози, он смеется, положа руку на затылок, словно немного стесняется того, насколько он красив. И настолько же сексуален. Судя по изображению, Дан знает толк в женщинах и что с ними делать. Можно даже подумать, что он знает, чего хочет, и может это получить.

– Мама тоже по тебе скучает, – воркует Сандра по телефону. – Очень-очень.

Дан сейчас где-то на корабле. Мысль об этом заставляет Мадде трепетать. Она оглядывается через плечо и смотрит в коридор, откуда они только что вышли. Она слышала, что где-то здесь на девятой палубе есть двухэтажная каюта люкс. Наверное, там он и живет. Мадде бросает на афишу прощальный взгляд и спускается по лестнице.

– А завтра вечером в это же время я приеду к папе и заберу тебя, – продолжает Сандра.

Мадде надеялась, что Сандра завтра вечером поедет с ней. Они могли бы повеселиться на пароме по дороге из Финляндии в Стокгольм, а потом продолжить в городе. Сандра жаловалась, что бывший муж не хочет сдвинуть свои дни по уходу за ребенком, но Мадде подозревает, что она не очень-то старалась его уговорить. Все подружки стали старыми и скучными. Иногда у них нет сил выходить из дому, даже если есть возможность.

Как будто бы они уже пенсионерки. И Мадде пытается представить, как она будет жить без работы и общения со знакомыми днем.

«Не буду об этом думать», – напоминает она себе. Нельзя портить этот вечер с Сандрой, когда он еще даже не начался.

– Вы замечательно проведете вечер, – щебечет Сандра по телефону.

И Мадде уже ждет, когда она наконец замолчит.

Подруги спускаются на восьмую палубу, ко входу в ресторан «Буфет „Харизма"».

– Передавай папе большой привет. Думаю, что сегодня уже не получится позвонить, но я обещаю, что буду думать о тебе перед сном. Да, моя дорогая. Не грусти. Целую-обнимаю. Люблю тебя. Пока. Целую крепко, все будет хорошо. Целую. Пока.

– Что там у них происходит? – Мадде проходит в ресторан.

– Надеюсь, я смогла ее успокоить, – отвечает Сандра. – Ей приснился про меня кошмарный сон.

Мадде слушает вполуха. Их встречает молодой блондинистый парень с выпученными глазами, Мадде видит его в первый раз.

– Вы опоздали, – объявляет он наглым тоном, найдя их в списке бронирования. – У вас всего час пятнадцать до следующей смены гостей.

– Вот как, – хмыкает Мадде. – И что? Тебе какое до этого дело?

– Ваш столик номер двадцать пять. – Парень показывает точку на схеме. – Это справа у окна.

– Я в курсе. Мы постоянные клиенты.

– Господи, какая кислая морда, – комментирует Сандра, идя к столу.

– Правда, подумаешь! – соглашается с ней Мадде. – Не на прием же в честь нобелевских лауреатов мы опоздали, в конце концов.

Но ей плевать на парня с выпученными глазами. От длинного шведского стола потрясающе пахнет, в зале полно народу. Предвкушение бурлит в груди, как пузырьки шампанского.

Мадде берет поднос и тарелку, привычным движением кладет запеченные овощи, мясо, ветчину, яйца с креветками, слабосоленого лосося, она старается максимально эффективно использовать поверхность, будто укладывает кубики тетриса. Она не удостаивает вниманием картошку, хлеб и остальные продукты, которые только набивают живот. Подруги вместе идут к кранам и наполняют до краев по два бокала белым. За столом они сразу чокаются. Вино холодное и сладкое на вкус. Мадде фотографирует еду на тарелке, со второй попытки выкладывает фотографию. Потом начинает есть. Все просто страшно вкусно. Как всегда.

Мадде за свою жизнь побывала, наверное, в двадцати круизах на «Харизме». В первый раз она была еще ребенком. Всей семьей они ездили в отпуск в Стокгольм, поездка включала круиз. Мадде была в восторге. Она сидела в этом же ресторане и думала, вот оно как это – быть богатым, как герои кинофильмов. В первый раз тогда девочка поняла, что есть другой мир за пределами их городка на Крайнем Севере и что она тоже может стать частью этого мира. Только нужно сделать туда шаг. То, что Мадде переехала в Стокгольм, в некотором роде заслуга «Харизмы». К счастью, Сандра переехала тоже.

Сейчас Мадде уже знает, что по-настоящему богатые люди вряд ли когда-нибудь ступят ногой на финский паром. Но это уже неважно. Она по-прежнему по-детски радуется, когда может отправиться в такую поездку. Это как вырваться из череды серых будней. На сутки прыгнуть в параллельную реальность.

Сандра сегодня очень красива. Она сделала на голове хвостики с перьями такого же розового цвета, как боа, и напоминает Мадде ту далекую Сандру, которую она встретила почти тридцать лет назад. Сандру дразнили в школе, потому что она шепелявила, а ее родители были склонны к гиперопеке. Они еще тогда решили, что Мадде оказывает дурное влияние на их дочь.

– Я снова хочу поднять бокал. – Мадде замечает, что уже невнятно произносит слова. – За нас с тобой. Таких распрекрасных.

Сандра поднимает бокал:

– За нас, богинь! – И осушает его до дна.

Мадде следует ее примеру.

– Ты все так же моя лучшая подруга, ты это знаешь? – улыбается она.

– Конечно знаю, – прыскает со смеху Сандра. – Кто еще бы смог меня терпеть?

– Сучка! – Мадде делает глоток из второго стакана.

Сандра снова хихикает. Один из ее передних зубов вырос чуть криво и слегка прикрывает соседний. Мадде обожает этот ее зуб. Видимо, она уже пьяна, раз ее потянуло на сентиментальность.

– А что касается работы, не волнуйся, все образуется. Ты же знаешь. – Мадде снова делает глоток. – Мы обязательно пойдем потом в караоке.

– Конечно, – соглашается Сандра. – Я запишусь в фанатки Дана.

– Не, на него уже я глаз положила. Ты можешь облизывать своих четверых итальяшек.

– Да, неплохо бы сейчас пиццу «четыре сезона».

– Надеюсь, ты не выберешь с грибами.

Сандра хохочет так, как может только она. Откидывая голову назад. Грудь в глубоком декольте ходит ходуном. Из открытого рта выглядывает язык. Она смеется так заразительно, что просто невозможно не смеяться следом.

Как-то незаметно второй бокал вина тоже кончается. Но в кране его сколько угодно. Еще целый час они могут есть и пить сколько влезет. Мадде на самом деле уже сыта, но столько всего еще нужно попробовать. Она отставляет тарелку в сторону. Встает, чтобы снова пойти за едой. Тарелки – как полотенца. Всегда можно взять новую. И кто-то обязательно уберет эту.

Альбин

Папа рассказывает об Ирме. Это социальный работник, который помогает ухаживать за мамой, когда он на работе. Она все время сидит за столом на кухне, курит и говорит о своей собаке или своей личной жизни, вместо того чтобы работать. Обычно ее истории папу злят, но сегодня он в хорошем настроении. Поэтому они превратились в анекдоты. Мама и тетя Линда весело смеются.

В такие моменты папа прекрасен. Он отлично пародирует Ирму и рассказывает так живо, что сцены стоят перед глазами. Он то и дело подходит к крану и подливает себе красного вина. Бокалы Мамы и Линды стоят почти нетронутыми.

Почему папа продолжает пить? Он же знает, чем это кончится.

И почему Линда и мама никогда не попросят отца остановиться, а вместо этого сначала подбадривают его своим смехом, а потом унижают упреками, бросая друг на друга красноречивые взгляды, когда уже поздно?

– Она напоминает нашу соседку… помнишь, она жила рядом, когда мы были маленькими, – говорит Линда. – Ее звали Йонссон или, что ли, Юханссон.

– Кого? – удивляется папа.

– Ты же помнишь. Ее сын учился со мной в одном классе. Он всегда был одет в одну и ту же одежду. Кажется, он занимался хоккеем с мячом.

– Я не помню твоих одноклассников, я своих-то почти не помню.

– Я знаю. Я просто вспомнила эту соседку. Нам она казалась старой теткой, а мы сейчас сами в этом возрасте.

Линда пытается посмеяться, но папа смотрит с раздражением. Альбину жалко Линду.

– Ее собака однажды поранила челюсть. И она все лето возила ее в детской коляске.

– Ах да, – оживляется папа. – Вот это я помню. Тебе следовало с этого начинать, если ты хотела, чтобы я ее вспомнил.

Линда совсем растерялась.

– И что еще с ней было интересного? – спрашивает папа.

– Только это, – отвечает Линда. – То, что она гуляла с собакой, как с ребенком. Эта Ирма тоже вполне могла так сделать.

Папа делает большой глоток вина. Его лицо невозмутимо.

– Боже мой, – удивляется мама. – Люди просто с ума сходят по своим домашним питомцам. Но это и понятно. Они тоже члены семьи.

Она слегка откашливается и кладет в рот кусок шоколадного торта. Альбин тоже начинает есть свой кусок, макая его во взбитые сливки. Торт вкусный, он просто тает во рту.

– Какое счастье! – Лу трясет свой телефон. – До чего же мне нравится здесь связь! Замечательно берет!

Пара за соседним столиком поворачивается и смотрит на нее.

– Убери это, – шипит Линда. – Можно вообще-то и побыть немного с нами.

Лу смотрит на Линду, прищурившись. Но телефон все же убирает:

– У меня в любом случае нет альтернативы.

Линда вздыхает и снова поворачивается к маме с папой:

– Иногда мне кажется, что телефон к руке Лу приклеен. У нее настоящая зависимость от соцсетей.

– Мы вот Альбину запретили подобное общение. До пятнадцати лет.

– Я частенько сама не лучше, – вздыхает Линда. – Но все же… Такое впечатление, что, чем больше у нас средств для общения, тем меньше мы общаемся на самом деле.

– Мама, я так горжусь, когда ты высказываешь оригинальные мысли. Правда!

Глаза Лу закатились при этом так далеко, что Альбину на секунду кажется, что они уже не смогут вернуться на место.

– Но это действительно так. Ты целыми днями сидишь, уставившись в экран. Ты там зависаешь.

– Зависаю? – Лу беззвучно смеется.

– Да! Тебя ничто другое не интересует. Так мне кажется.

– Извини, что я не законспектировала ничего из твоих потрясающе интересных рассказов.

– Лу! Теперь уже точно хватит! – Линда почти кричит. – Мне уже до смерти надоело твое отношение ко всему! Я отберу у тебя телефон, если ты его сейчас же не уберешь!

– Я уже убрала, – вяло возражает Лу.

Пара за соседним столиком с интересом наблюдает за сценой, для них это развлечение.

– Однако до чего же вкусный шоколадный торт, – говорит мама и обращается к Альбину, как будто просит о помощи: – Помнишь то лето, когда вы с Лу постоянно пекли такой же?

Альбин кивает. Им было по восемь лет. Они лежали на диване перед телевизором или компьютером, смотрели фильмы и ели торт, пока шоколад не начинал лезть из ушей.

Мама тогда еще могла ходить. У нее были длинные волосы, и она каждый вечер перед сном долго расчесывала их щеткой. Папины волосы тогда были светлыми, а не седыми, и бабушка была жива, хоть Альбин о ней и не думал, потому что ни разу ее не видел. Папа начал говорить о ней, если выпьет, только после ее смерти.

– Вы были удивительно прожорливы, – напомнила Линда. – Могли вдвоем слопать целый торт. И пили страшно много молока!

– Пейте, дети, молоко – будете здоровы. Кстати, оно тоже относится к биологическим жидкостям.

Произнося это, Лу смотрит прямо Альбину в глаза, и в первый раз он узнает в ней ее прежнюю.

Он фыркает от смеха. Берет на вилку немного взбитых сливок. Пробует. Лу тоже смеется.

– Из огромного грязного вымени, – продолжает Лу.

– Очень вкусно, – подтверждает Альбин.

Мама выглядит огорченной.

Если бы рядом не было взрослых, Альбин напомнил бы Лу, что она тоже когда-то сосала молоко из груди матери. Он громко смеется, в то время как его спина содрогается от отвращения.

– Или яйца, – продолжает Лу, кивая на тарелку Линды. – Это как месячные, только из соседнего отверстия.

– Прекрати, – не выдерживает папа.

– Хорошо.

Интересно, Лу в курсе, что у кровати мамы всегда стоит ночной горшок? Она встает над ним ночью, когда не успевает добраться до туалета.

Иногда Альбин тоже сопровождает ее в туалет. Ее туалетное кресло само ее подмывает, поэтому ему не приходится ничего делать там внизу, но маме нужно на кого-то опереться, чтобы сделать несколько шагов до инвалидной коляски.

В нескольких метрах от них опять смеются те девицы из терминала, и Лу злобно смотрит в их сторону.

– Какая красота, когда тетка среднего возраста делает хвостики, – комментирует она. – Даже жаль, что она выглядит как самый жирный в мире пятилетний ребенок.

Альбин снова прыскает, но взрослые делают вид, что не слышат.

– Но она, наверное, так и хотела, – продолжает Лу. – Видимо, это главная цель ее жизни. Тогда ее даже не жалко: ей удалось добиться своей цели… Хотя у нее очень красивый смех. – Она ухмыляется. – Я наелась. Можно мы с Альбином погуляем по кораблю и его осмотрим?

Папа только успел открыть рот для возражений, когда Лу уже отодвинула стул.

– Пожалуйста, – просит Альбин. – Мы так давно с ней не виделись.

– Не уверен, что это хорошая идея, – говорит папа таким тоном, который означает, что он как раз знает точно.

– Я не против, если вы не возражаете, – говорит Линда, подмигивая Лу. – Может быть, так будет лучше для всех.

Папа смотрит на маму с надеждой, но его голос уже утонул в потоке возражений. Альбин с трудом сдерживается, чтобы не начать прыгать на стуле от нетерпения.

– Идите, но вернуться вы должны не позднее одиннадцати, – говорит Линда, и Лу опять ухмыляется. – Я не хочу, чтобы вы бегали тут среди множества пьяных.

– Кто-то из нас заглянет к вам в каюты и проверит, на месте вы или нет. Ровно в одиннадцать, – предупреждает папа.

– Мы будем на месте, – обещает Альбин.

– Не разговаривайте с незнакомыми людьми, – добавляет папа.

– Но, папа, мы все это знаем.

– А если мы вам понадобимся, а телефоны не работают, попросите о помощи кого-то из персонала. Или подойдите к стойке информации и попросите дать объявление, – продолжает поучать папа. – И не свешивайтесь на бортиках над водой, если выйдете на палубу…

– Хватит, Мортен, не волнуйся, – смеется мама. – Мы же не на войну детей отправляем, они просто немного развлекутся без взрослых.

– Между прочим, с этих паромов периодически исчезают люди.

– Я знаю. – Лу смотрит серьезно. – Мама моей подруги работала на пароме. Но те, что исчезают, обычно настолько пьяны, что не понимают, что делают, или они прыгают в воду и тонут. А мы вряд ли будем напиваться, да и на бабушку мы не похожи.

Альбин скорее чувствует, чем видит, как папа застыл на месте.

– Лу! – упрекает дочь Линда.

– Простите. – Лу не спускает взгляда с папы. – Я просто хотела сказать, что для нас нет никакой опасности. Мы будем осторожны. Мы сходим в магазин за конфетами, а потом просто будем смотреть кино в каюте. Правда, Альбин?

Он старательно кивает.

– Не волнуйся, Мортен. В это нелегко поверить, но Лу может быть взрослой, когда нужно.

– В одиннадцать часов, – повторяет папа. – Ровно.

Альбин и Лу встают из-за стола.

– Я тоже уже наелась, – говорит Линда. – Что скажете? Давайте погуляем и посмотрим паром.

Мама берет салфетку, которая лежит у нее на коленях, и кладет на тарелку. Папа встает, немного покачиваясь. Просит семейство за соседним столом чуть подвинуться, чтобы мама могла проехать. Маленькая светловолосая девочка смотрит на маму с любопытством:

– Ты что, ребенок?

– А что? Похожа? – Мама смеется.

– Нет, но ты в коляске.

Родители девочки готовы провалиться сквозь землю от смущения.

– Стелла, не надо приставать к людям, – говорит отец девочки, и Альбин узнает его голос, он слышал его в терминале.

– Но это очень странный ребенок. – Стелла явно удивлена тем, что ее папа сам этого не видит.

Мама снова смеется. И это совершенно искренне.

– Какие же они славные в этом возрасте. Представь, что было бы, если бы они такими оставались, – говорит Линда.

– Это камень в мой огород? – спрашивает Лу, но, когда Линда смущается, только посмеивается.

– Стелла, прекрати глазеть, – говорит ее папа.

– Ничего страшного, – улыбается мама, совершая сложный маневр. – Конечно же ей интересно.

Она улыбается Стелле и ее родителям, чтобы те поняли, что все в порядке, а сама при этом сражается с рычагом управления. На секунду сердце Альбина готово разорваться от нежности к маме. Он ее очень любит. Иногда он об этом забывает, но именно сейчас любовь так сильно и неожиданно захлестнула мальчика, что он чуть не плачет.

– Пойдем, – торопит его Лу.

Калле

Калле и Винсент как раз встают из-за стола, когда в ресторан «Посейдон» вваливается группа мужчин в плохо сидящих костюмах. Он за километр узнает участников конференции с беджиками на лацканах. Один из мужчин снимает галстук и хлещет им по заду единственную женщину в группе. Он, без сомнения, самый пьяный, хотя остальные тоже хороши. Женщина отбирает галстук и что-то злобно шипит по-фински. Мужчина только хохочет в ответ. Остальные тоже смеются. Видимо, это их начальник.

Винсент пытается взять Калле за руку, но тот притворяется, что не видит этого, он ищет глазами Пию. Разве это не странно? Он собирается сделать Винсенту предложение, а сам даже не хочет взять его за руку. Не хочет рисковать и толкнуть кого-нибудь на грубость. Он знает, как молниеносно на «Харизме» может завязаться драка.

Калле и Винсент выходят в длинную галерею, которая тянется во всю длину судна. В другом ее конце находится бар «Старлайт». Филип, скорее всего, сейчас стоит за стойкой. Калле смотрит на стенд с фотографиями пассажиров в момент их восхождения на борт. Удивительно, что фотографии еще продаются, ведь у каждого в мобильном телефоне сейчас есть камера. Кто их покупает?

В воздухе висит атмосфера ожидания. Слышны громкий смех и пьяные голоса. Многие долго ждали этой поездки. Вкусно поесть, выпить, потанцевать на просторах Балтийского моря… Калле вдруг охватывает желание защититься от посторонних глаз.

Для многих из его коллег в офисе такой круиз, наверное, стал бы настоящей экзотикой. Разве не на этом он делал акцент, когда его просили рассказать о работе на «Харизме»? Он рисовал картины происходивших на пароме «битв» так много раз, что некоторые истории стали классикой. Однажды какая-то женщина урвала половину лосося на шведском столе и спрятала в сумку. Молодой парень с брутальными татуировками устроил истерику оттого, что на борту не оказалось «Макдональдса». Пожилая, загорелая до черноты женщина удовлетворила у себя в каюте целую компанию молодых людей, и они потом по одному, счастливые, выскакивали на танцпол в одних трусах, подняв вверх указательный и средний пальцы в знак победы. Парень, который пытался залезть в дымовую трубу. Девица с татуировкой «жестче» на пояснице. Женщина, которая отправлялась в круиз три раза в неделю круглый год и в разговорах утверждала, что хотела бы остаться на «Харизме» навсегда. Любители заняться сексом в коридорах, на верхней палубе, на танцполе и в бассейне с пластмассовыми мячиками, в детской комнате, не думающие о том, что везде установлены камеры наблюдения.

Калле старался наблюдать эту жизнь со стороны, как будто проводил собственное антропологическое исследование.

– Вон она. – Винсент показывает в сторону лестницы.

Пия тоже их увидела. Она что-то говорит своему коллеге, Калле его почти не помнит. Он маленького роста, красивый, но без изюминки. Кажется добрым и застенчивым. Единственное, что Калле знает о нем, это то, что медсестра Раили – его жена. Он приветливо машет Калле рукой и исчезает на лестнице.

Пия останавливается в проходе и конфискует синюю алюминиевую банку джин-тоника у двух девиц с короткими лохматыми стрижками.

– Вам придется пройти в один из баров, если вы хотите выпить, – говорит она.

– Да ладно тебе, – громко протестует одна из девиц.

Она кладет руки на пояс и смотрит на Пию. На ее толстовке стразами написано: «SEXY BITCH»[6].

– К сожалению, таковы правила.

– Ну и плевать на них, тебе-то что?

– Мне жаль, девушки. Я делаю свою работу.

– Фашисты тоже так говорили.

Голос девицы становится выше на октаву. Проходящие мимо люди смотрят с любопытством.

– Долбаная фашистская подстилка, – визжит ее подруга.

Пия усмехается:

– Спасибо. Так меня еще не называли. Во всяком случае, в этом круизе.

– Можно получить обратно напиток, чтобы я могла его выпить в каюте?

Пия отрицательно качает головой.

– Тогда это, в принципе, воровство. Мы сейчас напишем жалобу. Ты наверняка сейчас сама его выпьешь.

– Жалобу можно оставить на стойке информации у выхода из магазина. Сотрудники службы непременно помогут ее составить. Мне пора. Считаю, что вам нужно немного остыть с помощью пары стаканов воды. Вечер только-только начался.

– Черт возьми, как достало это общество нянек, – возмутилась девица, увлекая за собой подругу.

– Еще один обычный рабочий день? – интересуется Калле.

– Готова поспорить, ты особо не скучал по «Харизме», наблюдая эту сцену. – Пия подмигнула ему. – Пойдем?

Внутри Калле поднимается еще одна волна беспокойства. Скоро настанет решающий момент. Маленькая коробочка в кармане пиджака вдруг кажется тяжелой, как свинец.

Но Винсент согласится. Конечно же согласится. Они не раз говорили о том, что однажды поженятся.

– Ну и идиоты, – комментирует происходящее Винсент.

– Нужно стараться не забывать, что на самом деле большинство из них прекрасные люди.

Пия первая идет к лифту.

– А те, что не очень прекрасные? Что с ними делать?

– Чаще всего оказывается достаточно с ними поговорить, и они успокаиваются. – Пия нажимает кнопку вызова лифта. – Если они совсем пьяны, мы отправляем их в специальные «камеры-вытрезвители». А если дело совсем плохо, то высаживаем на сушу при первой же возможности и передаем в полицию.

Двери лифта звякают и открываются. Оттуда выходит высокая статная женщина. Он видит форму Пии и ухмыляется:

– Мальчики, что же вы такое натворили? – Улыбка женщины обращена к Винсенту. Флиртует! Явно заявляет о себе выпитый виски.

– Лучше не знать, – весело отвечает Пия, входя в лифт.

– Я могу помочь, если понадобится надеть на них наручники, – кричит женщина им вслед. Винсент смеется и спрашивает Пию:

– Тебе не бывает страшно?

– Бывает. Но нас четверо охранников на борту. И мы редко ходим поодиночке. Я буду вместе с коллегой, как только отведу вас на мостик.

– А оружие у вас есть?

Лифт приезжает на десятую палубу. Калле чувствует, как пот под мышками просочился до пиджака. Он смотрит на Винсента и Пию и не верит, что два его мира соприкоснулись.

– Только дубинки, – отвечает Пия. – Нам не нужны пневматические пистолеты. Их наличие обязательно привело бы к трагедии.

Она первая выходит из лифта. Здесь тихо и спокойно. Вниз ведут только лестницы. Стеклянные двери конференц-залов делают их похожими на террариумы. Вот и дверь на прогулочную палубу. А потом стена, отделанная деревянными панелями. Пия вставляет карточку в электронный замок. Набирает код. Раздаются четыре пронзительных сигнала, и она толкает незаметную дверь.

Сердце Калле отчаянно бьется. Он едва понимает, что происходит. Он так долго это планировал, так часто представлял во всех деталях, что теперь ему кажется: вот он, приступ дежавю. Они входят. Капитан Берггрен уже ждет.

Томас

– Что тебе нужно? – спрашивает Оса. – Ты сам хоть знаешь, зачем звонишь?

Томас ловит себя на том, что щурится, как будто это может помочь улучшить телефонную связь. Оса дома в Норчёпинге, но так же точно она могла бы находиться в любой другой точке земного шара.

Томас опускает телефон и смотрит на экран. На индикаторе приема всего одна палочка.

– Я просто хотел узнать, как ты там.

Перед ним открываются двери, он входит в лифт. Нажимает на нужную кнопку. Со всех сторон он видит свое отражение в дымчатом стекле, которым отделаны стены, оно бесконечно повторяется, как в калейдоскопе. Рыжие волосы Томаса намокли и торчат в разные стороны.

Почему Оса не отвечает?

– Я скучаю по тебе, как ты не понимаешь? – говорит он и ненавидит сам себя за то, что говорит невнятно. – Все спрашивают про тебя. Представь, каково это – быть на мальчишнике Стефана и не рассказать, что мы разводимся.

Двери лифта открываются, и Томас выходит на пятую палубу. Стоит некоторое время в недоумении. Где его каюта? Где все указатели?

Оса хрипло смеется:

– Так похоже на тебя – притворяться, будто тебе интересно, как я, когда на самом деле ты звонишь, чтобы рассказать о том, как чувствуешь себя ты.

Томас крепче сжимает телефон. Ее голос такой холодный, страшно холодный. Она могла бы заморозить своим дыханием все Балтийское море.

Не надо было звонить. Опять большая ошибка. Но он и это знал заранее. Просто, когда так плохо, уже на все наплевать.

– Прости, что я страдаю от всего этого.

Навстречу ему идут по лестнице две женщины и улыбаются.

– Прости, что я не бесчувственный, – говорит Томас уже и Осе, и им.

Он заходит в коридор. Он просто хочет взять в каюте пачку сигарет. Надо было сначала закурить, а потом уже звонить: ему лучше думается, когда он курит. Но в то же время нежелательно, чтобы Оса слышала, как он затягивается. Томасу по-прежнему не все равно, что она о нем думает, хоть она уже не имеет морального права судить о его поступках. Блок сигарет в магазине беспошлинной торговли стоил недорого, а у него в конце концов есть очень серьезная причина, чтобы снова начать курить.

Если бы все было как обычно, он рассказал бы сейчас, что они напоили Стефана еще в автобусе из Норчёпинга и что Пео и Лассе волочатся за каждой юбкой. Он хочет услышать смех жены. Настоящий, искренний смех. Он хочет, чтобы Оса знала, что он ни за кем не волочится, что никто не может сравниться с ней.

– Скажи что-нибудь, – просит он. – Пожалуйста. Ты не представляешь, как я скучаю по тебе.

– Представляю.

– А ты совсем не думаешь обо мне?

Когда Томас слышит, как трагично звучит его собственный голос, ему самому становится противно. Он достает из кармана пиджака припрятанную бутылку пива. Выпивает большой глоток отвратительно теплого напитка. Смотрит по сторонам. Где он вообще и где, черт возьми, каюта номер 5314?

5134, 5136, 5138… Похоже, что он вообще не в том коридоре. Как тут в принципе можно ориентироваться, когда все вокруг совершенно одинаковое: одно и то же ковровое покрытие на полу, одинаковые двери с маленькими номерными табличками?

Он как крыса в лабиринте, глупая и вдобавок пьяная, ему уже не найти дорогу назад.

– Да, скучаю. Но это уже не имеет значения.

Томас резко останавливается. Внутри зашевелилась осторожная надежда. Оса скучает по нему. Если он сейчас найдет правильные слова, то, может быть, все еще можно будет исправить.

– Послушай… Раз мы оба скучаем, значит именно это важно…

– Нет, – отрезала Оса. – Слишком поздно.

Снова в ее голосе леденящий душу холод.

– Черт бы тебя побрал! – не выдерживает Томас. – Черт, черт, черт, до чего же ты мерзкая сука!

Он чувствует облегчение, но тут же жалеет о сказанном.

– Я тебе не изменяла.

Томас снова злится. Наверное, очень здорово чувствовать моральное превосходство и бросать это обвинение ему в лицо при каждом удобном случае.

– Может, я и не изменял бы, если бы ты не была такой сукой, – слышит он свой голос будто со стороны.

На этот раз раскаяние еще сильнее и приходит незамедлительно. Томас оборачивается и идет по коридору назад. Пытается услышать голос Осы, но ответа нет. Томас смотрит на экран телефона. По-прежнему на индикаторе приема одна палочка. Его раздражает то, как быстро на экране бегут секунды. Разговор длится уже три минуты и двадцать семь секунд. Томас останавливается у небольшого коридора, ответвляющегося вправо. Должно быть, он проходил здесь только что, но этот коридор не заметил.

– Ты там, Оса? Ты меня слышишь?

– Еще нет даже десяти вечера, сколько ты уже выпил?

Жена еще что-то говорит, но слова невозможно разобрать. Из-за этого Томас снова злится, как будто это ее вина:

– Неважно. Это уже не твое дело. С тех пор, как ты меня бросила.

– Я и хотела бы не думать об этом. Но почему-то ты звонишь… Сколько раз я тебя просила…

Разговор прерывается, и Томасу кажется, что Оса повесила трубку. Но, посмотрев на экран, он видит, что связи нет совсем. Он громко ругается. Делает большой глоток теплого пива. Поворачивает направо и заходит в еще один маленький коридор, смотрит на номера кают. 5139… 5137… Вдруг номера перескакивают: 5327… 5329… Впереди коридор снова раздваивается. Но теперь номера стали на что-то похожи.

Томас идет влево. Этот коридор точно такой же, как тот, с которого он начал свой путь. Длинный и узкий, с низким потолком. На секунду Томас замечает, что перспектива полностью исказилась, словно он смотрит в глубокий квадратный колодец и вот-вот в него упадет. В животе у Томаса все переворачивается. Он прислоняется к стене и ждет, пока пройдет приступ головокружения и коридор снова станет коридором.

Томас смотрит на телефон и видит, что он опять в зоне приема. Он набирает последний номер. Сигналов звонка не слышно, но секундомер на экране вдруг начинает отсчитывать время разговора.

– Алло… Ты меня слышишь?

Тишина. Телефон совершенно мертвый, но секундомер работает. Из одной каюты выходят две девушки. Томас догадывается, что они ассирийки. Такие красивые, что нельзя оторвать глаз. Они же его совсем не замечают.

– Алло, – кричит он в телефон. – Ты слышишь меня? Я тебя не слышу, но если ты вдруг слышишь меня, то…

И тут его вдруг осеняет, что он свободен. Один. И он знает Осу: если она что-то решила, то это окончательно и бесповоротно.

– Пожалуйста, – ноет он. – Пожалуйста. Мне страшно жаль, что все так получилось. Прости.

Томас снова оказывается у лестницы, которая привела его в эти коридоры. Читает номера на табличках: 5318… 5316… и наконец-то видит каюту, в которой они разместились с Пео.

– Мне так одиноко, – продолжает он. – Я не хочу быть таким несчастным, не хочу так ужасно себя чувствовать.

Томас достает из кармана джинсов карточку-ключ. Бросает взгляд на экран телефона. Разговор прерван. Телефон не в сети. Он убирает его в карман. Вставляет в замок карточку в ту же секунду, как открывается другая дверь в конце коридора.

– Помогите, – зовет тоненький голосок.

Ребенок. Томас смотрит вокруг, но никого в коридоре не видит.

– Мне нужна помощь, – пищит голосок. – Помогите мне, пожалуйста.

Голос мелодичный и кристально чистый. Удивительно старомодный, каку героя диснеевского мультфильма из детства или из фильмов по книгам Астрид Линдгрен.

Томас вынимает карточку из замка, замок пищит, сообщая, что дверь открыта. Он сомневается. Кладет руку на ручку. Ему нужно всего лишь взять сигареты и вернуться к друзьям, чтобы напиться до беспамятства и забыть все невзгоды.

– Мне страшно, – говорит ребенок.

Томас вздыхает, отпускает ручку и идет дальше по коридору.

Калле

– Ну, ничего ж себе! – Винсент в восторге от капитанского мостика.

И Калле вынужден согласиться. Он сам был здесь всего несколько раз, и каждый раз у него тоже захватывало дух.

Из их каюты люкс вид примерно такой же, но отсюда, с места, где происходит управление «Харизмой», это совсем другое дело. В полутьме светится множество экранов. Электронные карты. Радар зеленого цвета. Тьма различных кнопок и рулей.

За большим панорамным окном сияет полумесяц ярко-белого цвета. По воде стелется сверкающая лунная дорожка. Это так красиво. Просто совершенство!

– А вот и я с важными гостями, – улыбается Пия.

Капитан Беггрен встает. Обычно его нет в рубке, но Винсент этого не знает.

– Привет, Калле. Давненько ты не заглядывал.

В глазах Берггрена бегают озорные искорки. Он явно ждал гостей и приготовил речь. Старший штурман смотрит на них с любопытством.

– Да, и даже не позавчера. – И Калле, протягивая руку, извиняется за то, что она влажная.

Берггрен в своей форме кажется очень широкоплечим. Его рукопожатие именно такое теплое и крепкое, как можно ожидать от капитана. Но он постарел. Подбородок расплылся, между лицом и широкой шеей остался лишь небольшой изгиб. Они не очень хорошо знакомы. Наверное, самый длинный их разговор состоялся, когда Калле во второй раз попался на алкогольном тесте. Берггрена любят и уважают все члены экипажа, потому что он всегда без малейших сомнений принимал сторону команды в конфликтах с паромной компанией.

– Это просто потрясающе. – Винсент пожимает руки капитану и старшему штурману. – Спасибо за возможность здесь побывать.

Он задает множество вопросов, и Берггрен охотно отвечает. Калле слышит каждое слово, но не слушает, он бы и не понял, наверное, ничего, если бы даже попытался. Он крепко сжимает в кармане заветную коробочку.

Пия, улыбаясь, наводит на Калле камеру мобильного телефона. Потом еле заметно кивает.

Калле достает коробочку, но подкладка кармана тоже вывалилась из пиджака, как болтающийся язык, и он начинает неуклюже запихивать ее обратно.

– Я рад, что ты взял меня сюда. – Винсент стоит к Калле спиной.

– И я рад, что ты здесь со мной. И я очень рад, что ты есть, Винсент. Ты это знаешь?

Пора. Калле еще крепче сжимает коробочку и встает на колени. Слышит щелчок камеры Пии. Винсент оборачивается.

Томас

Томас стоит в освещенном коридоре и заглядывает в сумрак открытой каюты. Оттуда доносится странный запах. Ментола, сирени и чего-то затхлого, гнилого.

Мимо проходит компания молодых людей.

– Что случилось? – В голосе Томаса звучит сомнение.

Он делает шаг вперед.

– Мне страшно, – отвечает малыш и всхлипывает. – Я болею, мама вышла, чтобы принести мне поесть, но ее очень долго нет.

Голос снова напомнил Томасу героев старых мультфильмов.

Он закрывает за собой дверь и оказывается в полной темноте. Запахи усиливаются. Видимо, что-то не в порядке с вентиляцией. Рядом с ним дверь в туалет, она слегка приоткрыта. Но запах идет не оттуда, это Томас понял, пройдя мимо двери.

Горит одна из настенных ламп над кроватью. Свет направлен вниз. Его ореол на стене почти достигает потолка. Ребенок лежит на дальнем конце кровати спиной к Томасу. На тумбочке у другого края кровати валяется детский рюкзак. Улыбающийся Винни-Пух лезет лапой в банку меда. Под столиком лежит черный чемодан на колесах, рядом с ним стоит пара сапог на высоких каблуках.

Было бы даже лучше, если бы эта лампа совсем не горела. Направление света заставляет все тени тянуться вниз, и это внушает тоску. Как будто гравитация в этом помещении так сильна, что даже тени имеют вес. Томас чувствует страх. Его мошонка сжимается.

– Ничего, если я включу свет? – спрашивает он.

– Не надо, – торопливо отвечает ребенок. – Я болею, и свет мне режет глаза.

Томас опускает руку. Невольно делает еще один шаг вперед. Он вздрагивает, когда его боковое зрение фиксирует какое-то движение. В туже секунду Томас понимает, что это его собственное отражение в зеркале над письменным столом. Он думает, как же он смешон, но страх пульсирует в его теле и проникает в каждую клетку. Странный запах усиливается, когда он подходит к дальнему краю кровати.

– Как тебя зовут? – Томас слышит, как нервно звучит его голос.

Ребенок не отвечает. Кажется, это мальчик. Прямые светлые волосы закрывают лицо. Томас видит, что на мальчишке нет даже футболки. Узкие угловатые плечи выглядывают из-под одеяла. Что за чертова мать могла оставить ребенка одного? К тому же еще и больного! И он даже не знает о том, что нельзя пускать в каюту посторонних? Томаса пробирает дрожь, когда он представляет, что здесь могло произойти.

– Хочешь, я попрошу вызвать твою маму по громкой связи? – Томас старается, чтобы язык его слушался на этот раз.

– Нет, она тогда рассердится, – хнычет малыш. – Просто останься со мной, пока она не придет.

Томас косится на сапоги на высоких каблуках под столом. Ему совершенно не хочется видеть их обладательницу. Наверняка она чокнутая. Подумает еще: что делает этот парень в каюте с моим ребенком?

Но как оставить малыша одного, когда он боится? Запах проникает Томасу в придаточные пазухи носа.

– Как тебя зовут? – снова спрашивает он.

– Не скажу. Если ты пойдешь давать объявление по громкой связи, мама рассердится. Она всегда сердится.

Томас дотрагивается до худенького плечика ребенка.

Его кожа холодная. И напоминает на ощупь резину. Вдруг он заразный? Томас подавляет желание отдернуть руку.

– Я все же думаю, что так будет лучше. Я уверен, что мама не будет сердиться. А я посижу с тобой пока…

– Ты не можешь уйти.

Кожа ребенка продавилась под пальцами Томаса, на ней остались вмятины. Как будто мышцы существуют отдельно от кожи и костей.

У Томаса зашевелились волосы на голове. На столе стоит местный телефон. Он может позвонить на стойку информации. Но он чувствует непреодолимое желание уйти отсюда.

– Я скоро вернусь, – обещает он. – Не открывай никому дверь, кроме меня или мамы.

Томас встает с кровати с облегчением оттого, что больше не нужно прикасаться к коже малыша. Ему хочется вымыть руки.

В зеркале он видит, что мальчик сел на кровати за его спиной. Единственная лампа освещает волосы ребенка сзади. Вокруг его головы будто светится нимб.

Что-то с ним не так. Что-то очень сильно не так.

– Жди здесь, – говорит Томас.

Он уже почти у самой двери, когда чувствует, что сзади за пиджак его тянет маленькая ручонка.

– Останься. Ты нужен мне.

– Я вернусь, – обещает Томас, понимая, что лжет.

Возвращаться он не собирается.

Мальчик отпускает пиджак, и в комнате воцаряется тишина.

Под ложечкой сосет от плохих предчувствий, кожа Томаса как будто сжалась на теле.

Он протягивает руку к замку.

И вдруг чувствует, что его шею обхватывают руки, а в спину между лопатками упираются колени. Мальчишка прыгнул ему на спину и повис, как обезьяна.

Маленькие ручки сжимают шею Томаса и давят на адамово яблоко. Он начинает задыхаться. Томас пытается разжать руки ребенка и освободиться от этой мертвой хватки. Кончики его пальцев погружаются в плоть мальчика, кожа его как будто отслаивается, и Томас чувствует скелет ребенка.

Мальчишка обхватывает талию Томаса ногами.

– Отпусти меня, – хрипит тот из последних сил.

В глазах становится темно. В ушах стучит. Томас наклоняется вперед и пытается сбросить мальчишку, освободить шею от мерзких ручонок. Но ему это никак не удается. Видимо, этот ребенок сумасшедший, иначе откуда у него такая сила? Шее больно, больно, больно… Голова вот-вот готова лопнуть, и что это за звук звякающих ножниц или стригущего секатора, черт бы его побрал?..

Томас изо всех сил прижимается спиной к стене. Хватка мальчишки слегка слабеет, когда он оказывается между стеной и телом Томаса. Тот наконец отрывает от себя руки и ноги ребенка и слышит, как маленькое тельце шлепается на пол.

Шея страшно болит. Томас пытается дышать, но это причиняет невыносимые страдания. Он заставляет себя дышать. Темнота в глазах начинает рассеиваться.

Несколько быстрых шажков, и ребенок уже стоит между Томасом и дверью в коридор. Закрывает выход своим худым тельцем; он такой бледный, что будто светится в сумраке каюты.

Томас протягивает руку к выключателю, и помещение внезапно озаряет яркий свет. Мальчик вскрикивает и закрывает глаза ладонями.

Из груди Томаса невольно вырывается слабый стон.

Мальчику на вид лет пять. Но грудная клетка впалая, как у старика. Кожа висит, словно одежда, которая на два размера больше, чем тело. А лицо… Скулы торчат, кожа серого цвета. Когда мальчик щурится на яркий свет, на щеках появляются какие-то странные, неестественные углубления.

Это такая болезнь, когда дети стареют раньше времени… как она там называется?.. Видимо, она поражает мозг…

– Ты отсюда не выйдешь. – Мальчик убирает ладонь от лица.

Его огромные глаза часто моргают, реагируя на яркий свет. Мальчик, вернее, существо выглядит таким маленьким, таким тщедушным и слабым, и все же Томас боится его.

Он смотрит на дверь туалета справа от себя. Прикидывает, как ему поступить. Из туалета никуда не убежать. Но он мог бы там закрыться. Рано или поздно телефон окажется в зоне действия сети. Он может, наконец, стучать в стены. Кто-нибудь будет проходить по коридору и услышит. Может быть, вернется мать ребенка.

Что такое могло с ней случиться?

Томас вдруг представляет, что хозяйка сапог тоже в каюте и все это время наблюдала за ролью мальчика в своей игре.

Томас протягивает руку и толкает дверь в туалет. Свет падает на коврик персикового цвета, такой же точно, как в каюте у них с Пео, и на такую же белую занавеску душа. Она задернута наполовину, но Томас видит, что за ней пусто.

Он бросается к двери туалета, но мальчишка его опередил. Опять его руки на шее, ноги обвивают талию. На этот раз ребенок не сзади. Страшное лицо прямо перед глазами. Мерзостный кислый запах исходит изо рта мальчишки. Томас делает шаг назад в глубь комнаты, спотыкается, падает на спину. Его голова оказалась в миллиметре от края кровати. Мальчик сидит верхом на его животе. Прижимает к полу руки Томаса. Наклоняется.

Из бутылки в кармане выливается пиво. Под мышкой становится тепло и мокро. Томас же это едва замечает. Нейронные связи мозга замыкаются, передают информацию о том, что он видит. Каждая мельчайшая деталь предстает кристально ясной, словно время остановилось.

Глаза мальчика горят синим огнем, но обвисшая кожа вокруг безжизненна. Он открывает рот и растягивает сухие потрескавшиеся губы. Показывает желтые зубы и синего цвета десны с темными пятнами.

Что с ним вообще такое? Что может так повлиять на ребенка, чтобы он вот так себя вел? Может быть, бешенство? Какая идиотская мысль… или все-таки в ней есть рациональное зерно?

Язык мальчика высовывается из-за зубов, как серая жирная улитка из домика. Его рот приближается.

Это не может происходить по-настоящему, это сон, сон, сон…

Томас пытается вывернуться, изогнуться дугой, чтобы сбросить это мерзкое существо.

Мальчишка не может быть настолько сильным. Это невозможно.

Томас чувствует сухие губы на шее сбоку. Ему щекотно. Потом он чувствует зубы, маленькие и острые, и мотает головой, пытаясь увернуться.

Зубы впиваются в кожу. От боли у Томаса темнеет в глазах. И этот звук, ужасный звук… Он чувствует движения маленького языка вокруг раны. Язык почти ласковый. А потом мокрый и скользкий от его крови.

Мадде

Мадде ловит свое отражение в экране телефона, вытягивает руку как можно дальше вперед, одновременно наклоняя голову под нужным углом. Ветер на палубе треплет ей волосы, они с Сандрой смеются и поднимают бокалы, глядя на того, кто будет смотреть фотографию. За ними видны корабельные волны, которые оставляет после себя судно, они напоминают белый веер на темном фоне воды. Мадде фотографирует, потом еще и еще с разных ракурсов, каждый раз принимая новые позы.

Чуть поодаль на задней палубе стоит компания молодых людей, у одного из них на голове фата, это явно мальчишник. Мадде чувствует их взгляды и позирует с двойной энергией, чтобы парням действительно было на что посмотреть.

Пока Мадде изучает результаты съемки, Сандра прикуривает им по сигарете. Мадде удаляет кадры, где вышла неудачно, пока Сандра не уговорила ее выложить эти фотографии, потому что она там выглядит хорошо. Но тут она видит фотографию, с которой остальным просто не сравниться, и это даже не обсуждается. Сандра на ней широко улыбается и смотрит так, будто увидела что-то очень эротичное, а половина боа из лебяжьего пуха развевается за ней на ветру. Мадде, запрокинув голову, полузакрыла глаза и сложила губы для поцелуя.

Она выбирает фильтр, который делает изображение мягким и золотистым. Увеличивает контраст, так что глаза и зубы подруг выделяются ярче. Сандра протягивает Мадде сигарету и одобрительно кивает, когда видит фотографию.

– Смотри, вон те парни глаз не могут от нас оторвать, – говорит она.

Мадде несколько раз глубоко затягивается и слегка пританцовывает под доносящуюся из клуба музыку, пытаясь загрузить фотографию. Телефон не в зоне действия сети. Вроде на борту должен быть Интернет, но он никогда не работает нормально.

Сандра ухмыляется и, конечно, строит глазки парням.

Но Мадде они неинтересны. На них можно разве что поупражняться. Сегодня вечером она попробует очаровать Дана Аппельгрена.

Дан

Дан сидит в своей каюте на краю неубранной постели и смотрит на колени, там лежит зеркало с четырьмя аккуратными дорожками кокаина. Уже в самом ритуале есть что-то успокаивающее, и у Дана улучшается настроение. Он наклоняет голову, вставляет в ноздрю кусочек соломинки для напитков, встречается взглядом с собственным отражением. Втягивает первую дорожку, меняет ноздрю, вдыхает вторую. Нажимает несколько раз на крылья носа. Чувствует в глотке химический вкус. Откашливается. Глотает. Повторяет процедуру. После этого он собирает скопившуюся на стекле пыль на палец и втирает в десну. Потом собирает мокрым пальцем остатки порошка в углу пакетика.

Десна начинает терять чувствительность. Значит, хороший продукт. Дан кладет еще один такой пакетик в карман вместе с пачкой транквилизаторов и вешает зеркало на место. Внимательно изучает свое отражение. Откидывает голову назад и проверяет, не видно ли в носу предательских белых крупиц.

Дан поворачивает голову вправо и влево. Его волосы тщательно выкрашены. Никакой седины на висках. Он задирает рубашку. Хлопает себя ладонью по животу. Ничего не висит. Большинство молодых людей около двадцати могут только мечтать о такой внешности.

Подошвы его лакированных ботинок громко стучат по полу, когда он несколько раз прыгает на месте. Дан несколько раз боксирует в воздух в сторону своего отражения. Потом надевает на руки серебряные кольца. Теперь он готов.

Томас

Ему наконец удается сбросить с себя мальчика и сесть. Они встают на ноги одновременно.

Шея пульсирует. В ушах эхом отдается звук впивающихся в кожу зубов.

Он смотрит на жуткое лицо ребенка. На подбородке осталась кровь. Обвисшая кожа на теле, впалая грудная клетка…

Каждая клетка тела Томаса кричит, что ему нужно уходить. Но мальчик снова встает между ним и дверью.

Томас достает из кармана бутылку из-под пива, краем глаза ловит в зеркале свое отражение. Он судорожно сжимает рукой горлышко, боясь, что бутылка выскользнет из влажной ладони, и бьет бутылкой по краю стола. Ничего не происходит. Он снова бьет, уже сильнее, и стекло поддается.

Острые края горлышка поблескивают в полумраке комнаты.

Томас машет этим оружием перед собой. Кусок стекла отваливается и падает на ковровое покрытие. Он приближается к мальчику. Ему нужно уйти. Только это сейчас имеет значение.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – говорит Томас.

Сердце стучит в груди все быстрее, рана на шее пульсирует в том же ритме. Мальчик не отвечает. Томас даже не слышит его дыхания.

Мысли роятся в голове. Пео и остальные, должно быть, сейчас в «Клубе „Харизма"». Они понятия не имеют, где Томас, и могут подумать, что он валяется пьяный. Или что он нашел с кем переспать. Они только завтра утром сообразят, что дело серьезное.

Томас делает еще один шаг вперед. Между ним и мальчишкой теперь всего метр.

– Пожалуйста, – просит он. – Я ничего не скажу твоей маме и вообще никому не скажу. Только позволь мне уйти.

Рот мальчика открывается и закрывается. Раздается этот ужасный щелчок.

– Но если ты не будешь осторожен, то я…

Мальчишка бросается на него с распростертыми объятиями. Зубы щелкают в воздухе. Томас выставляет вперед острое горлышко бутылки. С ужасом видит, как стекло погружается в плечо у самой ключицы ребенка. Проходит дальше. Это происходит так легко. Слишком легко. Плоть очень мягкая.

Томас отдергивает руку и выпускает свое оружие.

– Прости. – Он чуть не плачет. – Прости, я не хотел…

Мальчик смотрит на него почти с упреком. Он задумчиво трогает неровные края раны. Томас видит, что она глубокая, но крови нет. Только серое мясо внутри. У него несколько болезненных оттенков. Напоминает фарш, который слишком долго пролежал в холодильнике. И запах сейчас еще сильнее. Запах аммиака и гнилых сладких фруктов.

Это невозможно, это должен быть сон, сон, сон… я должен проснуться.

Мальчик снова взбирается на Томаса, как сделал бы испуганный ребенок, в поисках утешения в объятиях взрослого. Его зубы вновь впиваются в шею Томаса. Мерзкое существо прижимает рот к ране и сосет кровь, как будто она пульсирует недостаточно быстро.

Томас спотыкается, делает пару неверных шагов и сползает на пол. Он сидит между кроватью и столом. Пытается оттолкнуть мальчишку ногами, но он в таком сильном шоке, что силы полностью оставили его.

Когда мальчишка насытился кровью, его кожа перестала быть серой и стала выглядеть розовой и здоровой. Томас смотрит на него и не понимает, что происходит. Ребенок снова впивается зубами в его шею. Заваливает на спину. Стекло на полу впивается Томасу в спину через пиджак и рубашку. Из раны на груди мальчика начинает сочиться кровь. Собственная кровь Томаса!

Темнота в глазах превращается в плотное облако. Томас понимает, что если он сейчас потеряет сознание, то уже не выживет.

И какая-то часть Томаса даже этого хочет. Ему кажется привлекательной мысль просто позволить темноте, пляшущей перед глазами, окутать себя полностью. Погрузиться в неизвестное. Забыть о боли. Это было бы не сложнее, чем уснуть дома на диване перед телевизором.

Но он не хочет умирать.

Мальчишка теперь сосет не так жадно. Словно сытый младенец у груди матери.

Этого не должно было произойти.

Это не может закончиться вот так.

Томас должен попробовать.

Он поднимает правую руку, делает несколько торопливых вдохов и бьет мальчишку наотмашь, его голова ударяется о край кровати.

Ребенок рычит как животное. Идет кровь.

«Моя кровь…» – думает Томас.

Кровь везде: на зубах, на губах, на подбородке ребенка, она течет из раны под ключицей. Плоть вокруг раны у мальчишки теперь нормального розового цвета. Лицо тоже как у обычного ребенка.

Снова раздается звук лязгающих в воздухе зубов, и Томас снова бьет голову паршивца о край кровати.

Глаза мальчика закатываются глубоко наверх. Обмякшее маленькое тельце безжизненно валится на Томаса.

Томас кричит, его крик отдается эхом от стен каюты.

Тельце такое маленькое. Такое легкое.

Томаса несколько раз стошнило, пока он пытался подняться с пола. Стены каюты качаются в глазах, как будто судно попало в сильный шторм, а может быть, это действительно так. Томас уже вообще не понимает, что происходит и как с этим быть. Комната вокруг него пляшет все быстрее, унося его в темноту.

Альбин

Бутылки на полках магазина беспошлинной торговли слегка позвякивают, когда Альбин проходит к кассе. Здесь все утопает в ярком свете. Сверкают флаконы духов, бутылки с алкоголем, целлофановые обертки блоков сигарет и огромных шоколадок «Тоблерон». В корзине у Альбина лежит банка лакричных конфет и человечек, наполненный драже «Эмендемс». Мама с папой дали ему двести крон, чтобы он мог что-нибудь купить на пароме, но когда вокруг такой большой выбор, глаза просто разбегаются.

Альбин встает в очередь; на него из парфюмерного отдела пристально смотрит женщина с красными губами и прямыми волосами, выкрашенными в розовый цвет. Он начинает нервничать, размышляя, видела ли продавщица, что они вместе с Лу, он ведь помнит, что девчонка здесь кое-что стащила.

Но ничего особенного не происходит. Когда Альбин выходит из магазина, Лу уже ждет его у выхода и нетерпеливо жует резинку.

– Быстро ты обернулся.

Она разворачивается и идет, не дождавшись, пока мальчик с ней поравняется.

Альбин следует за сестрой. Смотрит на скучающего администратора за стойкой информации. Они идут по лестнице и снова выходят к ресторану «Буфет „Харизма"». Идут в кормовую часть судна мимо ресторана, кафе и бара под названием «МакХаризма», где пьет пиво компания молодых людей в куртках. Проходят мимо игровых автоматов, где видят, как несколько маленьких детишек нажимают на кнопки, не понимая, как работает автомат. За окнами теперь абсолютно темно, и Альбин видит в них только отражение Лу.

– Аббе, иди сюда, – зовет Лу.

Она останавливается у маленького стенда с глянцевыми фотографиями. Подойдя ближе, Альбин узнает фотографа, эта женщина снимала их, когда они проходили на борт.

– Это просто образцы, – говорит она на ярко выраженном вэрмландском диалекте, когда их взгляды встречаются. – Сегодняшние фотографии можно посмотреть здесь, сорок девять крон за штуку, готовность через час.

Женщина протягивает планшет. Лу выхватывает его и начинает быстро листать фотографии, интенсивно жуя резинку. Иногда она на секунду задерживается и комментирует некоторые детали:

– Да, красиво, когда волосы густые… Как же мне нравятся джинсы, натянутые до подмышек… О, мой любимый цвет в одежде… А его родители, должно быть, брат с сестрой…

У Альбина голова идет кругом от множества незнакомых лиц на экране.

Он ищет что-то интересное, чтобы тоже прокомментировать, но Лу его все время опережает.

– Смотри, вот мы.

Снимок внезапно выныривает из множества других, и в первую секунду мальчику кажется, что это тоже незнакомцы. Все такие светловолосые. Кроме него! Он только что увидел камеру и пытается улыбнуться, но улыбка не получается и напоминает странную гримасу. Его белые кроссовки грязные. Джинсы вытянуты на коленках. Он представляет, что Лу сказала бы, если бы он был посторонним.

– А я сама выгляжу как умственно отсталый лунатик, – смеется Лу.

Она моргнула в момент съемки и получилась с закрытыми глазами, но все равно она очень красивая. Линда положила ей руку на плечо и успела улыбнуться. Папа не совсем четко получился, но тоже улыбается. Можно подумать, что это они с Линдой муж и жена. Мама сидит в коляске и неуверенно смотрит в камеру. Альбин знает, что она терпеть не может фотографироваться. Мама всегда выглядит странно и неестественно, как только кто-нибудь достает телефон. Всегда просит не снимать ее или отворачивается в нужный момент. Альбину ни разу не удалось сделать хорошую фотографию мамы. Ему хотелось бы, чтобы она получилась хорошо на этой фотографии, тогда он бы купил ее и показал ей.

Мальчик снова смотрит на папу на фотографии. Думает, как этот папа с самоуверенной улыбкой может быть одним и тем же человеком, что и папа сегодня ночью.

Мне, наверное, следовало бы поступить, как мама. Тогда бы все, несомненно, обрадовались.

– Какая чудесная семья, – говорит фотограф.

– Да, со стороны так может показаться, – отвечает Лу, уводя Альбина от стойки.

Они проходят мимо темного зала с надписью «Казино». У игорного стола стоит девушка в атласном жилете зеленого цвета. Несколько человек, скрючившись, сидят на высоких стульях перед мигающими игровыми автоматами, дергают рычаги и нажимают на кнопки. Они с Лу идут до конца галереи. В клубе громко звучит танцевальная музыка. Хвост на голове Лу качается в разные стороны при каждом шаге и щекочет ей лопатки. Альбину хочется его потрогать, почувствовать волосы между пальцев.

Они заходят в бар с большим танцполом. Над барной стойкой витиеватыми буквами написано: «Харизма Старлайт». На потолке множество белых лампочек расположены в форме созвездий. На танцполе всеми цветами радуги мигает светомузыка, рисуя замысловатые узоры на паркете и красном занавесе сцены. Пожилая пара на танцполе делает мелкие шажки то в одну, то в другую сторону совершенно не в такт музыке, словно они пребывают в своем собственном мире. Мужчина и женщина выглядят влюбленными. Перед ними прыгает босоногая девица с экзальтированной улыбкой и время от времени хлопает в ладоши.

– Вот и я всегда хочу быть такой же веселой и жизнерадостной, – комментирует Лу с серьезным видом. – Человеку всегда весело ровно настолько, насколько он сам себя может развлечь.

Они проходят между столиками и барной стойкой. Лу протягивает руку к оставленной кем-то полупустой бутылке пива. Светловолосый бармен с осуждением качает головой. Он не сердится, а ухмыляется, но Альбину хочется поскорее уйти.

– Какая жалость, что он решил брать пример со светофора. – Лу кивает в сторону лысого мужчины в паре метров от них.

На нем красная рубашка, заправленная в зеленые джинсы. Живот торчит над ремнем и смотрит вверх вопреки законам гравитации. Он действительно похож на светофор. Альбин смеется.

Босоногая девица описывает круги вокруг пожилой пары. Танцующие останавливаются и смотрят на нее с недоумением. На краю танцпола появляются накачанные парни в облегающих футболках. Один из них косится в сторону Лу и Альбина, потягивая пиво из горлышка бутылки. «Интересно, – думает Альбин, – со стороны кажется, что мы пара?»

Он становится чуть ближе к Лу:

– У тебя правда есть подруга, у которой мама работает на пароме?

– Да, – отвечает Лу, – и она рассказывала ужасные вещи. У уборщиков самая отвратительная работа в мире. Подумай сам. Но они получают бонус в пятьсот крон каждый раз, когда им приходится отмывать блевотину. А блюют здесь очень многие. Особенно в каютах. Получается, что на блюющих можно разбогатеть.

Альбин смотрит вокруг. Все выглядит очень чистым. Танцпол окружает бортик из дымчатого стекла с латунным поручнем. Столы и барная стойка натерты до блеска. Пятен на темно-красном ковровом покрытии тоже не заметно, но в баре довольно темно.

– Лучше всего, когда блюют в унитаз. Тогда блевотину можно просто смыть. Пятьсот крон только за это.

Лу постукивает пальцами по столу. Альбин пытается представить себе работу, на которой каждый день приходится иметь дело с рвотными массами.

– Кроме этого происходит еще много чего мерзкого. – Лу понижает голос. – Многих девушек насилуют в каютах. Но полиция ничего не может поделать: невозможно собрать улики, потому что в этих комнатах скопилось огромное количество разной ДНК.

Она выжидающе смотрит на Альбина, как будто только что дала ему ключ к разгадке тайны. Но он, похоже, этого не понял.

– Ты что, не понимаешь? Везде-везде следы спермы – на стенах, на полу, – потому что все постоянно трахаются. Это так омерзительно.

Лу отряхивает пальцы, словно они испачканы чем-то липким. В глазах читается отвращение.

Альбин не знает, что на это ответить. Он снова смотрит на танцпол. Парень по-прежнему пялится на Лу, но она, кажется, этого не замечает. Лу кладет хвост на одно плечо, расчесывает его пальцами.

– Твои родители еще занимаются сексом? – спрашивает она. – Твоя мама вообще в состоянии?

– Прекрати.

Альбин не хочет об этом думать. Мамины ребра кажутся такими тонкими, он их чувствует, когда ее обнимает. Папа может их легко раздавить, даже если будет осторожен.

– А тетя Линда что? – спрашивает он.

На самом деле он совсем не хочет это знать, но что угодно будет лучше, чем обсуждать маму и папу.

– Я однажды слышала… С ее последним парнем… Хотя в основном я слышала его…

Лу сует пальцы в рот и изображает тошноту. По крайней мере, Альбин почти уверен, что изображает.

– Я думаю, что с ней страшно скучно в постели. Она, в принципе, самый скучный человек на планете. Думаю, она даже не знает, что такое отсосать.

Лу закатывает глаза. Альбин не знает, что сказать на это. Слово «отсосать» осталось висеть в воздухе. Если бы Лу только знала, как много он думает о сексе в последнее время. Если бы знала, что он смотрит время от времени в Интернете. И что при этом чувствует. Страх, возбуждение и отвращение одновременно.

Секс – это как параллельный мир, где обычные люди вдруг оказываются кем-то совсем другим. Почти чудовищами из кошмарных снов. Они могут выглядеть как обычные люди, разговаривать как любой из нас, но стоит только заглянуть за занавеску, как открывается их истинная сущность.

Неужели Лу теперь одна из них? Она делала это с кем-то?

– Пойдем. – Альбин пытается улыбнуться.

– Да, пойдем. Но у тебя что-то застряло между зубов, и я больше не могу это видеть.

Альбин остается стоять, когда Лу направляется к выходу. Проводит ногтем указательного пальца между передними зубами и достает маленькую зеленую крошку. Отправляет ее обратно в рот и чувствует ее сильный и пряный вкус.

Он вытирает палец о джинсы и бежит догонять Лу.

Мадде

Мадде закидывает одну руку за затылок и прыгает на одном месте, едва замечая, как сильно болят ноги в туфлях на высоких каблуках. Пот струится по лицу и затекает между грудей, которые вот-вот выскочат из декольте. Множество маленьких блесток на коже сверкают в свете софитов «Клуба „Харизма"». Кулак женщины ритмично двигается в такт музыке, пока не появляется ощущение, что именно она ее играет. В другой руке она держит бокал с коктейлем, который проливается через край, делая ее кожу сладкой и липкой.

Народу пока еще немного, но все присутствующие внимательно наблюдают за ней и Сандрой. Мадде это нравится. Эти взгляды заряжают ее энергией. Пока люди глазеют, она не устанет. Она даст им пищу для разговоров. Сандра чувствует то же самое, Мадде точно знает, видит это по глазам подруги. Сандра подходит и, как стриптизерша, позволяет боа соскользнуть с плеч. Она кидает боа на шею Мад де и подтягивает к себе, как будто поймала ее. Перья на шее Мадде теплые и мокрые. Она смеется и делает большой глоток из бокала. Боа в руках Сандры натягивается, и она, крутя бедрами, садится на корточки, мини-юбка задирается, кружевные белые трусы светятся в неоновом свете ламп.

Сандра машет руками, как крыльями, не выпуская боа. Голова Мадде наклоняется вперед, она теряет равновесие и роняет бокал, но не падает. Сандра наконец выпускает из рук боа, ложится на пол, сучит ногами и машет руками, как крыльями. Ее смех заглушает музыку. И Мадде тоже разбирает смех до икоты, смех высасывает из нее всю энергию, так что она уже не может стоять на ногах. Она наклоняется вперед и судорожно ловит ртом воздух, в ушах стоит скрипучий лающий смех Сандры. Изо рта Мадде падает капля слюны, и, видя это, она смеется еще громче.

Филип

В баре «Старлайт» по-прежнему царит полумрак, и поэтому легко потерять счет времени. Но Филипу не нужно смотреть на часы, он знает, что еще нет девяти. Первая волна посетителей после смены в ресторане сейчас допивает второй напиток. Филип и Марисоль смешивают джин и тоник, наливают пиво, вино и егермейстр, открывают бутылки сидра, коктейлей и мускатного вина по специальной цене. Они посматривают на двоих мужчин за барной стойкой, которые уже чересчур громко разговаривают.

– Нет, черт возьми, это нельзя назвать поездкой за границу. Мы будем стоять в Финляндии всего час, – говорит один.

– Да, а разве Финляндия находится не за границей? Или, может быть, она принадлежит Швеции? – упрямо возражает его собеседник тоном, который любого бы вывел из себя.

– Вряд ли.

Филип окидывает помещение взглядом, наливая пару бокалов пива. Босоногая девица на танцполе все еще не устала. К ней присоединились еще две пары. Худая женщина, стоящая рядом с танцполом, почему-то портит ему настроение, хоть он и видит только ее силуэт. Она стоит неподвижно. Слишком неподвижно. Она как будто ненастоящая, просто фотомонтаж плохого качества. Иногда на ее лицо падает свет прожектора, и Филип видит, что она чересчур худа, вся в морщинах и слишком сильно накрашена.

– Если это не заграница, то почему продают алкоголь без пошлин? – приводит один из спорщиков аргумент.

– Это не доказательство. Мы все равно не выйдем на землю ни на минуту.

– Нет, но все же… Мы не в Швеции, значит, мы за границей.

Филип изучает обстановку дальше. Кресла и диваны между баром и танцполом постепенно заполняются. За одним столиком расположилась семья. Младшие дети лазают по спинке дивана, прыгают на кресле. Но старшая девочка, лет семи, в очках с толстыми линзами пристально смотрит на родителей, которые молча пьют пиво. Они, похоже, уже довольно пьяны. В их глазах читается намерение напиться, и в последнее время Филип замечает его в пассажирах все чаще. Это желание нарастает как спираль. Люди, заинтересованные в более спокойном семейном путешествии, могут лишь немного почитать отзывы в Интернете, чтобы понять, что какой-нибудь другой паром подойдет им лучше. Филип читал море комментариев. Все паромы предлагают тематические круизы и приглашают знаменитых диджеев и артистов для выступлений. «Харизма» же держится в стороне. Она привлекает дешевым алкоголем – и больше ничем. Иногда Филипа это даже огорчает. Ему грустно видеть еле-еле держащихся на ногах родителей с детьми. Он хорошо помнит из собственного детства вечное звяканье бутылок в пакетах из супермаркета. Филип часто это вспоминает и думает, какая ирония судьбы в том, что он теперь работает с алкоголем дни и ночи напролет.

Филип отдает клиенту сдачу и пиво, принимает следующий заказ. А потом еще один. И еще. Он превращается в робота. Просто исполняет заказы. Иногда отпускает шутку, улыбается, подмигивает, если видит, что это увеличит чаевые. Но он не думает. В голове пустота.

Марисоль пыталась научить его медитировать. Но для Филипа нет большего стресса, чем сидеть неподвижно и совершенно без дела. Но то, что Марисоль описывает, когда пытается его уговорить – мысли успокаиваются, приходит осознание настоящего, – напоминает Филипу то, что он сам испытывает в подобном состоянии. Его медитация – это работа.

Одна девушка заказывает четыре коктейля «Космополитен». Филип кивает и пытается запечатлеть в памяти эти густо накрашенные брови.

Всегда есть какая-то деталь, которая позволяет ему запомнить клиента и его заказ.

Филип кладет лед в бокалы для мартини, чтобы их охладить. Водка, «Куантро», клюквенный сок смешиваются в стальном шейкере. В поле зрения Филипа попадает Пенни, которая расположилась во владении Марисоль. Она уже в красном концертном платье, перед ней водка с содовой, каждый вечер она пьет одно и то же. На краю стакана след от красной помады. Йенни с ее белокурыми блестящими локонами выглядит как звезда из далекого прошлого. Скоро она выйдет на сцену. Ее репертуар Филип слушает уже примерно год. И все же он будет скучать по ее хриплому, прокуренному голосу, который каким-то волшебным образом заставлял его поверить в глупые тексты песен группы. Послезавтра ее последний день работы здесь. Признаться честно, скучать он будет не только по ее голосу.

Филип ставит напитки перед девушкой с густо накрашенными бровями, берет ее кредитку, проводит через терминал.

– Все в порядке? – кричит он Йенни.

Девушка улыбается в ответ:

– Да, если не считать, что у нас опять нет ведущего.

Филип пытается подбодрить Йенни улыбкой. Потому что знает, что она терпеть не может брать на себя функции ведущего, поздравлять именинников и объявлять песни в честь дня рождения. Ей очень некомфортно общаться с публикой таким образом.

Вдруг кто-то вскрикнул – мужчины у бара затеяли драку. Марисоль уже сняла трубку телефона, чтобы вызвать охрану.

Филип обходит стойку бара, становится между противниками, берет каждого за грудки и разводит в стороны. К счастью, мужчины настолько пьяны, что почти не сопротивляются. Кажется, они полностью сосредоточены на том, чтобы удержаться на ногах.

Пия и Ярно уже на месте, не прошло и тридцати секунд.

– Ну что, мальчики, – обращается Пия к хулиганам, и Филип возвращается за стойку, освобождая ей место. – Как же так получается?

– Я хочу написать заявление на эту свинью за нанесение телесных повреждений, – кричит мужчина с резким голосом, он брызжет слюной изо рта, как из пульверизатора.

– Я тоже напишу заявление! – ревет второй участник драки. – Это ты первый начал, здесь все свидетели это подтвердят.

– Думаю, будет лучше, если вы оба сейчас немного отдохнете у нас, – говорит Пия. – А когда протрезвеете, мы поговорим.

Удивительно, но ни один из них не протестует. Они только злобно глядят друг на друга.

– Как дела у Калле? – спрашивает Филип, когда на нарушителей порядка надели наручники.

– Все готово. Он сделал предложение. Готова поспорить, что парень ничего не понял. Он свято поверил в спектакль.

Филип смеется:

– Надеюсь, они сюда тоже заглянут. Я хочу посмотреть на это чудо.

– Не думаю, что они сегодня выползут из каюты, – улыбается Пия. Наручники звякают. – Думаю, что завтра утром мы сможем вместе с ними прогуляться на палубе. До того, как начнется твоя смена.

– Отличная идея, – улыбается Филип.

Посетители бара бросают на него нетерпеливые взгляды. Пора приступить к своим обязанностям.

– Ты не видел здесь ничего подозрительного? – спрашивает Пия.

Филип уже почти забыл тощую женщину у танцпола, но все же невольно бросает туда взгляд. Она исчезла. Странным образом это еще больше портит ему настроение.

Он отрицательно качает головой, пытаясь стряхнуть неприятное чувство.

– Ничего опаснее двух подростков, которые пытались выпить остатки пива. Мальчик и девочка. Мальчику лет двенадцать, азиатского происхождения, похоже, из Таиланда. Девочка – блондинка, ей может быть от двенадцати до семнадцати.

– Хорошо. Увидимся позже.

Пия и Ярно берут по нарушителю порядка под руку и ведут их к выходу.

Филип снова идет за барную стойку и уже не в первый раз думает, как же им повезло, что на «Харизме» среди охранников есть Пия. Он знает, что на других паромах охранники выполняют только самое необходимое, а на остальное закрывают глаза – оставляют лежать бесчувственных пьяных в коридорах, отворачиваются, когда подвыпившие родители танцуют после полуночи с трехлетними детьми. То, что беспорядков на «Харизме» не так уж и много, во многом ее заслуга. Филип знает, что если бы за этот вопрос отвечала паромная компания, то в барах разрешали бы продавать еще больше алкоголя. Смотрели бы сквозь пальцы на то, что клиенты уже слишком пьяны, чтобы заказывать выпивку еще. На паромах не обязаны соблюдать те же правила, что в барах на суше, а «Харизма» должна зарабатывать как можно больше, чтобы обеспечить себе будущее. Но Пия такого не позволяет. Она положительно влияет на других охранников, а те, в свою очередь, заставляют работников баров думать перед продажей алкоголя.

Филип принимает следующий заказ. Пять стаканов пива. Молодой человек со светлыми дредлоками. На воротнике эмблема Экологической партии Швеции.

– Как дела? Все получилось у твоего друга? – кричит Марисоль, и Филип довольно кивает и показывает большой палец.

Следующий заказ – два бокала красного и арахис. Пожилая пара. У мужчины россыпь пигментных пятен у линии волос. А потом просят крепкое пиво. Два парня в полосатых футболках.

Калле

Они идут по коридору девятой палубы в каюту люкс, и Калле чувствует радость каждой клеточкой тела. Его душа, кажется, стала огромной, как Вселенная. Счастье Калле просто захлестывает, когда он видит, насколько Винсент потрясен.

– Не забывай дышать, – смеется Калле.

– Мне надо выпить. – Голос Винсента звучит глухо. – Пойдем в тот бар, где работает твой друг.

– Сначала я хочу побыть с тобой наедине.

Калле удерживается от того, чтобы рассказать, что на очереди еще один сюрприз. Они подходят к двери в конце коридора. Калле вставляет в замок карточку, чмокает Винсента в щеку и открывает дверь.

Винсент встает на пороге как вкопанный. Смотрит на розовые лепестки на полу. Калле зажигает свет, и глаза Винсента становятся еще больше.

– Как? Как ты это сделал? Мы ведь были здесь совсем недавно?

Калле берет друга за руку. Смотрит на новенькое кольцо из матового белого золота на пальце Винсента. Такое же точно, даже того же размера, красуется на его руке.

Они проходят в гостиную на первом этаже номера. Наступают на лепестки роз. На тумбочке у кровати стоит блюдо с розовыми желейными конфетами в форме сердца. С перил лестницы, ведущей в спальню, свисают спирали розового серпантина. Небольшой дождик мягко стучит в окно. Проходя мимо окна, Калле бросает взгляд на палубу. Белые перила ярко сверкают в свете прожекторов на фоне темной воды. Как стрела, указывающая в море. На палубе довольно много прогуливающихся, несмотря на моросящий дождь.

Они поднимаются в спальню. На одной из тумбочек стоит ведро со льдом и бутылкой шампанского. Пия и Филип рассыпали лепестки роз и на кровать. Над изголовьем висит плакат, на котором жирными краснобордовыми буквами написано: «Поздравляем!»

– Черт, они совсем с ума сошли, – смеется Калле. – Не хватает только розовых плюшевых мишек.

Но Калле очень тронут. Он садится на кровать, берет в руки один из лепестков. Такой мягкий и нежный.

– Иди ко мне.

Но Винсент все еще стоит на последней ступеньке. Смотрит на плакат, как будто не может прочитать, что там написано.

– Ты, должно быть, это долго готовил.

– А ты ничего не замечал?

Винсент качает головой.

– Неужели правда? Я страшно нервничал… – начинает Калле, но запинается, встретив взгляд Винсента.

Что-то не так. Винсент не просто потрясен. Он выглядит грустным.

– Ты в порядке? – спрашивает Калле.

– Мне нужно ненадолго в туалет. – Винсент снова идет вниз.

За дверью слышен шум воды в кране. Калле хлопает себя по коленям, выстукивая нервный ритм. Ему только кажется, нужно прекратить выдумывать всякие глупости.

Винсент сказал «да». Они поженятся. Он и Винсент поженятся! Понятно, что еще многое придется уладить.

Сам он думал об этом много месяцев, долго готовил эту поездку.

Калле смотрит на кольцо. Крутит его на пальце, поднимается с кровати. Пиджак ему кажется тесным. Он его снимает. Одергивает футболку, почему-то вырез давит на горло.

Потом подходит к лестнице. Смотрит вниз. Дверь в туалет отсюда не видно, однако он слышит шум бегущей воды.

Калле достает из ведра бутылку шампанского. Лед сильно гремит. Со дна бутылки капает. Он снимает с горлышка фольгу и крутит пробку, бутылка открывается с легким хлопком. Надо, наверное, дождаться Винсента. Но уже поздно. Калле наливает шампанское в бокалы. Ждет, пока осядет пена, подливает еще. Смотрит вниз. Сомневается еще секунду, но все же делает пару хороших глотков. Снова наполняет свой бокал. Жаль, что нет настоящих свечей, но свечи запрещены на всем пароме по соображениям пожарной безопасности.

Дверь туалета наконец открывается. Калле берет по бокалу в каждую руку и садится на кровать. Ждет. Слышит шаги. Появляется голова Винсента, но он сам остается стоять на лестнице.

– Я не могу. Мне страшно жаль, но я не могу.

– Что ты хочешь сказать?

Хотя Калле знает. Он сразу понял.

– Мы не можем пожениться, – говорит Винсент.

Внутри Калле все вдруг опускается с такой силой, что ее хватило бы на то, чтобы утопить всю «Харизму».

– Но ты же сказал… ты же сказал «да»… – Больше ничего произнести Калле не в состоянии.

– А что я должен был сказать при всех? Как я должен был поступить?

В голосе Винсента слышится почти обвинение. Калле встает с кровати. Несколько лепестков падают на пол.

– Я просто не понимаю.

– Прости. Я не хотел. Я просто не знал, как мне поступить. Как было бы лучше…

В глазах Винсента глубокая грусть, каку побитой собаки. Словно Калле сделал с ним что-то ужасное. Калле совершенно не понимает, что теперь делать. Он протягивает бокал шампанского, но Винсент только качает головой.

Буквы на плакате издевательски блестят. Калле выпивает залпом один бокал. Пузырьки лопаются во рту. Ему приходится отвернуться, чтобы проглотить шампанское. Он убирает бокал.

– Но почему? – Калле не смотрит на Винсента. – Мы обсуждали, что однажды поженимся.

– Я знаю. Но это было давно и…

– Давно? Мы говорили об этом в июне… что мы поженимся, когда все утрясется с переездом.

– Я знаю.

– Так что, черт возьми, случилось с тех пор?

– Я не знаю. Я сам хотел бы знать на это ответ.

Калле оборачивается. Винсент выглядит несчастнее некуда.

– Я не знаю, почему я не хочу. Меня не покидает чувство, что это неправильно.

– Ты встретил другого?

Винсент решительно мотает головой.

– Так в чем же дело?

Тишина.

– Ты не хочешь быть со мной?

Винсент сомневается на полсекунды дольше, чем нужно.

– Хочу, конечно же.

Но он уже отвернулся.

Калле хотел бы Винсента возненавидеть. Возненавидеть за то, что он делает сейчас. За то, что он все испортил.

– И долго ты уже так думаешь?

– Как так? Я сам не понимаю, что я думаю и чувствую.

– Сомневаешься. Думаю, это так называется. – Голос звучит холодно. – Значит, уже когда мы покупали квартиру, когда брали эти сумасшедшие кредиты…

– Прости. Прости. Я думал, что это пройдет. Я думал, что это такое чувство, которое приходит и уходит.

– Приходит и уходит?

– Да! Так бывает. У тебя никогда не было сомнений?

– Нет. Никогда.

Они смотрят друг другу в глаза. Расстояние между ними больше, чем Балтийское море.

«Наверное, наши отношения как это море за окном, – думает Калле. – Красивое и блестящее внешне, но полное мертвых участков, где не может существовать ничто живое. И я был настолько слеп, что не видел этого».

Калле вспоминает их новую квартиру. Там только что отшлифовали пол. Картины наконец-то висят на местах. Пришлось взять лишних двести тысяч в кредит только на ремонт кухни. Переезд в Стокгольм стал очень серьезным испытанием. Нервное напряжение перед покупкой квартиры, дизайн и внутренняя отделка, безумные суммы, крутящиеся в голове, когда они продавали души банку.

Винсент сомневался уже тогда?

– Я знаю, что последнее время было чертовски тяжелым для нас обоих. Может быть, не только последнее. Но все позади. Может быть, ты просто волнуешься оттого, что это серьезно?

Калле замолкает. Он не будет больше унижаться, уговаривая Винсента, хотя ничего другого он делать не хочет. «Ведь это же мы. Это Винсент и я. Я, наверное, что-то неправильно понял».

– Я не знаю, что произошло, – вздыхает Винсент. – Но я не могу жениться, пока не разберусь в себе.

– И как ты собираешься это делать? Попробовать секс там и сям и посмотреть, не найдешь ли кого-то лучше?

Калле уже сам не знает, что говорит. Мысли и чувства бегут бесконтрольно.

– Прекрати. Это не то, что ты думаешь.

– А что это? Что нам, черт возьми, теперь делать?

Винсент не отвечает.

– Я не могу быть с тобой, когда ты не знаешь, что ты чувствуешь, – говорит Калле. – Ты это понимаешь? Так не бывает. Я не могу все время бегать вокруг тебя типа: посмотри, как чудесно быть со мной.

– Я понимаю, что не могу от тебя этого требовать, – соглашается с ним Винсент.

– Значит, все кончено. Видимо, так.

Вдруг в душе Калле образовывается зловещая пустота. Чувства перестают раздирать его. Они исчезают. Совсем! И мысли больше не роятся в голове. Они приобретают ясные и острые очертания, как луч лазера. А потом превращаются в список дел на ближайшее будущее.

Им снова придется переезжать. Ни один из них не сможет себе позволить жить в этой квартире в одиночестве. Нужно пригласить агента, заказать оценку. Встретиться с менеджером банка – женщиной с густыми волосами и веселой улыбкой, которая так радовалась за них. Калле придется искать новую квартиру, а пока нужно уложить свои вещи в коробки, которые еще лежат в кладовке на чердаке.

Но первым делом он должен убраться с этого проклятого парома. Нужно пережить эту ночь и завтрашний день и подумать, куда он поедет, когда окажется на берегу.

Калле замечает, что Винсент плачет у лестницы. Его первый порыв – утешить близкого человека.

– Я должен уйти отсюда, – говорит Калле.

– Мы можем где-нибудь поговорить, – предлагает Винсент.

– Нет. Я не хочу разговаривать. Оставайся здесь. Или делай что хочешь. Но я не могу сейчас находиться рядом с тобой.

Калле протискивается мимо Винсента и идет вниз по лестнице. Старается не смотреть на плакат на стене, на лепестки роз на полу. Серпантин на перилах слегка шуршит, когда он проходит мимо. Наконец Калле у двери, выходит в коридор и закрывает дверь за собой. Дышит тяжело и часто.

К счастью, рядом никого нет. Калле подавляет плач, ему нужно сохранить ясность мысли.

Он слышит, как Винсент шевелится за дверью, и бежит прочь по коридору к выходу на лестницу.

Томас

Он смотрит в потолок неподвижным взглядом. Недоуменно оглядывается вокруг, пока не вспоминает, где он. Чувствует спертый воздух в закрытом помещении. Видит окровавленное – «Это моя кровь?» — маленькое тельце рядом с собой. Пытается понять, что произошло.

Чтобы подняться, Томасу приходится держаться за кровать. Адреналин, который, как бензин, придавал энергию телу, испарился, и теперь его просто трясет.

Это слишком просто, думает Томас. Мальчик был очень сильным. Он просто хорошо играет свою роль. Сейчас он откроет глаза, его рука снова вцепится в Томаса, и он набросится на него молниеносно, как кобра. Глаза мальчишки откроются, и все повторится сначала.

Кожа ребенка теперь более упругая. Мальчик выглядит бледным, но как будто живым, его плоть наполнилась кровью, щеки даже порозовели.

Вдруг в голове Томаса меняется угол зрения. Он видит сцену со стороны, и видит все так, как увидел бы посторонний. И начинает плакать.

Как ему объяснить, что мальчишка напугал его, напугал до смерти, напугал так сильно, что он едва понимал, что делает, когда убивал его…

«Я убил его, о, Господи!»

Рана на шее больно пульсирует. Томас смотрит в зеркало над письменным столиком. Замечает безумный взгляд, горящие глаза сумасшедшего. Раны на шее уже не кровоточат, остались только отпечатки острых зубов мальчика.

Самооборона. Все подумают, что ребенок кусал его, чтобы защититься.

Но кровь? В жилах мальчика течет его кровь, у него не было своей собственной. Это можно будет доказать с помощью анализов…

Томас пытается представить, как он будет объяснять это охранникам на борту. Он и сам себе почти не верит.

Он бежит в туалет и наклоняется, его тут же рвет в раковину смесью пива, крепкого алкоголя и желудочного сока. Слюна продолжает течь. Наконец в голове проясняется, и Томас осознает, насколько безумна вся ситуация.

«…настолько безумна, что просто не может быть правдой, настолько безумна, что, видимо, это я все выдумал, потому что я и ЕСТЬ безумец, у меня появились видения, я был пьян, меня переполнял страх, и психика просто не выдержала и сломалась, как старый гнилой сук, и теперь я убил невинного РЕБЕНКА, и мне некуда деваться с корабля…»

Мальчик явно был болен, но наверняка существовали другие способы ему помочь, вместо того чтобы убивать.

Томас плюет, но слюна такая липкая, что приходится убирать ее пальцами. Он смотрит, как плевок медленно уходит в канализационную трубу. И в то же время Томас знает, что он не сумасшедший. Он помнит все, что произошло.

«Но разве сумасшедшие не уверены, что они нормальные?»

Он заставляет себя выглянуть из туалета.

Тело на полу абсолютно неподвижно. Светлые волосы блестят.

«Никто не видел, как я входил в эту каюту. Я могу просто уйти и вести себя как ни в чем не бывало. Хотя нет, здесь везде камеры видеонаблюдения. Они потом просмотрят запись».

Нужно уходить. В голове опять шумит, и Томас опирается на раковину, чтобы не упасть. Он моет руки, но кровь остается под ногтями. Потом моет лицо холодной водой, пытается привести в порядок мысли.

На черном пиджаке и рубашке крови почти не видно. Томас смачивает водой носовой платок и стирает засохшее пятно крови с груди. Эта кровь вытекла из раны мальчика. Раны, которую он нанес горлышком разбитой бутылки.

Томаса снова рвет. Он достает телефон. Сейчас он не в зоне действия сети, но Томас и сам не знает, кому звонить. Времени всего лишь около девяти. Как такое вообще возможно? Как все могло измениться за считаные минуты?

Вдруг Томас вспоминает сапоги на высоких каблуках, которые стоят в каюте. Где-то на корабле находится женщина, и она может появиться здесь с минуты на минуту.

«Я убил ее ребенка».

Томас вытирает кран и раковину бумагой, выходит из туалета. Поднимает осколки бутылки с пола, вытирает их тканью рубашки. Где еще он мог оставить отпечатки пальцев?

Тело ребенка по-прежнему неподвижно.

Томас подходит к двери. Делает глубокий вдох. Открывает. В коридоре никого нет.

Нужно найти кого-то из ребят. Пео, например. Томасу просто необходимо поговорить с кем-то, кому он доверяет, перед тем как идти к охранникам.

Или просто молчать вплоть до Аландских островов – так советует ему внутренний голос. А потом выйти на остановке и бежать. Сесть на другой паром.

Мысль Томасу нравится. Но жизнь – это не американский боевик. И нет поблизости границы с Мексикой, куда можно рвануть. Ему некуда идти. И нигде не ждут его припрятанные наличные.

Рана на шее болит и пульсирует. Спина мокрая от пота. Томасу приходится часто прислоняться к стене и отдыхать. Из одной каюты выходит пара длинноволосых парней. Искоса взглянув на Томаса, они идут своей дорогой. Томас смотрит им вслед. Интересно, он выглядит как пьяный или больной? Или сразу видно, что произошло, и парни уже идут к охране, чтобы дать наводку? Может быть, они что-то слышали через стену?

Он должен уйти из этого коридора. Нужно найти место, где у него будет возможность спокойно все обдумать.

Дан

– Дамы и господа, добро пожаловать на вечер караоке! Меня зовут Дан Аппельгрен, и я ведущий сегодняшней программы!

Жидкие аплодисменты. Еще только ранний вечер. В основном пожилые пары, сидящие на диванах и креслах. Один мужчина уснул прямо со стаканом пива на огромном животе.

Дан уже вспотел в свете прожекторов. Кокс обостряет чувства. Дает ему нужный энтузиазм и в то же время защищает от уродства окружающей обстановки. Он все видит, но как бы со стороны, ничто его не трогает.

– Может быть, сегодня мы зажжем новую звезду!

Кто-то смеется. Одна старушка игриво толкает локтем мужа. Дан видит, кто хочет петь, но стесняется. Это те, кто больше всего косится на окружающих. Именно они потом войдут в раж, и их будет невозможно остановить. Они прямиком со сцены будут направляться к диджею Юхану и записываться на следующую песню.

– Я думаю, что будет правильно немного разогреть вас чем-то хорошо знакомым. – Дан подмигивает. – Поем все вместе. А если кто забыл слова, то вот они!

Он показывает на большой телевизор на стене. Пока что на голубом экране пусто. Зато он освещает лица сидящих рядом, и от этого они выглядят как синекожие морщинистые инопланетяне.

– Готовы? – Дан подкидывает микрофон и ловит после пары кульбитов. Он смотрит на диджея и слегка кивает: – Начинаем!

Свет прожекторов становится ярче. Под ними все жарче и жарче. Дан закрывает глаза. Расставляет широко ноги. Наклоняет голову в сторону. Крепко сжимает в руке микрофон.

Вот уже слышны вступительные аккорды. Эту песню Дан поет как минимум два раза каждый вечер на «Харизме». Однажды он пел ее перед полной слушателей ареной «Глобен» и миллионами телезрителей в финале музыкального конкурса «Мелодифестивален».

Один из пожилых мужчин в зале кашляет. Влажно и с мокротой. Бармен роняет на пол бутылку. Вступают барабаны. Кто-то из публики начинает отбивать такт. Кто-то еще присоединяется. Вступительные аккорды достигают крещендо. Дан подносит микрофон к губам. Открывает глаза и смотрит вперед. Позволяет прожекторам ослепить его.

Пару секунд он ничего не видит, кроме света.

«Как лихорадка в сердце моем, твоя любовь согревает, пылая. Я болен тобой, но не чувствую боль, я горю, в любви облаках витая…»

Дану улыбаются две пожилые дамы. Кто-то шепчется и смеется. Дядька с пивом на животе вдруг просыпается и удивленно озирается вокруг.

«Я хочу лишь тебя и улыбку твою… – продолжает петь Дан, подбираясь к припеву. – Ине может ничто излечить мой недуг… Потому что я счастлив…»

Слова песни высвечиваются на экране телевизора на фоне изображений счастливых пар, которые брызгаются водой на пляжах, качаются на качелях на залитых солнцем лужайках, меряют причудливые шляпы на ярмарках.

– Подпеваем все! Я знаю, что вы можете!

Несколько гостей слушаются и орут слова песни, которая принесла миллионы гомику, который ее написал. Этот мелкий лысый засранец хвастался впоследствии, что потратил на текст всего четверть часа. Дан двадцать лет потом в поте лица пел ее десятки тысяч раз на корпоративных праздниках, в «голубых» клубах, на площадях маленьких городов, и у него нет даже сберегательного счета.

«Мне не нужен врач, не хочу рецепт, не желаю я излечиться. Я, наверно, безумен, но я так рад, что горит лихорадкой сердце. Я горю, держа твою руку в своей…»

Новый куплет, припев, высокая нота и снова припев, пока песня наконец не заканчивается, и Дан, широко улыбаясь, кланяется в пояс. Пожилые зрители осторожно аплодируют.

– Как здорово! Спасибо! Если кто-то хочет продолжения, мой диск можно купить в баре или в магазине беспошлинной торговли!

До окончания смены еще целых пять часов. Дан смотрит на диджея, тот ему устало кивает.

– А теперь, я думаю, пора уже сделать Юхану первый заказ. Кто тот смельчак, что первым выйдет на сцену?

К сцене, переваливаясь, идет древняя толстуха в обтягивающей одежде, она похожа на динозавра из «Парка Юрского периода»[7]. Она нервно улыбается Дану, когда он подает ей руку и помогает взойти на сцену.

– Добрый вечер. – Дан изображает максимальный энтузиазм. – Как зовут молодую девушку?

В зале раздаются смешки.

– Биргитта, – тихо говорит толстуха на певучем диалекте провинции Даларна. – Биргитта Гудмундссон.

– И откуда к нам пожаловала Биргитта?

Толстуха нервничает. Очевидно, что она так волнуется, что почти не слышит Дана. Он уже готов был повторить вопрос, когда она наконец ответила:

– Из Грюксбу.

– Говорят, это прекрасное место.

Поразительно, но толстуха, кажется, не замечает иронии. Где, черт возьми, это Грюксбу находится?

Толстуха краснеет в тон своего темно-красного платья. Дан почти что чувствует, как горят ее щеки.

– Да, хорошее место. Мы все довольны. Это точно.

– Вы хотели бы спеть для кого-то особенного?

– Да, для мужа.

Биргитта светится, когда смотрит на скрюченного, тощего старичка в рубашке и жилете. Старичок тоже выглядит счастливым, глядя на нее. Интересно, он такой недокормленный, потому что вся еда в доме достается Биргитте?

– Что бы вы хотели для него исполнить?

– «Я дарю тебе мое утро» Фреда Окерстрёма. У нас много воспоминаний связано с этой песней.

– Вы давно женаты?

– Сорок лет, – гордо отвечает Биргитта. – Мы отмечаем здесь рубиновую свадьбу.

– Как же это замечательно! Я думаю, что Биргитта и ее счастливый супруг заслуживают аплодисментов.

Биргитта нервно смеется, слушая овацию. Дан не может не заметить, что пожилой паре публика аплодирует с гораздо большим энтузиазмом, чем ему.

Марианна

Времени уже за десять, и они танцуют в баре «Харизма Старлайт» в плотном влажном воздухе среди мигающих бликов светомузыки и таких же влажных тел, как их собственные. Марианну покрывает тонкий слой влаги, который заставляет блузку липнуть к коже. На висках тоже собрались капли пота. Она не знает, сколько выпила белого вина в ресторане. Там были краны, и она просто пила и пила вино, как воду. На самом деле оно было слишком кислое на ее вкус, но она не хотела переходить на красное, чтобы зубы не окрасились в фиолетовый цвет.

Йоран крепко держит Марианну за руки и не спускает с нее глаз. Это уже не доставляет ей неловкости. Наоборот. Мужской взгляд как будто делает ее настоящей. Лучше и четче очерченной. Почти красивой.

Марианна чувствует себя свободной в первый раз за много лет. Свободной от другой Марианны. Той, что всегда сидит в судейской будке и оценивает саму себя.

Йоран, кажется, знает только базовые шаги, но ведет ее в танце довольно уверенно. Время от времени они импровизируют. Когда Марианна спотыкается, партнер поддерживает ее и не дает упасть.

Певица в красном платье очень красива. Красный бархат занавеса позади нее ниспадает тяжелыми складками.

Марианна танцует и время от времени смотрит на соседние пары, когда они оказываются в полосе света прожектора. Руки мужчин ласкают спины, талии и ягодицы женщин; руки женщин обнимают шеи мужчин. Глаза, закрытые от удовольствия; глаза, ищущие выход, если кто-то из партнеров хочет уйти. Губы, то без стеснения целующиеся, то смеющиеся, то кричащие что-то в ухо партнера. Вокруг столько жизни, и Марианна в центре всех этих событий.

Йоран прижимает ее все крепче. Вот они уже обнимаются. Ее щека прижата к его мокрой шее. Песня заканчивается, начинается новая, но они все стоят и не двигаются. Это очень торжественно.

– Я знаю, чего ты хочешь, – шепчет Йоран на ухо.

Марианна почти уже ответила, что он не может этого знать, потому что она и сама не знает. Но именно сейчас это прозвучало бы лживо и не очень убедительно.

– Чего же?

Марианна затаила дыхание в ожидании ответа.

– Пива, конечно. – Йоран делает шаг назад и смотрит на нее с насмешкой. – А ты что подумала?

Марианна в смущении отворачивается.

Поведение Йорана все время на грани вульгарного. Но Марианне нравится, что у него получается все делать легким и непринужденным. Он ведет ее, словно она забыла правила игры.

– Пойдем.

Держась за руки, они покидают танцпол. Остальные пары то и дело встают на пути и путаются под ногами. Кто-то толкает Марианну локтем в спину так сильно, что она секунду не может дышать.

Она стоит возле танцпола и ждет, пока Йоран принесет им пиво. Между делом рассматривает танцующих. Одинокий мужчина средних лет в ковбойской шляпе качается из стороны в сторону, закрыв глаза и вытянув руки вверх, как будто в трансе.

За одним из столиков сидит большая компания финнов, они громко разговаривают, перебивая друг друга. Марианна украдкой смотрит на них. Пытается понять их настроение по странным интонациям незнакомого языка. Она вспоминает родные места своего детства. В шестидесятые годы много финнов приезжали работать на лесозаготовках. В то время они были единственными иммигрантами в их городке, и местные жители не уставали обсуждать, какие финны странные, как они громко разговаривают, какой у них некрасивый язык, как они много пьют и не пытаются подружиться со шведами. Говорили, что финны покупают новую машину перед каждой поездкой домой, чтобы похвастаться родственникам. Это было так давно. Кажется почти сказкой. И в то же время люди, похоже, совсем с тех пор не изменились.

Марианна слышит, что группа поет уже следующую песню, и начинает беспокоиться, что Йорана долго нет. Она поворачивается к бару и вздыхает с облегчением, когда видит его спину. Он спокойно стоит у стойки бара, протягивая две бумажные купюры, как бы показывая свою состоятельность и серьезность намерений.

Рядом с Марианной останавливается мужчина в пропахшем потом костюме. Она невольно смотрит на него боковым зрением. Он напоминает постаревшего ребенка со своими полными розовыми щеками и тонкими белокурыми волосами. Мужчина подходит ближе, прижимается к Марианне плечом. Она делает шаг в сторону и, не отрываясь, смотрит на танцующих. Она хочет, чтобы он ушел. Неужели он не понимает?

Но нет. Он снова прижимается. Кладет руку ей на талию.

– Простите.

Марианна разворачивается и идет в сторону Йорана.

– Ах ты, старая фригидная дура, – раздается ей вслед.

Марианна застывает на месте.

– Потанцуй со мной. – Мужчина догоняет ее и дергает за руку.

Йоран наконец снова рядом, постаревший ребенок бурчит что-то невнятное и ретируется.

– Ты уже нашла новых друзей? – смеется Йоран. – Что он сказал?

– Неважно.

Голос Марианны дрожит. Йоран лишь пожимает плечами, вручает ей пиво и указывает на только что освободившийся диван у бара.

– Мне нужно слегка передохнуть, – сообщает он. – Видит Бог, я уже не мальчик.

– Да, – соглашается Марианна. – Бог все видит.

Йоран оглядывается по дороге к диванам. Мужчина исчез из виду. Они усаживаются каждый в мягкое кресло и пьют большими глотками. Холодное пиво приятно освежает. Пузырьки воздуха утоляют жажду в горле и во рту. Йоран был прав. Марианна хотела именно пива.

– Ты не потерял своих друзей? – Она напрягает голос, чтобы перекричать музыку и компанию девиц, которые начали в обнимку прыгать под музыку.

– Да шут с ними, – отвечает Йоран. – Я сейчас здесь с тобой.

Филип

Эта компания девиц, наверное, сведет его с ума. Филипу приходится низко наклоняться над стойкой бара, чтобы услышать, что заказывают гости. Он вытирает вспотевший лоб бумажной салфеткой. Глаза щиплет, потому что туда попали капли пота. В такие моменты он не понимает, как он смог пережить свою первую работу барменом, когда еще разрешалось курить в ресторанах и дым стоял коромыслом, застревая в волосах, в одежде и в легких.

Филип ловит взгляд с той стороны прилавка. Женщина с розовыми дужками очков. Она заказывает две колы с «Малибу». Филип обслуживает. Снова вытирает лоб, принимает следующий заказ. Пожилой мужчина с такими кустистыми бровями, что волоски почти закрывают глаза. Он платит за два пива мятыми двадцатками. Одна девица из шумной компании заказывает бутылку белого вина и пять бокалов.

На Филипа уставился какой-то бородатый парень в белой футболке, и, когда их взгляды встретились, Филип испытывает шок.

Трудно поверить, что это он, когда он так не похож на себя.

Калле.

Филип вдруг осознал, насколько долго они не виделись и как сильно он скучал по нему.

Они обнимаются. От Калле пахнет свежим воздухом и ветром. Борода мягкая и прохладная. Он стоит не двигаясь.

– Поздравляю жениха! Я слышал от Пии, что все прошло в лучшем виде! Черт возьми, я так рад за тебя!

Калле

Калле позволяет себя обнять, похлопать по спине. Но это не может вывести его из состояния транса.

– Значит, вы все же решили отметить? – Филип отпускает приятеля и смотрит вокруг, ищет глазами будущего супруга своего старого друга.

На Филипе все та же рабочая одежда – белая рубашка и красный жилет, на груди маленький беджик с именем. Та же прическа, разве что русая шевелюра немного поредела.

Темноволосая девушка из другого угла бара радостно машет Калле рукой.

– Поздравляю, – изображает она пантомимой.

Филип снова смотрит на Калле, радостно улыбаясь.

Калле всерьез думает, рассказывать обо всем или нет. Страшно самому услышать свои же слова.

– Где же жених? – спрашивает Филип.

Калле качает головой:

– Он остался в каюте, я думаю. Блин, здесь вообще ничего не изменилось.

– Только мы постарели.

Калле пытается растянуть губы в улыбке.

Певица на сцене начинает петь старый хит группы «АББА», и компания девиц подпевает хором, они наполняют свои бокалы и несутся на танцпол. Калле провожает их взглядом.

– Все в порядке? – спрашивает Филип.

– Не знаю, – пожимает плечами Калле. – На самом деле нет.

– Что случилось?

– Я не знаю. Я вообще ни черта не понимаю, что происходит.

Филип кивает. Выглядит немного беспомощным. Калле вдруг вспоминает о жаре, духоте, нетерпеливых взглядах посетителей и громкости, с которой нужно кричать, чтобы тебя услышали.

– Я не могу вернуться в каюту. Я вообще не знаю, что теперь делать.

– Можешь лечь спать у меня.

– Спасибо.

– Дать тебе ключ? Ты можешь пока отдохнуть, я подойду, как только смогу, и мы поговорим.

Калле качает головой. Наверняка в помещениях для персонала уже тоже начинаются пьянки. Он не хочет идти туда один. Пока не хочет. И абсолютно не может идти трезвым. Его бывшие сотрудники могут оказаться здесь с минуты на минуту. Ему негде спрятаться.

– На самом деле сейчас все стало намного строже, поэтому редко кто из персонала развлекается среди пассажиров. – Филип словно читает мысли друга.

Калле с трудом сдерживает слезы:

– Мне нужно выпить. Что-нибудь покрепче.

– Этого добра у нас предостаточно. Как обычно или…

Калле кивает. Да, как обычно.

Томас

Ему холодно.

Томас поднялся на лифте на самую высокую палубу, куда идет лифт – десятую, – и, качаясь, вышел на свежий воздух. Он хотел подняться по лестнице на смотровую площадку, но смог пройти только пару метров.

Теперь он лежит на скамейке и дрожит. Над ним крыша, но ветер и косой дождь достают до него. Томас отвернулся к стене. Люди стайками проходят мимо, он слышит их слишком громкие голоса и пьяные выкрики. Слишком много впечатлений, Томас никак не может их упорядочить. И становится только хуже. Ему некуда идти. Он не может вернуться внутрь парома и находиться среди света, музыки, голосов и хаоса, мелькающих огней игровых автоматов и запахов, которые преследуют его все сильнее, он ощущает их намного острее, чем раньше. Средства для уборки, парфюмерия, запахи пищи и гари из кухни, маслянистые кремы, алкоголь, дым сигарет. Томасу показалось даже, что он чувствует запах согретых телом мятных конфет в кармане чьих-то брюк. Но самый сильный из всех этих ароматов вызывает пульсацию в голове. Запах менструальной крови. Томас стоял в воздухе у лифта. Он почувствовал его, как акула чувствует кровь в воде за несколько километров. Ему захотелось найти эту женщину. Спрятать лицо между ее ног. Подобраться к источнику. Впиться в него, чтобы получить как можно больше и как можно скорее.

Томас поворачивает голову в сторону, и его рвет. Остатки ужина со шведского стола. Тяжелая и противная пища. К счастью, он съел не так уж много.

Оса. Он думал об Осе и поэтому почти не мог есть. Он помнит это. Но сейчас, когда он вспоминает это имя, оно не вызывает почти никаких чувств. Чувства вызывает только воспоминание о запахе крови.

Он сходит с ума, это настоящее безумие. У него болит горло, и так сильно, что боль достигает придаточных пазух носа. Он трогает нёбо языком. Оно напряженно-твердое.

Единственное, что он в состоянии сделать, это сосредоточиться на глухом монотонном звуке работы двигателей, доносящемся из сердца парома. Скамейка, на которой он лежит, тоже едва заметно вибрирует. «Балтик Харизма» убаюкивает. Успокаивает своим низким басом. Заставляет забыть обо всем остальном.

Хочется плакать, но в глазах нет слез.

– С удовольствием, – раздается рядом детский голос.

Томас вздрагивает от страха. Ему кажется, что это мальчик из каюты. Он опять настиг его здесь. Чтобы отомстить. Томас невольно отворачивает голову от стены и видит двух детей, которые уставились на него во все глаза.

Они пахнут так сильно. Он почти что ощущает вокруг них ореол из ароматов. Девочка намазалась кремом, который пахнет сладостью и какой-то химией. Под кремом в жилах течет кровь. Ее молодая и сильная кровь, здоровая и теплая.

Горло напрягается еще сильнее. Томас чувствует, что лицо исказила гримаса, и, когда дети пятятся в страхе, он понимает, что выглядит страшно.

Как детоубийца.

– Простите, – произносит Томас. – Я в порядке. Просто немного отдыхаю.

Голос звучит глухо и странно. Он хочет лишь одного – чтобы они ушли. Томас боится того, что может произойти, если дети останутся. На лице у девочки хорошо отрепетированное выражение вселенской усталости от жизни. Он чувствует, что она пила алкоголь.

Запах их крови просто умопомрачительный. Живот сводит судорогой, тело группируется и принимает внутриутробную позу. На этот раз Томаса рвет одной желчью.

– С превеликим удовольствием, просто всю жизнь мечтала, – повторяет девочка пареньку, уводя его за собой.

Через пару секунд Томас слышит, как они с отвращением смеются.

И он снова ложится лицом к стене. Голова раскалывается на части, но телу стало немного легче. В животе огромная черная дыра.

Новый приступ боли пронизывает голову от горла через нос до самого мозга, но на этот раз в глазах Томаса появляются слезы.

Альбин

– Это было самое мерзкое, что я видела в жизни, – говорит Лу, когда они подходят к белым перилам лестницы на смотровую площадку.

Альбин кивает и вздрагивает, когда вспоминает мужчину на скамейке. Все его тело сводила судорога во время рвоты.

– Может быть, нужно кому-то сказать. На нем даже нет верхней одежды.

– Он сам виноват. Людям его возраста уже пора научиться пить в меру.

Альбин думает о папе.

– И все-таки. Кажется, ему было реально плохо.

Они очутились на крыше парома. Она большая и покрыта нескользким резиновым ковром, как на футбольном поле. С правой и с левой стороны у поручня стоят маленькие лебедки и круглые серые контейнеры со спасательными жилетами.

– Рвота приносит облегчение, если ты пьян, – говорит Лу. – Поэтому в Швеции в алкоголь добавляют рвотные средства. Чтобы было не так легко отравиться спиртом.

Альбин смотрит вокруг. Некоторые из прогуливающихся явно выпили лишнего. Они странно двигаются и смотрят остекленевшими глазами, как зомби.

– Мой любимый аргумент. – Лу кивает в сторону толстого парня. На его толстовке написано: «Почему нельзя сказать, что шоколад черный, когда можно сказать, что пудинг белый?»

Еще одна лестница ведет на маленькую смотровую площадку в носовой части парома. Альбин идет туда за Лу. Обнимает себя руками, чтобы защититься от ветра. Это самая высокая точка на корабле. У Альбина слегка кружится голова, когда он подходит к перилам. Под ногами всего в нескольких метрах располагается капитанский мостик. Перед ними только ветер, море и темное небо. Ни одного огонька в поле зрения. Звезд на небе тоже не видно. Где-то впереди их ждет Финляндия, и сейчас паром, должно быть, недалеко от Аландских островов. На карте Балтийское море выглядит маленьким, но отсюда оно кажется бесконечным.

Головокружение у Альбина прошло, зато в животе появилось приятное ощущение. Как будто он летит. Альбин широко расставляет руки. Жмурится от ветра и дождя. Задумывается. Если Лу смотрела этот фильм, то она подумает, что он спятил.

– Я властелин мира! – кричит он, но получается довольно тихо, и ветер тут же уносит звук его голоса прочь.

– Тебе ведь известно, что «Титаник» затонул, правда? Мне не кажется забавным напоминать об этом именно сейчас.

Но все же Лу смеется.

– Пойдем. – Она начинает спускаться по лестнице. – Нам нужно найти укромное место.

Лу озирается по сторонам перед тем, как спрятаться под лестницу. Альбин подходит к ограждению на краю палубы и смотрит с высоты на воду. Он почти что слышит, как волны бьются о борт. Пена внизу такая белая на фоне черной маслянистой, похожей на блестящую нефть воды. Альбин подходит к Лу и садится рядом. Она открыла одну маленькую бутылочку с водкой. Делает глоток и протягивает ее Альбину.

Он осторожно пробует. С трудом удерживается, чтобы не поморщиться. На вкус отвратительно, наверное, примерно как бензин. Альбин отдает Лу бутылочку. Кладет руку на металлический пол между ними. Чувствует вибрацию двигателей.

– Ты не хочешь еще? – спрашивает Лу.

Альбин только качает головой.

Лу пожимает плечами. Она прикрыла голову от дождя носовым платком. Альбин достает из-под куртки капюшон толстовки.

Мимо проходят люди, но не смотрят в их сторону. Они как будто стали невидимками.

– Ты когда-нибудь влюблялся? – Лу повернулась к Альбину.

– Не думаю.

– Если бы ты влюбился, то ты бы точно знал.

– Некоторые девочки мне нравятся.

Это не совсем ложь, но и не совсем правда. Есть в классе красивые девочки, но нравятся ли они Альбину на самом деле? Он не может представить себе, чтобы он мог встречаться с кем-то из них. Он просто не знает, что ему делать, даже если кто-то из девочек согласится. Что они от него будут ждать, Альбин представляет смутно.

– Но ты им не нравишься, правильно? – задает еще вопрос Лу.

Альбин пожимает плечами. Прячет в рукавах куртки руки от ветра. Он чувствует себя маленьким больше, чем когда-либо. Думает, что сказать, чтобы Лу не поняла, насколько он неопытный в этом вопросе.

Но Лу его опережает:

– Если ты гей, то это абсолютно нормально, ты же знаешь это? То есть ты можешь мне все рассказать.

Интересно, Лу, наверное, общается с кем-то из давних подружек из старой школы. Альбин слышал, что про него поговаривают, что он гей. Он так не похож на остальных мальчиков в школе, во всяком случае, точно у него нет ничего общего с теми, кого считают популярными, теми, кто громко разговаривает, позволяя себе пошлые высказывания и шутки, и сжимает девочкам груди, пока они не закричат.

Но если Лу общается с кем-то из своего бывшего класса, то почему она ни разу не позвонила ему?

Четверо парней встали у бортика недалеко от Альбина и Лу. Они курят и громко разговаривают на языке, который Альбин принял за итальянский.

– Будь ты поувереннее в себе, ты мог бы считаться вполне симпатичным, – говорит Лу.

Альбин снова пожимает плечами.

Во всяком случае, Лу не считает, что он страшный. Может, и еще кто-то думает так же. Но как обрести уверенность в себе? Говорят, что нужно просто быть собой, и тогда все будет прекрасно, просто прекрасно. Еще одна ложь. Иногда Альбин мечтает о том, как он придет в один прекрасный день в школу – и все вдруг изменится. Он по-прежнему останется странным, но в хорошем смысле, он сделается интересным и загадочным. И все сразу поймут, что его недооценивали.

– А ты? Ты влюблена?

Лу кивает. Ее губы чмокают, когда она осушает бутылочку.

– Вы встречаетесь?

– Нет, потому что он даже не знает, что я существую.

Лу надолго замолкает, а Альбин смотрит на нее с удивлением. Как это возможно – не замечать, что Лу существует?

– Он учится в седьмом классе, и мы теперь даже не в одной школе. Раньше я хотя бы могла его видеть каждый день.

Альбин слышит по голосу девочки, что она готова заплакать. Он немного колеблется, но все же садится ближе. Обнимает ее за плечи одной рукой. Рука дрожит.

– Как его зовут?

– Соран. – Лу вытирает нос.

– Он симпатичный?

– Нет, он красивый. Хотя он сам этого не понимает. Я вижу это по его поведению. И именно это его так чертовски украшает.

– Но он достаточно уверен в себе?

– Это не то же самое.

Альбин боится спросить, что Лу имеет в виду.

– Я бы могла показать тебе фотку, если бы на этой проклятой посудине нормально работал Интернет. – Лу вытирает слезы со щек. – И Соран очень хороший как человек. Он все время размещает посты о правах человека и проблемах экологии. Ему небезразлично то, что происходит вокруг нас.

Альбин косится в сторону бортика. Итальянцы бросили горящие сигареты в воду и ушли.

– А ты не можешь просто сказать ему, что ты чувствуешь?

– Я тебя умоляю!

– Думаю, что он обрадуется. Во всяком случае, я бы обрадовался.

– Правда? – Лу слегка откашливается. – По-настоящему? Если бы я в тебя влюбилась? Ну, и если бы мы не были двоюродными братом и сестрой, конечно.

Лу спрашивает совета. Альбин не верит своим ушам. Можно подумать, он что-то знает о парнях вроде Сорана и девушках вроде Лу.

– Да. – Альбин старается придать своему голосу максимальную убедительность.

Лу досуха вытирает слезы и достает из сумочки пудреницу. Смотрится в зеркальце на внутренней стороне крышки.

– Нам пора уже идти в каюту, – напоминает Альбин.

– Хм… – И Лу передразнивает Линду: – И лечь спать, свернувшись калачиком. – Она закатывает глаза и продолжает: – Интересно, кто придумал это выражение «свернуться калачиком»? Представь, как это должно выглядеть.

– Ага, и все вот так вот сворачиваются, – подхватывает Альбин.

Лу убирает пудреницу и начинает смеяться. Так неожиданно для Альбина, что он совершенно растерялся. Он тоже начинает смеяться. Он вдруг представляет себе, как все сворачиваются в кровати в крендель, перед тем как закрыть глаза.

– Ну и дела творились бы, если бы все так делали. – Лу смеется до икоты. – Если кто-то уснет в поезде, то кондуктору придется разворачивать каждого пассажира перед выходом, а иначе они навсегда останутся в вагонах.

Альбин задыхается от смеха. Он ловит воздух ртом, пытаясь описать следующую картину, возникшую в его голове: целый зрительный зал свернувшихся в крендель и храпящих в кинотеатре людей.

Приступ смеха продолжается, его уже невозможно остановить. Каждому хочется представить последнюю картину спящих, свернувшись калачиком, людей. Наконец они уже устали, и мысли в голове больше не появляются. В голове Альбина полная пустота.

– У меня аж голова заболела, – сообщает Лу.

– А у меня живот, – усмехается Альбин.

– Представь, как он болел бы, если бы ты свернулся.

Альбин снова хихикает.

– Мне нужно привести себя в порядок. – Лу опять достает пудреницу. – Мой совет на все случаи жизни: в обществе людей надо выглядеть как человек.

Альбин внимательно смотрит, как девочка накладывает новый слой пудры на лицо, и его вдруг осеняет: макияж и все остальное – это как хитиновый покров улитки. Твердая оболочка, которая защищает и прячет все мягкое и нежное, что есть внутри Лу, так, чтобы никто этого не увидел.

Но он теперь знает, что это существует.

Альбину даже жаль, что у него нет ничего, что могло бы его защитить от этого мира в нужный момент.

Мадде

У Лассе вздернутый нос, причем настолько, что она может заглянуть ему в ноздри, даже если он смотрит прямо на нее. Лицо парня обгорело на солнце и поэтому розового цвета, что делает его еще больше похожим на свинью. Кожа у носа шелушится. Мадде чувствует себя оскорбленной до глубины души. Почему именно самый страшный из всего мальчишника запал на нее? Она, конечно, тоже не первая красавица, но как вообще такой страшила, как он, мог подумать, что у него есть шанс закадрить ее? И вдобавок этот норчёпинский диалект окончательно все портит.

Хорошо хоть он наконец замолчал, рассказав об отпуске на Шри-Ланке. Это новый Таиланд. «Тебе обязательно следует съездить туда до того, как ее откроют туристы». Можно подумать, что он сам там местный.

– Бедный Стефан. – Лассе кивает в сторону друга.

На голове жениха белая фата сидит набекрень. Одна из надувных грудей под цветастым платьем лопнула. Парень висит на других членах компании, потому что наверняка не смог бы устоять на ногах, даже если бы на нем не было туфель на каблуках. Просто чудо, что он до сих пор не переломал ноги. У Мадде такое чувство, что Стефан поковыляет к алтарю на костылях.

– Я не был в восторге от идеи круиза, – рассказывает Лассе.

Мадде вынуждена придвинуться ближе, чтобы расслышать его слова на фоне громкой музыки. Пол уходит из-под ног Мадде, и она не уверена, что тому виной – качка или количество выпитого алкоголя.

– Я бы с большим удовольствием сходил на что-то интересное для всех, например приключенческий квест, а потом можно было бы поужинать в баре «Риш». Ты там не бываешь?

Мадде мотает головой и ищет глазами Сандру, вопреки здравому смыслу надеясь, что она перестанет обжиматься в танце с одним из друзей Лассе, Пео… или как там еще его могут звать.

– Но за мое предложение не проголосовали, – продолжает Лассе, он выглядит преувеличенно грустным, и Мадде кажется, что парень рисуется. – Мы уже не общаемся так же много, как раньше. Мы разошлись в разные стороны. Это очень грустно, но, к сожалению, это так.

Мадде допивает остаток джин-тоника. Вытряхивает из стакана в рот пару кусочков льда, пытается их прожевать, и звуки раскалывающегося льда пронизывают голову насквозь, словно камни, разбивающиеся в такт музыке.

– Потанцуем? – приглашает Лассе.

– Мы с Сандрой на самом деле собирались пойти на караоке-вечеринку.

И Мадде тут же пожалела о сказанном, видя, как парень обрадовался:

– Ой, как здорово!

– Ну…

– Обожаю петь песни «Спайс Герлз». – Лассе смотрит на Мадде в ожидании комментария.

На самом деле он до безобразия пьян.

– Да, это просто чудесно, – соглашается Мадде.

– Будешь еще коктейль? Только не обижайся, что я спрашиваю. Я не хочу, чтобы ты думала, что я жду что-то взамен.

Мадде колеблется. Сандра вроде бы должна вот-вот вернуться. Еще один коктейль, и потом она тогда уйдет без нее.

– Хорошо. Тогда мне джин-тоник.

Лассе кивает и отходит к бару. Ноги Мадде уже немеют на высоких каблуках. Она прислоняется спиной к стойке бара. Видит симпатичного парня, но он на нее даже не смотрит. Никто на нее не посмотрит, пока этот парень с поросячьем лицом будет маячить рядом с таким видом, словно они пара.

– Пожалуйста. – Лассе протягивает запотевший бокал.

– Вот это да, – удивляется Мадде. – Так быстро!

– Я всегда оставляю хорошие чаевые при первой покупке, – хвастается парень слишком громко. – И тогда хороший сервис гарантирован на весь вечер.

Мадде хихикает. Поросенку так хочется ей понравиться.

– Что смешного?

– Ничего.

Кто-то толкает женщину в плечо, и она недовольно оборачивается. Пахнущий потом пожилой мужчина в костюме и с тремя былинками вокруг лысины вместо волос смотрит ей в глаза.

– Ты не можешь убрать свои сиськи, чтобы люди могли пройти? – кричит он.

– Эй, полегче на поворотах, – громко говорит Мадде.

– Да, полегче, – заступается за нее Лассе.

– Я не виноват, что она такая до чертиков жирная, что ее сиськи занимают половину бара.

Мадде начинает смеяться так громко, что напиток льется через край.

– И чего это ты так озабочен моими сиськами? Не иначе как потому, что понимаешь, что помять их не удастся.

Она видит, что Лассе наблюдает за сценой с беспокойством.

– Ты просишь, чтобы тебя наказали?

Запах пота от пиджака стоит просто удушающий.

– Я никогда ни о чем не прошу, – отрезает Мадде.

– Ты хочешь сказать, что мог бы ударить женщину? – вмешивается в разговор Лассе.

Глаза старикашки прищуриваются, и Мадде вдруг становится страшно. Лассе пытается выступить в качестве рыцаря и защитника ее чести, но ей почему-то кажется, что он, не сомневаясь, воспользовался бы ею как живым щитом.

– Она того не стоит, – плюется старикашка.

Мадде пожимает плечами.

– Так всегда говорят трусы, – кричит она вслед грубияну.

Она снова опирается на стойку бара и с энтузиазмом пьет коктейль через соломинку.

– Я надеюсь, он не испортил тебе настроение, – шепчет Лассе ей на ухо.

– С чего бы это ему портиться?

Лассе колеблется.

– Ну, потому что он назвал тебя толстой.

– Но я и правда того… – соглашается Мадде, не поднимая глаз.

– Разве что если сравнивать с современными эталонами, – говорит Лассе. – Но это говорит лишь о том, что у нас в целом нездоровые представления о женском теле…

Мадде делает еще один глоток. Чувствует неуверенность собеседника. Поросенок не может подобрать нужные слова.

– Ты просто супер, – изрекает он наконец. – Ты действительно представляешь собой то, что ты есть на самом деле.

– И кто я же я, по-твоему, на самом деле? Ну, как ты сам думаешь?

Парень облизывает передние зубы:

– Ты… ты просто… Ты можешь быть сама собой без чувства вины. Ты надеваешь сексуальную одежду, но при этом требуешь уважения, ты просто как бы принимайте меня такой или идите к черту! Ты хозяйка своего тела. Понимаешь, что я имею в виду? Ты не просишь прощения.

Лассе выглядит так, словно только что сделал Мадде дорогущий подарок и не понимает, почему она не плачет от счастья. Но ей не нужно подтверждения своей значимости от поросенка. Ей хочется веселиться, а здесь уже стало скучно. Мадде ставит бокал на стойку бара и решительно берет сумочку.

Только она собралась сказать, что ей пора, как показалась Сандра со своим поклонником на прицепе.

– А теперь мы все пойдем петь в караоке! – кричит она.

Весь мальчишник пищит от восторга. Поросенок тоже. И Мадде понимает, что ей нужно срочно от него избавиться, если она хочет сегодня встретиться с Даном Аппельгреном.

Томас

Он замечает, что прогуливающиеся по палубе пассажиры стараются как можно дальше держаться от его скамейки, они практически прижимаются к бортику, чтобы остаться на максимальном расстоянии. Томас на них не смотрит. И не хочет, чтобы видели его. Просто слышит их шаги. Отмечает, как смолкают разговоры, когда люди проходят мимо.

Он не может пошевелиться. Не может закричать. Тело его не слушается. Остались только сердце, которое громко стучит в пустой грудной клетке, и скрежет, наполняющий голову. Словно какие-то твердые предметы проникают внутрь и заставляют другие твердые предметы лопаться. Мягкие части перемалываются с чавкающим звуком. Это больно. Очень больно. Как будто голову пронизывают иглы, нет, скорее гвозди. Кончик языка трогает нёбо, оно твердое, как хрящ.

Зубы двигаются, когда к ним прикасается язык. Слегка качаются у корней. Томас чувствует вкус крови. Не может удержаться, чтобы не провести кончиком языка по зубам еще раз. Один из передних зубов выпал, из лунки сочится теплая кровь.

Выпадают еще несколько зубов. Теперь они наполняют рот, как гравий. Томас втягивает в себя кровь, перед тем как их выплюнуть. Зубы оказываются на досках скамейки, некоторые через щели падают на пол.

Зубы мудрости выпадают последними. Они тянут за собой небольшие кусочки десен. Томас проглатывает их вместе с кровью. Потом выплевывает зубы со звуком, напоминающим брошенные кубики из настольной игры.

Кровь, там много крови. Она быстро наполняет рот, хотя Томас все время глотает. Кончик языка ощупывает десны, проходит по ровным рядам глубоких лунок. Он сосет кровь более интенсивно. Жадно пьет.

Что-то острое в одной из лунок ранит кончик языка. Что это может быть? Осколок? Остаток выпавшего зуба? Нет, что-то острое движется. Растет. И вот Томас уже чувствует это в нескольких местах. Но месте старых зубов растут новые. В голове еще трещит, но самые жуткие звуки затихли. Освободили место для новых.

И вдруг все звуки полностью исчезают.

Томас все еще слышит шаги других пассажиров. Постоянная вибрация моторов тоже осталась, она как будто стала частью его самого. Но внутри него теперь тихо, как никогда.

Томас глотает последнюю кровь, больше она уже не течет.

И вдруг он понимает, что означает эта тишина. Он больше не слышит пульсирующего шума в ушах. Кровь не течет по его жилам.

Его сердце не бьется.

Удары сердца, прекратившись, оставили страшную пустоту в груди.

Томас думает об этом почти спокойно. Удивляется.

И тут приходит следующий приступ боли, когда тело начинает умирать.

Калле

Легкая вибрация пола, такое знакомое ощущение в животе, когда «Харизма» меняет курс. Напоминание о том, что под ногами нет земли. Скоро они будут у Аландских островов.

Виски уже не обжигает Калле горло. Оно течет с бархатной мягкостью. Калле закрывает глаза. Пытается сосредоточиться на звуке, чтобы не думать, что сейчас делает Винсент на борту. Он слышит звук бьющегося стакана, смех на танцполе, голос певицы, которая придает песне «Смеющиеся карие глаза» звучание, как в черно-белом фильме, несмотря на бодрый аккомпанемент группы и звон стаканов под рукой уборщицы.

Калле открывает глаза и допивает последний глоток виски. Лучи прожекторов бегают по танцполу так же точно, как и раньше. Ему кажется, что даже голоса вокруг него те же, что и много лет назад. А за стойкой стоит Филип и наливает пиво привычными движениями, так хорошо знакомыми Калле.

Ему только кажется, что он в один прекрасный день бросил работу на пароме. Все, что было в другой жизни, сейчас представляется сном. У Калле появляется странное ощущение, что «Харизма» снова затянула его в старую жизнь. Ему удалось сбежать однажды, но паром манил его с помощью дурацкой идеи сделать предложение здесь, и в результате он попал в ловушку. «Харизма» все испортила и взяла его снова в плен.

Калле подносит стакан к губам и потом только вспоминает, что он пуст. Филип налил ему чуть больше ста граммов. Уже второй раз за сегодняшний вечер.

Калле смотрит на танцпол. Компания девиц, до этого стоявшая у бара, образовала круг и старательно подпевает. Одна парочка бесстыдно целуется и гладит друг другу ягодицы. Одинокий мужчина в ковбойской шляпе поднял руки вверх и качается из стороны в сторону, как маленький ребенок, который только что научился ходить. Калле не видел этих людей раньше, и в то же время они ему так хорошо знакомы.

– Почему ты один и скучаешь? – кричит ему кто-то в ухо с сильным финским акцентом.

Калле поднимает глаза и видит подле себя женщину. На ней блестящая короткая кофточка, под которой виден голый живот. Волосы очень светлого цвета обрамляют довольно милое лицо с маленьким острым носиком. Она немолода, и видно, что многое повидала в жизни, но в ней определенно есть что-то королевское. Это та пассажирка, которая говорила, что хочет остаться на «Харизме» навсегда. Вот она стоит здесь, героиня смешных историй из жизни парома.

Но она его не узнает.

– Пойдем потанцуем! – кричит она и дергает Калле за руку. – Обожаю эту песню!

– Спасибо, нет, – отвечает Калле. – Не сегодня.

– Как это не сегодня? У нас есть только этот вечер!

Женщина улыбается, но Калле знает, что в любой момент ее настроение может поменяться на агрессивное. И Калле качает головой:

– Я не могу.

– Можешь, конечно. – Женщина так сильно дергает Калле за руку, что он почти падает с кресла. Она смеется: – Ой! Давай уже!

– Ты не можешь просто оставить меня в покое? – Калле в ту же секунду жалеет о сказанном. – Прости, но я…

– Что ты тогда вообще здесь делаешь, если ты не танцуешь?

– У меня был правда отвратительный вечер, – оправдывается Калле с виноватым видом.

– Я могу его сделать лучше. Обещаю.

Хватка усиливается. Женщина сжала руки в кулаки.

– Спасибо, но нет.

– Да пойдем уже, черт возьми, не будь таким занудой!

Калле отнимает свою ладонь, когда она уже начала потеть в руках женщины:

– Сейчас неподходящий момент. Лучше тебе уйти.

Последовала длинная тирада на финском, из которой Калле знает несколько ругательств.

– Ты, я смотрю, считаешь себя чем-то лучше меня, – делает женщина вывод.

Калле уже не в силах все объяснять сначала. Пассажирка так пьяна, что представляет собой клубок эмоций, не контролируемых рассудком. Она тяжело плюхается на соседнее кресло, но при этом остается непонятным, упала она или все же села сама.

– Нет, – повторяет Калле устало. – Поверь, я сейчас совершенно не думаю, что я лучше кого-то.

– Что со мной не так? – В голосе женщины слышится обвинение. Она дергает шеей. – Скажи мне, я не обижусь.

Калле не знает, что на это ответить. Да и какая разница? Что это может изменить? Завтра она все равно забудет этот разговор. Он только разводит руками.

– Ну что ж, пеняй на себя, так и не узнаешь, что потерял.

Женщина презрительно вскидывает голову и демонстративно смотрит в другую сторону. Калле уже собрался уходить, когда увидел в баре Винсента.

Он видит только его затылок и часть плеча, но этого достаточно.

Винсент что-то говорит Филипу, а Филип качает головой, извиняясь. Именно так он и обещал поступить.

Калле встает. Он пьян сильнее, чем думал. Он прячется за восьмигранный столб, покрытый дымчатыми зеркалами, которые ежеминутно отражают тысячи лучей светомузыки. Очень жалкое убежище. Он жалок. Скрывается от человека, с которым, как он думал, они собирались пожениться.

Поклонница «Харизмы», мечтающая остаться здесь навсегда, уснула в своем кресле.

Мадде

– Как дела, девушки? – спрашивает Дан Аппельгрен. – Вам пока нравится наш круиз?

Лицу Мадде жарко от лучей прожекторов. Позади абсолютно темный зал. И Дан кладет руку женщине на плечо. Рука у него крепкая и уверенная. От него так вкусно пахнет. Именно так, как Мадде себе представляла, – пряным одеколоном и теплой кожей со слабой ноткой пота. Дан пахнет сексом. И утром после… перед утренним сексом. И его тело такое упругое, особенно по сравнению с ее. Все его мышцы точно прилажены в правильных местах. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, оттуда выглядывают несколько волосков с груди. Мадде хочется потрогать их руками. Сунуть нос в ямочку на шее.

– Отлично, – отвечает Сандра.

Как всегда, когда она нервничает, ее диалект заметен сильнее.

– Прекрасно, прекрасно, – говорит Дан. – И откуда вы к нам пожаловали?

– Изначально из Будена, – сообщает Сандра, и кто-то из публики визжит из солидарности. – Но сейчас мы живем в Стокгольме, Мадде – в Губбэнгене, а я – в Сумпе.

– Замечательно. Что вы сегодня нам споете, леди?

– «You are the one I want»[8], – отвечает Мадде.

– Вот как, – Дан подмигивает, – значит, вы прямо вот так со сцены делаете мне неприличные предложения?

В зале смеются, но до Мадде шутка доходит не сразу. Сандра фыркает, она вот-вот разразится своим неповторимым смехом, похожим на крик чайки.

– Возможно.

Дан ласково улыбается ей:

– И кто же будет Санди и кто Данни?

Сандра вопросительно смотрит на Мадде. Он пели эту песню тысячи раз, с того самого момента, когда вышел фильм «Бриолин»[9], а они еще учились в старших классах школы. Но подружки никогда не делили партии, обе пели все слова от начала до конца.

– Сандра пусть будет Санди, – говорит Мадде. – Из нас двоих она хорошая девочка.

В темноте зала слышится смех. Кто-то свистит.

С Даном так легко разговаривать. Беседа течет естественно и непринужденно. И это не только потому, что он веселый. С ним и Мадде становится остроумной.

– Договорились. – Она видит по лицу Дана, что он чувствует то же самое. – Поехали!

Публика поддерживает их с самого начала. Хлопает в такт музыке, начиная с первых аккордов. Мадде делает глубокий вдох. Смотрит на первые строки текста на экране. Ждет, когда буквы начнут менять цвет. Как легкоатлет на старте.

Сандра снова фыркает.

Теперь пора вступать.

Последнее волнение улеглось. Мадде хорошо поет. Этого у нее не отнять. Она спокойно берет все препятствия на дистанции. И в конце совершает рывок. Чувствуется, как поменялось настроение публики.

Зал ревет и свистит от восторга.

А у края сцены стоит Дан и изумленно смотрит на Мадде во все глаза.

Марианна

Марианна и Йоран идут вдоль панорамных окон парома. Оставляют позади танцпол бара «Харизма Старлайт». Проходят мимо казино, паба, кафе. Ресторан «Посейдон» уже закрыл свои двери для посетителей, столы красиво накрыты для завтрака. Они идут к носовой части судна, минуют закрытый ресторан, в котором они ужинали, заходят в лифт рядом с лестницей, и Йоран нажимает кнопку пятой палубы.

На одной из зеркальных стен висит изображение женщины в халате с кружками огурцов вместо глаз. Рядом с ней бокал с прозрачным зеленым напитком. «Позволь себе люксовый уход в салоне „Харизма Спа энд Бьюти“!» Приглашение написано красивым почерком. Марианна смотрит на свое отражение и изумляется: она сияет, лицо радостное, волосы торчат в разные стороны. Женщина начинает приглаживать прическу рукой.

– Ты красива всегда и везде, – говорит Йоран.

Марианна опускает руку. Смотрит ему в глаза. Йоран наклоняется и нежно целует ее. Щетина над его верхней губой немного колется. У Марианны вырывается сдавленный возглас удивления, и она чувствует губами, как губы ее спутника растянулись в улыбке. Она уже скучает по ним.

Лифт останавливается. Марианна смотрит вниз и замечает, что ее туфли стоят в луже рвоты. Она быстро поднимает глаза. Йоран берет ее под руку. Кажется, он ничего не заметил. Они выходят на пятой палубе. Прямо перед ними стальная дверь, через которую они вошли на борт. Йоран ведет ее налево. Но Марианна останавливается, завидев молодую девушку, сидящую на полу у лифта. Прядь ее светлых волос прилипла к щеке. Очевидно, что рвотная масса под туфлями Марианны когда-то была содержимым ее желудка.

– Все в порядке? – пробует Марианна заговорить, но девушка не реагирует.

– Пойдем, – настаивает Йоран.

– Может, ей надо помочь?

– Она просто перепила. Ей сладко спится. Мне так кажется.

– Но…

– О ней позаботится охрана.

Марианна неуверенно кивает. Йоран ведет ее дальше. Они идут по длинному коридору по направлению к носу корабля. Марианна пытается незаметно вытереть туфли, чтобы большая часть грязи осталась на ковре.

Они проходят мимо множества одинаковых дверей. За некоторыми слышатся музыка, а также крики, смех, стоны, которые ни с чем не перепутаешь. Марианна видит в конце коридора большую стеклянную дверь. Когда Йоран ее открывает, женщину обдает ледяным ветром, а ее влажная блузка мгновенно становится холодной. Хорошо, что хотя бы дождь на время прекратился.

Они выходят на большую прогулочную палубу, минуют ядовитое облако табачного дыма, витающее вокруг одной курящей компании. Подходят к бортику у самой рубки. Йоран прикуривает сигарету, прикрывая ее ладонями. Ветер треплет волосы Марианны, и она делает несколько глубоких вдохов, радуясь свежему воздуху. Йоран с удовольствием затягивается и неуверенно протягивает Марианне пачку с сигаретами, но она только мотает головой. Перед ними множество огней. Женщина завороженно смотрит на воду и белую пену вдоль борта. Паром с силой рассекает волны, слышится убаюкивающее гудение моторов. Где-то под водой находится каюта Марианны без окна, где она переодевалась к ужину. Женщина начинает дрожать от холода, и Йоран покрепче прижимает ее к себе.

Звук моторов изменился, и пол стать вибрировать сильнее.

– Чувствуешь, что мы замедляем ход? – Йоран показывает на огни впереди. – Скоро мы прибудем на Аландские острова.

– Но паром вроде бы идет в Турку. Это разве не Финляндия?

Марианна закусывает губу. Какие она говорит глупости!

– Мы делаем остановку на Аландских островах, чтобы на пароме могли продавать товары без пошлин. Тут действуют какие-то сложные правила европейского сообщества. – Йоран делает такую сильную затяжку, что табак трещит, как уголь. – И для жителей островов это тоже неплохо. Они зарабатывают на портовых сборах – каждый год здесь останавливаются тысячи судов. И к тому же многие из местных работают на паромах. Безработицы на островах почти нет.

Марианна молчит. Понимает, что ничего не знает об Аландских островах. Она как-то совсем не думала о них раньше. Они казались далекими и почти сказочными.

– Странно, однако, – говорит она наконец, – что всегда можно обойти правила, если очень захотеть.

– Да. Но жители получают не только деньги с паромов, но и часть проблем. Если кто-то дебоширит на борту, то его передают островной полиции. – Йоран усмехается. – Одного моего приятеля как раз высадили здесь через пару лет после крушения «Эстонии». Он позволил себе неудачно пошутить… Он пошел в душ одетым, а потом примчался в один из ночных клубов, мокрый до нитки, и закричал, что открылся носовой визор. Люди чуть с ума не сошли от страха.

Йоран, снова усмехнувшись, качает головой. Марианна смотрит на него во все глаза и вдруг понимает, что она намного трезвее, чем хотела бы.

– Самая тупая шутка из всех, что я слышала в жизни.

– Он был пьян, – поясняет Йоран, как будто это оправдывает глупость приятеля.

Разочарование поднимается из чрева Марианны, как желудочный сок, вызывающий изжогу. Волшебство, возникшее между ней и Йораном, рассеялось. И она видит по осанке мужчины, что он это понимает.

Марианна снова смотрит на пену внизу. Думает, что хорошо не знать, где на дне лежат «Эстония» и ее пассажиры и проходит ли «Харизма» в этом месте. Она опять размышляет о том, что такая огромная железная махина не должна держаться на воде, и, как ребенок, начинает бояться, что судно в любой момент само это может осознать. Женщина замечает, что думает о «Харизме» как об одушевленном предмете, а не как о груде металла, находящегося во власти человека. Ей кажется совершенно невозможным то, что человек в состоянии управлять таким огромным, многотонным монстром, сколько бы ни было у капитана приборов для этой цели.

– Как дела? – спрашивает Йоран.

– Мне кажется, что «Эстония» не предмет для шуток.

– Согласен. Это было идиотизмом с его стороны. Не надо было мне об этом рассказывать.

В голосе Йорона звучит искреннее сожаление.

– Да, не надо было. Или хотя бы не надо было смеяться над этим. Это не смешно. Это грубо и неуважительно к погибшим.

Йоран бросает окурок в воду. Марианна провожает его взглядом.

– Мне нелегко вести себя обдуманно, – говорит он, – я и мои друзья… мы такие… не очень благородные, что ли… Я редко встречаю таких женщин, как ты.

Он так долго молчит, что Марианна уже готова спросить, что он хотел этим сказать.

Наконец Йоран, откашлявшись, произносит:

– Ты женщина высшего разряда, Марианна. Мне нравится, что ты откровенна со мной. Прости.

И она прощает. Слова Йорана так трогательны, и Марианне не хочется оставаться одной наедине со своим разочарованием, это стало бы доказательством того, что поездка изначально была ошибкой. Она ждет приключений.

– Ты тоже меня прости. Я, наверное, все преувеличиваю. Дело в том, что один из моих друзей утонул на «Эстонии».

Ложь срывается с губ сама собой, Марианна даже не успела заметить, когда она успела ее сформулировать, и ей становится стыдно.

Она оглядывается вокруг, чтобы не смотреть в глаза Йорану. За ними возвышаются верхние палубы «Харизмы». Марианна видит людей у бортика на палубе над ними, над тем, что, как она предполагает, является капитанским мостиком.

– Мне правда страшно жаль. Это был очень близкий человек?

– Я не хочу сейчас об этом говорить. Да, я, пожалуй, хочу сигарету.

Йоран разжимает объятия, и сердце Марианны гулко бьется. Она слышит щелчок зажигалки под его ладонью.

– Ужасно себя чувствую. Я сморозил страшную глупость. – Йоран протягивает сигарету. – Я и мой поганый язык.

Марианна затягивается. Осторожно вдыхает дым. Удивляется, как это по-прежнему вкусно. Она не курила с… да, с какого года? С какого-то момента в восьми десятых. Она не начала курить, даже когда разводилась.

– Забудем об этом. Я не хочу вспоминать ту историю сегодня. Мне очень давно не было так весело.

– Значит, тебе все-таки весело? Со мной?

Марианна кивает и смотрит наконец Йорану в глаза.

– Отлично. Потому что вечер только начался.

«Балтик Харизма»

Всего лишь в сотне метров от них, тоже на пятой палубе, сидит на своем посту Буссе. Он пьет кофе из фарфоровой чашки с надписью: «Лучшему в мире дедушке». Ухмыляется, глядя на экран. У стены одного из коротких коридоров в кормовой части стоит молодая пара, не задумывающаяся о камерах видеонаблюдения. Юбка девушки задрана на бедра. Время от времени она отпивает из бутылки. Толчки иногда заставляют ее пронести горлышко мимо рта, и она смеется. На сероватом экране Буссе ее глаза выглядят пустыми и стеклянными. Буссе делает глоток кофе. Пока что только он наблюдает за парочкой со своего всевидящего наблюдательного поста. Толчки парня становятся сильнее. Девушка роняет бутылку. Все резко заканчивается. Парень застегивает брюки, девушка одергивает юбку, он целует ее в щеку. Она остается стоять у стены, пока он уходит по коридору. Потом она оборачивается и заходит в каюту. Буссе цокает языком и качает головой. Смотрит на остальные экраны. Видит молодую светловолосую девушку, спящую у лифта на пятой палубе. Женщина с темными волосами садится на корточки спиной к камере и осторожно трогает девушку за плечо. Буссе внимательно смотрит. Блондинка просыпается, пытается сфокусировать взгляд на женщине, которая ей что-то говорит. Девушка кивает. Ищет что-то в сумочке и достает пластиковый ключ от каюты. Женщина берет ее под мышки и помогает встать. Буссе видит лицо девушки. Оно очень сильно накрашено. Что-то в ней его настораживает. Он колеблется. Смотрит на телефон на столе. Они уходят в один из длинных коридоров левой стороны. Буссе меняет камеру. Рассматривает эту пару. Отгоняет неприятное чувство, думая, что у охранников есть дела поважнее.

Девушку зовут Эльвира. Она никогда в жизни не выпивала так много, как в этот вечер, от женщины, которая ее поддерживает, странно пахнет мятой и какой-то сладкой гнилью. Эльвира думает, что, во всяком случае, она добрая. Ее речь спокойная, мягкая и старомодная. Эльвира хочет сказать спасибо. Хочет объяснить, как так получилось. Рассказать, что она не понимала, что пьет слишком много. «Я просто устала быть скучной и неинтересной, той, что не умеет расслабляться, я хотела хоть раз в жизни стать такой, как они, мы пошли в бар, а потом я ничего не помню. Это так несправедливо. Я столько раз помогала пьяным! Именно поэтому меня с собой и взяли. Но когда мне нужна помощь, они просто испарились…» Эльвира хочет рассказать все это незнакомой женщине, но язык не слушается. Получаются только стоны. Они останавливаются у двери. Женщина вставляет ключ в замок. На ее кисти не хватает пальцев. Эльвира смотрит на нее одним глазом. Пытается рассмотреть получше, но глаз тоже не слушается. Она пробует пошире открыть второй глаз. Как на приеме у окулиста. Какой видит лучше? Правый или левый? Никакой разницы. Но все же Эльвира видит достаточно, чтобы понять, что женщина больна. Что-то не так с ее лицом. И этот запах. Эльвиру снова тошнит. Она позволяет проводить себя в каюту. Смотрит вокруг, когда дверь за ними закрывается. «У нас было две кровати. Почему здесь одна двуспальная?» Эльвира пытается протестовать, но боится, что ее снова вырвет. Она терпеть не может рвоту. Женщина мягко усаживает девушку на кровать. Она не заправлена. На полу у изножья кровати большое пятно. И еще блестящий осколок бутылки. Эльвира думает, что здесь, похоже, выпивали, видимо, поэтому женщина рассердилась. А потом она уже не в состоянии ни о чем думать. Девушка роняет голову на грудь. Она вдруг стала такая тяжелая. Кажется, что ее уже невозможно поднять. Женщина осторожно укладывает ее на кровать. Гладит по волосам тремя пальцами изуродованной руки. Когда Эльвира пытается что-то сказать, она только ласково шикает. И Эльвира закрывает глаза. Она рада, что не одна. «Я только немного отдохну. Потом спрошу, что мы здесь делаем».

Женщина чего-то боится. Пятно на ковре пахнет кровью. Она не понимает, как ее сын мог так рисковать. Видимо, он был в отчаянии. Слишком долго она искала эту девушку. Она вспоминает пожилую даму, которую увидела, сидя за столиком в баре, еще в самом начале вечера. От нее веяло таким страшным одиночеством, но потом подошли ее друзья. Обычно она не ошибается. Но промелькнувшая в ней надежда оставила после себя сильный голод, усилившийся с начала вечера. Она снова смотрит на пятно крови. Думает, куда могло деваться тело и где сейчас ее сын. Или он прячется в отместку, чтобы заставить ее волноваться? Она знает, как сын сердит на нее. Им было хорошо в Стокгольме. Город стал для них почти домом. Но они не могут нигде оставаться надолго. Она думает об автокемпере на палубе для машин. Все их имущество умещается в нем. Они так долго жили вдвоем и так ничтожно мало нажили. Она оборачивается к Эльвире. Кладет руку ей на шею. Пальцы ощупывают позвонки, считают сверху вниз. Эльвира что-то бормочет, не открывая глаз.

Водителя одного из грузовиков, припаркованных на автомобильной палубе, зовут Олли. Он крепко спит без сновидений в маленькой каюте ниже ватерлинии. Под его кроватью стоит недопитая бутылка русской водки из магазина беспошлинной торговли. Когда раздается стук в дверь, он долго не может проснуться. Потом включает лампу над кроватью. Щурится от непривычного света. Думает, что в один прекрасный день он попадется на контроле алкогольных промилле в крови и тогда, возможно, вздохнет с облегчением. Ему необходим алкоголь, чтобы снять накопившийся стресс от постоянной боли в спине и плечах и уснуть. Олли думает о предстоящих часах за рулем на следующий день. Их слишком много. Транспортная компания подделывает рабочие графики в обход трудового законодательства. Олли часто не знает, какой везет груз, и наверняка ему лучше не знать об этом. Стук в дверь повторяется. «Иду, иду, черт бы вас всех побрал», – ворчит Олли и смотрит на мобильный телефон. Понимает, что не поспал даже двух часов. Чешет густые волосы на груди. Только взявшись за ручку двери, он вспоминает, что на нем нет ничего, кроме трусов. Он приоткрывает дверь и выглядывает в щелку. В коридоре стоит маленький светловолосый мальчик лет пяти. Смотрит на него полными слез глазами. Форма его лица напоминает сердце, прямой носик. Ребенок нервно теребит застежку на своей куртке. «Я не могу найти маму», – говорит он. Взгляд Олли падает на небольшие зигзагообразные шрамы на шее мальчика, виднеющиеся под вырезом футболки. Они ярко-розовые и выглядят совсем свежими. Интересно, откуда у мальчика могли взяться такие шрамы. Олли пробирает дрожь. Он открывает дверь полностью.

Марианна

На узкой лестнице, ведущей в ее коридор, нет коврового покрытия. Они минуют двери на палубу для автомобилей и идут еще ниже. Подходят к стальной двери. Когда они ее открывают, чувствуют запах, доносящийся от бака со сточными водами, шум моторов слышен здесь громче.

– Я бы ни за что не выбрала такую каюту, если бы знала заранее, как она выглядит.

И Марианна продолжает свой путь вниз по лестнице.

Свет в коридоре довольно яркий и невыгодный. Ковровое покрытие более грубое и вытертое, чем в других частях парома.

«Все здесь кричит о том, что это второй класс, – думает Марианна. – А на самом деле низший класс. Здесь даже пахнет дерьмом».

Жаль, что они не могут пойти в каюту Йорана, он расположился там с тремя приятелями, и Марианна не хочет, чтобы они ввалились на самом интересном месте.

Марианна чувствует, как краснеет не только лицом, но и всем телом. Как бы она ни притворялась, что не догадывается о том, что сейчас произойдет, что не знает, чего хочет, все же она обнаруживает в своей голове совершенно конкретные мысли.

Марианна все больше смущается, пока они ищут ее каюту в этих тесных, вызывающих клаустрофобию коридорах. До этого она поднималась по другой лестнице, с другой стороны, поэтому долго не может понять, как располагаются каюты. Волнение не способствует быстрому ориентированию, но в конце концов они все же оказываются у двери с номером 2015 в самом конце короткого коридора. Она первая заходит внутрь. Садится на односпальную кровать и зажигает бра. Скидывает туфли – как же прекрасно без них! – подтягивает ноги на кровать. Еле заметная качка кружит женщине голову. Действие алкоголя она тоже чувствует и все же ощущает себя на удивление трезвой. Все пять видов чувств сейчас обострены.

Йоран закрывает за собой дверь, и, когда Марианна видит его, такого высокого и широкоплечего, каюта кажется еще меньше, чем есть на самом деле.

– Здесь ты собиралась разместиться с подругой?

Марианна мотает головой:

– Нет, конечно. У нее была соседняя. – Она тут же жалеет о сказанном, потому что не знает, как сможет объяснять звуки, которые могут раздаться в соседней каюте. – Или в этом же коридоре чуть дальше, я не помню точно.

Стена у изголовья кровати трещит. По ту сторону ледяная вода Балтийского моря давит своей огромной тяжестью на борт судна.

Йоран садится рядом. Его волосы собраны в хвост. Марианне это нравится. У него красивая форма черепа.

– Ты уверен, что твои друзья не обидятся, что ты покинул их компанию?

– Думаю, они справятся. – Йоран смотрит на женщину, прищурившись. – Они бы поступили точно так же, если бы у них была такая возможность.

Марианна улыбается. Интересно, его дружки тоже удрали бы с первой попавшейся юбкой или он хочет сказать, что они ушли бы именно с ней, потому что считают ее привлекательной. Марианна обнаруживает, что ей нравится эта мысль. Даже трогательно, насколько она жаждет признания.

– Я сказала правду там, на палубе… Я действительно очень давно так не веселилась. Мне казалось, что я уже забыла, как это…

Йоран смеется:

– Я с трудом могу в это поверить.

Юбка слегка задралась и обнажила колени, Марианна меняет позу и одергивает ткань.

– Я хочу, чтобы ты это знал, – тихо говорит она.

Секунды бегут.

– Ты заметила, как стало тихо? – спрашивает Йоран, и Марианна кивает.

Она не сразу понимает, что он имел виду паром.

Вибрация прекратилась. Осталось только легкое постукивание.

– Мы причалили у Аландских островов.

Марианна молча кивает, просто потому что не знает, что ответить. По дороге сюда Йоран рассказал ей обо всех погибших вокруг островов кораблях. О шампанском, которое достали с французского корабля, затонувшего в начале девятнадцатого века. Он доставлял товары в Россию. Бутылки стоили на аукционе сотни тысяч крон за штуку. «Ни одно шампанское не может быть настолько вкусным, чтобы столько стоить, – заметила Марианна. – Думаю, что покупать такое могут только люди с невероятно бедным внутренним миром». Эта фраза очень развеселила Йорана.

Она ему нравится. Это точно. Марианна видит это по глазам мужчины.

– Этим я тоже не занималась очень давно.

– Что ты имеешь в виду?

Тут Марианна, к счастью, поняла, что Йоран просто дразнит ее, до того, как начала униженно что-то объяснять.

– Просто это так странно. Мы с тобой едва знакомы… и теперь вот мы здесь. Я совсем о тебе ничего не знаю.

– Ты знаешь, что я живу один в квартире в Худдинге. И что мы с ребятами когда-то работали вместе в телекоммуникационной компании.

– Ну, это не так уж и много.

– А рассказывать особо-то и нечего. – Йоран сел, прислонившись спиной к стене. – Но если ты что-то хочешь знать, то просто спроси.

Йоран выглядит таким домашним со сцепленными на животе руками и широко разведенными коленями. Кажется таким безмятежным. Марианна многое хотела бы знать, но подходящие вопросы не приходят в голову именно сейчас.

«Что ты делаешь, когда ты один? Ты был когда-нибудь действительно одинок? Кто твои родители? Ты веришь в Бога? Был ли ты когда-нибудь серьезно болен? Думаешь ли ты, что это может иметь продолжение? Ты смог бы полюбить меня по-настоящему? Смог бы выносить меня долгое время?»

– Я даже не знаю, был ли ты женат и есть ли у тебя дети.

– Женат был, детей нет.

«Кем была твоя жена? Она хотела детей, а ты нет? Вы поэтому развелись? Что произошло между вами? Если у этой встречи будет продолжение, если мы станем парой, как мне вести себя, чтобы все не испортить?»

– А ты ничего не хочешь обо мне знать?

– Нет. – Йоран кладет руку женщине на бедро, перебирает пальцами ткань юбки. – Мне нравится, что ты для меня загадка.

Марианна смеется, удивляясь собственному смеху:

– Я никогда не считала себя особо загадочной.

Она делает глубокий вдох. Решает про себя оставить попытки найти тот волшебный вопрос, который каким-то непонятным образом примирит ее с фактом того, что она собирается лечь в постель с незнакомцем.

Момент слишком деликатный, можно спугнуть настроение словами. И если она не хочет его испортить, то лучше всего будет помолчать.

Йоран ложится на бок, поддерживая голову одной рукой. Пальцы второй руки гладят под юбкой внутреннюю сторону ее обтянутого нейлоном бедра. Прикосновение вызывает мурашки на руках женщины, вдоль позвоночника и во всех остальных укромных уголках тела.

Йоран уже не незнакомец. Она знает все, что ей нужно на данный момент. Время для вопросов наступит потом.

– Ляг, – говорит Йоран.

Марианна слушается. Ложится рядом и тянется рукой к выключателю.

– Оставим свет, – просит он.

Но на этот раз Марианна не слушается. Выключатель щелкает, и света больше нет, как будто тьма проглотила лампу. Она представляет себе, что видит темные тени и фигуры на черном фоне, но это просто игра воображения. Йоран поднимает юбку, и Марианна помогает ему снять колготки. И трусы. Он ласкает ее. Ее кожа очень чувствительна. Ей даже кажется, что она чувствует отпечатки, которые пальцы Йорана оставляют на ее теле.

Слезы подступают к горлу, Марианна плачет, радуясь, что в каюте темно и она может замаскировать всхлипывания под нетерпеливые вздохи. Ремень Йорана звякает, когда он его расстегивает. Он стряхивает с себя джинсы и ложится на нее сверху. Прижимает губы к ее подбородку, ищет ее губы.

Они целуются в темноте глубоко в чреве парома, и море за бортом уже не пугает Марианну.

Мадде

Лассе с поросячьим лицом и Стефан стоят на сцене и громко горланят песню. Запачканная пивом и сигаретным пеплом фата валяется у них под ногами. Публика ревет от восторга, явно симпатизируя парням.

Но Мадде не может на них смотреть. Когда она пытается сфокусировать взгляд на сцене, ей кажется, что свет уносит взгляд наверх, все выше, выше, словно весь мир постепенно растет и превращается в гору. А если она сама вдруг упадет, то будет катиться и катиться до бесконечности. Ей приходится крепко держаться за подлокотник кресла. Закрыть глаза она тоже не может себе позволить, потому что тогда все станет еще хуже. И здесь очень душно. А лицо почему-то холодное.

Ее ужасно тошнит, но она боится встать, потому что тогда она точно потеряет сознание. Зачем она перешла на пиво? Мадде чувствует горький металлический привкус во рту, будто она пила из железной соломинки.

Сандра ничего не замечает, она полностью сосредоточена на объятиях с Пео.

Мадде сейчас вырвет. Ей нужна помощь. Она отпускает подлокотник, протягивает руку вперед и кладет ее Сандре на бедро. Сандра поднимает глаза. Вокруг ее рта блестит слюна.

– Что с тобой, дорогая?

Во всяком случает, Мадде кажется, что подруга это говорит. Она лишь видит, как двигаются влажные губы Сандры, а слышит только грохот музыки.

Видимо, Мадде удалось что-то пробормотать, или Сандра сама все поняла, но она встает с коленей Пео и подает руку Мадде. Та быстро поднимается с кресла, не оставляя себе возможности передумать, только так можно справиться с проблемой. Теперь ее тошнит всерьез. Нужно спешить. Рвотный рефлекс уже готов сработать. Словно весь съеденный лосось ожил у Мадде в желудке, плещется и щекочет плавниками горло.

Лицо холодное, но покрыто потом.

Сандра ведет подругу через весь зал, протискиваясь мимо множества теплых тел. Мадде послушно идет за ней. И мельком видит Дана Аппельгрена на сцене.

Лосось плещется в горле все активнее. Плавает в животе с такой скоростью, что поднимает пену. Мадде смотрит в пол. Они выходят из караоке-бара, и Сандра тянет ее направо. Вдруг ковровое покрытие сменяется кафелем, и наконец они в кабинке туалета. Мадде наклоняется над унитазом и поднимает крышку, пока Сандра запирает за ними дверь.

Мадде видит, что крышка испачкана дерьмом, и сосредоточивается на этом. Рвота вырывается из нее фонтаном: сначала просто пиво, потом горький джин с тоником, а за ним морепродукты в виде тягучей каши, они застревают по дороге наружу, и Мадде приходится откашливаться. По холодным щекам текут горячие слезы.

Сандра придерживает волосы подруги, гладит ее по спине.

– Черт побери! – ругается Мадде. – Черт побери!

– Стало полегче? – спрашивает, волнуясь, Сандра.

Мадде отрывает кусок туалетной бумаги и сминает в комок. Вытирает рот. Слегка проходится за ушами.

– Черт побери! – повторяет она.

И встает в ожидании следующего приступа тошноты, но он не наступает. Проверяет, не осталось ли пятен на одежде. Бросает бумагу в унитаз и смывает.

– Да, – отвечает Мадде, – стало полегче.

Но на смену тошноте пришла пульсирующая головная боль. Как будто уже настало похмелье. Мадде проводит указательными пальцами под глазами и видит, что они все в туши.

– Это хорошо. – Сандра снова гладит подругу по спине.

И смотрит на Мадде с тем же материнским выражением, с которым успокаивает свою дочь. Прекрасными, добрыми, полными сострадания глазами.

– Ты не против, если я пойду с Пео в его каюту? – спрашивает она.

Мадде требуется пара секунд, чтобы понять, о чем идет речь.

– Сейчас? Но ведь мы еще веселимся.

– Он уже прилично надрался. Думаю, что у него уже плохо стоит, еще чуть-чуть, и мне уже не будет от него никакого толку.

– А я? А мне что делать?

– Ты можешь побыть с остальными. Тому парню… как там его зовут… ты явно нравишься.

– Черт бы побрал и тебя тоже. – Мадде делает шаг назад и прислоняется к кафельной стене. – Я думала, что мы сегодня будем веселиться. Мы же договорились.

– Но мы и веселимся. – Сандра беззаботно смеется.

– Ты всегда вот так вот. Как только есть с кем обжиматься, ты теряешь интерес к другим людям. Особенно ко мне.

– Успокойся. Просто тебе обидно, что ты не первая кого-то нашла. Ты бы на моем месте сделала то же самое, но я бы не обиделась.

Взгляд Сандры стал жестче.

– Вот, значит, как? – Злость придает Мадде энергии. И даже довольно много. – Ты просто чертовски добра. Но мне, может быть, кажется, что очень некрасиво забывать обо мне, как только появляется член в поле зрения.

Сандра смотрит на подругу. И еще до того, как она открывает рот, Мадде уже знает, что сейчас она произнесет какую-нибудь приторно-ханжескую гадость.

– Я понимаю, что у тебя сейчас сложный период из-за потери работы и всего остального, но не надо перекладывать вину на меня, на самом деле я этого не заслужила.

Сандра отпирает замок и вылетает из кабинки. Мадде смотрит на дверь, которая захлопнулась за ней.

– Тебе бы лучше заткнуться! – кричит она. – Ты просто эгоистичная гребаная шлюха!

Как это могло случиться? Почему все произошло так быстро?

Голова раскалывается на части, как будто ее раздирают изнутри железные когти. Мадде выходит из кабинки. Сандры нет.

Мадде пьет воду из крана одной из раковин. Ей наплевать, что на нее глазеет девица, вышедшая из соседней кабинки. Мадде выпрямляется. Зеркало показывает, что выглядит она на удивление хорошо. Только глаза немного красноватые.

Она пытается собраться с мыслями. Старается понять, что это в действительности на нее нашло.

«Ты поступила бы точно так же».

Сандра права.

Мадде выбегает из туалета. Снова заходит в душный и влажный караоке-бар. Дан на сцене один поет «Как лихорадка в сердце моем», она пробирается сквозь толпу визгливо подпевающей публики.

Сандры нет за столом. От нее остались только несколько розовых перьев. Ее ухажер тоже исчез. Но поросячья морда просиял, увидев Мадде. Он подзывает ее жестом. На столе полно недопитых бокалов.

– Иди сюда.

Мадде падает на кресло рядом с парнем, потому что не знает, что ей делать.

Лассе протягивает Мадде стопку. В темноте она не видит, что там налито, но жидкость маслянистая. Она осторожно нюхает. Пахнет малиновым желе.

– Пей до дна! – кричит кто-то из компании.

Мадде кивает. Придется пить. Это единственный способ избавиться от головной боли. Если не выпить, то ей уже не взбодриться.

Алкоголь мягко течет по горлу, его почти не приходится глотать.

Поросячья морда протягивает еще одну стопку:

– Твоя подружка пошла в каюту с Пео. Можешь выпить ее порцию.

Мадде изучает фигуру Дана, стоящего на сцене. Ворот его рубашки расстегнут, обнажая часть груди. Наверняка у него славные кубики мышц на животе и полоска волос, которая стрелой уходит в пах.

Мадде пока еще не собирается ложиться спать.

Когда она выпила вторую стопку, Лассе придвинулся ближе. Начал играть ее волосами.

– Ваша каюта свободна, – говорит он. – Мы могли бы там уединиться и побеседовать о жизни в спокойной обстановке.

Мадде мотает головой. Сил нет ответить словами. Его пальцы застывают в волосах Мадде.

– Да ладно, пойдем.

– Нет, – отвечает женщина и смотрит ему прямо в глаза, радуясь, что снова может сфокусировать взгляд.

Сначала Сандра, а теперь еще вот этот. Хватит с нее дерьма на сегодня.

– Как это нет?

– Что непонятного? Ты что, не говоришь по-шведски?

Лассе облизывает передние зубы. Поросенок рассердился. Он просто в бешенстве. Мадде начинает хохотать.

Парень отдергивает руку, при этом голову Мадде будто колют несколько иголок, потому что несколько волосинок застряли у него между пальцами. Она продолжает смеяться, но ей уже не смешно.

– Я так и знал. Ты просто хотела выпить на халяву, а потом продинамить. Ну что, довольна теперь, жирная шлюха?

Друзья Лассе косятся на них. Кажется, они замечают, что что-то не так.

– Значит, ты считаешь, что я тебе задолжала трах? Можешь расслабиться, ты не в моем вкусе.

Глаза парня еще больше темнеют.

– Да, я уже понял, кто в твоем вкусе. Я заметил, как ты на него пялишься. – Лассе махнул рукой в сторону сцены. – Аппельгрен не более чем чертов неудачник. Весь Стокгольм знает, как он обходится со своими шлюхами. Он их бьет. И еще кое-что похуже. Но тебе, конечно, очень нравятся опасные мужчины, это же так круто.

Парень плюется на последних словах. Что за чушь он несет? Он думает, что Мадде поверит в то, что он говорит про Дана? Разве есть хоть один знаменитый человек, про которого не разносили бы гадкие слухи? Но она не собирается говорить все это вслух, потому что это только добавит масла в огонь.

– Все девки – непроходимые дуры, – продолжает Лассе. – Когда встает вопрос выбора, бегаете за теми, кто вытирает о вас ноги. Я отличный парень, но что мне за это перепадает? Никому не нужны классные парни, что бы дуры ни говорили.

– Думаю, что проблема не в этом. А в том, что ты такой отвратительно страшный и очень-очень себя жалеешь. Это не сексуально.

– Ты тоже не шибкая красавица, – шипит Лассе. – Но тебе все равно никогда не понять. Девкам достаточно приоткрыть сиськи и помахать краем юбки, чтобы заполучить любого парня.

– Похоже, что ты завидуешь. Ты, случайно, не гей?

– Ты такая страшная, что любой захочет сменить ориентацию.

– Вот как? Почему ты тогда хотел пойти со мной в каюту?

– Потому что за версту видно, какие вы дешевки – ты и твоя подружка, – а мне было лень напрягаться.

Мадде размахивается, но рука проскальзывает в нескольких сантиметрах от головы парня. На его лице написано злорадство. Друзья поднимаются из-за стола.

– Прости, – шепчет Стефан, поправляя фату, – он всегда буянит, когда выпьет. Мы его сейчас утихомирим.

Мадде ничего не отвечает. Даже не смотрит ребятам вслед, когда они уходят.

Кто-то на сцене начинает петь старый хит восьмидесятых годов.

«Балтик Харизма»

Капитан Берггрен снова на мостике. Он хорошенько вздремнул. Поужинал остатками со шведского стола в офицерском ресторане. Он просматривает территорию порта Аландских островов. Немногие вышедшие пассажиры идут в терминал по освещенным стеклянным тоннелям, которые напоминают щупальца осьминогов.

Большинство пожилых пассажиров и семьи с детьми уже спят. Для остальных же веселье в самом разгаре. В барах и ночных клубах наступает жаркая пора.

Работники магазина беспошлинной торговли и спа-центра сдали смены. Многие из них уже спят. Кто-то сидит в комнате для персонала и играет в карты или смотрит телевизор. Небольшая компания сотрудников собралась в одной из кают. На них уже нет униформы. Они обсуждают пассажиров. Сегодня продажи в магазине беспошлинной торговли шли очень хорошо, и директор магазина Антти открыл после закрытия бутылку шампанского. На кухне вовсю идет уборка. Тысячи тарелок перемыты всего за несколько часов. И еще больше стаканов. Тонны еды выбрасываются каждый день только по причине того, что пассажиры кладут себе больше, чем могут съесть, со шведского стола.

Молодая женщина спит в караоке-баре прямо за столом. В руке она держит стопку. Ее дыхание поднимает в воздух несколько розовых перьев.

На самой нижней палубе занимаются любовью пожилая женщина и мужчина, которого она еле знает.

Двое детей, двоюродные брат и сестра, лежат в двуспальной кровати и смеются над тем, что видят по телевизору. Они смотрят трансляцию с танцпола «Клуба „Харизма"».

В другой двуспальной кровати этажом ниже лежит Эльвира. Ее четвертый позвонок сломан. И девушка парализована ниже шеи. Она стала пленницей тела, которое уже не может чувствовать. Охватившая ее паника заставляет кровь бежать быстрее, делает щеки розовыми, запахи – сильными. Сидящая рядом женщина с черными волосами заткнула рот девушки кляпом из ткани. Эльвира все равно пытается кричать, она хочет облечь свою боль в слова: «Я хочу домой. Я хочу к маме и папе. Я хочу домой… я хочу домой». По ее виску катится слеза и затекает в ухо. На лицо женщины падает свет из окон терминала. Ее глаза ярко горят на сильно накрашенном лице. Она проводит сухим пальцем по щеке Эльвиры, вытирает ей слезы, наклоняет голову вбок, как будто сожалеет о том, что сейчас сделает.

Женщина приняла решение. Она не может ждать дольше. Она не сможет думать, если не поест.

Вибрация пола меняет характер, когда паром отчаливает из порта на Аландских островах. Она будит молодого человека по имени Томас. Он все еще лежит на скамейке на прогулочной палубе на десятом этаже. В его голове больше нет мыслей, его личности тоже нет. Голод и сопутствующий ему страх поднимают его со скамьи, несмотря на боль. Ноги тяжелые и неповоротливые. Томас наклоняет голову вбок, нюхает воздух. Его сердце снова забилось. Медленными редкими ударами оно толкает мертвую кровь в его теле. Томас заходит внутрь парома. Оказывается в полном света помещении. Здесь много теплых запахов. Теперь он чувствует их намного острее. Люди смотрят с отвращением, когда Томас проходит мимо. Некоторые отпускают едкие комментарии: «Не все могут пить в меру. Кто-то должен помочь бедняге. Такие, как он, портят паромам репутацию». Но в следующую секунду о нем уже забывают. Он просто один из пассажиров, который выпил лишнего. И есть так много других тем для разговора. На палубе много других людей, на которых можно посмотреть. Томасу приходится держаться за стену, когда он идет по широкой лестнице. Он видит свое отражение в дымчатом стекле зеркал, и оно напоминает ему полузабытый кошмарный сон. Из караоке-бара и двух дискотек раздаются глухие удары музыки. Они вибрируют в теле и ногах Томаса, как пульс от нескольких сердец одновременно. Запахи людей очень привлекательны, но больше всего манят те, у кого кровь бежит быстрее в результате обострившихся чувств. Томас пробует подвигать челюстями…

Черноволосая женщина в каюте на пятой палубе только что наелась. Она берет в руки голову девушки и поворачивает ее до хруста. Внимательно следит, чтобы шея была сломана до конца, а позвонки отделились друг от друга, чтобы не осталось связи между телом и мозгом. Кровь Эльвиры течет теперь в жилах женщины, наполняет разветвленную сеть сосудов. В пальцах рук и голенях ощущается покалывание, как будто кровообращение восстанавливается после того, как их свело судорогой. Она щиплет себя за руку. Кожа стала более упругой. У нее нет больше времени наслаждаться долгожданным насыщением. Она идет в туалет. Берет из мыльницы большой кусок мыла. Начинает мыть над раковиной лицо. Вместе с мыльной пеной вода смывает толстый слой макияжа, в котором больше нет необходимости. Она пытается убедить себя, что все будет хорошо. Она купила билет туда и обратно. Скорее всего, девушки никто не хватится до прибытия парома в Стокгольм. Когда уборщики обнаружат тело, они с сыном будут уже далеко в Финляндии, в своем новом доме, спрятанном среди дремучего леса. Женщина смотрится в зеркало. Трогает свои щеки. Кожа начала разглаживаться, стала теплее. Она идет к двери. Нужно найти сына. Сейчас же!

Калле

Калле с трудом передвигается по узкой лестнице, которая ведет в отсек для персонала. Каждая ступенька кажется огромной горой, трудной для восхождения. Ему приходится держаться за выкрашенные белой краской стальные перила. Он уже на предпоследней ступеньке. Квадратная табличка с цифрой девять сообщает, на какой он находится палубе. Он оглядывается через плечо. Перспектива лестницы напоминает узкий четырехугольник.

Калле проводит по замку карточкой, которую ему дал Филип. Замок пищит, и Калле открывает стальную дверь. Проходит в коридор с каютами для персонала. За одной из закрытых дверей вечеринка. Громко играет танцевальная музыка. Слышатся голоса и смех. Нужно миновать эту дверь, чтобы попасть в каюту Филипа. Калле слегка колеблется. Идет вперед. Музыка замолкает. Кто-то ставит Майкла Джексона. Остальные громко протестуют. Слышатся радостные крики. Калле ускоряет шаг. Замок двери щелкает именно в ту секунду, когда он проходит мимо. Снова слышится смех.

Вдруг дверь распахивается, и в коридоре появляется София. Его бывшая коллега из магазина беспошлинной торговли ковыляет на высоких каблуках, опираясь на стену. У нее все та же стрижка «под пажа», только волосы теперь окрашены в персиковый цвет. Она фыркает, поправляет выбившуюся прядь и поднимает глаза.

Если не считать цвета волос, то София совсем не изменилась. Кожа сияет и почти просвечивает от того огромного количества скрабов и пилингов, которые она получает в спа-центре. Когда она видит Калле, ее взгляд проясняется.

– Вот это да! – восклицает София, чеканя слова, и меряет бывшего сослуживца взглядом с головы до ног. – Антти, ты только посмотри, кто здесь!

Калле выдавливает из себя улыбку, когда Антти выглядывает из каюты. Они начали работать в магазине одновременно. Антти – блондин с почти белыми бровями и ресницами, флагман карикатурной мачо-культуры на борту, с манерой вести себя так, будто он властелин мира и этот мир его очень раздражает.

– Привет! Мы слышали, что ты удостоил нас визитом.

Две женщины и незнакомый мужчина выходят вслед за Антти в коридор. Все с любопытством глазеют на Калле.

София делает шаг вперед и обнимает его, окутывая цитрусовым запахом духов и сигаретного дыма. Антти знакомит его с новыми сотрудниками, называя их своими подчиненными, и Калле понимает, что он стал директором магазина. Он не удивлен, хотя и считает, что на его месте должна быть София.

– Поздравляю, дорогой! – говорит она. – Пия рассказала, что ты женишься!

Калле улыбается до тех пор, пока не чувствует, что щеки готовы лопнуть.

– Твой жених заходил сегодня в магазин и искал тебя перед самым закрытием, – сообщает Антти. – Он выглядит как кинозвезда. Как тебе удалось такого захомутать?

София нервно смеется:

– Прекрати. Наш Калле тоже красавчик, разве нет? – Она снова поворачивается к Калле: – Я очень-очень рада за тебя. Так здорово, когда что-то прекрасное происходит в жизни хороших людей.

– Кто же из вас пойдет под венец в белом платье? – ухмыляется Антти.

Калле думает, что Винсент успел сказать в магазине. Знает ли Антти, что произошло? Он издевается? Не слишком ли странно эти трое на него смотрят? Но нет. У него, видимо, паранойя. Зачем Винсенту было о чем-то рассказывать? Да и Антти, если бы что-то узнал, не смог бы сохранить это в секрете.

– Не хотите присоединиться к нам, когда мы пойдем в ночной клуб? – предлагает София. – Правила стали строже, нам не разрешают находиться среди пассажиров, но сегодня старший администратор – Андреас, он не заложит.

Калле мотает головой:

– Было бы замечательно, но…

– А что ты здесь, собственно, делаешь? – перебивает Антти.

– Меня Филип попросил кое-что принести.

София открывает рот, чтобы что-то вставить.

– Но мы, может быть, придем попозже. – Калле нужно успеть сказать эти слова до того, как она предложит подождать его, пока он сходит за вещью, или спросит, что Филипу нужно.

– Отлично, – радуется София. – Нужно хорошенько отметить такое важное событие. С меня шампанское. Обещай, что придете, ну, пожалуйста.

– Обещаю.

– Здорово было увидеться. – Антти произносит эти слова, не пытаясь выглядеть искренним.

София чмокает Калле в щеку, и тот из последних сил напрягает мимические мышцы, чтобы изобразить улыбку. Каким-то образом ему удается приветливо кивнуть остальным. Как во сне, Калле подходит к двери каюты Филипа. И закрывает ее за собой сразу, как только вошел.

Калле предстает хорошо знакомая картина. Синий виниловый коврик на полу. Незаправленная кровать. Шкаф. Маленький письменный стол, зеркало на стене. Темнота и мрак за окном. Там снова начался дождь.

На столике стоит бутылка водки. Калле подходит ближе. Смотрит на зеркало. Под ним висят старые фотографии. Калле видит себя самого в намного более молодом варианте. Снимок сделан на его прощальной вечеринке в столовой для персонала на десятой палубе. На заднем плане широко улыбается Пия. Калле удивленно смотрит на себя молодого. Так странно и трогательно, что Филип повесил эту фотографию. На остальных снимках Калле узнает новенькую девушку из бара и певицу, которую видел сегодня на сцене.

Калле берет бутылку и ложится в кровать. Откручивает крышку. Слушает, как капли дождя мягко стучат о стекло. Он не собирается выходить из этой каюты, пока паром снова не причалит в Стокгольме.

Альбин

– Посмотри на эту пьяную бабу. – Лу показывает на экран телевизора. – Она вот-вот упадет без сознания.

Они лежат в кровати в каюте Линды и Лу и смотрят трансляцию с танцпола «Клуба „Харизма"». Там полно народа, тела танцующих прижимаются довольно плотно друг к другу. Альбин ищет взглядом ту, которую Лу имеет в виду. Одна блондинка толкается то тут, то там. Альбин не очень хорошо видит ее лицо, но понятно, что она почти без сознания.

На часах уже больше полуночи. Папа до сих пор не пришел проверить, свернулись ли они калачиком.

– Ее зовут Аннели, и она парикмахер в Траносе, – предполагает Альбин.

– Ага, и ее салон называется «Острая Аннели», – улыбается Лу.

Альбин отправляет в рот горсть лакричных конфет, чтобы сдержать смех. Не засмеяться стало чем-то вроде спортивного достижения. Они должны делать вид, что рассказывают друг другу факты на полном серьезе.

– Аннели, я думаю, может рекомендовать путешествия на пароме самой широкой общественности.

– Да, это ее самая лучшая рекомендация, – соглашается Лу.

Альбину становится приятно. Он явно делает успехи в изучении языка, на котором говорит Лу, они как будто создали вокруг себя пузырь, и чем больше они используют этот язык, тем надежнее этот пузырь отделяет их от остального мира.

– Аннели не хочется снова возвращаться в Транос, – продолжает Альбин.

– Конечно нет, там ее ждет очень скучный муж, который втихаря ест серу из своих ушей.

– Она об этом всю жизнь мечтала. – Альбин прикусывает себе щеку. – Бедная Аннели!

– Нет, она не бедная, – возражает Лу. – Она никогда в жизни так не веселилась.

Голова Аннели исчезает с экрана. Женщина все-таки упала. Люди вокруг оглядываются. Кто-то встает на колени, чтобы помочь, другие продолжают танцевать.

– Аннели решила вздремнуть. На полу удобно и мягко.

К женщине пробираются два охранника.

– Неужели нельзя оставить Аннели в покое? – Лу изображает искреннее возмущение.

Охранники поднимают женщину. Ее тело мягкое и безжизненное, как будто в нем совсем нет костей.

– Надеюсь, они ее не разбудят. – Лу берет пульт дистанционного управления.

Она переключает канал на следующий диско-бар, в котором на сцене на фоне красного занавеса поет женщина в красном платье. Альбин пытается понять, хорошо ли она поет и красива ли она. Свет на сцене такой яркий, что лицо поющей почти расплывается на экране.

На танцполе у сцены танцует множество пар. Мужчины с женщинами, женщины друг с другом. Альбину уже хочется спать. Но не хочется засыпать, когда рядом Лу.

– Но какое счастье! – вдруг кричит она так неожиданно, что Альбин даже роняет пакет с лакричными конфетами на пол.

Она снова переключает канал.

– Что ты там увидела? – спрашивает Альбин, и Лу громко ржет:

– Я видела маму! Со страшным мужиком в самом ужасном пиджаке на свете!

– Можно и мне посмотреть? – Альбин тянет руку к пульту.

– Нет! – кричит Лу и, отвернувшись, группируется вокруг пульта, защищая его всем телом.

– Пожалуйста!

– Ни за что!

– Ну дай! Я хочу посмотреть твоего нового папу!

– Перестань! – кричит Лу.

Но в ее голосе тоже слышен смех. Альбин взбирается на нее. Она рычит, пока он пытается разжать ее пальцы вокруг пульта.

Дверь в каюту неожиданно открывается, и Альбина на секунду охватывает паника. На пороге стоит его папа. Слегка покачиваясь. Коридор за его спиной ярко освещен.

Альбин слезает с Лу. Садится, свесив ноги, на другом конце кровати. В комнате вдруг стало очень жарко и душно.

«Уйди, – думает Альбин. – Пожалуйста, просто уйди».

– Я помешал?

Голос папы глухой и низкий. Как будто его что-то душит в груди.

Лу тоже садится на кровати:

– Нет, конечно же нет. – Она приглаживает пальцами хвост.

Папа входит в каюту, закрывает за собой дверь. В помещении сумерки. Он медленно передвигается. Тихо рыгает, когда подходит к краю кровати, где сидит Альбин.

– Я просто хотел заглянуть, перед тем как лечь спать, – говорит папа.

Его язык заплетается, как будто ему сделали обезболивание в кабинете зубного врача.

– А где мама?

– Она осталась с Линдой.

Воображение Альбина рисует маму в инвалидной коляске. Что она делает, пока Линда танцует с мужчиной в ужасном пиджаке? Ей есть с кем поговорить или она осталась наедине с собой? Она сможет сама добраться до каюты, если захочет?

Альбин представляет маму так близко, вспоминает, как она всегда нервничает, когда рядом много людей. Вспоминает ее искусственную улыбку, глаза, которые смотрят вокруг, ничего на самом деле не замечая, так мама пытается показать, что участвует в происходящем так же точно, как и все остальные, все обычные люди.

Мама говорит, что перестала летать во сне так, как Альбин. Теперь ей снится, что она может бегать. Для нее это так же недостижимо. Как же она может себя чувствовать среди танцующих людей?

И Альбину больше всего на свете хочется найти ее и обнять. Крепко-крепко.

– Я рад, что вам весело вместе. – Папа гладит Альбина по коленке. – Как же важно иметь семью.

Он смотрит в сторону Лу. Его глаза блестят в свете экрана телевизора.

«Уйди, – думает Альбин. – Пожалуйста, папа, уйди».

– Мы с Линдой дали друг другу обещание, что наши дети никогда не почувствуют себя нелюбимыми. Дети должны быть любимы безусловно.

Папа наклоняется через Альбина и гладит Лу по щеке. Альбин видит, что девочке это неприятно. Как папа может этого не замечать?

– Я тебя тоже люблю, Лу. Словно ты и мой ребенок тоже. Ты должна это знать.

Она вежливо улыбается. Обнимает свои колени.

– Спокойной ночи, папа, – говорит Альбин.

Но папа, кажется, не слышит. Он даже моргает, как в замедленной съемке.

– Вы должны всегда заботиться друг о друге. Пообещайте мне.

– Обещаем, – говорит Альбин.

Лу только кивает.

– Нет, черт возьми! – Папа вдруг разозлился. – Вы должны дать обещание так, чтобы я слышал каждое слово! Нельзя быть такими трусливыми мямлями. Нужно быть уверенным в том, что ты можешь всегда рассчитывать на семью!

Лу плотнее прижимается к изголовью. Альбин был так занят своим чувством стыда за папу, что только сейчас замечает, как девочке страшно.

– Мы обещаем, папа. – Альбин подползает к краю кровати и быстро встает. – Иди ложись, ты явно устал.

Вот бы набраться храбрости и сказать отцу все как есть. Что он противный, грязный пьяница. Альбин так сильно злится, что чувствует, как внутри него вот-вот лопнет некая струна, натянутая до предела.

Папа поворачивается лицом к Альбину. Щетина на его подбородке – как маленькие черные точки на бледной коже.

– Да, я устал, – бормочет он. – Я так чертовски устал от всего. Я стараюсь, пытаюсь изо всех сил, но… получается не так, как нужно, что бы я ни сделал.

Отец встает. Он спотыкается и хватается за край кровати, чтобы не упасть. Выпрямляется и с трудом находит баланс.

– Я пойду, чтобы тебе не было за меня так стыдно. – Он смотрит Альбину в глаза.

– Я не это хотел сказать, – вырывается у Альбина автоматически.

Но на самом деле он имел в виду именно это. Именно это! Теперь папа начнет плакать. И такой папа никогда не уйдет.

– Я хотел, чтобы мы снова обрели друг друга, и поэтому мы отправились в круиз, но теперь я вижу, что никому это не нужно. Даже на сутки вы не сочли нужным притвориться милыми. – Папа усмехается, качая головой. – Увидимся завтра!

Он встает. Но не уходит, а остается стоять. Тяжело дышит через нос.

– Спокойной ночи, Мортен, – слабо пищит Лу.

– Спокойной ночи, малышка.

Наконец папа подходит к Альбину и целует его в лоб. Щетина царапает Альбину нос.

– В конце концов, не такой уж я плохой отец, правда? Или надо было оставить тебя во Вьетнаме, а?

Альбин замечает, что Лу в шоке от этих слов. Но папа говорит это уже не в первый раз.

– Нет, конечно же не надо было. Спокойной ночи, папа.

Альбин и Лу молча смотрят Мортену вслед, когда он наконец-то уходит. Слушают, как открывается и закрывается дверь соседней каюты. Как папа сбрасывает ботинки и они гулко ударяются о стену. А потом… Потом раздаются слабые всхлипывания. Папа плачет в соседней каюте.

А вдруг он сейчас вернется?

Альбин остается стоять на месте. Лу смотрит на него. Он не знает, что ему теперь делать. Он боится посмотреть девочке в глаза. Идти в соседнюю каюту к отцу он не хочет. Прогуляться по парому Альбин тоже не может, потому что детям не разрешается бродить так поздно без присмотра.

– Ты в порядке? – спрашивает Лу.

– Да. – Альбин снова садится на кровать.

Он смотрит невидящим взглядом в телевизор. Уши ловят звуки происходящего в соседней каюте.

– Ты можешь лечь спать здесь сегодня, если хочешь, – предлагает Лу.

– Хорошо.

Лу кладет руку мальчику на плечо. Ему не хочется, чтобы она его жалела. Он хотел бы, чтобы она снова прокомментировала события на танцполе и чтобы все стало, как было до прихода папы.

За стеной снова раздается шорох. Потом звук спускаемой воды в туалете.

– Слушай, – говорит Лу.

– Что?

– Если я расскажу тебе кое-то, можешь пообещать, что сохранишь это в тайне?

Альбин смотрит наконец на девочку и кивает.

– Обещай. – Лу слегка щурит глаза.

– Я обещаю.

– Мама думает, что у Мортена пограничное расстройство личности. И что у бабушки было то же самое.

Альбин судорожно глотает. Он надеялся, что Лу расскажет что-то про себя, чтобы отвлечься и поговорить о чем угодно, только не о папе.

– Какое еще пограничное расстройство? Что это вообще такое?

– Это вроде психической болезни.

Альбин застыл на месте. Если он не будет двигаться, может быть, ему удастся остановить время и этот разговор никогда не произойдет.

– Она обсуждала это с бывшими коллегами, с которыми работала в больнице.

– Нет у него никакого расстройства.

– Ты даже не знаешь, что это такое.

Альбин не находит, что на это ответить.

– Она и в Интернете про это почитала. Очень многие симптомы есть у Мортена.

Линда обсуждает папу с другими людьми. Она говорит о том, о чем Альбин никогда ни с кем не разговаривал, даже с мамой.

– Прости, – вздыхает Лу. – Наверное, не надо было тебе это рассказывать. Я просто подумала, что тебе будет легче, если ты узнаешь.

– Папа бывает иногда расстроен, но он не больной, – отрезал Альбин. – И он тяжело переживает смерть бабушки.

– Он такой уже очень давно. Но ты был слишком маленьким, чтобы понять, или просто не помнишь.

– А ты, значит, понимаешь?

– Нет. Но мама говорит, что он всегда был таким, а в последнее время ему все хуже и хуже.

Линда ошибается. Этого не может быть.

– Твоя мама ничего не знает о моем папе. Мы не виделись больше года.

– Наоборот. Как раз мама его хорошо знает, именно поэтому мы и не виделись. У нее нет на это сил.

Альбин думает о том, что в соседней каюте стоит тишина. Что, если папа слышит их разговор? Что он сделал бы в таком случае?

Наверное, вбежал бы сюда с криком, утверждая, что Лу настраивает Альбина против него, как он всегда говорит про маму. Он бы кричал и кричал, и никто не смог бы его остановить, и тогда Лу навсегда отказалась бы с ними встречаться.

– Мортен звонит нам по телефону, когда выпьет. Иногда он ругается на маму, а иногда грозит, что покончит с собой.

Альбин не знает, что ответить. У него нет слов.

«Но я никогда не сделаю это дома, чтобы ты или мама не обнаружили мое тело, это я обещаю».

«Если я это сделаю, в этом нет твоей вины, никогда не вини себя. Ты лучшее, что было в моей жизни. Просто у меня уже больше нет сил».

– Мама не думает, что он по правде это сделает, – быстро добавляет Лу. – Но его звонки ей очень тяжело даются. А тебе и Силле, наверное, все это в тысячи раз тяжелее, потому что вы все время вместе.

Лу обняла Альбина за плечо. Он почти не почувствовал прикосновения. Он как будто спрятался в маленький орешек с твердой скорлупой глубоко внутри своего тела.

– Мы поэтому и переехали в Эскильстуну. Так он хотя бы может только звонить. А до этого он приходил к нам по ночам. Иногда мама отказывалась ему открывать дверь, и тогда Мортен звонил ее друзьям и говорил, что она лживая и не заслуживает иметь друзей, потому что ей плевать на собственного брата. А мама такая трусиха, что ничего не может сказать напрямую. Ей легче было переехать, чем спорить с Мортеном.

По словам Лу, папа совершенно больной?

Он действительно болен?

И давно Лу все это знает?

Ничего не складывается в стройную картину. Все кусочки пазла находятся не на месте.

Альбин не может больше здесь находиться. Он не может видеть Лу, эту каюту, стену, за который лежит папа.

– Ты куда? – спрашивает Лу, когда мальчик направляется к двери.

– Я должен найти маму.

– Не говори ничего Силле. Пожалуйста. Я обещала маме, что ничего не скажу тебе.

Альбин не отвечает. Отрывает дверь в коридор.

– Подожди меня, – просит Лу.

Мадде

Она спит так крепко и безмятежно. А эта рука, которая мягко трясет ее плечо, она только мешает, это несправедливо. Мадде пытается ее игнорировать и хочет снова провалиться в бездну сна, но рука чересчур настойчива.

Теперь Мадде слышит музыку. Голос у самого уха говорит:

– Пора просыпаться!

Мадде неохотно открывает глаза. Перед ней стоит женщина, ее темные волосы уложены в высокий пучок. Рядом с ней улыбается довольно симпатичный парень. Она с трудом узнает этих людей. На них форма охранников.

– Здесь нельзя спать, – повторяет женщина.

Мадде несколько раз моргает. Смотрит на колени. Ее расслабленная рука держит стопку. Липкие остатки алкоголя вытекли ей на пальцы и ноги.

В зале полно людей, но вокруг Мадде пусто. Все ее бросили. А поющая на сцене девица не может взять чисто ни одной ноты.

Голова Мадде работает медленно. Ей нужно восстанавливать картины по одной. На языке остался неприятный привкус, и когда она проводит им по передним зубам, то чувствует налет, толстый, как флисовое одеяло.

– Я не сплю, я просто прикрыла глаза ненадолго.

– Это понятно.

Женщина переглядывается со своим коллегой.

Мадде хочет рассердиться на нее за этот взгляд, но у нее не получается: слишком доброй эта женщина выглядит.

– Можно дать глазам отдохнуть в каюте, – предлагает парень.

– Нет, – протестует Мадде. – Я совершенно бодра.

– Пойдемте с нами. Мы отведем вас в каюту и проследим, чтобы вы оказались в кровати. Правда, хорошо бы сейчас прилечь?

Да, было бы действительно неплохо. У Мадде нет сил сопротивляться.

– Я просто хотела повеселиться, – признается она. – Смотрите, у меня грудь залита золотом. Самые гламурные сиськи в мире. Правда же?

Парень со смущенным видом кивает. Мадде смеется, и добрая женщина тоже.

– Сможете идти самостоятельно?

– Конечно смогу. – Мадде встает.

Она пытается поставить стопку на стол, но та прилипла к пальцам, и Мадде снова становится смешно. Она машет рукой до тех пор, пока стекло не остается на столе. Она покачнулась, но парень быстро подхватил ее.

Охранники выводят Мадде из бара. Держат ее мягко, но решительно, и ей кажется, что она плывет. Она даже закрывает глаза:

– Вы так добры ко мне.

– Как ты думаешь, она сможет сама дойти? – спрашивает женщина, и Мадде улыбается:

– Передайте привет Дану. Скажите ему, где находится моя каюта.

– Для этого мы сами должны это узнать. Какой там номер?

– Где-то в середине. У нас нет окна.

Так приятно оказаться в чьих-то сильных объятиях и просто закрыть глаза. Мадде слышит, как женщина просит парня поискать ключ в ее сумочке, и понимает, что охранники проследили, чтобы она ее не потеряла. Мадде так растрогана, что ей хочется плакать, эти люди так внимательны к ней, как будто она заснула на диване на вечеринке у мамы с папой, а они подняли ее и осторожно-осторожно перенесли в спальню. Вокруг продолжается веселье, в котором ей не обязательно принимать участие. Мадде слышит вокруг музыку и крики, но она может просто закрыть глаза и быть уверена, что она в безопасности и, пока остальные веселятся, с ней все будет в порядке.

Марианна

Марианна почти уснула в гудящей и вибрирующей темноте под ватерлинией. Ее голова лежит на плече Йорана. Его кожа теплая и мягкая. Тело женщины еще помнит его прикосновения и поцелуи. Память кожи пробуждает тепло в коленях, груди и чреве.

Йоран поворачивает голову и целует ее в лоб.

– Я думала, ты спишь.

– Я почти уснул.

Йоран приподнимается и опирается на локоть, Марианне приходится тоже поднять голову с его плеча. Она слышит, как он чешет затылок, а потом широко зевает. Йоран опирается на локти над Марианной и нежно целует ее в губы.

Потом она слышит щелчок выключателя, и комнату заливает яркий свет. Марианна прикрывает глаза руками не только для защиты от ослепительного света, но и для того, чтобы Йоран не увидел ее морщины, когда она щурится.

– Ого, как уже много времени. – Йоран снова зевает. – Похоже, что мы занимались друг другом целый час.

У него такой довольный голос, что она смеется.

– Черт, как хочется в туалет.

– Туалет есть в коридоре, – говорит Марианна.

Йоран ставит ноги на пол и встает с кровати. Марианна натягивает на себя одеяло. Впервые она видит Йорана голым. Волосы, стянутые в хвост, спускаются по веснушчатой спине. Йоран такой худой, что заметны все ребра, однако имеется круглый животик. Марианна украдкой смотрит на его пенис, сдувшийся, как воздушный шарик. В этом есть что-то трогательное. Марианна закрывает лицо руками, еле сдерживая смех. Прошли ровно сутки с того момента, когда она решила оправиться в круиз.

Все оказалось так просто. Почему она не сделала этого раньше?

Но тогда бы она не встретила Йорана.

Он тем временем осматривается. Наклоняется к полу, повернувшись к женщине спиной, поднимает джинсы и достает из них трусы. Начинает одеваться.

Марианна поворачивается на бок лицом к нему. Расправляет одеяло равномерно вокруг тела. Подпирает голову рукой так, чтобы не образовался двойной подбородок.

– Ты идешь? – спрашивает Йоран.

– Куда? В туалет? Мне пока не нужно.

– Но разве мы потом не пойдем обратно к моим друзьям? – Йоран надевает рубашку и застегивает верхние пуговицы.

Марианна садится на кровати, придерживая край одеяла в районе ключиц:

– Но…

Она замолкает. Не знает, что сказать дальше.

– Но почему? – наконец удается ей произнести.

Йоран надевает ремень и садится на кровать рядом с ней:

– Ты не пойдешь?

Марианна мотает головой, не подумав:

– Я устала. Я думала, что вечер подошел к концу.

– Но это же вовсе не обязательно, – улыбается Йоран.

«Но я думала, что мы уснем вместе. Поставим будильник, чтобы не проспать завтрак. Проведем завтрашний день спокойно, погуляем на палубе, если позволит погода. Узнаем друг друга получше. Почему ты хочешь уйти? Что ты боишься потерять, если останешься? Почему ты не хочешь остаться со мной?»

– Я не хочу проспать всю ночь сейчас, когда я наконец-то вырвался в этот круиз. Я хочу найти ребят и выпить с ними еще несколько кружек пива.

«Значит, теперь ребята снова стали важны? Когда ты получил то, что хотел… Знаешь, это звучит жалко, когда вам уже под семьдесят, а вы все называете друг друга ребятами».

– Вот, значит, как. – Марианна снова ложится.

Ей кажется, что в эту минуту стены начали сходиться, словно снаружи на них давит какая-то страшная сила.

– Разве ты не можешь тоже пойти? Неужели ты хочешь остаться здесь одна?

«Нет, не хочу. Я хочу, чтоб ты остался со мной».

– Да.

– Пойдем. Мы живем всего лишь раз. – Йоран улыбается.

– Ну и слава Богу.

Йоран снова смеется, наклоняется и обувает ботинки:

– Если передумаешь, приходи в бар «Старлайт», где мы танцевали. Если ребята не там, я их туда приведу.

Марианна боится что-то ответить, потому что в голосе прозвучит обида. Ей всегда удавалось притворяться довольной, веселой и беззаботной. Но как она ни старалась, никогда не могла достаточно хорошо спрятать разочарование. А за многие годы случаев потренироваться в этом было предостаточно.

Когда Йоран целует Марианну на прощание в щеку и встает с кровати, она уже готова сказать, что передумала. Но все же мысль опять оказаться среди толпы ее не привлекает. Уже поздно. Вечер закончился.

Йоран достает из кармана ручку и пишет что-то на каталоге магазина беспошлинной торговли, который лежит на столике:

– Это мой мобильный номер… если захочешь меня найти, позвони. Но в море может быть плохая связь.

– Да, конечно. Желаю хорошо повеселиться.

– Может быть, увидимся тогда уже завтра? – Йоран открывает дверь.

– Да, было бы замечательно.

Марианна выключает свет. Черный силуэт Йорана виднеется в дверном проеме. Кажется, что он на миг заколебался, и в женщине зашевелилась надежда.

Но нет, он уходит. Дверь захлопывается, и в каюте наступает полная темнота.

Альбин

– Аббе, подожди! – кричит Лу за его спиной. – Прости, что я рассказала тебе!

Она запыхалась. Альбин не отвечает. Он пытается протиснуться сквозь толпу пьяных пассажиров в баре «Харизма Старлайт». Они большие, потные, неуклюжие и громкие, они повсюду и всегда встают на пути. Какая-то женщина спотыкается и толкает мальчика. Ее пиво проливается на рубашку Альбина.

– Смотри под ноги, чертов ребенок! – кричит она.

– Аббе! Подожди! – Голос Лу теперь доносится издалека, его почти не слышно из-за музыки. – Аббе, я серьезно!

Он оглядывается назад. Чувствует омерзительный запах пива от мокрого пятна на рубашке. Через толпу идут мужчина и женщина в форме. Люди расступаются, чтобы дать им дрогу, и тут Альбин видит Лу. Охранники ведут ее под руки в двух сторон. Вид у Лу очень обиженный.

– Здравствуй, – обращается к Альбину женщина, когда поравнялась с ним. – Мне жаль, но вам пора спать. Мы отведем вас сейчас в каюту.

У нее на груди латунный значок с именем Пия.

– Мне нужно найти маму. Она где-то здесь.

– Я уже им это говорила, – говорит Лу.

– Разве не лучше вам будет пойти в каюту и лечь спать? – спрашивает мужчина по имени Ярно.

– Я не пойду обратно в каюту!

В голосе Альбина звучит отчаяние. Охранники переглядываются.

– Мы сделаем так, – предлагает Пия. – Поищем твою маму вместе с вами.

– Это вовсе не обязательно, – упрямится Лу.

– Это обязательно. – Голос Пии звучит твердо.

– Держись за нас, – приказывает мальчику Ярно довольно громко.

Пия идет впереди, и Альбин чувствует невольное облегчение. Женщина мягко, но решительно отодвигает танцующих с дороги. Некоторые смотрят недовольно, пока не замечают униформу.

– Вон они! – кричит Лу и показывает пальцем.

Альбин смотрит в ту сторону и видит маму и Линду за зеркальной колонной. Никакого мужчины в ужасном пиджаке рядом нет. Линда сидит в таком низком кресле, что маме приходится наклоняться вперед, когда они разговаривают. Лицо Линды блестит от пота после танцев, волосы у висков стали на тон темнее. По их лицам бегают огни от светомузыки всевозможных оттенков.

Мама хотя бы не одна, как Альбин себе представлял.

Линда замечает детей первая. Она что-то говорит маме, и та разворачивает коляску так, чтобы тоже их увидеть.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает мама громко, стараясь перекричать музыку, и косится на охранников, нервно улыбаясь.

Пия наклоняется к женщинам:

– Они бегали здесь и искали вас. У нас не разрешено детям находиться на палубе так поздно.

– Мы понятия об этом не имели. Мой муж пошел к детям в каюту и… – Мама осекается и смотрит на Альбина: – Что-то случилось, милый?

Альбин не знает, что сказать. Он не может кричать здесь о том, о чем они всегда молчали. Особенно когда охранники так пристально смотрят.

– Все в порядке, Лу? – спрашивает Линда.

Лу пожимает плечами.

– Спасибо, что проводили их, – кричит мама охранникам. – Мы сейчас все вместе пойдем в каюты.

– Нет, я не хочу!

Мама удивленно смотрит на Альбина. Он видит, как внимательно охранники за ними наблюдают.

– Кафе еще открыто. Вы можете там спокойно побеседовать, – предлагает Пия.

Мама кивает. Что-то громко шуршит. Ярно достает с крепления на ремне рацию.

Голос, прерываемый помехами, что-то говорит о мужчине у караоке-бара, лицо Ярно вдруг становится серьезным.

– Надо бежать. – Он смотрит на Пию.

Та качает головой. Наклоняется к Альбину:

– Ничего, если мы оставим вас здесь?

Мальчик кивает

– Если мы вам понадобимся, подойдите к стойке информации, и нас вызовут. Или можно попросить бармена. Его зовут Филип, он очень хороший парень. Договорились?

Альбин снова кивает, хоть и знает, что не будет этого делать. Он хотел бы, чтобы кто-то ему помог, но понимает, что ему придется справляться со всем этим самому.

Дан

Дан только что вдохнул еще четыре дорожки. И сразу понял, что это перебор. В голове трещит раскаленный мозг. Все происходит слишком быстро, но в то же время он воспринимает все до боли остро. Жара. Раскрасневшиеся лица. Несколько девиц лет двадцати орут на сцене текст «Total eclipse of the heart»[10] с сильным финским акцентом.

Хорошо хоть охранники увели толстушку, которая пела песню из фильма «Бриолин». Она долго сидела потом одна, не сводя с него глаз, и это бесило Дана невероятно. За столом, где она уснула, теперь сидит русская проститутка на коленях у какого-то мужчины и время от времени кладет руку на колено его товарища. Дан иногда покупает кокаин у ее сутенера. Она красива. Будь она лет на десять моложе, могла бы работать моделью. Интересно, мужчины понимают, что она не развлекается, а работает? Она, наверное, позволит им делать с собой все что угодно, обоим одновременно. В голове у Дана одна за другой проносятся картины сексуальных фантазий, и член просыпается в брюках.

Песня заканчивается. Аплодисменты. Свист. Дан хлопает до боли в ладонях и улыбается публике. Девушки уходят со сцены, их встречают овацией друзья.

– Спасибо, девчонки, за хит школьных дискотек, – благодарит Дан, и кто-то из публики смеется и кивает с пониманием.

На сцену выходит худая носатая женщина в ярко-розовом топе без рукавов. Ее волосы выкрашены в такой черный цвет, что кажутся синими в свете рампы.

– Добрый вечер, – приветствует ее Дан. – Кто с нами сегодня?

– Александра.

Когда женщина нервно улыбается, на переднем зубе сверкает маленький бриллиант. Она довольно красива. На вид ей чуть больше тридцати.

– Добро пожаловать, Александра. Уважаемая публика, поприветствуем Александру аплодисментами!

Публика хлопает, кто-то свистит.

Дан обнимает женщину, сжимая рукой худое плечо:

– Что Александра нам споет?

Та поднимает глаза:

– Сначала я хочу сказать, что я ваша верная поклонница.

– А я не сомневаюсь, что скоро стану поклонником Александры. – Дан улыбается публике. – Что будем петь?

– Я спою «Тропический рай». – Улыбка Дана застывает и становится похожа на посмертную маску.

– Как замечательно!

Это был хит в тот самый год, когда Дан попытался вернуться на музыкальный конкурс «Мелодифестивален» с песней «Идем против ветра», текст которой он написал сам. Дан рассказал о смерти отца, обнажил душу перед шведским народом, но ему не удалось получить даже второе место. Победили Миллан и Миранда с «Тропическим раем». Глупое, бездушное диско, звучащее как пародия. Как раз то, что нужно невзыскательной публике. Эта песня разбила последние иллюзии Дана, и в тот год она звучала отовсюду.

Жара становится невыносимой. Дан вдруг осознает, что в зале очень низкий потолок. И как страшно трещит голова. Сердце тоже бьется в два раза чаще обычного.

Это какая-то проверка? Его снимают для какой-нибудь чертовой телепрограммы, в которой унижают людей? Интересно, сколько просмотров будет у видео в Ютубе, если он сейчас даст Александре в морду микрофоном? А если будет наносить удары один за одним?

Дан облизывает губы. Верхняя губа соленая, и он поспешно вытирает ее пальцем в страхе увидеть предательскую кровь из носа. Но это всего лишь пот.

Публика совсем замолчала? Сколько прошло времени?

– Тогда начинаем! – Дан передает Александре микрофон. – Желаю успеха!

– Спасибо.

Юхан ставит ненавистное вступление с барабанами. Александра зажмуривается и начинает проникновенно петь дрожащим голосом. В ее исполнении песня звучит как церковный псалом, в котором речь идет о христианском рае, а не дискотеке для голубых на популярном туристическом курорте. Дан продолжает широко улыбаться, в то время как его сердце отчаянно бьется. Ненависть пульсирует в каждой клетке тела. Шипит в крови, как газировка. Стучит в висках.

В зале кто-то кричит. Слышен звук бьющегося стекла. Александра сбивается, путает слова, и в ее голосе появляется дрожание совсем другого рода.

Настроение в зале изменилось. Публика поворачивает головы в сторону входа. Двое мускулистых парней в обтягивающих футболках громко смеются. Бармен поднимает трубку телефона.

Дан следит за его взглядом и видит идущего по залу мужчину; завидев его, публика расступается в стороны. Мускулистые парни смеются еще громче.

«Зима холодна, ее трудно пережить, – поет Александра. – Но есть надежда, она ведет нас в тропический рай».

Мужчине около сорока. Он что-то бормочет с остекленевшим взглядом. На пиджаке пятна от рвоты. Рыжеватые волосы торчат в разные стороны. Рядом с воротником рубашки что-то, что напоминает запекшуюся кровь. Александра замолкает, но музыка продолжается.

– Черт побери! – не выдерживает Дан.

Его слова ловит микрофон.

Мужчина принюхивается.

Видимо, от выпитого спирта у него совсем растворился мозг. Остаток не больше, чем мозг рептилии.

Он поворачивает голову к Дану, и что-то в его глазах проясняется. Взгляд фокусируется. Он уже ничего не бормочет, просто смотрит на Дана. Его челюсти двигаются, как будто он что-то жует.

Вот это чертов псих! Как вообще можно пускать таких больных в общественные места?

На пути мужчины случайно оказывается пожилая дама. Он отталкивает ее в сторону, очки падают с носа дамы. Публика начинает подниматься с мест и устремляться к выходу. Псих подходит к краю сцены, в его глазах плещется безумие.

«Попробуй только, – думает Дан, пока в крови еще бушует кокаин. – Давай попробуй».

Он сжимает перед собой кулаки, когда мужчина поднимается на сцену. Александра кричит и бросает микрофон. Когда он падает на пол, раздается звук, похожий на пушечный выстрел, после этого в колонках слышны только звуковые помехи.

Мужчина набрасывается на Дана без всякого предупреждения. Дан неловко падает на пол и на секунду теряет способность дышать. Психопат щелкает зубами, как чертова деревенская дворняга. Пытается укусить.

Наконец колонки перестали издавать треск и шорох. Кто-то из публики кричит. Многие достают мобильные телефоны. Раздается несколько щелчков камер.

Дану едва удается уворачиваться от зубов психопата. Из его рта воняет, и что-то в этом запахе заставляет Дана по-настоящему испугаться. Он пытается сбросить психа, но этот дьявол вцепился крепко.

– Помогите мне, черт побери! – кричит Дан.

Но никто не бросается ему на помощь. Дан чувствует, что в воздухе повисло ощущение страха и растерянности. Все ждут, что помогать начнет кто-то другой.

– Чертовы ублюдки! – кричит Дан.

Злость придает ему силы. Он бьет кулаком в лицо сумасшедшего. Боль пронизывает всю руку от кулака до плеча, на костяшках выступает кровь. Дан порезал руку о зубы этого человека, кажется, что он ударил кулаком по куче острых бритв. Псих причмокивает, его глаза сосредоточены на лице Дана, но в то же время они как будто ничего не видят. Дан замахивается еще раз, но псих оказывается быстрее и успевает поймать сжатый кулак. Он подносит руку Дана ко рту и пытается высосать кровь, Дан чувствует движение скользкого языка вокруг кровоточащих ранок.

Отвращение Дана так огромно, что он ревет во весь голос. Ему удается вырвать руку у чудовища. Контакт с этим интенсивно сосущим ртом становится самым сильным впечатлением в жизни Дана. Все остальное блекнет.

И вдруг псих отпускает Дана. Это происходит так быстро, что Дан не успевает сообразить что к чему. Двое охранников – Хенке и старина Пер, которому давно уже пора быть на пенсии, – подняли чудовище на ноги. Но чудовище не отпускает руку Дана, и поэтому тому кажется, что ее сейчас выдернут с корнем.

В конце концов охранникам удается оттащить психа. Дан приподнимается и садится на край сцены. Смотрит на свою руку. Из ранок сочится кровь, смешиваясь со слюной чудовища, она становится розовой и прозрачной. Он оглядывается.

Псих извивается и брыкается в объятиях охранников, его зубы клацают в воздухе. Пия и Ярно тоже уже подоспели. Чудовище пытается укусить Пию за щеку, она едва успела увернуться в последний момент.

– Ты в порядке? – кричит Пер.

Дан чувствует на себе взгляды публики. Все эти трусливые шакалы просто стояли вокруг и смотрели.

– Посадите его в камеру, – кричит Дан. – Похоже, он на каком-то очень сильном наркотике, черт возьми!

Он снова смотрит на смоченные слюной психа раны. Не хотелось бы получить СПИД от этого чертова идиота.

Когда Дан снова поднимает глаза, то видит: охранники уже надели на психа наручники за его спиной. Дан слышит, как они пыхтят от напряжения, клацанье зубов чудовища не прекращается, причем такое сильное, что странно, что зубы не ломаются.

– Хочешь, мы отведем тебя в медпункт, чтобы Раили осмотрела твою руку? – предлагает Ярно.

– Я могу дойти сам, – отвечает Дан. – Закройте его в камере или сразу бросьте уж за борт. Такие психопаты вообще не должны жить, черт возьми!

Альбин

Линда и Лу покупают у кассы кофе. Альбин с мамой сели за самый дальний столик в «Кафе „Харизма"». В зале довольно пусто. Персонал выглядит сонным и усталым, кажется, что все только и ждут закрытия.

– Что случилось? – спрашивает мама.

– Папа заходил к нам в каюту. Думаю, что сейчас он спит.

– Да, он устал и решил, что нужно выспаться, чтобы быть бодрым завтра.

Альбин опускает глаза. Собирает старые крошки от пирожных на столе в одну кучу.

– Вчера он тоже устал.

Он боится смотреть маме в глаза. Не знает, что сказать дальше.

– Аббе, что-то произошло?

Мальчик пожимает плечами.

Очень сложно найти правильные слова. Когда он пытается это сделать, в голове как будто щелкает выключатель и становится совершенно темно.

– Прости, Силла, я забыла, ты пьешь кофе с молоком или без? – Линда ставит на стол поднос, чашки при этом позвякивают.

– Я пью и с молоком, и без.

– Точно? Я могу принести молоко, если нужно.

– Черный кофе годится, не волнуйся.

Линда не сразу садится рядом с Лу, она секунду стоит и думает. Многие так же ведут себя с мамой Альбина.

Даже ее ассистенты время от времени сомневаются, правильно ли они все делают. И так как они делают для мамы так много, то на их вопросы уходит слишком много времени. Конечно, это потому, что они добрые, но Альбину непонятно, как мама это выдерживает. Папа – единственный, кто так себя не ведет. Видимо, поэтому мама никогда от него не уйдет.

Дети не должны желать, чтобы их родители развелись, но Альбин хочет этого больше всего на свете. Он мог бы сам помогать маме. Папа ей не нужен. И то, что рассказала ему Лу, может стать поводом для того, чтобы он смог поговорить о папе всерьез, рассказать маме о том, какой он на самом деле. А здесь, далеко в море, когда за окном только бескрайняя темная вода, мальчику вдруг это кажется возможным.

– Папа болен? – Альбин смотрит маме в глаза. – Во всяком случае, Лу говорит, что Линда так считает.

Мама нервно моргает. Вот, теперь это прозвучало. Назад дороги нет. Лу сползает вниз на своем стуле, как будто долго держала в себе воздух, а теперь вдруг выдохнула.

– Лу, – Линда поворачивается к ней, – что ты наговорила Аббе?

– Он только что это сказал, – отвечает девочка.

– Мы договорились, что это между нами.

– Но это было твое желание, правда же? И всегда именно ты решаешь, что говорить, а что нет. Удивительно, что ты не хочешь говорить об этом. Мы никогда не говорим ни о чем прямо в этой проклятой семье. Но мы с Альбином, может быть, не хотим быть такими, как вы.

Лу сложила руки на груди. Ее взгляд направлен на Альбина. Она как бы посылает ему сигнал – хочет поддержать и вселить в брата уверенность.

– Мне жаль, Силла, что так вышло, – вздыхает Линда. – Лу случайно услышала, когда я разговаривала с подругой… я пыталась ей объяснить… я надеялась, что могу доверять ей…

– Все в порядке, – отвечает мама безразличным тоном.

– Я просто в восторге от того, что быть человеком, на которого можно положиться, это в твоем понятии лгать двоюродному брату. – Лу снова поворачивается к Линде. – Тебе самой эта логика не кажется странной?

На секунду кажется, что Линда вот-вот даст Лу пощечину.

– Странно как раз то, что ты вдруг так неожиданно вспомнила, что у тебя есть двоюродный брат, – произнесла она вместо этого.

Глаза Лу сузились в узкие щелки.

– Аббе, – Линда наклоняется к мальчику, – тебе это трудно понять, нам это тоже очень тяжело… Но я и твоя мама… мы пытаемся помочь.

– Линда! – говорит мама, и та сразу замолкает.

Мама вздыхает. Ее руки сцеплены на коленях. К кофе она так и не притронулась.

– Мы поговорим об этом дома, – продолжает она.

– Нет, – возражает Альбин. – Мы поговорим об этом сейчас.

– Аббе, пожалуйста. – Альбин понимает по голосу мамы, что та вот-вот заплачет.

Он уже не рад, что поднял эту тему. Но если они не поговорят сейчас, то это уже не произойдет никогда. Дома он побоится поднять эту тему, а мама сама ни за что не заговорит первой.

– Мы должны, – упрямо говорит мальчик. – Лу права. Мы никогда не называем вещи своими именами. Ты, например, всегда говоришь, что папа устал, но на самом деле он пьян. Почему нельзя сказать правду?

Голова мамы склоняется на грудь. Тихие слезы катятся по щекам и падают ей на колени. Она вытирает глаза ладонью.

– Папе очень тяжело, – вздыхает она. – По мне вот видно, что я больна, но болезнь не всегда можно заметить.

Голос мамы затихает.

– Значит, он все же болен? – спрашивает Альбин. – Ты тоже так думаешь?

– Я не знаю. Но когда ему плохо, он пьет.

– Ни разу ему это не помогло почувствовать себя лучше.

– Нет, – соглашается мама и снова вытирает глаза.

Альбину очень трудно. И это как заколдованный круг, из которого нет выхода.

Он смотрит на Лу. Черпает в ее поддержке силы.

– Мама, почему ты обманываешь меня? Ты думаешь, что я ничего не понимаю?

Мама открывает рот и снова закрывает.

– Я иногда забываю, каким ты уже стал взрослым, – произносит она некоторое время спустя.

– Важно помнить, что Мортен не виноват в том, что он болен, – вмешивается в разговор Линда. – Это то же самое, что сломать ногу… или как болезнь Силлы.

– Я знаю. – В голосе Альбина звучит нетерпение. Он хочет, чтобы тетя замолчала, больше не перебивала маму.

Наконец-то они заговорили об этом.

Но мама молчит.

– Однако же никто не врет Альбину и не притворяется, что Силла не больна и вовсе не прикована к инвалидной коляске, – замечает Лу. – Так что разница явно есть.

Она с торжеством смотрит на Линду. И Альбин рад, что сестра рядом. Сам бы он никогда не решился на такие смелые слова. Во всяком случае, он точно сначала поздно ночью, лежа в кровати, проговорил бы свои реплики сотни раз, как при съемках фильмов.

Мама всхлипывает, Альбин смотрит на нее и изумляется. Она не плачет. Она смеется.

– Да уж, Аббе, вот такие бракованные экземпляры попались тебе в качестве родителей.

Альбин не совсем уверен, что за экземпляры мама имеет в виду, но все же понимает, что она хочет сказать. Это слишком похоже на то, что любит говорить папа.

– Не говори так.

– Нет, прости. – Мама снова вытирает слезы. – Я просто чувствую себя как…

Она качает головой. Пытается подавить всхлипывания.

– Просто Силла не хотела, чтобы ты волновался, – говорит Линда.

Альбин смотрит на них. Они и правда думают, что раньше он не волновался? Неужели они не понимают, что так намного лучше? Если папа болен, если есть название тому, что с ним происходит, то, значит, существуют люди, которые знают, что с этим делать.

– Вы не можете отвести его к врачу? – спрашивает мальчик.

– Для этого Мортен должен сам осознать, что ему нужна помощь, – отвечает Линда. – Иначе ничего не получится.

– Но мы постарается его в этом убедить. – Мама бросает быстрый взгляд на Линду.

Она явно не хочет, чтобы Альбин почувствовал, что есть хоть малейшее сомнение в том, что они решат все проблемы. Она все еще лжет, пытаясь сгладить острые углы.

За столом становится тихо. Линда тоже не притронулась к своему кофе. Ее кофе с молоком, и теперь на поверхности плавают капли жира.

– Вы не можете сначала развестись? – спрашивает Альбин тихо. – Тогда нам хотя бы не придется жить с ним.

Мама качает головой:

– Мы не будем разводиться. Потому что мы любим друг друга. И ты, пожалуйста, не рассказывай папе о том, что знаешь. Он тогда очень расстроится, и нам будет сложнее его убедить принять помощь. Лу права, не нужно лгать и притворяться, будто все хорошо. Но какое-то время лучше все же вести себя как обычно. Ради папы.

Чем больше мама говорит, тем больше Альбину кажется, что он сейчас взорвется. Это несправедливо. Все должны подстраиваться под папу. Но Альбин сам не может ничего решать. Хотя это и его жизнь тоже.

– Но я не хочу жить с папой. – Теперь мальчик тоже готов расплакаться. – Я его не люблю. Я его ненавижу.

– Этого не может быть, – говорит мама. – И мы обязательно ему поможем, и все станет намного лучше.

Альбин больше не может сдерживать слезы.

– И тебя я тоже ненавижу! – кричит он.

А потом поднимается из-за стола и выбегает из кафе, пока его не успели окликнуть.

Альбин не знает, пытается ли кто-то из родственников его догнать. Он просто бежит без оглядки.

«Балтик Харизма»

Мужчина, о котором говорили в кафе, спит в своей кровати. К телу липнет пропитанная потом рубашка. Во сне он бежит вверх по лестнице. «Мортен! Мортен! Мортен!» — кричит кто-то одновременно испуганно, обиженно и сердито, и слова приникают ему прямо в душу. Мортен смотрит на картины, которые висят на стенах. Их нарисовала та, что зовет его. На полотнах неровными комками застыли толстые мазки масляной краски. Наверху он видит приоткрытую дверь. За ней темно, и оттуда доносится запах сигаретного дыма. «Мортен!» Он проходит в дверь. На кровати среди горы подушек лежит его мать. В ее руке сигарета; когда она затягивается, ее лицо освещает тление огонька. Одеяло откинуто, и видна ее грудь. «Здравствуй, милый, – говорит мать. Сигарета шипит, когда она тушит ее о дно пепельницы. – Хорошо быть дома и исходить в школу?» Мортен автоматически кивает. Мама оставила его дома – она не хочет сегодня быть одна. Его сестра Линда завидует ему. Она не знает, что Мортен, в свою очередь, завидует ей. Он хочет пойти в школу. Он хочет уйти отсюда. «Подойди и ляг рядом, я тебя приласкаю…» — мама откидывает одеяло. Мортен слушается, и она накрывает одеялом их обоих. Там очень жарко. «Что бы я делала без тебя?» — говорит мама. Мортен ковыряет пузырьки на фактурных обоях рядом с кроватью. Получилось голое гладкое пятно. «Ты ведь любишь меня, правда? – Мортен кивает. – Ты же знаешь, что на этот раз мы должны все сделать правильно. Иначе в следующей жизни все повторится, пока мы окончательно не отделимся друг от друга». Мортен соглашается, и мама снова рассказывает обо всех их предыдущих жизнях. В одной жизни они были супругами, в другой Мортен был родителем. Иногда они были друзьями, иногда – братьями по оружию на войне. «Мы всегда сражались вместе против целого мира, – говорит мама. – Если бы не ты, я не стала бы проживать эту жизнь. Лучше бы сразу перепрыгнула в следующую». Взрослый Мортен, спящий в каюте, пытается поймать ртом воздух. Сон всегда заканчивается одинаково. Он хочет уйти, но не может. «Мы должны прожить следующую жизнь вместе, – говорит мама. – Как Братья Львиное Сердце»[11]. В кровати становится мокро. С матраса течет вода. «Я жду тебя, Мортен». Мужчина переворачивается. Капли блестят в маминых волосах. Ее кожа имеет зеленоватый оттенок. В тех местах, где ее лицо ели рыбы и раки, не хватает кусочков. Глаза покрыты молочной пеленой, но Мортен все равно знает, что мама смотрит на него в упор. Он пытается встать с кровати, но мокрый матрас засасывает его. Когда мама улыбается ему, из ее рта течет грязная вода. «Только ты и я, Мортен». Ее грудь лежит на животе. Живот торчит, словно она беременна. Мортен знает, что внутри живота угри. Несколько лет назад мать ушла на озеро Мэларен. «Это всего лишь сон, – думает мужчина. – Мне удалось спастись». В затянутых пеленой глазах проскальзывает тень, там двигается что-то мокрое и скользкое. Мортен чувствует злобу матери. Во сне ему спастись не удается. «Ты обещал, – говорит мама. – Ты сказал, что мы всегда будем вместе».

Раздается громкий стук в дверь каюты. Четырнадцатилетняя девочка Лира выключает фильм на компьютере и снимает наушники. Поправляет черный обруч, который придерживает непослушную челку. В дверь снова громко стучат. Нетерпеливо. Лира думает, что это, наверное, кто-то из родителей забыл свой ключ от каюты. Пытается понять, давно ли стучат, – она смотрела фильм в наушниках на полной громкости. Штанины ее белой шелковой пижамы такие длинные, что девочка не видит своих ног, когда встает с кровати. Она надеется, что мама с папой не будут ругать ее за то, что она до сих пор не спит. Рано утром они поедут на машине к бабушке в Каарина. Лира подходит к двери, берется за ручку, на секунду усомнившись: а вдруг это не мама или папа? вдруг там опасность? Она отпускает ручку. «Кто там?» — кричит девочка. «Это я», – отвечает тоненький детский голосок. Лира открывает дверь. В коридоре стоит маленький мальчик в красной толстовке с капюшоном. Он смотрит на нее голубыми глазами из-под светлого чуба. Он приветлив, но его веселость наигранная. «Здравствуй, – говорит мальчик. – Как тебя зовут?» Девочка неохотно отвечает, что ее зовут Лира. Выглядывает в коридор. Там никого нет. С лестницы раздаются отдаленные голоса. «Какое странное имя», – смеется мальчик. Лира вздыхает про себя. Иногда она ненавидит свое имя, хоть и любит ту Лиру, в честь которой ее назвали. «Это имя из книги, которую папа прочитал, когда мама меня ждала». – «А о чем эта книга?» И девочка отвечает так же, как и всегда: «О магии и разных загадочных существах. Трудно объяснить в двух словах». Мальчик морщит лоб. Смотрит с недоверием. «О вампирах, блестящих на солнце?» — спрашивает он, и Лира смеется: «Нет». Ребенок уверенно кивает: «Это хорошо, мне кажется, что вампиры опасные». Лира снова смеется, малыш очень славный, но какой-то не по-детски мудрый. «И более того, – думает она, – он какой-то несовременный. Словно маленький взрослый». Она спрашивает, где его родители, но мальчик только пожимает плечами. Просит разрешения зайти в туалет. «Не знаю», – говорит девочка. Мальчик ставит ноги крест-накрест. На лице написано беспокойство. «Но я не хочу опасаться. Пожалуйста». И Лира впускает его. Когда дверь каюты захлопывается, ребенок прислоняется к ней спиной. Он улыбается, и Лира видит, что его зубы совершенно желтые.

Местный телефон на тумбочке у кровати звонит и пробуждает Мортена от его кошмарного сна. Он садится на кровати. Чувствует, как от кровати ему передается вибрация двигателей. Удивленно смотрит вокруг, но потом вспоминает, где находится. Кровать мокрая, и мужчина трогает себя между ног. Нет, он не обмочился. Когда телефон снова звонит, он выпрыгивает из постели и берет трубку. Страх, вызванный кошмарным сном, еще не покинул Мортена. Он слышит на заднем плане смех и голоса в то время, когда его жена рассказывает о детях. Что они пропали. Что она звонила несколько раз в каюту Лу и Линды, но там никто не ответил. «Я позвоню тебе опять через некоторое время, – говорит она. – Оставайся там на случай, если они появятся». Мортен понимает, что жена в панике. Она кладет трубку до того, как он успевает что-то ответить. Мортен снимает мокрую от пота рубашку. Дрожит от холода. Смотрит на стену, которая отделяет его каюту от соседней. Достает из стоящего у двери пакета из магазина беспошлинной торговли бутылку коньяка.

На стойке информации Мики берет микрофон. В колонках по всему парому раздается мягкий сигнал для привлечения внимания. «Внимание, срочное сообщение! – Голос Мики раздается во всех коридорах. – Альбин и Лу Санден, подойдите, пожалуйста, на стойку информации. Альбин и Лу Санден, подойдите, пожалуйста, на стойку информации».

Маленький мальчик на девятой палубе раздраженно смотрит на колонки. Шрамы на его плече почти исчезли. Его тошнит. Трудно остановиться во время еды. В его теле слишком много крови. Нужно найти место, где можно спрятаться. Дождаться неизбежного. Того, что изменит все. Он улыбается. Ждет не дождется.

Дан

– Ну вот, теперь все будет хорошо, – приговаривает Раили, снимая резиновые перчатки. – Теперь следи, чтобы рана оставалась чистой. А когда образуется корочка, то снимай повязку на ночь.

Дан подносит руку к лицу. Из-под повязки торчат только кончики пальцев. Рука под ней горит и пульсирует. Мышца плеча, в которую Раили сделала укол против столбняка, напряжена.

Медсестра поворачивается на своем крутящемся стуле к корзине и бросает туда перчатки.

– Надо же, как не повезло тебе оказаться на пути этого сумасшедшего, – говорит она, повернувшись снова к Дану.

Он смотрит на круглое, без всякой косметики лицо Раили.

– Я не оказался на пути, этот псих специально за мной охотился, а это большая разница.

– Да, это точно.

– Надеюсь, никто не сообразит передать эту историю в газеты. Я слышал, что несколько человек фотографировали нас на телефоны.

Дан снова смотрит на руку. Может быть, тот псих оказал ему услугу.

– Не думаю, что до этого дойдет, – успокаивает его Раили. – Журналистам есть о чем писать и без этого.

Как будто она знает! Можно подумать, что она вообще хоть что-то знает.

Дан собирается сойти на берег, как только они окажутся в Стокгольме. Пойти к врачу. Почему у них на борту нет настоящего врача? Медсестрой может стать любая тупица.

На столе Раили звонит телефон. Она снимает рубку. С кем-то говорит по-фински. Когда женщина говорит на родном языке, ее голос меняется. Даже Мики становится другой, подходящей к этим мелодичным поющим звукам. Как может язык, который на первый взгляд состоит только из согласных, так звучать? Наконец Раили замолкает, серьезно кивает и слушает голос в трубке.

– Ну вот, это Ярно звонил. Тот психопат сидит в камере.

Кажется, женщина ужасно гордится тем, что ее муж просто выполнил свою работу.

В голове Дана тоже начинает пульсировать, но ритм не совпадает с пульсацией в руке. С каждым ударом головная боль усиливается. Словно кто-то постепенно увеличивает громкость. Медленно, но верно.

– У тебя есть обезболивающее?

– Конечно. Есть парацетамол и ибупрофен.

– А посильнее? – перебивает нетерпеливо Дан.

Теперь боль распространилась еще и на десны.

– Думаю, что этого достаточно. – Раили протягивает блистер.

Дан раздраженно вырывает его из рук медсестры. Выдавливает три таблетки и запивает водой прямо из крана.

Когда Дан выпрямляется, он чувствует, что вода хочет выйти обратно. Он делает глубокий вдох. Кивает Раили в знак прощания, не смотря на нее, и выходит из медпункта.

В коридоре его ждет женщина. Маленькая мисс Тропический рай. Его верная поклонница. Александра. Ее лицо просияло, как только она увидела Дана. На переднем зубе женщины сверкнул бриллиант. Дан чувствует облегчение. Он не хочет оставаться один в эту ночь, но и не хочет бегать по парому в поисках подходящего объекта.

А тут добыча сама идет в руки.

– Я просто хотела узнать, как ты, – говорит Александра. – Это выглядело ужасно. Как твоя рука?

Дан снова смотрит на пальцы. Немного двигает кончиками, которые выглядывают из-под повязки.

– Во всяком случае, она на месте. – Он улыбается.

Женщина тоже смеется, и кажется, что слегка наигранно.

– Ты вернешься на сцену?

– Думаю, что на сегодня хватит. Публика устала.

Александра фыркает:

– Что ты собираешься делать остаток вечера?

Дан смотрит на нее. Улыбается.

– Я займусь сексом с тобой, – отвечает он без особого энтузиазма. – А потом еще раз. А если у тебя в каюте есть подружка, то тебе придется или выставить ее, или предложить принять участие третьей. Выбор за тобой.

Александра смотрит изумленно. Как будто это не то, чего она хотела. Она косится на обручальное кольцо на левой руке.

У Дана появилась эрекция. Теперь пульсирует еще в одном участке тела, причем достаточно заметно, чтобы забыть об остальных. Крайняя плоть отодвигается, и когда головка прикасается к ткани трусов, она так чувствительна, что Дану почти больно.

– Подружки нет. Она пошла в клуб.

– Ну и прекрасно. Есть у вас там что-нибудь выпить?

Женщина кивает.

– Тогда показывай дорогу.

Пия

Она смотрит на рыжего молодого человека через стеклянное окно в двери камеры. Он сидит на полу, повернувшись к ним спиной. Совершенно спокойно.

Пия достает пузырек со спиртом, обрабатывает им маленькую ранку, которую получила во время потасовки в караоке-баре. Она замечает, что рука, держащая пузырек, дрожит.

«Да, моя дорогая, хорошо, что ты с такой вот дрожью в конечностях не стала полицейским».

Это голос ее бывшего мужа. Развод ей не очень помог. Его голос всегда звучит в голове, и часто на повышенных тонах.

– Дан прав, он наверняка накачан какой-то дрянью, – говорит Ярно.

– Или просто совершенно съехал с катушек, – добавляет Пия.

Согласно удостоверению личности в бумажнике, психа зовут Томас Тунман. На фотографии он смотрит прямо в камеру. Губы слегка тронуты улыбкой. Мужчина выглядит совершенно нормальным и безобидным.

– Позвоним в полицию? – предлагает Ярно.

Пия хочет сказать «да», чтобы избавиться от этого Томаса Тунмана. Но все-таки мотает головой:

– Нет, он не стоит вызова вертолета. Пусть сидит пока здесь. Пер и Хенке помогут присмотреть за ним.

На самом деле охранники должны передать нарушителя спокойствия полиции по прибытии в Турку, но он останется здесь, пока они не вернутся в Стокгольм. Томас Тунман – гражданин Швеции, и передача его финской полиции принесет массу проблем всем.

Пия и Ярно идут в маленькую комнату видеонаблюдения. Смотрят на четыре экрана на стене. В каждой камере для пьяных установлена камера. Драчуны, поссорившиеся в «Старлайте», мирно спят на кушетках каждый в своей камере. В третьей лежит женщина, которую Пер и Хенке буквально спасли от затаптывания на танцполе. В благодарность она попыталась ударить их ногой между ног. Ее уже два раза вырвало.

В четвертой на полу сидит Томат Тунман. Черно-белый. По-прежнему совершенно неподвижный. Руками он закрывает глаза, словно прячет их от яркого света. Пия стоит так близко к экрану, что чувствует исходящее от мужчины тепло. Статическое электричество поднимает в воздух волосинки на ее руках.

– Может быть, нам позвать сюда Раили? – предлагает Ярно.

– Вроде бы он сейчас успокоился. Я не хочу, чтобы она сюда заходила.

Ярно вздыхает с облегчением.

– Не знаю, как ты себя чувствуешь, но я сейчас устрою перерыв, – сообщает Пия.

– Да, и я с удовольствием присоединюсь к тебе. – Ярно не спускает глаз с экрана. – Я могу остаться здесь и выпить кофе, если ты хочешь подняться наверх и поболтать с Калле.

Пия хлопает напарника по плечу в знак благодарности. Вспоминает, каким счастливым Калле выглядел на капитанском мостике. Ей больно думать, что он сейчас сидит один в каюте Филипа.

– Если что, вызывай меня по рации. Если все будет спокойно, я вернусь через полчаса.

И Пия снова смотрит на экраны. Все камеры заполнены. Если драчуны проспятся, то их можно будет выпустить. Но если они опять что-нибудь учудят, то придется прибегать к крайней мере, которая ей совсем не нравится, – приковывать нарушителей наручниками к перилам лестницы для персонала.

Пия надеется, что остаток вечера на «Харизме» пройдет спокойно. Но она проработала здесь достаточно давно, чтобы приобрести профессиональный инстинкт. И он говорит ей, что все еще впереди. Ночь будет очень длинной.

Марианна

Настроение на пароме сильно изменилось. Марианна идет вдоль края сцены «Клуба „Харизма"». Видит открытую дверь в зеркальной стене в самом конце зала. Направляется к ней. Лучше уйти отсюда.

Сумасшедшая музыка грохочет так сильно, что приходится прикрывать уши. Кругом пьяные лица. Как невидимый навязчивый туман, в воздухе висят агрессия и злоба. Двое совсем молодых парней, оголенных до пояса, вырываются из рук своих товарищей, чтобы снова сцепиться в драке. В их глазах видна животная ненависть. К парням подбегает охранник с дубинкой в руке, Марианна уходит, чтобы не видеть этот ужас. Но те, кто кричит и смеется, тоже ее пугают. Они как будто на грани и в любой момент могут сорваться. Любое недопонимание, неправильно истолкованный взгляд может стать искрой, которая попадет в бочку с порохом.

Марианна старается не смотреть никому из собравшихся здесь в глаза, но это сложно, потому что она ищет Йорана.

Она так и не смогла заснуть, когда он ушел. В конце концов она встала, вытерла лицо освежающими салфетками, достала свитер в сине-белую полоску, который на самом деле собиралась надеть завтра. Потом подкрасила губы и причесала волосы. Все это время она ждала, что в дверь тихонько постучат. Что Йоран вернется.

Но он не пришел. Она пришла сама.

Марианна выставляет руки вперед, чтобы не дать упасть на себя мужчине, который поскользнулся и растянулся прямо под ее ногами. Она решительно через него переступает. Из открытой двери до нее доносится струя свежего воздуха.

Люди толпятся вокруг выхода, и Марианна понимает, что больше быть вежливой невозможно. Она протискивается вперед, слышит, как кто-то говорит: «Полегче, бабуля», и оказывается на кормовой палубе. Здесь тоже довольно много народу, но воздух действительно свежий, а музыка не такая громкая. Марианна становится у бортика. Смотрит на широкий пенистый след, который паром оставляет на воде. Делает несколько глубоких вдохов. Видит на горизонте другой паром. Трудно представить, что там столько же людей на борту. И так же много ожиданий и разочарований.

Ей следовало бы пойти лечь спать. А не стоять здесь как идиотка под холодным моросящим дождем.

Хотя есть еще маленький шанс, что Йоран придет.

Марианна пробирается дальше через людскую массу на боковую часть палубы. Здесь намного меньше гуляющих. И есть навес над головой.

Марианна немного прогуливается. Гладит рукой белый металл бортика. У стены стоят несколько скамеек, на одной из них сидит одинокий мужчина в тонкой рубашке, у другой она видит лужу рвоты. В темной жидкости лежит что-то вроде белых камешков. Марианна дрожит от холода, обнимает себя руками, чтобы защититься от ветра. Стоит и смотрит на воду.

Она пытается вспомнить, что сказала Йорану, когда тот уходил. Старается взглянуть на эту сцену со стороны. Может быть, она так старалась казаться самодостаточной, что показалась ему холодной и равнодушной? Или, наоборот, она, как раскрытая книга, показала ему свои чувства и напугала своим отчаянием?

Сын однажды сказал, что она его просто пугает. «Тебе нужно жить своей жизнью, мама».

Но ведь Йоран записал свой номер телефона. Делать это было совсем не обязательно.

Интересно, он остался бы, если бы она его попросила прямо?

Марианна очень устала от самой себя. Она совсем не меняется. Остановилась в развитии уже в первые годы одиночества. Никогда ее жизнь не станет лучше, потому что она никогда не станет другой.

Смешно было надеяться, что можно убежать от самой себя. Глупая, трусливая Марианна! Йорану не потребовалось много времени, чтобы понять, что она из себя представляет. Он это понял еще до того, как они оказались вместе в постели, но решил не бежать, пока не получит свое.

Почему в ней должно периодически подниматься черное облако отчаяния и безысходности? Что это за пустота поселилась в ее душе, которую ничто не может заполнить? Самое ужасное – это что люди видят это в ней издалека. Неудивительно, что все они стараются держаться подальше.

Марианна смотрит на воду, бурлящую вокруг борта судна далеко внизу. Такая холодная. Такая глубокая.

Кто будет искать ее, если она исчезнет этой ночью? Когда паром причалит в Стокгольме, служба уборки, наверное, укажет в отчете, что в одной из кают остались личные вещи. Но если она сейчас спустится в каюту, соберет чемодан и выбросит его за борт, а потом прыгнет сама? Никто ее не хватится несколько недель вплоть до Рождества. Тогда, возможно, начнется расследование, кто-то посмотрит на выписку с ее счета в банке и увидит, что последнее, что она купила, это две кружки пива на финском пароме.

Марианна отходит от бортика. Ей стыдно за свои больные фантазии и то мазохистское удовольствие, которое они ей доставляют. В последнее время она посвящает им слишком много времени. Лучше начать решать кроссворды и судоку.

Краем глаза она видит движение и вздрагивает. Мужчина на скамейке встал и направляется к ней:

– Простите, что я вас напугал. Просто захотелось спросить, все ли с вами в порядке и как вы себя чувствуете.

Его голос глубокий и мелодичный. Даже молодой. И очень чистый. Когда на лицо мужчины падает свет, Марианна видит, что ему можно дать чуть больше тридцати. Наверняка он замерз еще больше, чем она, в своей тонкой рубашке.

– Спасибо, хорошо, – отвечает Марианна и быстро вытирает глаза. – Просто сегодня какой-то очень странный вечер.

Ей кажется, или он выглядит грустным?

– Я отказался от предложения руки и сердца. А вы?

Дан

Дан стоит у кровати и проталкивает член в рот Александры. Когда дальше дороги нет, он ждет пару секунд, чувствует ее рвотные позывы, но потом ее горло расслабляется, и он может проникнуть на всю длину. Он остается там некоторое время. Дан уже отодрал ее в свое удовольствие, и женщина на все соглашалась, расслабленная липким пойлом из магазина беспошлинной торговли и таблеткой транквилизатора, которую он уговорил ее добавить. Сам он ничего не принимал, но это и не нужно. У него такая эйфория, как никогда. Скоро уже наступит финал, но Дану хочется оттянуть этот момент, он чувствует, что если продолжать долго-долго, то можно прорваться через границы этого мира в потусторонний. Что член, как ракета, выбросит его прямо в вечность.

«Что это со мной?» — изумленно думает Дан.

Время от времени он смотрит на свое отражение в зеркале на столике, который стоит около кровати. Немного выгибается, чтобы ракурс стал еще удачнее.

Дан слегка хлопает партнершу по щекам здоровой левой рукой. Ласкает ее лицо, дразнит, притворяется, что зажимает ей нос. Хочет задушить ее своим членом.

Голова болит так, что ее почти слышно. Что-то трещит и хрустит под черепными костями и над нёбом. Сердце стучит так часто, что вот-вот разорвется. Дан никогда до этого не чувствовал такой эйфории. Она ни на что не похожа. Именно здесь он должен сейчас находиться. И именно сейчас. Все правильно. Все совпадает. Даже головная боль доставляет наслаждение. Нервные окончания уже не различают ощущений. Они сливаются воедино, усиливая друг друга. Все чертово тело готово взорваться новогодним фейерверком. Будто каждая его клеточка ждет оргазма.

Дан выскальзывает изо рта Александры, на члене остается много слюны, женщина дышит тяжело, с придыханием.

– Чувствуешь вкус своей вагины? – шепчет он. – Он тебе нравится?

Александра мычит что-то нечленораздельное, когда Дан наклоняется к ней, захватывает ее руки и прижимает к кровати над ее головой. Его правая рука болит, но боль доставляет наслаждение, и он легонько кусает женщину за мочку уха.

Верхние зубы вдруг подгибаются. Выпадают и исчезают в ее волосах.

Дан отпускает руки партнерши, ищет пальцами в черных локонах. Александра смотрит растерянно. Дан достает зубы и рассматривает их в свете лампы. Один из них раскололся вдоль. В голове разливается новая волна боли, Дан чувствует вкус крови. Сердце неистово бьется.

Дан бежит к зеркалу, путаясь в брюках, которые болтаются на лодыжках. Открывает рот. Едва узнает свое лицо без двух передних зубов. Остальные зубы тоже начали качаться. Дан закрывает рот, ждет, пока он наполнится кровью, перед тем как проглотить ее. Почти испытывает оргазм, когда теплая кровь течет в глотке.

– Что ты делаешь? – ноет Александра в кровати.

Боль становится почти невыносимой. Дана пробирает дрожь. Эйфория граничит с паникой.

Чувствовал ли он когда-либо в жизни что-то подобное?

Александра выползла из кровати и встала за спиной Дана. Он осторожно трогает зубы указательным пальцем. Они выпадают и оказываются на языке. Дан обсасывает с них кровь и выплевывает в пригоршню. Александра что-то говорит, но он ее не слышит: слишком громкие звуки раздаются в его голове.

Но в то же время замолчало что-то другое. Пропал звук, о котором Дан никогда не думал, потому что он всегда был с ним.

Сердце перестало биться. Просто больше уже не может.

Дан закрывает глаза. Готовится погрузиться во тьму, которая рада его поглотить.

– Что происходит? – плачет Александра.

Дан открывает глаза. Женщина стоит рядом с ним. Ее взгляд прояснился, она смотрит на его руку, на его лицо… и вскрикивает.

«Она – последнее, что я увижу в этой жизни», – думает Дан.

Но тьма его не поглощает.

– Ты ударился обо что-то? Тебе нужно к врачу…

Александра натягивает трусы. Надевает через голову свой ярко-розовый топ.

– Нам нужно найти кого-то, кто сможет оказать помощь, – бормочет она.

Дан пытается ответить: «Уже поздно. Мое сердце больше не бьется». Но без зубов получается только шипение.

Его разбирает смех. Его отражение в зеркале выглядит очень странно – нижняя часть лица обвисла.

В голове раздаются новые звуки. Что-то белое мелькает во рту, и Дан снова наклоняется к зеркалу.

Новые зубы.

Страх и растерянность сделали тело Александры горячим. Оно сияет у Дана перед глазами, согревает его спину, как солнце в холодный весенний день. Он смотрит на нее через зеркало.

То, что Дан чувствует, уже нельзя назвать похотью. Это что-то совершенно другое.

Он хочет разорвать женщину. Разворотить ей живот. Погрузить в массу органов свое лицо и высосать оттуда все до последней капли.

Мортен

Мортен сидит на кровати, уставившись в старый дребезжащий телевизор. Он медленно переключает каналы, наблюдая за трансляциями из двух ночных клубов парома и пытаясь разглядеть там Альбина. Его слух напряжен. Время от времени ему кажется, что он слышит, как кричит женщина.

Мортен пьет коньяк из пластикового стакана, который взял в туалете, но боль не проходит. Занавески на окне задернуты. Он боится посмотреть в окно и увидеть там ее лицо.

Мама!

Этот проклятый сон никак не выходит из головы. Страх печально урчит глубоко в груди. И Альбин пропал.

Мортен делает новый глоток. Несколько капель падают на живот, и он раздраженно их вытирает. Рассматривает стакан, видит прямую тонкую трещину в пластике.

Что случилось с Аббе?

Не надо было оставлять его вместе с Лу.

Мортен уверен, что они говорили о нем. Лу, конечно, верит всему, что ей напела Линда. А Альбин так любит свою кузину, что готов поверить любому ее слову.

У самого Мортена конечно же нет шанса сказать хоть слово в свою защиту.

Все, что он старался держать под контролем, выросло до огромных размеров. Скоро внутри его тела совсем не останется места для него самого. Сколько еще он сможет бороться? Когда уже придет пора сдаваться? Он может положиться только на самого себя. Остальные его предали. Неужели Силла и Линда действительно думают, что он не замечает многозначительные взгляды, которыми они обмениваются? Наверное, они весь вечер перемывали ему косточки и жалели детей. Мортен видит, что Альбин все чаще его избегает.

Он поворачивает стакан так, чтобы не видеть трещину, делает еще один глоток. Ради Аббе он готов на все что угодно, но жена и сестра пытаются настроить сына против него.

Мортен дает волю слезам. Его плач напоминает стон дикого зверя. Он так устал стараться все делать правильно, когда никто ничего не замечает и не ценит.

Все жалеют Силлу в инвалидной коляске, а его – никто. Никто ни разу не спросил, каково ему. Ни разу не сказал: «Черт возьми, до чего же ты молодец, Мортен. Здорово, что у тебя хватает сил. Что ты не уходишь из дому, хотя Силла давно уже не та женщина, которую ты выбрал в жены».

Он в ловушке. Если он уйдет, то это только подтвердит, какая он свинья.

Мортен косится на занавески, они не шевелятся. Слушает шум дождя, стучащего в окно. Крики, если они и были, затихли.

Но мужчина слышит кое-что другое. Как открывается дверь в соседнюю каюту.

Он выходит в коридор. Дверь в каюту Линды приоткрыта. Мортен допивает коньяк и идет туда.

Лу стоит на коленях у кровати и что-то ищет под ней. Мортен встает в дверях и откашливается, девочка вздрагивает всем своим телом.

– Где ты потеряла Аббе? – спрашивает Мортен, когда племянница подняла глаза.

– Какое счастье! – Лу пытается улыбаться. – Ты напугал меня.

Наверное, Аббе она кажется такой взрослой, но Мортен-то знает, что она всего лишь ребенок. Ребенок, не получивший должного воспитания.

– Где Аббе? – снова спрашивает он.

– Я не знаю, – отвечает девочка.

– А я думаю, что знаешь. – Мортен заходит в каюту.

Глаза Лу сузились.

– Даже если бы и знала, то не рассказала бы. Может быть, он не хочет тебя сейчас видеть.

Мортен бросает пустой стакан и подходит к Лу. Берет ее за плечи и поднимает с пола.

Ее смелость сразу куда-то пропала.

– Почему не хочет? – Мортен начинает трясти племянницу. – Что такого ты ему наговорила?

– Ничего. – Лу выворачивается из рук дяди.

– Я тебе не верю.

– Не хочешь – не верь.

Мортен перегораживает девочке путь, когда та пытается пройти к двери.

– Я понял по вашему виду, что ты что-то рассказала Альбину, когда он зашел к вам сегодня вечером.

– Может быть, ты боишься, что он узнает что-то конкретное? – зло говорит Лу. – Правильно?

Теперь Мортен слышит в голосе племянницы презрение, его невозможно ни с чем спутать.

– Черт побери! – Глаза Мортена щиплет от слез. – Я так и понял.

Он вытирает глаза, чтобы четко видеть Лу. Она пристально смотрит на него. Кажется, что она грустная.

– Как прекрасно, что я окружен исключительно безупречными людьми. – Мортен усмехается. – Как же вы жили бы, если бы меня не было? Кто был бы виноват во всем?

Лу качает головой и протискивается мимо дяди. Срывает что-то с вешалки у двери. У порога оглядывается:

– Нет нужды лгать Аббе. Достаточно просто сказать правду, как она есть. Ты даже не понимаешь, что нам пришлось переехать, чтобы оказаться подальше от тебя.

В Мортене поднимается волна озлобления и вызывает новые слезы.

– Что за чушь ты несешь?

– Обратись к врачу.

– Наверное, мне надо сделать так же, как твой папочка. Просто исчезнуть из жизни отпрыска.

– Да! – кричит Лу. – В тысячу раз лучше иметь папу, которого в глаза не видел, чем такого, как ты!

Она захлопывает дверь со всей силы, звук отдается во всем теле Мортена. Как будто девчонка его застрелила.

Дан

Дан слышит, как где-то рядом снова хлопает дверь. Громкие разговоры тоже затихли. Он стоит на четвереньках в каюте Александры. Гладит ковровое покрытие. Чувствует пальцами каждую ворсинку. Время от времени он погружает свою перевязанную руку в бледное тело Александры. Двигает рукой внутри. Слизывает с пальцев кровь. Но он уже не чувствует удовольствия. Скорее ему даже неприятно. Кровь уже не несет в себе силы и жизни.

Дан замирает. Рука чешется под повязкой, пропитанной соками Александры. Он тяжело дышит, хотя ему это уже не нужно. Просто мышцы грудной клетки продолжают усиленно работать. С каждым ударом сердца он чувствует, как кровь Александры бежит по его телу. Она стала частью его. Они слились воедино так, как она никогда не могла слиться с кем-нибудь раньше. Вот то, что Дан всегда искал и не находил. Все оказалось так просто. Инстинкт подсказал ему, что и как делать. Разорвать Александре горло, чтобы она замолчала.

Видимо, это началось с укуса сумасшедшего. Он тоже хотел крови. Но эта новая энергия оказалась для него слишком сильной. А он слишком слабым. Он не смог с ней совладать. Он просто не такой, как Дан.

Дан срывает с руки повязку. Слизывает то, что осталось на костяшках пальцев. Ранки от зубов полностью зажили. Остались только небольшие розовые возвышения на коже. Он удовлетворенно кивает.

Дан неуязвим. Может быть, даже бессмертен.

Он теперь больше, чем человек. Он лучше, чем просто люди.

Дан смотрит на капли дождя за окном. Они такие красивые, что он обязательно должен пойти туда. Он тянется рукой к окну. Пальцы чувствуют его прохладу. Дан прижимает их к стеклу. Слушает равномерное постукивание капель. Но он может расслышать и каждую каплю в отдельности, точно так же, как он видит каждый ручеек, стекающий вниз по стеклу. И даже вибрации двигателей, которые он так ненавидел раньше, поют в его теле. Он как будто слился с «Харизмой».

Дан оборачивается. Интересно, что еще могут дать ему новые ощущения. Когда он идет к двери, пара его старых зубов скрипят друг о друга под его ботинком, он втаптывает их глубже в ковровое покрытие, пропитанное кровью.

Дан выходит из каюты Александры. Щурится на яркий свет. Запахи. Звуки. Коридор на седьмой палубе – самый длинный на всей «Харизме». Воздух полон следов всех, кто проходил здесь, запахи смешиваются со зрительными образами, Дан словно начал видеть каждый запах в виде пелены. В одном из них присутствует нотка молодости. Девочка. Она прошла здесь совсем недавно.

Дан идет на запах. С каждым шагом с ковра поднимаются новые запахи. Дан слышит всхлипывания мужчины в одной из кают. Слышит музыку за одной дверью в конце коридора. Смех пожилого человека перерастает в приступ кашля. Сколько жизни!

Из-за поворота выходят двое мужчин в костюмах. Они странно смотрят на Дана. Он чувствует желание наброситься на них, но нет, он может подождать. Их кровь течет слишком медленно, она слишком густая и вязкая от недостатка воды. Дан идет дальше по коридору, заходит за тот угол, откуда появились мужчины.

Правая рука опять чешется. Дан смотрит на кисть. Шрамы почти полностью исчезли.

По лестнице проходит стайка подростков. Они пахнут свежим воздухом и сигаретным дымом. Дан может почувствовать каждый их запах по отдельности, если сосредоточится, как и капли дождя на стекле. Он знает, что ребята пили, что они ели. Они пахнут очень по-разному, у них так много разных чувств и желаний. Нервозность. Радость. Похоть. Эти запахи пропитывают мышцы подростков и выходят через поры, скапливаются на коже. Дан чувствует ароматы мыла, мокрого мха, меда, дрожжей…

Дан поднимается на седьмую палубу, чувствует свежий запах секса и пролитого пива в одном из коридоров за спиной. Он идет дальше по кораблю. Магазин беспошлинной торговли закрыт. Но оттуда доносится множество синтетических парфюмерных запахов, и Дан теряет след девочки. Он громко чертыхается. В зале игровых автоматов светятся экраны. Дан на несколько минут задерживается у входа и завороженно смотрит на мелькание разноцветных огней.

Мимо проходит какая-то пара средних лет. Женщина что-то злобно кричит по-фински. Мужчина внешне совершенно невозмутим, но именно его кровь пульсирует сильнее.

Дан идет в носовую часть парома. У стойки информации сидит женщина в инвалидной коляске. Мики с важным видом что-то говорит в телефонную трубку. Он не смотрит на женщину. Дан чувствует ее животный страх издалека. И он понимает, почему рыжий псих напал именно на него в караоке-баре. То, что он Дан Аппельгрен, не сыграло никакой роли. Зато в его крови бушевали ненависть, отчаяние и кокаин. Видимо, от его запаха невозможно было устоять.

Вокруг витает так много самых разных чувств. И Дан хочет их вкусить, сделать их своими. Голод, который он чувствует, наверное, никогда не исчезнет. Дан чувствует себя бездонным, ненасытным. И все же сейчас он доволен собой больше, чем когда-либо.

Дан идет дальше. Он знает, куда он хочет попасть. В конце галереи распахнуты двери караоке-бара.

«Балтик Харизма»

Молодой человек за стойкой информации уже изрядно устал от женщины в инвалидной коляске. Он повторяет, что отправил охранников на поиски детей. Что их высматривают также с помощью камер внутреннего наблюдения. Больше на данный момент сделать ничего нельзя.

Хенке и Пер разглядывают публику, собравшуюся в караоке-баре. Но детей, которых они ищут, здесь нет. Их нет и поблизости. Зато есть Дан Аппельгрен. Он стоит в темном углу у окна. Его глаза закрыты. Пиво льется рекой из кранов бара. Слышен звон стаканов. Пол слегка качается. Ароматы парфюмерии смешиваются с перегаром и запахами пота, кожи, сладкого вина, воспаленных тканей. А еще масла, пудры и сладкого молока. Дан опьянел от обилия впечатлений. От всего сверхъестественного, что с ним произошло.

Один из лифтов открывается на седьмой палубе. Мальчик, который вовсе не мальчик, осторожно выглядывает оттуда, перед тем как выйти. Он не хочет, чтобы его видели. Чтобы начали расспрашивать, что ребенок делает на пароме один. Но он владеет искусством оставаться незамеченным, и, конечно, ему помогает то, что все, кто до сих пор не спит, пьяные. Ему противно все на борту. Синтетические запахи. Искусственная музыка. Имитация дерева, кожи и мрамора в отделке. Он думает, что настоящее здесь только обжорство, жадность, ненасытность. Люди губят планету, высасывая из нее все, как паразиты. Они убивают себя и друг друга сотнями различных способов по тысячам ничтожных поводов. Но эти люди назвали бы его монстром, если бы узнали о нем все. Если бы поверили в это. Но он заставит их поверить. Это уже началось. Ожидание делает его лицо еще более детским. Он идет по галерее, видит двери в караоке-бар, его взгляд скользит дальше. Останавливается на маленькой комнате с несколькими рядами скамеек за стеклянными дверями. Там спят пассажиры, которые не заказали место в каюте. Он проскальзывает внутрь. Ложится под скамейку. Прекрасное место, чтобы спрятаться. Если его там найдут, всегда можно сказать, что он играл в прятки с другом и нечаянно уснул. Он слышит чей-то храп. Думает, вернулась ли его мать в каюту. Поняла ли она, что произошло.

Женщина с темными волосами ищет мальчика на других палубах. Чувствует запах крови и смерти. Она уже поняла, что сыну ничего не грозит. Наоборот, он устранил все препятствия. Женщине страшно при мысли о том, что может за этим последовать. Гнев Старейшин. Она осознает, что обязана предотвратить катастрофу, приближение которой ощущает всем телом. Трагедия неминуема. Все эти люди еще ничего не подозревают… Теперь она в ответе за них. И она должна их спасти. А потом себя и сына. Иначе наказание Старейшин будет страшным. И никто уже не сможет защитить ее сына.

Женщина проходит мимо двери каюты, где лежит на полу шофер-дальнобойщик Олли. Изнутри его сжигает боль. Он в ее плену. И только кровь может унять эту жажду.

Альбин

Он сидит, прислонившись спиной к стене, под стальной лестницей, ведущей на смотровую площадку. Ветер не задувает в его укрытие, но в воздухе много маленьких капель. Куртка Альбина мокрая, руки замерзли и покраснели, хотя он и натянул на них рукава. Капюшон он тоже надел на голову и затянул завязки так крепко, что его лицо едва торчит из круглого отверстия.

Альбин не знает, сколько еще он сможет просидеть здесь и куда ему идти потом.

Он надеется, что родители беспокоятся. А еще пусть думают, что он погиб. И пусть они пожалеют обо всем, что сделали не так.

– Хорошо, что хотя бы не очень холодно, – рядом появляется Лу.

Альбин поднимает глаза.

– Можно мне присесть рядом?

Лу протягивает брату теплый свитер. Никогда еще Альбин так не радовался одежде. В глубине души он надеялся, что Лу вспомнит об этом укрытии, где они прятались вместе. Но он не показывает виду, а только кивает.

– Ты выглядишь как чел из сериала «Южный парк»[12], – фыркает Лу.

Она оглядывается, перед тем как сесть на корточки и пролезть в его убежище. Альбин быстро натягивает свитер прямо на куртку. От него сильно пахнет духами Лу, но зато он такой большой и бесформенный, что непонятно, женский он или мужской…

Лу достает из рукава куртки еще одну маленькую бутылочку водки.

– По-прежнему не хочешь? – спрашивает она, откручивая крышку. – Это последняя.

– Нет.

Лу тоже прижимается спиной к стене. Делает глоток и трясет головой с гримасой отвращения на лице. Высовывает язык, почти доставая кончиком до подбородка.

– Хорошо, что это хотя бы вкусно, – замечает Альбин.

Лу фыркает и вытирает рот.

Они сидят некоторое время молча. Смотрят на прогуливающихся пассажиров. Один мужчина гуляет с какой-то малявкой вместо собаки. Разговаривает с ней, сюсюкая, как с ребенком. Альбин удивляется, что Лу ничего не говорит на его счет.

– Твой папа только что приходил в нашу каюту, когда я там была, – рассказывает она вместо этого.

Альбин чувствует, как в самый низ живота медленно проваливается пушечное ядро. Лу слегка поколебалась. Убрала с лица прядь волос, выбившуюся из хвоста.

– Он был странным? Как он часто бывает?

Так необычно произнести это вслух.

– Думаю, что да. Немного странным. Мне кажется, он почувствовал, что что-то произошло. Хотя он и не знал. Так что можешь не притворяться и не врать, когда его увидишь. Если не хочешь, конечно. Мне по большому счету неважно, как ты решишь.

Альбин смотрит на Лу. Думает о папе. О маме и Линде. Теперь уже поздно притворяться. Когда что-то высказано вслух, продолжать молчать невозможно. Сейчас, когда Альбин знает, что с папой, мама уже не сможет сказать, что папа устал, и жизнь уже не станет прежней.

Он поднимает голову и смотрит на темное небо, которое проглядывает между ступенями лестницы. Щурится от моросящего дождя.

– Это правда, что ты хочешь стать актрисой, когда вырастешь?

Лу стонет.

– Это мама сказала? Ну просто восторг, ничего нельзя оставить между нами.

– Значит, это правда?

– Да. Но я представляю, как это звучит из ее уст. Как будто это просто детская фантазия, и вдобавок нереальная. Просто потому, что она сама не решилась изменить свою жизнь.

– Почему именно это? Ну, я имею в виду актрисой?

– А почему нет?

Альбин пожимает плечами. Он лично только в кошмарном сне может представить, как он стоит на сцене перед массой народа или перед камерой. И все смотрят, что он делает.

– Это потому, что ты хочешь стать знаменитой?

Лу делает новый глоток:

– Нет. Просто мне кажется привлекательным, что не нужно быть все время самой собой.

Она смотрит серьезно. Альбин кивает. Но все же ему непонятно, почему Лу хочет стать кем-то другим. Она же уникальная, единственная в своем роде.

– Во всяком случае, я не хочу стать такой, как мама, – продолжает Лу после паузы. – Она такая страшно трусливая. И боится жить. По-настоящему. Она просто продолжает. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Думаю, что да.

– Она никогда ничего не делает. Что-то, конечно, происходит вокруг, но само собой, а она как будто в этом не участвует. Я даже не думаю, что она когда-нибудь любила по-настоящему, она просто такая: ага, ну вот, человек, которому я нравлюсь, поэтому мы можем быть вместе, а потом он ее бросает, и она опять: ага, ну вот — и продолжает существовать…

Лу выглядит очень странно, когда изображает Линду. Выпячивает вперед нижнюю челюсть и делает взгляд абсолютно пустым. Альбин не уверен, что смеяться разрешено, но сдержаться уже не может.

– Думаю, что, когда она родила меня, было примерно то же самое. Она такая: «Ага, ну вот, живот растет, наверное, там ребенок, ну что ж, продолжаем жить дальше». Ни за что я никогда не буду такой, как она. Лучше тогда уж вообще не жить. Мама не живет. У нее как будто вообще нет чувств…

Лу снова отпивает из бутылочки. Придвигается ближе к Альбину, их плечи теперь соприкасаются.

– Если бы не Соран, я бы сбежала в Лос-Анджелес.

Вид у нее очень решительный. Лу смогла бы добраться в США, ни разу не испугавшись.

– Возьми тогда и меня с собой. Я тоже не хочу здесь оставаться.

«Не хочу без тебя». Но сказать это он, конечно, не может.

– Хорошо, возьму.

– А ты уверена, что правда хочешь туда поехать? Говорят, там вовсе не так холодно, как здесь.

Лу смеется:

– Знаю. Очень жаль.

– Да. Холод и мрак – это полный восторг.

– Представь, что мы это сделаем, – продолжает девочка. – Представь, что мы действительно возьмем да и уедем. Что тогда скажет мама?

– Ага, ну вот… – отвечает Альбин, и на этот раз Лу смеется во весь голос.

Дан

Дан все еще стоит у окна в караоке-баре. Никто его пока не обнаружил. В том числе Пер и Хенке, которые заходили и явно кого-то искали. Может быть, и его. Видимо, подруга Александры вернулась в каюту и увидела тело. Наверное, все уже поняли, что это сделал он. Видели в камерах наблюдения, как он совсем недавно выходил из ее каюты. Эта мысль Дана совсем не пугает. Наоборот, возбуждает. Он старается сохранять спокойствие, но тело не может устоять на месте. Каждая клеточка наполнена энергией.

Юхану пришлось продолжить развлекать публику в его отсутствие. Он стоит на сцене в своей дурацкой футболке – ему это явно в тягость – и спрашивает поджаренную в солярии алкоголичку, как ее зовут. Фредерика. Она из Салы. Да, ей очень нравится круиз. Еда такая вкусная. И море очень красивое. И она споет свою любимую песню Уитни Хьюстон.

Юхан уходит со сцены и видит Дана у будки диджея:

– Ты вернулся. – На лице Юхана написано облегчение.

– Да.

– Все в порядке?

– Никогда не чувствовал себя лучше.

Юхан кивает и ставит песню «I wanna dance with somebody»[13]. Тетка кружится на сцене, выпячивая свою плоскую задницу.

Дан замечает, что Юхан смотрит на его руку. Гладкие чистые костяшки пальцев.

Тетка начинает петь, если это можно назвать пением. Дан закрывает глаза. Погружается глубже в ощущение – здесь очень много разных чувств, сосредоточенных в тесном замкнутом пространстве. Они сталкиваются друг с другом и от столкновений разрастаются или, наоборот, сжимаются.

– Дан?

Он открывает глаза. Встречается с вопросительным взглядом Юхана.

– Ты чем-то накачался?

Дан ухмыляется. Юхан, должно быть, давно догадывается. Но он ни разу не спрашивал его прямо.

– Думаю, что больше мне это не понадобится, – отвечает Дан и поднимается на сцену.

Публика хлопает в такт, когда он идет по сцене. Он так давно уже презирает всех этих жалких людишек. Но он зависел от них. Что бы это ни было, но то новое, что с ним произошло, позволило Дану освободиться от власти толпы.

Дан входит в поле, освещенное лучом прожектора. В глазах щиплет от яркого света, будто он посмотрел на солнце. Но Дан улыбается, и впервые на этой сцене улыбается совершенно искренне.

Фредерика продолжает петь, смущенно глядя на Дана. Он вырывает у нее микрофон:

– Фредерика, оставим Уитни покоиться с миром.

Кто-то из публики судорожно вздыхает. Остальные, просыпаясь, потягиваются. Мускулистые парни в тесных майках громко смеются. Фредерика заискивающе смотрит на Дана.

– Видите эту руку? – Дан показывает заживший кулак. – Понимаете, что это значит?

Никто не отвечает. В темноте слышны только щелчки камер мобильных телефонов.

– Нет, конечно же не понимаете. Вам не понять, что здесь происходит. Даже мне этого не понять…

У Дана такое чувство, будто он от яркого света вырос на несколько метров. Мысли бегут в голове очень быстро. Он не успевает за них зацепиться.

– Я бы всех вас убил. Всех и каждого. Вы так чертовски глупы, и вас так много… И этим я оказал бы миру услугу… Он стал бы явно лучше без вас. Вы больше не имеете власти надо мной. Знаете ли вы, каково это…

В колонках тихо. Юхан отключил микрофон. Но Дану он и не нужен. Его голос чист и ясен, как никогда, его грудь вибрирует.

– …зависеть от людей, которых презираешь? Быть отданным на суд таким идиотам, как вы? Вы все страшно жалкие… с вашим отвратительным вкусом, вашими жизнями, сосредоточенными только на вас самих, вашими низменными мечтами…

В публике растет возмущение. Дан только улыбается.

– Уходи, Дан, – просит Юхан. – Хватит уже.

– И вы знаете все это в глубине души, – продолжает Дан. – Именно поэтому вы приходите сюда, чтобы сделать еще большие глупости, напиться до поросячьего визга…

– Заткнись уже, черт побери! – Какой-то мужчина встает в конце зала. – Заткнись, или я тебя сейчас вздую, можешь, черт возьми, в этом не сомневаться!

Со своими новыми ощущениями Дан может различать очертания говорившего, несмотря на свет прожекторов. Его запах. То, как воздух движется вокруг него.

– Никто о тебе не вспомнит, – теперь Дан обращается к нему. – Твои внуки или правнуки найдет твою старую фотографию и спросят, кто это, но не найдется никого, кто сможет им ответить.

В Дана летит бутылка из-под пива. Он слегка наклоняет голову, и бутылка разбивается о стену за его спиной.

– Вы пытаетесь отыскать смысл в своих ничтожных жизнях, но вы упустили главную правду, что никакого смысла и нет…

Дан чувствует, что в зале что-то изменилось. Он прикладывает руку к глазам, чтобы загородить яркий свет. В темноте у входа стоит маленький светловолосый мальчик. Дан сразу понимает, что он особенный.

Он узнает в нем себя.

Калле

Калле лежит в одежде на кровати Филипа и смотрит в потолок. Он мог бы выпить, наверное, столько водки, сколько весит сам, но мысли не перестали бы роиться в голове. Калле оставлен с ними наедине, и раздумья порабощают его. Вокруг нет ничего, на что можно бы отвлечься. В каюте Филипа не валяется даже старой газеты. Время от времени Калле смотрит на телефон, стоящий на столике у кровати. Было бы так легко позвонить в их с Винсентом люкс. Просто набрать четыре цифры: 9318.

Но что сказать, если Винсент ответит?

Калле делает глоток водки прямо из горла бутылки. Смотрит на тяжелое кольцо из белого золота на пальце. Оно теплое. Вспоминает, как положил сегодня утром кольца в чемодан. Как он нервничал тогда.

Это было нормально? Это со всеми так? Или он в глубине души чувствовал, что может получить отказ? Что какая-то тень пробежала между ним и Винсентом? Именно поэтому он решил сделать предложение таким изощренным способом в присутствии публики и в чужой для Винсента обстановке?

«А что я должен был сказать там, на глазах у всех? Что мне было делать?»

Тьма воспоминаний роится в голове Калле, но мысли толпятся беспорядочно, и он не может уследить за ассоциациями, которые их вызывают. Калле отдается каждому воспоминанию в отдельности, рассматривает их со всех сторон и под разным освещением, пытается отыскать момент, когда все пошло не так, понять причину, по которой у Винсента появились сомнения. Калле должен найти эту причину и способ ее устранить, и тогда он сможет поговорить с Винсентом. Он все исправит ради них обоих.

Мысли сменяют друг друга все быстрее, и Калле начинает думать, что, наверное, именно так люди сходят сума.

Раздается стук в дверь. Неужели Филип рассказал, где он прячется? Но нет. Это наверняка София: «Что ты здесь делаешь? Пойдем веселиться с нами! Поднимем бокалы!»

– Это я, – говорит очень знакомый голос за дверью.

Калле ставит бутылку на пол и чуть было не опрокидывает ее, но все же хватает за горлышко в последний момент. Он открывает дверь. Там стоит Пия, одетая в униформу. Калле сразу видит по ее лицу, что она все знает.

Пия обнимает Калле, и хоть она и намного меньше его ростом, он чувствует, что в объятиях подруги он в безопасности.

– Что случилось? – спрашивает Пия.

– Я не знаю, – отводит глаза Калле.

Они садятся на кровать. В свете ламп каюты Пия выглядит очень усталой. Она очень бледна, тени под глазами, кажется, стали еще темнее с тех пор, как они виделись на капитанском мостике.

Калле вспоминает тот момент, когда он только что сделал Винсенту предложение. И Пия обняла его. Прослезилась и сказала, что очень рада за них.

Вот бы ему сейчас тоже заплакать. Если мысли успокоятся, то появится место для чувств.

– Как ты сама? – спрашивает Калле.

– Мне кажется, что у меня начинается грипп. – Пия прижимает кончики пальцев к вискам, осторожно двигает нижней челюстью. – Хотя и надеюсь, что это просто головная боль от стресса.

– Трудный выдался вечер?

– Не такой трудный, как у тебя.

По губам Калле пробегает кривая усмешка. Он снова берет бутылку водки и делает глоток.

– Расскажи, что произошло, – просит Пия.

– Давай лучше поговорим о тебе. – Калле качает головой. – Мне сейчас хочется думать о чем угодно, только не о себе.

– Хорошо, – соглашается Пия. – Например, сегодня один псих набросился на Дана Аппельгрена прямо на сцене. И укусил его за руку.

– Черт! Как такое могло случиться?

– Мы посадили этого парня в вытрезвитель. Его держали все охранники, но даже вчетвером оказалось нелегко его скрутить.

Пия вздрагивает. Калле видит, что история потрясла ее больше, чем она хочет показать. В отличие от него самого, Пия редко обнажает свои слабые места. Сейчас, когда Калле уже побывал в другом мире на определенном расстоянии от «Харизмы», он понимает, что ей как женщине очень тяжело дается эта работа.

– Черт возьми! – повторяет Калле, потому что не знает, что еще сказать.

– Аппельгрен справится. Он сходил в медпункт, и Раили перевязала ему руку.

– Мне, если честно, очень сложно его пожалеть. Во всяком случае, если верить тому, что о нем рассказывают.

И Калле внимательно смотрит на лицо Пии. Пытается понять, о чем она думает. Он почти ничего не знает о ее бывшем муже, кроме мелочей, которые обсуждали в коллективе время от времени. То немногое, что он сам домыслил, скорее вызвано ее молчанием о той жизни.

– Он очень плохо обошелся с Йенни на корпоративной вечеринке, – добавляет Калле.

– Йенни? – удивляется Пия.

– Это певица, которая сейчас выступает в «Старлайте». В конце концов вмешался Филип и защитил ее. Мы пытались уговорить Йенни пожаловаться администраторам, но она побоялась потерять работу. – Калле многозначительно хмыкает и делает новый глоток, водка в бутылке булькает.

– Ты уверен, что тебе стоит еще пить?

– Да, я пытаюсь напиться.

– Мне кажется, ты уже достаточно пьян.

– Нет, недостаточно.

Пия пожимает плечами:

– Едва ли я имею право упрекать тебя.

Они молча смотрят друг на друга. Пия незаметно поглаживает небольшую царапину у запястья.

– Не надо было мне делать предложение здесь, вообще не надо было его делать, – грустно говорит Калле.

– Ты думаешь: вы не сможете разобраться в ситуации? Может быть, Винсенту просто нужно немного подумать.

Калле вытирает глаза:

– Я даже не знаю, вместе мы или уже нет. И вообще, черт возьми, не знаю, что мне теперь делать.

– Ты обязательно что-нибудь придумаешь. Может быть, не сегодня вечером и не завтра, но решение обязательно придет.

– Твоими устами бы мед пить.

– Это точно.

Пия кладет руку на плечо Калле. В его голосе уже слышен плач.

– Я так рад, что ты пришла. Мне уже казалось, что я схожу с ума.

– Конечно, я не могла не прийти.

– Да. – В этот момент Калле чувствует, что еще чуть-чуть, и он сможет заплакать, и на этот раз слезы принесут облегчение. – Конечно, ты не могла не прийти.

Рация у Пии начинает вибрировать. Кто бы ни был тот человек, которому сейчас понадобилась Пия, Калле его ненавидит.

– Ну что там еще? – бормочет женщина и подносит рацию к губам. – Пия, прием.

– У игровых автоматов на седьмой палубе драка. – Голос Мики звучит слишком громко в тесной каюте. – Ярно уже на пути туда. Ты подойдешь?

– Да, уже иду. – Пия обреченно смотрит на Калле.

– И посматривай, не увидишь ли Дана Аппельгрена, – продолжает Мики. – Он только что взбесился на сцене. Может быть, конечно, он испытал шок от укуса, но я думаю, если честно, что он чем-то накачался. Капитан хочет с ним поговорить.

Пия крепче обнимает Калле рукой, лежащей на его плече.

– Еще сутки на «Харизме»? – спрашивает он.

– Да, еще сутки, – вздыхает Пия. – И все четыре отсека в вытрезвителе уже заняты. Разве ты не скучаешь по работе здесь?

Пия

Пия быстро идет по коридору, открывает стальную дверь, отделяющую помещения для персонала от общих. Она искренне надеется, что Калле сможет поспать этой ночью. Утром у него вдобавок ко всему остальному будет страшное похмелье, но тогда она сможет быть рядом.

Если сама окончательно не расклеится к тому времени. Голова ужасно трещит и кружится, боль пронизывает ее вплоть до нёба.

Пия останавливается в дверях. Она устала. Разнять еще одну драку, даже спуститься туда по лестнице кажется ей невероятно трудным. Она крепко сжимает ручку двери, и ей становится страшно. Она узнает эту усталость, которая на самом деле ничего общего не имеет с гриппом. Это усталость, которая все вокруг делает бессмысленным. Раньше ей всегда удавалось не поддаваться хандре на борту. Но когда она одна дома, усталость настигает ее. Где-то глубоко внутри есть место, которое Пия называет подвалом. Там она прячет весь мусор, который не хочет видеть в своей жизни. Там же хранятся все запрещенные мысли. Она запирает их. Заколачивает дверь гвоздями. Надеется, что достаточно прочно. И, как правило, оказывается достаточно. Во всяком случае, в большинстве случаев. Но иногда дверь все же приоткрывается. И тогда она не может в выходные подняться с кровати целыми днями.

Пия встряхивается. Бежит вниз по лестнице и видит, как Дан Аппельгрен направляется к грузовому лифту. Он держит на руках мальчика в красной толстовке с капюшоном. Дан вздрагивает, но мальчик смотрит на нее спокойно и с интересом. Он невероятно милый. Как из старинной рекламы мыла.

– Здравствуйте. Вы здесь работаете?

– Конечно. Я слежу за тем, чтобы все вели себя хорошо.

Пия смотрит на Дана. Видит, что у него расширенные зрачки.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она.

– Это мой племянник, мы просто гуляем и осматриваем корабль.

– Я тоже буду работать на корабле, когда вырасту, – мальчик говорит рассудительно, как маленький старичок, – но я хочу стать капитаном.

– Замечательно. Хорошие капитаны всегда на вес золота, – отвечает Пия, не сводя глаз с лица Дана.

Думает, как лучше поступить, чтобы не напугать ребенка.

– Как ты себя чувствуешь после… того, что произошло?

– Отлично. Никогда не чувствовал себя лучше, как ни странно.

Дан показывает женщине руку. Она растерянно смотрит. Ни одной раны. Даже ни одного шрама.

– Все зажило бесследно, – отвечает Дан на вопрос, который Пия не успела задать.

Она косится на мальчика. И на секунду ей кажется, что в его улыбке есть что-то недетское. Что-то странное. Как будто мальчик над ней подшучивает. Знает что-то такое, чего не знает она.

Пия снова вспоминает о пульсации в голове. Теперь эта боль отдает еще и в скулы и лоб.

– С тобой хочет поговорить капитан Берггрен, – сообщает она Дану. – Будет хорошо, если ты придешь на капитанский мостик как можно скорее.

– Немедленно пойду, как только смогу, – кивает Дан.

– Мне нужно вернуться к маме, – хнычет ребенок.

– Да, конечно. – Пия гладит его по голове.

Но ощущение от этого неприятное. Мальчик с любопытством разглядывает Пию. В уголках его рта притаилась чуть заметная улыбка. Она убирает руку.

– Пия?

Женщина вздрагивает, когда в рации снова раздается голос Мики.

– Да, слушаю, – отвечает она, нажав кнопку.

– Тебе надо бы поторопиться. Ярно уже на месте. Там как-то все очень жарко.

– Я иду. Только что встретила Дана.

– Скажи ему, чтобы срочно шел к Берггрену.

– Он собирается. Только покажет свою каюту племяннику и сразу пойдет. – Пия смотрит на смотрит на Дана: – Правильно же?

Тот нетерпеливо кивает. Но мальчик вежливо улыбается и машет женщине рукой.

– Будь осторожна, – предостерегает он Пию на прощание.

Йоран

Йоран осторожно держится за перила, спускаясь по крутой лестнице ниже палубы для автомобилей. Ему совсем не хочется упасть и сломать себе шею.

Он открывает дверь на вторую палубу и, поморщившись, отмечает, что запах канализации стал сильнее. Он идет дальше, вдыхая воздух ртом, поворачивает направо и оказывается в коротком коридоре, в конце которого каюта Марианны. Хорошо, что он запомнил ее номер. Одна из дверей в коридоре приоткрыта. Внутри темно, и Йоран думает, не нужно ли ее захлопнуть. Вдруг там кто-то спит или вышел и забыл закрыть дверь? Но все же решает ничего не трогать. Это не его проблема.

Йоран подходит к двери каюты Марианны. Осторожно стучит. Поправляет волосы в хвосте. Замечает, что переминается с ноги на ногу, как провинившийся школьник.

– Марианна? – кричит он. – Это я, Йоран.

Он ждет. Напряженно вслушивается. Но из каюты 2015 не слышно ни звука. Он задумывается. Действительно ли он хочет ее разбудить? Да, хочет. Он хочет видеть Марианну. Он хочет лечь рядом с ней на простыни, которые помнят их любовь. Он снова стучит, на этот раз громче.

Марианна спит? Или обиделась на него? Она выглядела такой расстроенной, когда он сказал, что уходит, но он думал, что они пойдут вместе. Ему это казалось само собой разумеющимся. А когда он понял, что все испортил, было уже поздно. Ее лицо выражало только одно желание – чтобы он поскорее убрался. Может быть, она просто не хочет его сейчас видеть.

Йоранн стучит в третий раз. Слышит скрип двери. Но он доносится не из ее каюты. Приоткрытая дверь распахнулась чуть шире.

Вдруг Йоран чувствует, что кто-то стоит в темноте и смотрит на него. И может быть, в этом и нет ничего особенного, но Йоран сразу понимает, что он оказался в западне и никого рядом нет, кто мог бы ему помочь.

Он снова поворачивается к двери Марианны. Колотит в нее из всех сил.

На верхней палубе сейчас полно народу. Движение и жизнь. Музыка и свежий воздух. Йоран пытается напомнить себе об этом, но здесь в это сложно поверить.

Кажется, что темнота из приоткрытой каюты распространяется по коридору. Йоран напряженно прислушивается.

Это просто смешно. Кто-то любопытный стоит и смотрит на него из каюты. И что? Нужно открыть эту дверь и посмотреть на того человека в ответ.

Вместо этого Йоран идет вперед по коридору, не спуская глаз с приоткрытой двери. Сердце чуть не выпрыгивает из груди от страха – ему кажется, что в темноте кто-то шевелится.

Завернув за угол, Йоран чувствует невероятное облегчение. Он видит прямо перед собой лестницу, это не та лестница, по которой он спустился. Но это неважно, главное, что он может уйти отсюда. Мужчина еле сдерживается, чтобы не побежать со всех ног.

Он не испытывал подобного страха с детства. Тогда он боялся темноты, а мама время от времени просила принести что-нибудь из подвала. Это было особенное помещение в доме. Отдельный мир со странными запахами. Йоран бежал обратно по лестнице как сумасшедший, как только хватал то, за чем его посылали. Уверенный в том, что полусгнившая рука мумии сейчас появится между ступеньками, что острые когти будут раздирать его спину…

Йоран ставит ногу на первую ступеньку и слышит, как дверь в коридоре за ним открывается.

«Нет, конечно же это не монстр, но кто знает, есть много людей, которых лучше остерегаться, это может быть какой-нибудь сумасшедший…»

Йоран оборачивается через плечо. На него с ненавистью смотрит мужчина средних лет в одних трусах. Его тело обрюзгшее и бесформенное. На животе складки, на плечах кустистые волосы. На груди следы кровавой рвоты. Но самое страшное – его глаза.

Как будто то, чего боялся Йоран в детстве, настигло его здесь. Именно в этом месте.

Он бежит по лестнице. Монстр бежит за ним. Его рука хватает Йорана за ноги. Тот валится на спину. Пытается брыкаться, но тяжелое тело падает прямо на него. Крепко держит его на месте. Йоран слышит, как ломаются его ребра об острые края ступенек лестницы. Он не может даже вдохнуть, чтобы закричать.

Зубы монстра щелкают над его лицом. Вдруг тело пронзает жгучая боль. Кровь рекой затекает в горло, и Йоран видит, как его преследователь что-то выплевывает. Йоран понимает, что это его собственный нос:

«Это был мой нос».

Монстр присасывается к ране на лице Йорана. Снова его кусает. В момент просветления сознания Йоран понимает, что зубы этого человека вонзаются в кожу без всяких усилий. Он боится пошевелиться. Боится потерять все лицо. Кровь струится в горло. Заставляет его кашлять. Зубы впиваются в скулы. Сломанные ребра врезаются в органы, которые они должны защищать.

Зрение Йорана становится мутным. Лампы на потоке кажутся далекими звездами. Зубы монстра прокусывают его шею.

Но в то же время его тело далеко. Йоран больше не здесь. Его плоть и его личность отделились друг от друга. И движутся в разных направлениях. Он видит, как его страдающее тело затаскивают в темную каюту, но ему самому туда идти не обязательно, он свободен от своего тела, он сам теперь на пути в другое место где-то очень далеко отсюда.

Дан

Дан зашел с мальчиком в лифт и нажал кнопку «стоп» между этажами. Этот грузовой лифт редко используют ночью, когда магазин и рестораны закрыты. Он подумал, что только в этом месте они смогут спокойно поговорить без мельтешащих вокруг людей и камер наблюдения. От мальчика исходит запах крови как минимум трех человек. И другие запахи – гнилых цветов, ментола…

– Ты новенький. – Мальчик смотрит на Дана снизу вверх. – Но все же ты готов. Я никогда не встречал такого, как ты.

Так чудесно видеть детское лицо с круглыми щеками, льняными волосами, как у малышей, и в то же время такими взрослыми глазами. И манера разговаривать этого ребенка… Каку героев старых черно-белых фильмов, которые показывают днем.

– Ты человек с афиши, – заявляет мальчик.

Дан кивает.

– Ты уже поел. – Мальчик придвигается ближе. – Женщина примерно твоего возраста. Ты изменился, пока… был с ней.

Взгляд мальчика совсем не детский. Дану остается только снова кивнуть.

– И тебе это понравилось, – продолжает ребенок. – Тебе это понравилось больше, чем все, что было до этого, и ты уже хочешь еще.

– Да, – соглашается Дан.

Он слышит в своем голосе поклонение, даже подобострастие.

– Кто ты? – спрашивает он.

– Я Адам. Во всяком случае, так меня зовут сейчас. Это имя мне кажется подходящим.

Мальчик криво улыбается, показывая желтые зубы. Дан невольно чувствует отвращение.

– Твое тело изменилось навсегда… Оно мертвое, – продолжает Адам. – Но ты живее всех живых. Ты ведь чувствуешь это? Правильно? Ты чувствуешь намного острее, чем раньше. Твои ощущения поднялись до высочайшего уровня. Ты можешь испытывать и боль, и наслаждение такой силы, как никогда до этого.

Дан кивает. Именно так.

– А кто я? – спрашивает он. – Кто мы?

– У нас много названий. С тех пор как человек научился говорить, он рассказывает о тех, кто пьет кровь. Сейчас, в современном мире нас называют вампирами.

Точно. Вот оно, правильное название. Дан понимает, что все это время хотел услышать именно это слово.

– О нас сочиняли мифы, сказания, – продолжал мальчик. – Все они до смешного наивны. Современный мир почти забыл о нас. И мы сами это позволили, потому что считается, что так для нас безопаснее.

Он складывает руки на груди. Снова, улыбаясь, показывает зубы, желтые и слишком большие для ребенка.

Дан садится на корточки, чтобы посмотреть ребенку в глаза. У него очень много вопросов, но в первую очередь он должен получить ответ на самый главный:

– Я бессмертен? Я чувствую себя бессмертным.

Последние слова звучат как мольба. Но Адам отрицательно качает головой:

– Нет, но ты будешь стареть очень-очень долго. И ты почти неуязвим.

Дану не нравится здесь слово почти.

– Ты можешь не бояться сгореть на солнце. – Адам улыбается. – Ты можешь переступать пороги домов, даже если тебя не приглашали. Тебе не нужно бояться креста, святой воды и других суеверий. Сотни и сотни лет ты будешь выглядеть так же, как сейчас. Примерно столько. И ты останешься таким же сильным. Таким же жадным до жизни, своей и чужой. – Во взгляде Адама появляется что-то от проповедника. – Ты получил чудесный дар.

Дан смотрит на свои руки. Сильные руки взрослого мужчины. Выпуклые вены, в которых течет кровь Александры. Он вспоминает руки отца, какими они стали в старости. Покрытыми сосудистыми звездочками, со скрюченными пальцами. Потом он смотрит на руки Адама. По-детски пухлые. С ямочками, как от улыбки, у каждого пальца.

– Сколько тебе лет? – спрашивает Дан.

По лицу мальчика пробегает тень.

– Я родился на рубеже прошлого и позапрошлого веков, – отвечает он серьезно. – Мы с матерью уже больше ста лет путешествуем по Европе и Северной Африке. Мы всегда в пути, чтобы не вызывать подозрений. Чтобы никто ничего не подумал… и не начал расспрашивать. Например, почему ребенок не растет и не взрослеет. Мы всегда держались в стороне от людей, ни с кем не знакомились. Были предельно осторожны. Ели только примерно раз в месяц, когда это совершенно необходимо. Это была не жизнь, это было наказание. И длилось оно долго. Намного дольше, чем пожизненное заключение. – Адам прислоняется к металлической двери лифта. На лице его горестная улыбка. Очень не похожая на улыбку ребенка. – Моя мать думала, что спасла меня. Однажды у меня была чахотка. Сейчас это называется «туберкулез». Сам я этого не помню, но я часто думаю, что мне было бы лучше умереть тогда. Какой смысл быть высшими существами, а жить при этом как затравленные животные?

Дан согласно кивает. Он знает, что такое быть загнанным в рамки унижения. Знает, что такое хотеть справедливости.

– Все это из-за древних правил, которые установили еще тогда, когда мир был совершенно иным. Нам сказали, что мы должны быть осторожны, потому что если наша сила распространится по миру, то вскоре совсем не останется людей. И нам тогда нечего будет есть. Но посмотри на людей. Вопрос времени, когда они окончательно погубят самих себя, да и этот мир заодно. Они его не заслуживают.

– Это точно, – вторит Дан с такой страстью, что готов заплакать от переполняющих его чувств.

– Я не собираюсь больше следовать правилам Старейшин. Я создам новые. Я лучше умру сегодня ночью, чем проживу еще сотни или тысячи лет в страхе.

– Лучше выгореть, чем полинять, – произносит Дан слова из песни группы «Нирвана» и чувствует, как в его теле нарастает воинственное возбуждение.

– Скоро о нас заговорит весь мир, – продолжает Адам. – Нас снова будут бояться и уважать.

По спине Дана пробегает дрожь.

– Как?

– Я сегодня создал на борту несколько новых таких, как мы. Думаю, что тебя укусил первый.

– Я подумал, что это какой-то чертов псих.

Мальчик смотрит на Дана так, словно он сказал что-то неподобающее, но потом его черты слегка смягчаются.

– Это уже начало распространяться. Ты ничего не заметил странного в лице охранницы, которая только что с нами разговаривала?

Пия. Дан вспомнил ее лицо. Ее внимательный взгляд, изучающий его и Адама.

– Кроме того, что она не хотела нас отпускать? – спрашивает Дан.

Это было подобие шутки. Но Адам не смеется. Дан пытается сосредоточиться, понять, куда Адам клонит. Он как-то не обратил внимание на эту старую стерву. Он хотел только, чтобы она поскорее убралась. Но что-то в ней показалось необычным.

– Она боялась.

– Да, – подтверждает мальчик. – Она на пути к тому, чтобы стать одной из нас, но она еще не поняла этого. Она пока в самом начале пути. Видимо, ранка была неглубокой. Она только знает, что что-то не так, и пытается с этим бороться.

– Видимо, он и ее укусил. Тот, что заразил меня.

Дан вспомнил, как охранники выводили сумасшедшего из караоке-бара. Глубоко внутри его зарождается смех. Интересно, они с Пией теперь что-то вроде брата с сестрой, семья вампиров?

– Может быть, и он. На борту есть еще такие же, как он. Сейчас они как новорожденные дети. У них только чувства и инстинкты. Они голодные. Им нужна кровь. Пройдет несколько часов, а у кого-то дней или месяцев, прежде чем они снова обретут способность думать.

Дан смотрит на Адама. Вдумывается в его слова:

– Это будет хаос. – Он смотрит вперед невидящим взглядом.

Сотни вампиров. Крики. Паника. Щелканье зубов.

– Именно. – Адам улыбается все шире и шире. Восторженно. Возбужденно. – Но ты не такой. Ты уже миновал стадию новорожденного. Ты как будто создан для этой силы.

Дан кивает. Он знает в глубине души, почему преодолел эту стадию.

В отличие от Пии и того сумасшедшего, который укусил его, Дан с радостью воспринял перемены. Он не испугался. Не сопротивлялся им. Он просто оседлал волну.

– Я даже не надеялся обрести такого союзника, как ты. Если ты мне поможешь, то сегодня ночью мы изменим уклад мира. Мы снова станем избранной расой. Сможем ходить с гордо поднятой головой и прямой спиной.

– Что от меня требуется? – Дан не сомневается в своем решении ни секунды.

– Ты знаешь, как все работает на пароме. Я хочу, чтобы он привел нас в порт. Как «Деметр» достиг берегов Англии с Дракулой на борту[14]. Это было бы очень трогательно, правда? Представь, легенда становится реальностью…

Адам смеется, опять показывая желтые зубы, и Дан пытается сделать вид, что понимает, о чем идет речь.

– Тогда хаос захлестнет весь мир всего за пару недель, – продолжает Адам.

Дан снова кивает. Представляет мысленно их всех. Всех, кого он так ненавидит на борту: Филипа, Пенни, капитана Берггрена, Биргитту из Грюксбу, охранников.

Армия новорожденных. Живые мертвецы. Напуганные. Отчаянные. Голодные.

Он и этот мальчик, который вовсе не мальчик, поведут их за собой.

Наступит новый мировой порядок.

Всю свою жизнь Дан знал, что предназначен для чего-то великого. И вот это что-то настало.

Дан проходил инструктаж по технике безопасности, как и весь остальной персонал на «Харизме». Он знает, что делать в чрезвычайной ситуации. Если корабль окажется в настоящей опасности, то капитан сообщит об этом на землю. Запросит помощь.

У них с Адамом не так много времени, чтобы сделать свое дело. И войти в порт Турку как настоящая чертова бомба.

Корабль придет с грузом!

Адам смотрит на Дана большими глазами.

– Я знаю, с чего мы начнем, – говорит он.

«Балтик Харизма»

В одной из кают на девятой палубе над раковиной наклонилась девочка Лира. Она держится за фаянс и плачет без слез. Она выплевывает окровавленные зубы, которые падают в раковину один за другим, аккуратно трогает языком белые зачатки новых зубов, появившиеся в лунках десен. Они такие острые, что ранят кончик языка. Кровь имеет сладковатый и металлический привкус, Лира знает, что ей должен быть неприятен этот вкус, но это не так. «Это вкус жизни, – думает она, и ее охватывает паника. – Что это был за мальчик? Что это за существо?» Девочка пытается вспомнить, что произошло. Проследить за своими мыслями. Но ей трудно восстановить ход событий. «Он вошел. Такой милый мальчик. Очень милый. Его глаза. Такие большие. Он вроде ребенок. Но нет. Он взял меня за руку. И укусил. Не так уж сильно. Не так сильно, как мог бы. Он мог бы прокусить ее насквозь. Но этого не сделал…» Ее сердце бьется все медленнее. Лире кажется, что она катается на американских горках. Между ударами сердца она как будто падает глубоко вниз. «Он не хотел меня убивать. Но что он хотел? Вот это. Он хотел вот это». Она падает на колени. Прижимается лбом к раковине. «Она холодная. Как хорошо!» Головная боль почти отпустила. Лира ждет следующий удар сердца, но он не происходит. Тело не двигается. Тихо. Открывается дверь в каюту. «Это мама и папа». Лира чувствует их запахи, они смешиваются друг с другом. «Точно так же, когда смешиваешь все краски, получается просто коричневый». Девочка хочет, чтобы родители обняли ее. Хочет, чтобы они ушли. «Произойдет что-то очень ужасное. Скоро. Нужно. Их. Предупредить».

Мама Лиры открывает дверь в туалет, видит свою бледную дочь на полу, кровь и зубы в раковине и начинает кричать.

Недалеко от этого места Дан закрывает за собой и Адамом дверь и идет по коридору к капитанскому мостику. Маленькие детские руки крепко обнимают его за шею. Мальчик почти невесомый. Кажется слабым. Но Дан только что видел, на что Адам способен. Доказательством этому брызги крови на стенах машинного отделения. В ушах Дана все еще звучат крики пострадавших от зубов Адама, они живут в его голове, кровь жертв вампира теперь принадлежит ему, она бежит в его жилах и делает его сильнее. Каждый раз, когда сердце толкает кровь в артерии, Дан чувствует, как тело захлестывают волны жизни. Адам говорит, что его мать будет пытаться их остановить, когда поймет, что происходит.

– Тогда мы остановим ее, – шепчет Дан, подсаживая мальчика выше.

– Ты не можешь ей навредить, – отвечает Адам.

Дан на эти слова не реагирует и идет вверх по узкой лестнице. Штурман оборачивается, когда Дан и Адам входят в рубку. Адам смотрит на множество экранов, мигающих лампочек, горящих кнопок.

– Берггрен искал меня, – сообщает Дан. – Сейчас я готов беседовать, пусть кто-нибудь сходит за ним.

На другой палубе в своей каюте неподвижно лежит шофер грузовика Олли. Йоран лежит рядом с ним. Только одна его рука незаметно дергается. Глаза, которые так нравились Марианне, закрыты.

Марианна

Он уже не смотрит на нее так откровенно испытующе, поэтому она решается поглядывать искоса на его лицо. Он стильный. Почти что приторный красавчик. Такая внешность напоминает героев классических старых фильмов. Если, конечно, не считать татуировок. Интересно, как это все будет выглядеть, когда кожа станет морщинистой. Хотя, с другой стороны, мужчины не стареют так резко, как женщины. Очередная несправедливость жизни.

Они сидят в кафе «МакХаризма». Здесь на удивление спокойно. Все жаждущие развлечений танцуют в дискобарах. За дверями кафе они видят поток людей, направляющийся в бар «Харизма Старлайт» и обратно.

– Так что же ты на самом деле делала на палубе? – спрашивает мужчина.

Марианна судорожно глотает. Пытается придумать что-то вразумительное.

– Ты выглядела так… словно ты в плену своих мыслей, – продолжает он. – Мне даже показалось, что ты… собиралась сделать большую глупость.

Тут Марианна понимает, почему новому знакомому вдруг так сильно захотелось выпить с ней. От стыда она даже покраснела.

Чтобы выглядеть невозмутимой, ей требуется приложить очень большое усилие. Она хотела, чтобы ее увидели, но забыла, как неприятно бывает посмотреть на себя глазами окружающих.

– Я не собиралась прыгать за борт, если ты думаешь об этом. – Но все же эта мысль так привлекательна. Что это может сказать о Марианне? Достаточно много, чтобы ей хватило ума промолчать об этом. – Я просто пыталась обрести какую-то ясность в том, что происходит в моей жизни. В первую очередь разобраться в самой себе.

– И я в общем-то занимаюсь тем же самым, – говорит мужчина с горестной улыбкой.

Марианна делает глоток красного вина:

– И как? Получилось разобраться? Я, например, так и не поняла, что делаю и зачем.

Мужчина улыбается шире. Если бы она была лет на тридцать – сорок моложе, эта улыбка однозначно свела бы ее с ума.

– Я думал, что с годами приходит мудрость.

– Единственное, что приходит, это сожаление о том, что сделано или не сделано.

Собеседник так весело рассмеялся, что Марианна тоже невольно улыбнулась.

– Винсент. – Он протянул ей руку.

– Марианна, – представилась женщина, пожимая ее.

Она замечает кольцо на безымянном пальце его руки. Кованое серебро или белое золото, она не видит разницы. Массивное. Должно быть, дорогое.

Винсент, кажется, поймал ее взгляд, он вытянул руку вперед и начал рассматривать кольцо.

– Я сначала согласился. Я не знал, как сказать «нет».

Марианна снова отпивает из бокала. Выжидает.

– Там было много других людей, а я не хотел никому делать больно. Хотя в результате все равно сделал.

– Наверное, еще хуже было бы пожениться только из чувства жалости. И, к сожалению, за такое самопожертвование не дают медаль. Это я могу гарантировать.

Марианна вдруг осеклась. Не надо было приоткрывать эту горькую завесу. Но Винсент только кивает с задумчивым видом.

– Мне надо было попросить время подумать перед тем, как отвечать… Но я так растерялся.

– Я понимаю. – Марианна слегка замялась, до того как продолжить. – Я, наверное, слишком старомодна, но мне кажется, что делать предложение подобает мужчине.

Винсент смотрит с недоумением. Видимо, Марианна говорит совсем как древняя старуха. Конечно, сейчас у молодежи абсолютно другие понятия, хоть она их и не разделяет.

– Но, конечно, хорошо, что сейчас равноправие, – торопится Марианна сгладить неловкость.

– Но предложение сделал мужчина, – говорит Винсент.

Марианна слегка сомневается, что правильно поняла:

– Тебе?

– Да.

Теперь женщине требуется еще большее усилие, чтобы выглядеть невозмутимо. По сравнению с ним Сизифов труд, когда он катил камень в гору, ей кажется пустячным.

– И он… твой друг?

Марианна не нашла более подходящего слова. Винсент так улыбается, что ответ уже не нужен.

Женщина откашливается. Щеки горят огнем. Пульсируют. Ей не хочется думать о том, что двое мужчин делают в постели. Она все-таки до конца не уверена, что поняла Винсента правильно. Теперь она удивленно смотрит на него и пытается представить его рядом с мужчиной, но это ему совсем не подходит. Марианна быстро отводит взгляд и смотрит вдаль:

– Прости. Я просто очень удивилась. Ты не похож на одного… из этих.

– Одного из этих? Ты хочешь сказать, на гея?

– Да, – неуверенно отвечает Марианна. – Или как это сейчас называется. Мне нелегко уследить за модой.

– Ничего страшного.

– Я только хочу, чтобы ты не думал, что у меня есть предрассудки. Я никого не осуждаю и не указываю, как жить. Бог – свидетель, не мне осуждать и смотреть на кого-то свысока.

– Все в порядке.

Марианна выдыхает. Пытается отпить из бокала, но получается так, что она осушает его залпом.

Они молчат некоторое время, но между не возникает смущения и неловкости.

– Я только что занималась любовью с малознакомым мужчиной в первый раз за… Даже не знаю, за сколько лет. Мне кажется, ты тогда еще не родился… Я даже не знаю его фамилии. Интересно, не правда ли?

Почему она больше не подбирает слова? Почему несет все подряд этому несчастному молодому человеку?

– В этом случае я тоже не считаю себя вправе никого осуждать и смотреть свысока, – отвечает Винсент. – Еще бокал?

Марианна словно со стороны видит, как она кивнула.

А потом она вдруг выкладывает новому знакомому всю историю от начала и до конца. Конечно без деталей о том, что произошло при потушенной лампе, но все-таки она предельно откровенна. Винсент только внимательно смотрит и, кажется, не считает ее сумасшедшей. Видимо, поэтому напоследок она делится самым болезненным.

– Я так долго была одинока. Иногда мне кажется, что я вообще не живу на самом деле. Никогда не думала, что окажусь одной из тех старых одиноких людей, о которых мне когда-то доводилось слышать, но… – Марианна разводит руками. – Остаться одной оказалось так легко, – заключает она.

– Наверное, мне нужно было ответить согласием. – Винсент пытается улыбнуться.

Марианна качает головой:

– Нет, если ты считаешь это лишь страховкой от одиночества в будущем. Я была замужем, и что? Думаю, что важнее вкладываться в дружбу. С годами я всех друзей растеряла – семья всегда была на первом месте. А в один прекрасный день дети повзрослели, а муж исчез.

Марианна делает паузу, чтобы отпить из бокала вина. Раньше она не думала об этом именно так. Похоже, что именно расстояние позволяет увидеть ситуацию со всей ясностью.

– Почему ты отказал своему другу?

Винсент вздыхает. Трогает кончиками пальцев лоб. Марианна замечает, что его бокал вина стоит почти нетронутым, и старается пить свое вино медленно, оставляя бокал наполовину полным.

– Я не знаю, – отвечает он таким тоном, что женщине кажется, что он знает, но просто не хочет признаться в этом сам себе.

Она ждет, придерживая пальцами ножку бокала.

– Я, может быть, сказал бы «да», если бы в наших отношениях я был бы самим собой… Я люблю его. Очень люблю. Но с тех пор, как мы съехались, я чувствую, что… для меня как бы нет места в наших отношениях. Он… как бы выразиться… все берет на себя. Все организовывает. Все продумывает. Следит, чтобы мы все обсуждали. И я чувствую себя… как будто я не успеваю за ним. – Винсент стонет и трет глаза. – Мне сложно это объяснить. Он совершенство. Просто идеальный. Понимаешь? Я жалуюсь на то, за что мне следовало бы благодарить судьбу. Но мне все время кажется, что я бегу, чтобы успеть с ним в ногу. Что касается чувств, я совершенно… не догоняю. Мне нужно время, чтобы разобраться в некоторых вещах. Подумать о них хорошенько. Но когда я к чему-то прихожу, оказывается, что все уже продумано… и уже просто поздно. Он уже даже все убрал и вымыл… И это предложение оказалась чем-то вроде последней капли. Оно было потрясающим, но мне пришлось нажать на стоп-кран… Мне нужно еще раз хорошо подумать. Я не могу согласиться на брак, когда не знаю толком, чего хочу.

Марианна больше не может сдерживаться. Она отпивает небольшой глоток вина и говорит:

– Мне кажется, тебе нужно сказать своему другу все самому. Я думаю, он поймет.

– Я везде ищу его. А телефоны здесь не работают. Но он все равно бы не ответил.

Винсент выглядит очень несчастным. Марианне хочется что-то для него сделать… что угодно, только бы помочь. Очень давно она чувствовала что-то подобное к другому человеку, и она не сразу вспоминает, как это называется. В ней проснулось материнское чувство.

Они смотрят на поток людей за дверями кафе.

И каждый в массе незнакомых лиц ищет свое, родное.

Дан

– Дан, как хорошо, что ты пришел, – приветствует его капитан Берггрен.

Он выглядит выспавшимся. Капитан не успел надеть униформу со всеми знаками отличия, и Дан видит под рубашкой белую майку.

Интересно, как Берггрен живет на борту. Говорят, что каюты командования намного шикарнее кают остального персонала, и конечно же капитанская самая-самая.

Берггрен бросает взгляд на Адама, который сидит у Дана на коленях и обнимает его за шею:

– И кто же это тут у нас в гостях?

– Это мой племянник Адам.

Адам смотрит на капитана большими голубыми глазами. Маленький херувим в красной кофте с капюшоном, сама невинность с ямочками на щеках… И он снова рассказывает, что станет капитаном, когда вырастет. Когда Адам играет свою роль, очень сложно поверить, что он старше Берггрена.

– Вы хотели поговорить со мной, – наконец говорит Дан.

– Да, до меня дошло, что сегодня в караоке-баре были проблемы. Но я предпочел бы поговорить с тобой с глазу на глаз. Может быть, ты подойдешь, когда мальчик…

– Мы можем поговорить сейчас.

– Мне это кажется не очень подходящим моментом, и детям в это время давно пора спать.

Берггрен испытующе смотрит на Дана. Дан улыбается. Интересно, чувствует ли капитан от них запахи крови и смерти?

Интересно, чувствует ли Берггрен нутром, что сейчас умрет?

– Меня беспокоит то, что произошло сегодня вечером, – говорит капитан.

– И правильно, – отвечает Дан, спуская мальчика на пол.

«Балтик Харизма»

Его пальцы бегают по клавишам, переключаясь с одной камеры на другую. На столе звонит внутренний телефон. Буссе надеется, что это звонит Мики, чтобы сказать, что мальчишка нашелся. Как же он устал от родителей, которые сначала не смотрят за своими детьми, а потом впадают в истерику, когда они теряются. «Звонили с шестой палубы, – говорит Мики. – Из кают 6502 и 6507 сообщают о шуме в коридоре и громком стуке в двери. Посмотри, кто там буянит?» Буссе нажимает несколько кнопок, привычно смотрит на экраны. Коридор в кормовой части слева пуст, если не считать мужчины с полотенцем на бедрах, выглядывающего из каюты 6507. Пока ничего, хотя… да. Кое-что Мики видит. Пальцы застывают в воздухе. Он смотрит на экран, показывающий коридор в середине парома, и видит спину темноволосой женщины в грязном нижнем белье. Это Александра, но Буссе не знает ее имени. Он меняет камеру, видит ее лицо. Поправляет на переносице очки в стальной оправе. Снова всматривается в черно-белый экран. «Черт побери, – докладывает он, – там бегает полуголая дамочка и стучит во все двери. Выглядит она так, будто обблевалась целым ящиком красного вина». Мики просит оставить подробные описания, обещает вызвать туда охранников. Буссе берется за чашку с кофе, снова смотрит на экран. До него доходит, что женщина вся выпачкана кровью. Пытается убедить себя, что ему это только показалось. За многие годы работы здесь он видел тысячи таких девиц. Ничего особенного в ней нет. Открывается одна из дверей, в которые она стучала. 6905. Пожилой мужчина. Буссе не видит его лицо полностью, но язык тела показывает, как он из заспанного превращается в потрясенного. По спине Буссе пробегает неприятная дрожь. Когда стучат в дверь его комнаты, он вздрагивает. Остывший кофе проливается через край кружки на форменные брюки. Несколько капель попадают на газету с кроссвордами и размазывают пару слов. Он поворачивается на вращающемся стуле и открывает дверь, не вставая. На пороге стоит Дан Аппельгрен. Этот жалкий засранец. Буссе замечает, что Дан какой-то опухший. Видимо, опять слишком много выпил. И, если верить слухам, он употребляет кое-что еще. Дан держит за руку ребенка. Мальчик напоминает Буссе его собственных внуков дома на Аландских островах. «Смотри», – мальчик указывает на экраны. Буссе оборачивается. То, что там происходит, непостижимо. Он бросается к кнопкам: «Ребенку нельзя видеть такие вещи». Дан и мальчик входят в комнату и закрывают за собой дверь.

В каюте 6805 просыпается Роз-Мари с открытым детективом в руках. Что-то ее разбудило, и она растерянно моргает, пытаясь увидеть в темноте источник беспокойства. Ее тело усталое и довольное, она потягивается и улыбается, вспоминая массаж в спа-центре, вино в ресторане и как они с Леннартом любили друг друга после полуночи. Она кладет книгу на тумбочку. Включает свет. Видит, что соседняя кровать пуста. Одеяло наполовину соскользнуло на пол. Подушки в беспорядке. Роз-Мари сбрасывает одеяло, подходит к туалету. «Леннарт?» — кричит она и стучит в дверь. Собственный голос слишком громко звучит в ее голове, Роз-Мари вспоминает почему и достает из ушей оранжевые беруши. Она снова стучит. Берется за ручку. Открывает дверь. Ищет выключатель, думая о количестве холестерина, которое они употребили за ужином. «Надеюсь, Леннарту не стало плохо. Что с ним не случился инфар…» Роз-Мари прогоняет эту мысль. Так хорошо знакомое беспокойство просачивается в живот. Свет загорается. Туалет пуст. Леннарта нет. Ни живого, ни мертвого. «Хватит уже, Роз-Мари, оставь эти мысли. Как только ты немного развлеклась и получила удовольствие, сразу ждешь наказания. Так это не работает. Тогда бы не существовало ни одного выигравшего в лотерею и дожившего до старости. Леннарт посмеялся бы, узнай он, что ты думаешь, когда он просто решил прогуляться – видимо, ему не спалось». Роз-Мари старается успокоиться, но не может избавиться от чувства надвигающейся катастрофы. Вдруг ее взгляд падает на коричневые ботинки Леннарта у двери туалета. «Он не мог выйти в одних носках, но его нет». Мышцы спины и шеи, мягкие, как масло, после массажа, снова напряглись. «Кто-то мог постучаться в дверь, какой-нибудь сумасшедший просто выкрал его, угрожая ножом, выбросил его за борт, а я ничего даже не услышала из-за этих проклятых берушей…» Женщина попыталась посмеяться, как это сделал бы Леннарт: «Тебе лучше не читать детективы перед сном, Роз-Мари». Она поправляет съехавшую с плеча лямку ночной сорочки и открывает дверь в коридор.

Роз-Мари показывается на одном из экранов в комнате для наблюдения Буссе. Буссе сидит в кресле, откинувшись на спинку. Его глаза открыты, но ничего не видят. Дан и Адам ушли.

Роз-Мари смотрит направо и налево. Думает, в какую сторону пойти. Проклинает свою плохую способность ориентироваться. Вдруг она слышит влажное чавканье где-то справа. Леннарт! Ковровое покрытие у двери скользкое и мокрое. Кровь затекает женщине между пальцами ног. Боковым зрением она замечает пятна крови на двери их каюты, но не верит своим глазам. Она бежит на звук. Сдерживает крик, готовый вырваться из груди. «Леннарт обязательно посмеется над этим. У Роз-Мари разыгралась ее буйная фантазия, она как суеверная старуха – всегда готова к тому, что небо вдруг обрушится. Да. Мы будем смеяться над этим. Мне только нужно найти его». Он подходит к месту в кормовой части, где коридор т-образно расходится на два. Слышит новый звук справа, бежит на него и попадает в длинный коридор, который тянется вдоль всего судна. Одна из ближайших кают открыта. Как сомнамбула, Роз-Мари идет туда. Оттуда доносится журчание. «Это кошмар, самый ужасный сон из всех, что я видела, я расскажу все Леннарту». Дверь открывается шире, когда Роз-Мари стучит в нее. Там кровь. Очень много крови. На зубах Александры, на ее розовом топе… На бледном лице Леннарта. Журчание доносится из его горла, которое превратилось в бесформенную кровавую массу. Александра смотрит на Роз-Мари и растягивает губы, так что та еще лучше видит ее окровавленные зубы. Наконец крик вырывается из груди Роз-Мари, как джинн из бутылки, и он звучит долго, громко, наполняет все коридоры, он уже не может вернуться в заточение.

Пия

– Вы не имеете права так делать, – протестует мужчина, которого она приковала наручниками к белым перилам лестницы.

– Мы скоро вернемся вас проведать, – обещает Пия. – Здесь вы в безопасности, могу в этом заверить.

– Но вдруг… пожар?

Остальные протесты выражаются неразборчивым потоком гласных и носовых звуков. Мужчина дергает руку в наручнике. Грохот железа пронизывает всю лестницу для персонала и достигает мозговых оболочек Пии.

Пия выпрямляется. Пытается игнорировать головную боль. Она частично согласна с протестами мужчины. Оставлять их здесь действительно неправильно. Но она знает, что это необходимо. Иначе он в считаные минуты снова окажется в общественном месте, начнет дебош. А еще чего доброго, выйдет на палубу и прыгнет в воду.

Никто не должен представлять опасности для себя и для окружающих. Это единственное правило, которое нельзя обойти. Все камеры вытрезвителя заполнены. Те, кто дрались в «Клубе „Харизма“», сменили поссорившихся в «Старлайте».

– Как там дела наверху? – кричит Пия.

Ей кажется, что ее нёбо сейчас разорвется. Она нащупывает его языком. Почти ощущает там какое-то странное движение.

По лестнице спускается Ярно. Его ботинки заставляют стальную конструкцию греметь, грохотать и вибрировать. Он ведет себя как настоящий слон, и Пия пытается скрыть раздражение. Он не виноват в том, что у нее болит голова.

– Мой клиент вот-вот уснет, и твой вроде тоже уже на пути в царство Морфея.

Пия смотрит на мужчину у своих ног. Его рот открылся. На светлую ткань рубашки течет слюна. Он по-прежнему что-то обиженно бормочет.

«Хоть бы они все упились до смерти, – невольно думает она, но тут же одергивает себя. – Хоть бы они все поубивали друг друга. Я пойду к Калле. А еще лучше в свою каюту. Плевать я на них хотела. Натяну одеяло на голову и исчезну».

Ее никогда не хватит на все эти маленькие человеческие катастрофы, которые каждую ночь происходят на борту. Всего четверо охранников на целый небольшой город, удаленный от земли и остального мира, жители которого изводят себя спиртом и завышенными ожиданиями.

– Хоть бы этот вечер скоро кончился, – вздыхает Пия. – Я начинаю стареть для всего этого бардака.

Ярно ухмыляется. Он и раньше слышал от нее эти слова. Но никогда они не звучали так убедительно. Пия смотрит на лестницу и слышит храп. Отлично! Во всяком случае, теперь дебоширы успокоятся хотя бы ненадолго.

Рации на поясе Пии и Ярно трещат и вибрируют.

– Пия? Ярно? – Это Мики. – У нас на шестой палубе бегает темноволосая женщина, вся в блевотине, и стучит в двери кормовой части.

Пия закатывает глаза, но от этого головная боль только усиливается, и она понимает, что зря это сделала.

– Может быть, Хенке и Пер могут туда пойти? – спрашивает она.

– Нет, они заняты в другом месте.

Голос Мики звучит странно. С другой стороны, он почти всегда странный.

– Что-то случилось?

– Да… я не хотел говорить прежде, чем буду знать больше. Скорее всего, ничего серьезного, но…

По голосу Мики понятно, что он охвачен паникой.

– Что? – резко спрашивает Пия.

– Никто не отвечает в рубке.

– Что ты имеешь в виду? Как, черт возьми, такое может быть, что никто не отвечает в рубке?

– Я не знаю. Пер и Хенке идут туда, чтобы проверить.

Пия механически благодарит. Убирает рацию. Обменивается взглядами с Ярно. Видит, как ее собственное беспокойство отражается на его лице.

Альбин

Лу склонила голову брату на плечо. Она дышит медленно и ровно. Наверное, уснула, но проверить это невозможно, не разбудив ее.

Они уже обсудили все, что будет делать в Лос-Анджелесе. И Альбин знает, что они туда не попадут, по крайней мере в ближайшее время, но это неважно. Мечтать о путешествии почти так же здорово, как отправиться туда по-настоящему. В мечтах не нужно переживать, как там мама. Можно просто не думать о том, как оставить ее здесь одну и что он будет очень по ней скучать. Да и не беспокоиться о ней всю дорогу.

– Аббе, – сонно бормочет Лу. – Правда, что здесь не настолько холодно, чтобы замерзнуть насмерть? Я засыпаю. Когда замерзают, тоже ведь засыпают, правильно?

– Да, засыпают. Но ты не волнуйся.

– Ты не оставишь меня здесь одну, правда?

– Конечно же нет.

Лу кивает:

– Я ведь не пьяная, мне так кажется.

Порыв ветра залетает под лестницу, и Альбин туже затягивает шнурки капюшона. Усмехается, когда вспоминает персонажа из «Южного парка», который каждый раз умирает.

– Аббе, прости меня, что я не звонила так долго.

– Ты, наверное, была очень занята учебой.

Лу мотает головой. Всхлипывает:

– Я была очень плохой сестрой. Но просто все это было так тяжело – отношения мамы и Мортена. Но это не оправдание.

– Ничего.

Альбин рад, что сейчас они не смотрят друг другу в глаза.

– Обещай, что мы не станем такими, как они, – просит Лу.

– Обещаю.

– У тебя хотя бы нет их генов. Представь, что я стану такой, как бабушка и Мортен. – В голосе Лу звучит страх. – Вдруг это передается по наследству? Тогда ты должен сказать мне об этом. Мы должны быть честными друг с другом. Пообещай.

– Обещаю. Честное слово.

С этого момента Альбин чувствует, что это обещание они всегда должны держать по отношению друг к другу. Через шесть лет они станут взрослыми. Это целая вечность. Для него сейчас это полжизни. Но сейчас он словно заглядывает в будущее и видит себя и Лу. Они могут сами принимать решения. Они не только родственники, они друзья.

«Балтик Харизма»

На капитанском мостике стоит старший штурман и смотрит на закрытую дверь. Охранники стучат в нее с другой стороны. Что-то кричат. Но он обещал никого не впускать. Он запер дверь изнутри и отломал ручку. Это было условие, при котором Дан и Адам оставили его в живых. За ним лежит разгромленная рубка. Повсюду на полу окровавленные тела его коллег. Он не может туда смотреть.

Двое детей, спрятавшихся под лестницей на одной из палуб, уснули. Они не замечают, что Дан и Адам скоро закончат все приготовления. Он ломают радиооборудование в спасательных шлюпках и плотах. Выбрасывают сигнальные ракеты за борт. После этого не останется способа покинуть судно или связаться с землей. Весь оставшийся путь до порта Турку «Харизма» пройдет на автопилоте. К этому моменту все находящиеся на судне будут мертвыми или новорожденными, и никто за его пределами не поймет размера катастрофы, пока не станет слишком поздно. Дан вдыхает запахи моря, машинного масла и стали. Думает о Берггрене и его офицерах в рубке, как они, должно быть, жалеют, что не уважали его. Ветер треплет его волосы. Интересно, они продолжат расти? Разве волосы и ногти не растут после смерти? Он смотрит на свои руки и улыбается. До конца этой ночи сотни телефонов и фотоаппаратов наполнятся фотографиями и видео.

Он проследит, чтобы они распространились по миру. Это будет мировая революция.

Пия и Ярно идут по коридорам шестой палубы примерно в центральной части парома. Они кивают друг другу, перед тем как разделиться. Пия идет осматривать левую сторону, Ярно – правую. Они не обнаруживают ничего особенного и идут в кормовую часть.

На капитанском мостике старший штурман слышит движение за спиной. Он оборачивается. Видит, что Берггрен открыл глаза. Он подбегает к нему, опускается на колени. Берггрен подмигивает. Протягивает руку к его лицу, растягивает губы. Стонет от боли. Это больно – родиться заново.

Пия

В длинном коридоре из дверей некоторых кают выглядывают любопытные лица.

– Здесь было ужасно шумно, – рассказывает мужчина с огромными усами.

– Я поняла, – бросает Пия через плечо. – Мы наведем порядок.

Иногда она сама удивляется тому, насколько уверенно звучит ее голос.

Она заходит в один из коротких боковых коридоров. С надеждой смотрит на рацию. Только бы Мики позвонил и сказал… что? Что все на капитанском мостике просто пили кофе одновременно?

Пия заходит в очередной боковой коридор. Он немного больше остальных и расширяется в конце, чтобы дать место лестнице. Отсюда хороший обзор вплоть до правой стороны, совершенно идентичной той, где Пия сейчас. Она ждет, что там появится Ярно. Он машет ей рукой и снова исчезает. Они идут к корме каждый по своей стороне.

Голова болит все сильнее. Но самое неприятное ощущение в придаточных пазухах носа. Пия пытается не думать об опухолях мозга и инсультах.

Одна из дверей неожиданно открывается. В коридор выходит красивая темноволосая женщина примерно одного возраста со старшей дочерью Пии. Она голая, если не считать кружевных трусов розового цвета. На плече татуировка подружки Микки Мауса. Следы рвоты в волосах.

– Мне нужно вызвать уборщика. Кто-то был в моей каюте, и его вырвало.

Пия невольно улыбнулась:

– Вот, значит, как? Очень странно – идти в чужую каюту, чтобы тебя вырвало.

– Я не поняла. Ты, что ли, думаешь, что это была я? – Девица поднимает свои нарисованные тушью линии, заменяющие брови.

– Мне неважно, кто это сделал, – отвечает Пия. – Я только…

– Ты что, думаешь, что лучше других просто потому, что на тебе надета долбаная униформа?

Краем глаза Пия видит Ярно в конце коридора и подзывает его жестом.

– Я могу помочь вызвать уборщика, но сначала я хотела бы знать, кто тут бегал по коридору и стучал во все двери? Нам поступило несколько жалоб.

– Нам поступило несколько жалоб, – передразнивает Пию противным голосом наглая девица. – Это точно не на меня. Я ничего такого не делала.

– Так же точно, как ты непричастна к рвоте, правильно?

Глаза девицы сузились.

– Что, черт возьми, с тобой такое? Тебя что, давно не трахали? И поэтому ты ходишь тут и изображаешь мамашу?

В убежище глубоко запрятанных чувств Пии словно вдруг появилась новая дверь. Или скорее новая яма, даже пропасть, темная и бездонная, и она летит прямиком в нее.

Она вдруг представляет, как убивает эту девицу. Рвет ее на куски. Превращает в жидкую массу это красивое насмехающееся лицо. В голове стучит, будто туда прилила вся ее кровь и она вот-вот взорвется…

Пия встряхнулась. Перед глазами темно. Когда приступ прошел, она видит, что девица ретировалась в каюту. Смотрит на нее испуганно.

– Что с тобой такое? – спрашивает она.

«Я не знаю».

– Пия! – зовет вдруг Ярно. – Пия!

В его голосе слышится паника. Когда Пия смотрит в коридор, его уже нет.

По спине Пии пробегает дрожь. Она кричит его имя в рацию, но в ответ слышит только треск помех.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает девица.

Пия только качает головой:

– Иди в каюту и запри дверь.

На лице девицы сомнение.

– Но там воняет, – ноет она.

– Закрой дверь на замок с той стороны. Сейчас же!

Пия бежит в кормовую часть. Звуки шагов мягко тонут в ковровом покрытии, на поясе позвякивает связка ключей. Несколько дверей открываются, и за ними показываются заспанные лица.

– Да, тут было чертовски шумно, – кричит далеко позади мужчина с огромными усами.

– Все по каютам! – орет Пия. – И запереть двери!

Ее скользкая вспотевшая рука судорожно сжимает рацию.

– Мики, – шипит она. – Буссе что-нибудь видел?

Ответа нет. Она снова вызывает Мики, ее испуганный голос шипит как последний воздух, выходящий из сдувшегося шарика.

Пия вздрагивает, когда рация начинает трещать. Слишком громко. Она убавляет громкость и оглядывается вокруг.

– Да, я слышу тебя, – отвечает Мики. – Буссе молчит уже несколько минут, и я так и не услышал ничего из рубки.

«Что, черт возьми, происходит?»

Пия пытается успокоить свои мысли. Буссе не выходит на связь уже не в первый раз.

«Чертов недоделанный мерзкий старикашка, – думает она. – Небось сидит, как всегда, над кроссвордом или дрочит на что-то увиденное на экране. Как он не понимает, что от него может зависеть чья-то жизнь?»

Злость на Буссе и его пустые глаза за стеклами постоянно запотевших очков так сильна, что придает женщине силы. Пия не хочет ее отпускать: злость заглушает тот хорошо знакомый голос, который говорит, что она никчемная, что она ни на что не годится и что то, что она отвечает за безопасность других людей, не более чем насмешка.

– Я не знаю, что случилось с Ярно. Но я только что слышала его крик, – шепчет Пия. – Он был в кормовой части с правой стороны, а теперь он пропал. Я бегу туда.

– Вызвать туда Хенке с Пером?

Пия уже не бежит, а идет. Скоро она будет в конце коридора. Осталось всего десять или двенадцать метров до поворота налево в коридор, идущий вдоль кормы. Здесь она видела Ярно в последний раз.

Дверь в каюту 6518 приоткрыта.

– Нет, не надо, – отвечает Пия тихо. – Нужно сначала узнать, что происходит в рубке.

– Хорошо, – соглашается Мики. – Дай знать, если понадобится подкрепление.

Пия смотрит на приоткрытую дверь и угол, за которым начинается боковой коридор. Она колеблется. Всего сотую долю секунды, но этого достаточно, чтобы внутренний голос опять заговорил:

«Черт возьми, до чего же ты никчемная. Как хорошо, что ты не стала полицейским».

Она нажимает кнопку на рации и вызывает Ярно. Но в ответ слышит только эхо собственного голоса.

Сквозь треск и шуршание оно доносится из приоткрытой двери.

Пия подходит ближе. Чувствует из каюты 6518 запах, который вызывает отвращение и влечет одновременно.

Там очень тихо. Пия оглядывается. Кажется, что чувства ее обманывают.

– Пи-и-ия… не… ди… сюд…

Слабый стон раздается из каюты 6518. Он слышен также в ее рации.

«Пия, не подходи сюда».

И вдруг весь страх улетучивается, и все критикующие голоса внутри замолкают, потому что Ярно в беде.

Пия толкает дверь.

Дан

Музыка «Клуба „Харизма“» отзывается в теле Дана. Басы вибрируют в костях его скелета, в новых зубах. Вокруг мелькают вспышки света, и движения окружающих кажутся замедленными. Дан замечает, как странно все на него смотрят и перешептываются.

Они думаю, что знают, кто он. Но на самом деле у них нет об этом никакого представления. Пока нет. Но скоро…

Эйфория нарастает, Дану кажется, что его тело наполнено гелием, словно есть доля правды в мифах о том, что вампиры могут летать. Сейчас ему кажется, что достаточно только оттолкнуться ногами от пола, расставить руки – и он полетит.

Наконец-то он свободен. Все жалкие потребности, которые отчаянно разрывали его на части, улетучились. Осталась только одна, предельно ясная и понятная. И с этого момента она определяет все.

Именно этого Дан ждал всю жизнь. Именно это правильно. В этом весь он. Вся его жизнь до этой минуты оказалась только ожиданием. Тем, что необходимо было преодолеть. Верить в то, что сентиментальные песни, быстро предаваемые забвению, сделают его бессмертным, глупо. Но то, что они с Адамом делают сейчас, здесь и сейчас, обязательно изменит мир.

Пия

Ярно лежит на спине. Он смотрит на Пию глазами, которые кажутся такими светлыми на фоне окровавленного лица. Рот открывается и закрывается, но он не может издать ни звука. Его форменная куртка расстегнута, рубашка разорвана.

Перед ним на корточках сидит женщина в грязном нижнем белье. Черные волосы кровавыми сосульками свисают над грудной клеткой Ярно, скрывая ее лицо. Позади женщины лежат еще два тела одно на другом. Пожилой мужчина и женщина. Так, во всяком случает, кажется Пие, но она не уверена.

Так много крови. Везде. Вся кровать залита ею. На ковровом покрытии кровавые лужи.

Рот Пии наполняется слюной, и она не может понять, отчего это – от близких позывов на рвоту или потому что она хочет упасть на колени рядом с ней и припасть ртом к горлу Ярно.

Нет! Пия пытается прогнать эти мысли, старается вызвать в себе отвращение.

«Облизать кровь со стен!»

Широко открытые глаза Ярно беспомощно моргают.

Пия делает шаг вперед. Наступает на что-то мягкое и брезгливо поднимает ногу с ковра. Нужно внимательнее смотреть под ноги.

Под ногой окровавленный бинт. Она вытирает ногу о ковер, пока повязка не отстает от подошвы.

Когда Пия отрывает глаза от пола, она встречается взглядом с женщиной. Это глаза не человека, а голодного, затравленного зверя. Тяжелые мокрые пряди волос лежат на плечах, когда она склоняет голову набок. Ее пальцы глубоко погружены в грудь Ярно.

Она растягивает губы. И Пия узнает ее.

«Откуда? Откуда? Откуда?»

Это лицо Пия видела сегодня вечером. В караоке-баре. Во время нападения на Дана Аппельгрена. Тот рыжий парень сидит теперь в одной из камер вытрезвителя.

Он пил кровь из кулака Аппельгрена.

Кровь!

По документам его зовут Томас Тунман.

Оскаленные зубы. Горящие глаза. Пустые. В них нет мыслей. Только голод, инстинкты.

«Как зверь… он тоже раненый… голодный… испытывающий жажду… безумный… бешеный… и он пытался меня укусить…»

Пия смотрит на запястье. Маленькая тонкая царапина на нежной коже чуть ниже большого пальца. Почти незаметная. Когда ее трогаешь, совсем не больно. Она сразу вымыла руку. Обработала рану спиртом.

«Но именно после этого я заболела…»

Взгляд Пии снова падает на окровавленный бинт на полу. И она понимает, что это повязка Дана.

Женщина раскачивается из стороны в сторону. Кажется, она решила, что Пия ей неинтересна. Ничто в ней не привлекательно.

«Потому что я такая же, как она…»

Женщина пугает Пию, но самое страшное – то, о чем она все время думает, но думать об этом нельзя.

То, что объясняет необъяснимое.

И то, что это может значить.

Пия быстро подходит к женщине и бьет ее по голове дубинкой так сильно, что удар отдается во всю руку и плечо. Женщина еще сильнее раздвигает губы. В ее горле слышно журчание.

Пия снова опускает дубинку на голову этого страшного существа. На этот раз женщина прикрывает голову руками. Дубинка попадает ей на запястье. Что-то ломается. Женщина шипит и с трудом поднимается на ноги. Переступает через тело Ярно, качаясь на неверных ногах. Пия видит на ее бедре старые шрамы от укусов.

Укусов, похожих на человеческие.

Губы Ярно пытаются что-то произнести. Но у него плохо получается. Однако Пия, кажется, понимает, что он хочет сказать. Она видит это по глазам. «Беги. Беги. Беги». Но она не может спастись от того, что только что поняла. Она пропала. И Ярно тоже.

Не успела Пия снова поднять дубинку, как женщина уже схватила ее, вырвала из рук и отбросила в сторону.

В ее пустых глазах мелькнула ненависть. Бешеное животное в своей норе, зверь, охраняющий добычу, не хочет делиться ею с соперниками. Она щелкает зубами. Ее лицо приближается.

Пия не может пошевелиться. Страх сковал все мышцы.

Какой смысл бороться? Уже ничто не играет роли.

Женщина окровавленной рукой хватает Пию за волосы. Бьет ее головой о дверь, раз за разом, в глазах становится темно, черные дыры мироздания сливаются в одно огромное пространство, поглощают все вокруг.

Второй рукой женщина хватает Пию за воротник. Одним движением отрывает все пуговицы на груди. Женщина удовлетворенно хрюкает. Сильнее дергает за полу рубашки, отрывая еще одну пуговицу, и обнажает шею Пии.

Пия слышит, как Ярно вздыхает. Слабо. Хрипло. Судорожно. И она понимает, что должна бороться. Она должна сделать так, чтобы это не коснулось других людей.

Пия пытается отодрать это жуткое существо от себя, но ее руки дрожат от напряжения. Сил почти не осталось, и женщина, кажется, это понимает. Она щелкает зубами. Перекошенное лицо с горящими глазами перемещается ниже лица Пии.

Пия чувствует прикосновение губ к шее. Она нащупывает пальцами лицо женщины. Находит глаза. Собирает остатки сил и нажимает большими пальцами.

Мягкие глазные яблоки оказываются удивительно неподатливыми. Пытаются выскользнуть из-под давления, но им некуда спрятаться из глазниц.

«Не думать о том, что я делаю, не думать, не думать, не думать…»

Пия нажимает сильнее, и пальцы проскальзывают внутрь.

«Это просто белые яйца, и течет сейчас просто белок, а желток…»

Пальцы проникают дальше в череп.

Женщина истошно кричит. Падает на колени. Хватается за воротник Пии, чтобы увлечь ее за собой. Пия вытаскивает пальцы из глазниц с чавкающим звуком и знает, что никогда его не забудет, если переживет все это.

Она бросает взгляд на Ярно. Его глаза все еще открыты. Но он уже ничего не видят.

Женщина схватила Пию за брюки и пытается встать. Пия бьет ее коленом в челюсть, так что рот закрывается с треском. Снова бьет ногой уже в грудную клетку и отбрасывает ее назад. Женщина падает на спину, головой на плечо лежащего Ярно.

Ее глаза вытекли, но она снова пытается встать. Это никогда не закончится.

«Как раненый зверь. Не думать о ней как о человеке.

Что самое гуманное можно сделать с раненым животным? Усыпить или пристрелить…»

Пия осматривает каюту. Почти все предметы крепятся к стенам и полу. От ламп отходят провода. Можно было бы оторвать один и попробовать придушить женщину. Но она и так не дышит.

«Она не дышат…»

За все это время ни одного вдоха.

Это непостижимо.

Пия смотрит на стул возле столика. Он слишком легкий, чтобы нанести серьезный вред, но им можно разбить зеркало. Попытаться убить чудовище осколком.

Но нет. Она не сможет. Не сможет после того, что уже сделала. Это было слишком близко, слишком интимно.

«Ты такая трусливая, такая чертовски слабая, что не можешь довести до конца начатое».

Женщина делает неверный шаг к Пие. Снова рычит. Ее руки вытянуты вперед, пытаются щупать воздух. Она принюхивается. Поворачивается лицом прямо к Пие, словно может видеть пустыми глазницами. Преследует Пию, когда та идет к углу, где висит старый телевизор.

Пия дергает и раскачивает стальное крепление. Повисает на нем всем своим телом. Стена прогибается, и со страшным треском старые винты поддаются. Пия ловит падающий телевизор. Держит его в руках вместе с креплением.

Он тяжелый. Руки дрожат, когда Пия поднимает его над головой. Сейчас она использует свои последние силы, это она знает точно.

Это последний шанс. Только шанс…

«Балтик Харизма»

Грохот музыки из «Клуба „Харизма“» доносится и до палуб в кормовой части парома. Пассажиры гуляют, курят, смеются, целуются, фотографируются на телефоны. Никто не замечает, как маленький мальчик в красной толстовке с капюшоном спрятался на прогулочной палубе. Он терпеливо выжидает. Готовится расправиться с как можно большим количеством людей, пытающихся выбежать из клуба. Хаос может начаться в любой момент. Он чувствует волнение каждой клеточкой тела.

Его мать тоже чувствует беспокойство. Катастрофа приближается. Она стоит на носу корабля спиной к воде и смотрит, как «Балтик Харизма» возвышается над ней огромной горой. Радар крутится вокруг оси круг за кругом, ветер свистит. Она снимает с себя медальон. Просовывает ноготь большого пальца в щель и открывает его с коротким щелчком. На нее смотрят две пары печальных глаз. Фотографии сделаны в студии. Мягкий свет фонарей на палубе делает лица немного нечеткими. Взрослый мужчина с высокими скулами и пронзительными глазами. Маленький мальчик с льняными, уложенными водой волосами. Ее сын. Внешне он нисколько не изменился, но она потеряла его навсегда. Потеряла уже давно, хотя они и не расставались многие годы. Она смотрит на мужчину. Вспоминает шок в его глазах, когда сын разорвал ему горло. Она закрывала глаза на правду о своем сыне с тех пор. Старейшины говорили ей, что он слишком молод, чтобы переродиться. Что он забудет, как был человеком. Но она не послушала их предупреждений. Свою ошибку она поняла слишком поздно. Теперь придется за это расплачиваться. Много крови прольется сегодня ночью. И каждая капля на ее руках.

Другая женщина в инвалидной коляске ждет своего сына у стойки информации. Она тоже винит себя в его исчезновении. В том, что раньше не хотела понимать, насколько важно говорить правду. Молодой человек со стойки исчез в боковой комнатке с двумя охранниками. Их лица выглядели испуганными. Они попросили женщину вернуться в каюту. Заверяли, что будут продолжать поиски Альбина, но она им не верит. Она понимает, что что-то случилось, и для них это важнее ее любимого сына.

Рыжеволосый молодой человек в камере вытрезвителя больше не может терпеть голод. Он подносит к губам запястье. Зубы врезаются в мышцы и жилы. Его мертвая кровь начала сворачиваться в сосудах, но она хотя бы может наполнить желудок.

Пия

– Не приходите сюда, – говорит она в рацию, не узнавая свой хриплый голос. – Я все равно никого не впущу.

Ей удалось забаррикадировать дверь стулом. Она сидит на одной из кроватей. Смотрит, как на стекло падают мелкие капли дождя. Она выключила все лампы в каюте, и это чудесно. Не так утомительно для глаз.

Ей нужно отдохнуть.

Скоро.

– Что происходит? – спрашивает Мики. – Пия, ты должна объяснить мне.

Он говорит быстро. Слишком быстро. Пия подносит руку с рацией ко лбу. Пытается найти подходящие слова, несмотря на головную боль.

Она бросает взгляд на тела на соседней кровати. Она сложила их там. Ярно. Пожилую пару. Женщину, которая их убила. Жертв и преступника. Или все они жертвы?

Разбитый телевизор лежит на полу. К слабо мерцающим осколкам экрана присохли кровь и волосы.

Пия видела, как шевелились пальцы пожилого мужчины, несмотря на разодранное горло.

Лучшее, что она может сделать, – это остаться здесь. Так будет лучше для всех. Она будет охранять погибших, чтобы никто не поднялся снова. Во всяком случае, она за ними следит. Пия принесла из коридора огнетушитель. Он тяжелый. Она использовала его, чтобы добить женщину, оставшуюся без глаз. Пию чуть не вырвало, когда она увидела результат. Но с тех пор женщина лежит тихо.

– На борту какая-то инфекция, – пытается объяснить. Пия. – Она делает людей бешеными. Просто озверелыми…

Они становятся монстрами.

– Они кусаются. Так они заражают других. Они сначала кажутся мертвыми, но это не так. – Пию передергивает с ног до головы. – Или они мертвые. Но они все равно просыпаются.

– Пия, тебе плохо? Ты стонешь. Пер и Хенке здесь, хочешь, я пришлю…

– Нет.

– Почему?

– Меня укусили. Я стану одной из них. Я постараюсь продержаться как можно дольше, но не знаю, сколько у меня получится.

Пия снова чувствует приступ боли, рот наполняется слюной и кровью. Она ловит себя на том, что сосет свои десны, чтобы почувствовать вкус сильнее.

Один из зубов выпадает. Она выплевывает его в ладонь. Кладет на тумбочку между кроватями.

– Пия…

Рация трещит и свистит. Мики может с таким же успехом находиться за сотни или тысячи километров. Это уже не играет роли. Весь мир за пределами этой каюты теперь потерян для Пии.

– Что?

– Что мне делать? Машинное отделение не отвечает. Рубка не отвечает. Пер и Хенке не смогли туда войти. Буссе мертв. Они говорят, что его буквально разорвали на куски.

Из лунки выпавшего зуба течет струйка крови. Пия хорошо помнит, как неприятен ей был раньше вкус крови. Но сейчас все по-другому. Она чувствует жажду крови, своей или кого-то другого.

– Пия? – Мики почти плачет. – Ты нужна мне.

– Я не могу тебе помочь. Я думаю, что я опасна.

– Ясно как белый день, что это не так! – кричит Мики.

– Вы должны найти Дана Аппельгрена и мальчика, с которым он был, когда я его видела в последний раз.

Теперь Пия понимает взгляд этого ребенка. Признание. А вовсе не любопытство. У него не было сомнений в том, кто она. Он сразу это понял.

– Ребенок – один из них.

– Все это звучит как полный абсурд, Пия. Абсолютное безумие.

– Я знаю. Но ты должен мне поверить. Ты отвечаешь за жизни тысячи двухсот человек…

Женщине холодно. Зубы начинают стучать и по одному выпадать из лунок.

– И ни в коем случае не выпускать Томаса Тунмана из камеры вытрезвителя. Думаю, что все началось с него…

Из горы трупов на соседней кровати раздается тяжелый стон. Пия закрывает глаза. Пытается вспомнить что-то важное, что могла не сказать.

– Я нашла здесь сумочку с удостоверением личности в бумажнике. Ее зовут Александра Андерссон. Проверь, с кем она вместе в каюте. Судя по вещам, это женщина. Она тоже может быть заражена.

– Пия, это просто…

– И Раили была с Даном наедине, – вдруг приходит ей на ум. – Поговори с ней и выясни, не кусал ли он ее. И… – Только бы не начать плакать. Нет. – Кто-то должен сообщить ей о Ярно. Только пусть не Пер это сделает. Может быть, лучше Андреас. Нельзя, чтобы она приходила сюда. Обещай, что не скажешь, где Ярно. Если он проснется…

Закончить мысль не удается. Пию опять пронизывает дрожь, и она понимает, что времени у нее почти не осталось.

Она натягивает на себя покрывало:

– Я больше не могу говорить. Но вы справитесь. Объяви по громкой связи, что все пассажиры срочно должны пройти в свои каюты. Позвони в клубы и бары и скажи, чтобы они закрылись. Потом ты должен собрать как можно больше персонала в столовой… или я не знаю где… в таком месте, где вы могли бы хорошенько закрыться до того, как решите, как быть дальше… – Женщине приходится заставлять себя дышать. – И расскажи им об инфекции. Они должны знать. Ты должен мне поверить. Она не должна распространяться. Подумай о Буссе. О том, что с ним случилось.

Гора трупов на соседней кровати зашевелилась.

Тело пожилой женщины с грохотом падает на пол. Пия смотрит на нее и ждет, что она начнет подниматься.

Но это пожилой мужчина столкнул ее, чтобы встать. Он надсадно кряхтит.

– Удачи! – Пия отключает рацию.

Она встает. Делает шаг назад и смотрит, как мужчина отчаянно пытается сесть. Она тянет руку к местному телефону. Оборачивается и наблюдает за движениями мужчины в зеркале над письменным столом, набирая номер каюты Филипа.

Один сигнал.

Два сигнала.

Мужчина уже сидит. Долго и жалобно стонет.

Три сигнала.

– Алло, – раздается сонный голос Калле.

В глазах Пии появляются слезы.

– Калле, это я. Послушай меня.

Боль пронизывает голову от нёба до самой глубины мозга.

– Пия? Что с тобой? У тебя странный голос.

Она смотрит на темный силуэт стоящего у кровати человека. Он пинает ногой лежащее на полу тело.

– Я больна. Ты должен пообещать мне одну вещь… Ты должен…

– Пия? Что такое случилось?

Она заставляет себя вдохнуть, но легкие как будто съежились, и она не получает достаточно кислорода.

– Пия? Скажи где ты, я приду и заберу тебя.

– Я на шестой палубе, но я не могу… Это… уже слишком поздно…

Пия начинает тяжело дышать. В глазах мелькают светлые мушки, как модель Солнечной системы, звезды на слабо светящейся леске.

Она слышит, как Калле встает с кровати.

– Обещай мне… – повторяет она.

Женщине очень трудно не потерять мысль. Она пытается сосредоточиться, чтобы продолжить говорить.

– Что-то чертовски не так на борту, и если ты меня увидишь…

В зеркале Пия видит, как мужчина делает к ней шаг. Она сжимает в руках огнетушитель.

– Если ты увидишь меня, то беги со всех ног как можно дальше, – произносит она наконец.

– Что ты такое говоришь?

Ее сознание пытается вынырнуть из темноты, как нос утопленника всплывает на поверхность воды.

– Я люблю тебя, Калле. Пообещай мне.

И Пия кладет трубку.

«Балтик Харизма»

Пижама Лиры испачкана кровью ее родителей. Она стоит у стены «Клуба „Харизма"». Она уже не голодна, но хочет еще. Ее притягивает это место, потому что здесь много теплых тел. Здесь темно и тесно. Она останавливается у танцпола. Замечает, что здесь есть такой же, как она. Ищет взглядом и сразу видит Дана. Знает, что он лидер. Но что-то другое привлекает внимание девочки. Она поднимает взгляд на балкон. Кто-то там пахнет лучше всех остальных.

На балконе ночного клуба женщина по имени Виктория протягивает бармену кредитную карту. Она улыбается Симеоне, который говорит ей: «Мы приехали в Швецию, потому что слышали о знаменитых паромах любви», и ей очень нравится его итальянский акцент. Она спрашивает, оправдались ли его ожидания, и он отвечает: «Надеюсь, что да». Его рука лежит на ее талии, и пальцы обжигают ее сквозь платье. «К сожалению, у нас проблемы с терминалом», – говорит бармен, и Виктория некоторое время с недоумением смотрит на старое лицо морского волка, прежде чем понимает, он имеет в виду устройство для банковских карт. Она роется в бумажнике и достает несколько мятых сотенных купюр. Рука Симеоне останавливается на ее животе, обдавая его теплом. Виктория прикрывает его руку своей. Их пальцы сплетаются. Кровь в ее теле бежит все быстрее. Выступает пот, покрывая тонкой пленкой кожу спины. «Хочешь, пойдем ко мне, – предлагает она. – Это совсем близко. Это лучшее, что есть на паромах любви». Симеоне согласно кивает. Виктория делает последний глоток пива и надеется, что ее дыхание в порядке. «Пойдем скажем нашим друзьям, что уходим», – говорит она. Они идут за руку к лестнице, которая ведет на танцпол. Люди толпятся у окружающего его барьера из латуни и дымчатого стекла. Мимо них пробегает мужчина среднего возраста в рубашке с пальмами, он что-то кричит бармену. Виктория слышит только отдельные слова… кольцо… несчастный случай… Симеоне спрашивает, что случилось, Виктория только пожимает плечами. Вверх по лестнице идет девочка в окровавленной пижаме. Ее губы испачканы запекшейся кровью. Похоже, кто-то ударил ее по лицу. Девочка поднимается на балкон, со спины ее освещают огни светомузыки. Ей нужна помощь. Виктория отпускает руку Симеоне и бросается к девочке. На долю секунды она видит лицо девочки очень близко. В следующий миг Виктория падает на спину. Лира толкнула ее на пол. Ее волосы щекочут Виктории нос. Басы громкой музыки вибрируют в ее теле, заставляя его дрожать. А потом… Боль от впивающихся в шею зубов Лиры. Зубы смыкаются под кожей шеи, вырывают большой кусок плоти. Виктория пытается кричать, но голоса нет. Краем глаза она видит, как что-то, похожее на масло, фонтаном бьет в воздух, и это кровь, ее кровь. Люди вокруг них кричат, но Виктория не может издать ни звука, когда зубы девочки погружаются в ее шею второй раз.

Внизу на танцполе Дан улавливает в воздухе запах свежей крови. Он сморит на балюстраду балкона. Слышит оттуда крики, но внизу никто не реагирует. Публика продолжает танцевать как ни в чем не бывало, пока в воздухе не распространяется ужас. Так много людей напуганы наверху. Их сердца бьются чаще. Каждая секунда, пока Дан старается сдержать инстинкт, кажется ему невыносимой пыткой. Он видит на балконе тело женщины в тонком платье. Ее лицо оказывается прижатым к стеклу балюстрады с другой стороны. Оно кажется изуродованным и плоским. Виден только один ее глаз. Он смотрит вперед невидящим взглядом, на белке один за другим отражаются все цвета светомузыки. Потом он видит девочку в пижаме у балюстрады. Какой-то мужчина пытается схватить ее сзади. Дан слышит, как он что-то кричит по-итальянски. Девочка вырывается из его рук, одно ее плечо вывихнуто, она выгибается всем телом, щелкает вокруг себя зубами. Тело женщины в тонком платье все еще полно крови. Она течет по полу, капает на танцпол. На лице одной их танцующих девиц кровавые брызги, но она продолжает танцевать, ничего не замечая. Кровь. Дан жаждет крови. Он больше не может ждать и подходит к барьеру. Открывает рот и запрокидывает голову. Чувствует, как густые теплые капли капают на язык. Текут прямо в горло.

Девица в кружевном платье смотрит на Дана и не может понять, что происходит. Она скользит взглядом вверх. Видит лежащее там тело. Орет, хватается за стоящих рядом людей. Кто-то кричит: «Это Виктория, это Виктория, моя подруга, о, господи, Виктория…» Кто-то указывает на Дана. На лестнице раздается громкий топот тех, кто пытается убежать с балкона. Чье-то тело падает прямо в центр на танцующих девушек. Раздается звук ломающихся костей. Все больше людей кричит. Крики снизу и сверху сливаются в один. Дан больше не может терпеть. Принюхивается. Хватает первое попавшееся разгоряченное тело рядом с собой.

Филип

В баре «Старлайт» Филип кладет телефонную трубку. Смотрит на нее полсекунды. Пытается осознать услышанное.

Голос Мики звучал так, словно он на грани истерики. То, что он говорил, не поддается логике.

– На борту какая-то инфекция, – говорит он Марисоль. – Мы должны отправить всех пассажиров по каютам и собраться в столовой для персонала.

Когда Мики слышит, как его собственный голос произносит эти слова, они кажутся ему более реальными.

– Какая еще инфекция?

Марисоль не выглядит особенно напуганной, и это немного успокаивает Мики. Если что и заразно, так это чрезмерная реакция Мики.

– Я не знаю, – отвечает он. – Может быть, и не опасная, но мы должны сейчас же закрыться.

– Это будет воспринято с энтузиазмом.

Филип выходит из-за барной стойки. Посетители в очереди злобно провожают его глазами. Он проходит мимо людей, которые машут, подзывая его. Решает не рисковать идти через полный людей танцпол, обходит его стороной. Не трогает латунный бордюр барьера. Смотрит на стаканы на столах. Есть ли здесь зараженные? Как это передается? Они с Марисоль брали деньги и банковские карты из множества рук, прикасались к ним. Голое потное плечо какой-то женщины плотно прижимается к руке Филипа и оставляет мокрое пятно на ткани рубашки.

Он подходит к краю сцены, поднимается по ступенькам. По его лицу, должно быть, видно, что что-то случилось. Йенни перестает петь, как только его видит. Пальцы басиста замирают над струнами. Барабаны тоже постепенно затихают. В зале раздается ропот. Йенни подходит к Филипу и отдает ему микрофон прежде, чем тот успел попросить об этом.

Без громкой музыки шум в зале кажется оглушительным.

– Мне жаль прерывать веселье, но на борту возникли технические сложности. Командование заверило меня, что для беспокойства нет причин.

Филип слышит, что откуда-то из-за пределов бара слышны крики. Он поднимает руку ко лбу, чтобы загородить свет прожекторов, и замечает, что публика горит нетерпением. Вскоре поднимается ропот.

– Я должен попросить вас спокойно и неторопливо пройти в свои каюты. Не нужно волноваться. Как только у нас появится больше информации, мы вам сообщим.

– Черт побери! – ревет кто-то в конце зала. – Я только что купил пиво!

– И я тоже! – визжит девица из компании, которая подпевала каждой песне. – Можно тогда его взять с собой?

– Иначе я хочу назад свои деньги! – кричит мужчина у бара, ему вторит множество других голосов.

Филип не знает, что ответить. По правилам, он должен сказать «нет», но чувствует, что это вызовет бурю возмущения.

– Что происходит? – кричит женщина у края сцены.

– Это просто очередная проверка. Нет причин для беспокойства.

Филип никогда не умел убедительно лгать, а под ярким лучом прожектора это еще труднее.

Где-то у входа женский голос молит о помощи. В воздухе ощущается, как туда переместилось всеобщее внимание. Филип сходит со сцены, на этот раз люди расступаются, чтобы дать ему дорогу. Он видит, как многие поспешно допивают свои напитки, чтобы не оставлять их здесь.

У входа снова кто-то кричит. Филип видит, как Марисоль перелезла через барную стойку и спешит туда.

– Помогите мне! Помогите! – кричит женщина. – Они прямо у меня за спиной!

Филип смотрит на женщину. У нее короткие волосы, выкрашенные в красный и черный цвета. Правая пола ее майки пропитана кровью. На внутренней стороне плеча ближе к подмышке вырван большой кусок мяса. Лицо мокрое от пота и слез. Она падает на четвереньки, всхлипывает.

Люди вокруг кричат. Кто-то бежит к выходу. Другие, наоборот, пятятся в глубину помещения. Кто-то подходит ближе, чтобы увидеть, что происходит.

Паника охватывает Филипа, когда он видит, что Марисоль наклонилась над пострадавшей.

– Они за моей спиной, – задыхаясь, повторяет она.

– Кто? – спрашивает Марисоль, пока Филип бежит к решетке на входе.

– С ними, черт возьми, что-то не так, – кричит активист за экологию с блондинистыми дредлоками.

– Дьявол! – ругается его спутница.

Она указывает куда-то рукой, ее рука так сильно дрожит, что вино выливается из бокала.

Силла

– Нет причин для паники. Мы работаем над тем, чтобы ликвидировать проблему как можно скорее…

Громкость объявления так сильна, что в динамиках над головой Силлы трещит пластик. Она узнает этот голос. Служащий стойки информации. Понятно по голосу, что он охвачен страхом.

Раздается звонок, когда лифт останавливается на шестой палубе. Силла нетерпеливо смотрит на двери. Пытается открыть их усилием воли.

«Может быть, Аббе и Лу в каюте. Лежат себе и смотрят кино. Едят конфеты. Может быть, Линда их нашла.

Господи, прошу тебя, пусть так оно и будет».

Двери наконец-то открываются. Голос раздается во всех динамиках, установленных в коридоре. Теперь говорят по-фински. Силла наклоняет рычажок управления вперед, и коляска мягко выкатывается из лифта. Ей нужно попасть в коридор с левой стороны, но со стороны лестницы идет сплошной поток спотыкающихся второпях друг о друга людей и беспорядочно устремляется в два коридора. Двери лифта закрываются за спиной Силлы. Для инвалидной коляски совсем нет места, чтобы развернуться. Женщина дергает рычажок и отъезжает на несколько сантиметров назад, проезжает немного наискосок, поворачивает рычаг в противоположную сторону, снова сдает назад и снова устремляется вперед. Повторяет это несколько раз.

В голове Силлы мелькают всевозможные кошмарные сцены. Вот Аббе падает за борт. Исчезает в холодной воде. Его затягивает течение вокруг парома, тянет прямо к винтам…

Как ей защитить Аббе, если что-то случится?

Она не смогла защитить его даже дома. А теперь он исчез. Как она могла думать, что Аббе не замечает, не страдает, не понимает? Линда несколько лет пыталась обратить ее внимание на проблему. И теперь она больше не может закрывать на это глаза. Конечно, он все понимает. Ее прекрасный, умненький мальчик. Но как она могла объяснить ему, что не может уйти от Мортена? Он пригрозил, что в таком случае заберет у нее ребенка. Кто угодно согласится, что Силла не может позаботиться о ребенке. Она сама себя не может обслужить. И ей становится только хуже. Рано или поздно она окажется в богадельне.

Рычаг управления выскальзывает из рук женщины, пока она пытается развернуть свое транспортное средство. Никто не смотрит ей в глаза – все боятся, что она попросит помочь.

Наконец коляска встала в правильном направлении, и Силла нетерпеливо ждет, что кто-то ее пропустит. Все выглядят усталыми и раздраженными тем, что им помешали развлекаться. Некоторые продолжают разговаривать и беззаботно смеяться. Однако на многих лицах Силла видит панику. Эти люди напряженно вслушиваются в объявления по громкой связи. Одергивают тех, кто ведет себя шумно. В конце концов Силла нажимает на кнопку стилизованного гудка, и коляска громко сигналит. Женщина в платье из шотландки и с такой же расцветки лентой в волосах останавливается на нижней ступеньке и дает ей дорогу. Силла благодарит и, к счастью, оказывается в нужном коридоре и без труда поворачивает налево в нужном месте.

Силла снова сигналит. Люди расступаются медленно и неохотно, и ей хочется громко закричать, ведь она вынуждена все время останавливаться. Трое крепких мужчин идут вместе по коридору. Услышав сигналы, они наконец прижимаются к стенам, чтобы дать Силле дорогу. Она до отказа нажимает на рычаг, и коляска набирает приличную скорость. Шины шуршат по ковровому покрытию.

«Аббе. Аббе. Аббе.

Господи, прошу тебя, пусть он будет в нашей каюте или у Линды».

Вот Силла уже видит номера 6510 и 6512 в конце коридора.

Мужской голос в динамиках переходит на английский язык, но топот ног и крики людей не дают разобрать слова объявления.

От этих криков тело Силлы пронизывает дрожь. В первый раз ей становится страшно за себя. У нее нет шансов выжить, если она окажется в воде. Она уже давно не может плавать. Люди, идущие впереди нее, оборачиваются и ускоряют шаг. Она тоже пытается повернуть голову назад, но шея не слушается.

– Что там происходит? – кричит она. – Кто-нибудь может мне сказать, что происходит у меня за спиной?

Но никто не отвечает.

Одна из кают впереди открывается. На пороге появляется мужчина с толстой шеей и коротко подстриженными волосами. Большой живот обтягивает футболка с искаженным изображением «Роллинг Стоунз». Его возраст не угадывается, все что угодно от двадцати пяти до пятидесяти пяти.

– Что происходит? – спрашивает Силла. – Я не могу обернуться, скажите мне, что происходит у меня за спиной?

Мужчина слегка замялся.

– Моя жена решила остаться и еще потанцевать, – сообщает он на южном диалекте. – Как всегда.

– Вы знаете, что происходит? – повторяет Силла, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие в голосе.

– А вы нет?

«Нет, я не знаю… я не знаю, где сейчас мой сын, не знаю, ищет ли его кто-нибудь, кроме Линды, НЕ ЗНАЮ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, не знаю, зачем мы вообще оказались на этом пароме и почему мы решили, что это хорошая идея…»

– Я видел по телевизору. Там в ночных клубах установлены камеры… я сначала подумал, что это фильм ужасов…

Голос мужчины затихает.

Они остались в коридоре вдвоем. Все остальные пассажиры скрылись в своих каютах, то и дело слышно, как захлопываются двери.

– Что? Что вы видели?

Мужчина как будто ничего не слышит.

– Это, наверное, какой-то газ или что-то в этом роде. На паромах перевозят ядерные отходы, разве вы не знали? Ну, и кто сказал, что не могут перевозить еще что-то, о чем мы никогда и не слышали.

– Расскажите, что вы видели, – просит Силла. – Пожалуйста, мой сын потерялся.

Мужчина моргает, такое впечатление, что он только сейчас увидел Силлу. В его взгляде угадывается сочувствие, и это пугает женщину больше всего.

– Вы ничем не сможете ему помочь. Они там убивают друг друга.

– Что?

Далеко позади мужской голос кричит: «Скорее! Скорее! Скорее!» Слышно хлопанье дверей.

– Это может быть химическое оружие, – продолжает мужчина. – Они совсем теряют человеческий облик, просто монстры.

Силла качает головой. Снова берется за рычаг.

– Не знаю, идти туда или не идти, чтобы поискать ее. Как вы думаете, если я не пойду, то потом смогу себе это простить?

Силла снова смотрит на собеседника. Видит мольбу в его глазах. Не знает, что ответить. Да и нужно ли говорить то, что она думает.

Если бы она могла ходить, то обежала бы весь корабль, чтобы только найти Аббе во что бы то ни стало. И она никогда не простила бы себе, если бы сделала меньше этого.

Примерно в десяти метрах от них с грохотом открывается дверь одной из кают. Мужчина вздрагивает и поворачивается в ту сторону.

По коридору, качаясь, идет женщина. Это охранница, которая привела сегодня вечером в клуб Аббе и Лу. И все же…

– Они уже здесь, – пыхтит ее собеседник.

И в то же время это не она.

Ее такие добрые, такие дружелюбные глаза теперь пусты. Лицо и разорванная вокруг ворота рубашка испачканы кровью. Почти все волосы выбились из пучка и ниспадают на плечи мокрыми прядями. Черные брюки со стрелками тоже чем-то измазаны. Большие пальцы рук красно-коричневые, будто она окунула их в краску.

Женщина открывает и закрывает рот.

– Извините, простите, – ретируется собеседник. – Я не могу, я хотел бы, но не могу…

Его речь прерывается ударом захлопнувшейся двери.

Женщина подходит ближе. На запачканной форме неожиданно блеснул значок с именем и привлек взгляд Силлы.

Пия? Фия? Какая, собственно, разница, потому что это уже не она, а нечто совершенно другое

Дверь в их с Мортеном каюту находится между Силлой и охранницей. Но даже если она успеет подъехать к двери и быстро вставить в электронный замок ключ-карточку… Как ей успеть быстро проехать через дверной проем?

Она не может рисковать. Надо бежать.

Силла рвет на себя рычаг управления. Сдает назад и поворачивает. Коляска упирается в стену сзади. Она снова едет вперед, снова поворачивает.

– Мортен! – кричит она, снова сдавая назад. – Мортен, помоги мне!

Он что, теперь тоже один из них?

Промелькнувшая мысль предельно ясна, на смену ей черной тучей поднимается паника.

За спиной охранницы в коридоре показывается пожилая женщина. Ее тяжелое тело раскачивается из стороны в сторону. Зубы щелкают в воздухе: щелк-щелк-щелк.

Силла из всей силы нажимает на рычаг, и коляска едет направо наискосок и ударяет металлической подставкой для ног в дверь одной из кают. Она снова сдает назад и налево. Слышит шаги тяжелых ботинок за спиной и какой-то влажный хрип, похожий на дыхание, но только отдаленно. Каждая клетка поверхности шеи сзади в любой момент готова почувствовать дрожащие крючковатые пальцы.

Щелк-щелк-щелк — и Силле конец.

Наконец ей удается вырулить в нужном направлении. Она нажимает на рычаг в тот момент, когда уже слышен скрежет ногтей по грубой ткани, которой обита спинка коляски. Почти у самой головы. Инвалидная коляска устремляется вперед. Пальцы снова пытаются схватить женщину за короткие волосы. Но коляска быстро набирает ход. Силла слегка наклоняется вперед, упираясь в подушку сиденья, сшитую специально по ее фигуре.

Мимо одна за другой мелькают двери.

Люди в начале коридора в панике кричат, когда видят ее преследователей. Кто-то успевает вставить карточки в замки и скрыться в каютах, остальные бегут обратно на лестницу или скрываются в боковых коридорах, толпясь и толкаясь. Всех их объединяет одно – никто не пытается несчастной женщине помочь.

И Силла их понимает. Она поступила бы так же.

«Лучше она, чем я».

Щелк-щелк-щелк…

Силла кричит. Это единственное, что ей остается.

Скоро коридор кончится и упрется в стеклянные двери спа-центра.

Силла сомневается всего лишь долю секунды и, держа руку на рычаге управления, проносится мимо бокового коридора с лестницей и лифтами. Он заполнен людьми, которые смотрят на нее широко раскрытыми от ужаса глазами. У нее нет шанса протолкнуться среди толпы.

Осталось всего несколько метров. Вывеска «Харизма спа и бьюти» неумолимо приближается. Прямо перед ней коридор поворачивает направо. Но она не сможет вписаться в поворот на такой скорости.

Она не может себе позволить остановиться и просто ждать смерти.

Она должна сделать все возможное. Остаться в живых ради Аббе.

Филип

Решетка. Ох уж эта проклятая долбаная решетка родом из ада. Она, как всегда, застряла в метре от пола. Везде в баре кричат люди, плачут. Но если бы они увидели то, на что смотрит Филип, паника бы достигла предела.

– Молчите, – просит он стоящих рядом пассажиров и продолжает бороться с решеткой.

Люди качают головами. Двое из них были в группе, которая пыталась пройти мимо парней в галерее.

Они всего в десяти метрах. Идут медленно, но целеустремленно. Им не больше двадцати лет. Двое из них накачанные, их мышцы облегают тесные футболки. Третий маленького роста и пухлый. На нем черная футболка с идиотским текстом расистского толка. Каждый раз, когда Филип дергает решетку, они склоняют головы набок и прислушиваются к скрежету. На полу рядом с ними лежат четыре человека, они пытались убежать из этого места.

Филип по-прежнему не верит своим глазам. Но он слишком хорошо понимает, что произойдет, если этим парням удастся попасть в «Старлайт».

Он поднимает решетку на десять сантиметров и снова дергает, пытаясь опустить до конца, но она упрямо застревает на том же месте.

Вдалеке слышны крики с палубы над ними. Видимо, что-то случилось у «Клуба „Харизма"».

Окровавленные рты парней движутся, как будто они кусают пред собой воздух, чтобы продвинуться вперед чуть быстрее. Филип пытается представить, кто из них укусил женщину в баре и успели ли они укусить еще кого-то.

Он снова дергает решетку. И снова раздаются стук и скрежет. Те трое, склонив головы, двигаются как одно существо, одновременно, но в то же время не замечая друг друга.

Мики сказал, что зараженные склонны к насилию.

Это та самая инфекция?

Парни уже совсем близко. Всего в нескольких метрах.

Их глаза абсолютно пусты.

– Черт! – кричит Филип и изо все сил дергает решетку.

И наконец-то она поддается. Опускается на пол со звуком, который кажется Филипу самым прекрасным из того, что он слышал когда-либо в жизни. Он делает шаг назад. Замечает, как тяжело дышит.

Филип скользит взглядом по помещению. Скрежет решетки еще звучит у него в ушах. Укушенная женщина лежит на спине перед барной стойкой. Ее дыхание частое и поверхностное. Что это, шок? Марисоль сидит перед ней с аптечкой в руках. Вокруг нее раскиданы упаковки от бинтов и пропитанные кровью салфетки.

Эта женщина заражена? А Марисоль?

Филип боится посмотреть ей в глаза, боится, что она прочитает его мысли.

– Я обработала рану, насколько можно, – говорит Марисоль пострадавшей. – Но нужно еще полить ее спиртом, чтобы точно уже не осталось бактерий.

– Думаете, это обязательно? – спрашивает женщина, качая головой и тем самым показывая, как ей этого не хочется.

– От этого точно не будет хуже, – говорит Марисоль. – Договорились?

Филип бежит к стойке бара, ложится на нее животом и достает бутылку финской водки.

– Будет немного щипать, – продолжает Марисоль, когда он подходит снова. – Но я думаю, что так будет лучше.

– Можно мне сначала немного внутрь в качестве обезболивающего? – просит пострадавшая.

Филип подносит к ее губам носик дозировочной насадки, наклоняет бутылку, чтобы алкоголь лился в рот. Словно кормит младенца из рожка.

Женщина кивает в знак готовности, и он убирает бутылку. Она глотает остаток и слегка кашляет.

– Давай, – говорит она.

Марисоль мягко, но решительно отодвигает ее плечо и обнажает укус. Из бутылки льется тонкая прозрачная струйка. Орошает рану, смывает сочащуюся кровь.

– Ай, как больно! – кричит женщина, хватает руку Филипа и крепко держит, как в тисках.

Раздается грохот решетки. Женщина с ужасом смотрит в сторону выхода.

– Они не пройдут сюда, – заверяет ее Филип.

Марисоль говорит женщине, что все обязательно будет хорошо, кто-нибудь скоро придет и окажет ей помощь. Все пройдет, да и рана неопасна.

Филип ничего не говорит. Марисоль осторожно прикладывает к ране салфетки из аптечки и перевязывает руку бинтом. В горле женщины слышно какое-то бульканье. Он сглатывает. Откашливается. Снова глотает. Когда ее лицо искажает гримаса боли, видно, что рот наполнился кровью.

– Вы повредили рот? Укусили себя за язык? – спрашивает Марисоль.

Женщина крутит головой, и снова на ее лице страдание.

– Как больно, – произносит она, задыхаясь.

– Они уходят! – кричит кто-то у входа.

Филип смотрит на решетку. Ее больше не хватают с той стороны пальцы. Но это не делает его спокойнее.

Он встает и идет к выходу. Видит, как спины парней исчезают в коридорах. Думает, куда они направились и что же теперь будет.

– Я хочу выйти отсюда! – кричит одна из женщин.

– Мы не можем уйти, пока не будем знать, что происходит, – уговаривает ее мужчина низким спокойным голосом. – Что такое было с этими парнями?

– Я хочу в каюту! Нам велели всем пройти в каюты!

– Мы здесь в безопасности, черт возьми! Ты что, не слышишь, как там кричат?

– Слышу, но там мои дети. Они не смогут спастись.

– Значит, не надо было оставлять их одних ради того, чтобы напиться!

– Я что, знала, что случится такое?

Вдруг все собравшиеся начинают говорить одновременно. Шум нарастает, как цунами: все пытаются перекричать друг друга.

Пострадавшая женщина перевернулась на бок. Она выплёвывает кровь и слабо стонет.

Филип встречается взглядом с Марисоль. Она словно светится страхом, он такой сильный, что Филип не выдерживает и смотрит в другую сторону. Краем глаза он замечает, как Марисоль гладит несчастную женщину по голове.

На барной стойке звонит телефон.

Филип бежит туда и срывает трубку:

– Алло? Мики, это ты?

– Нет, это я.

– Калле! Ты в порядке?

Филип чувствует спиной взгляды и понимает весь идиотизм своего вопроса.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает Калле. – Часть персонала собирается в столовой, но никто не понимает, что толком случилось. Мики говорит что-то об инфекции, но это звучит как полное безумие.

– Это и есть полное безумие, – подтверждает Филип и затыкает пальцем второе ухо, чтобы шумные дискуссии не мешали слышать голос приятеля. – У нас тут уже одна укушенная, Калле.

– Укушенная?

– У них что-то вроде бешенства, понимаешь?

Калле не отвечает. В трубке раздаются свист и треск, словно шепот пробивается откуда-то издалека.

Филип сглатывает.

– Мы заперли решетку, – сообщает он. – На некоторое время мы в безопасности.

– Это хорошо, – говорит Калле. – Просто отлично, черт возьми! Вы сможете оставаться там, пока не придет помощь с земли?

– Надеюсь, что да.

– Винсент не с вами?

– Нет, я не видел его с тех пор, как ты ушел.

Калле снова замолкает, и Филип понимает, что у него на душе.

– Оставайся там, где ты есть. Это лучшее, что ты можешь сделать.

– Пия звонила мне. Она сказала… она сказала, чтобы я бежал со всех ног как можно дальше, если увижу ее.

Филип закрывает глаза. Видит Пию перед собой. Какая она была довольная, когда они украшали каюту серпантином. Где она теперь?

Что она теперь?

– Если она так сказала, – Филип поворачивается вполоборота и смотрит на женщину на полу, – значит лучше всего будет так и сделать.

Калле

Калле набирает номер их с Винсентом каюты люкс. Слушает сигналы один за другим. Он уже понял, что Винсент не ответит, но он не может заставить себя положить трубку.

В динамиках звучит голос Мики, он делает объявление для персонала – все должны срочно собраться в столовой.

Если на борту пожар или судно рискует затонуть, персонал должен собираться на нескольких заранее распределенных аварийных станциях. На пароме имеются спасательные шлюпки и плоты на всех пассажиров и даже на большее количество людей на всякий случай. Но что делать в случае массового заражения? Насколько Калле знает, здесь нет четких инструкций.

Телефон продолжает звонить.

Где же Винсент, раз его нет в каюте?

Марианна

Марианна и Винсент только что встали из-за столика в баре «МакХаризма». Бармен сказал, что они должны пройти в свои каюты. Мимо входа пробежала группа людей, что-то около десяти человек. Кажется, они были в том мерзком клубе этажом выше. Некоторые кричали и выглядели охваченными паникой. Что известно Марианне? Она никогда не понимала людей, испытывающих потребность шуметь, когда они выпивают. В ней тоже просыпается беспокойство, но она не хочет показаться со стороны глупой паникершей.

Ее взгляд останавливается на темноволосой женщине, которая совершенно одна стоит в галерее. Она закрыла глаза и, кажется, прислушивается. Что-то в ней знакомо Марианне. Она красива. Вьющиеся волосы блестят, на щеках естественный румянец. На фоне остальных, дешево одетых и ярко накрашенных женщин на борту она выделяется своим удивительным классическим стилем. Она не принадлежит этому миру. Марианне даже хочется спросить Винсента, видит ли он эту женщину. Но она молчит, чтобы не выглядеть глупо.

– Как ты думаешь, что-то случилось? – спрашивает Винсент.

– Не знаю. Говорят, что это техническая проблема, если честно, такое не очень хочется слышать в открытом море.

– Бросьте, черт побери! – вмешивается в их разговор пожилой мужчина за столиком у выхода. – Я много раз бывал в круизах, и никогда ничего особенного не происходило. Намного опаснее ездить на машине.

– Но разве вы не слышали крики? – спрашивает Винсент.

– А-а-а… – фыркает мужчина. – У страха глаза велики, как говорится.

– К сожалению, – настаивает бармен, – я вынужден попросить вас пройти в каюты. Причин для беспокойства нет, но это обязательно.

Марианна оборачивается к бармену. Когда их глаза встречаются, он слишком быстро отводит взгляд.

Что бы сейчас ни происходило, она не может вернуться в свою каюту под уровнем моря. Если судно начнет тонуть, она окажется там в ловушке.

Марианна смотрит на Винсента. Знает, что тот думает о своем друге. И не знает, правильно ли будет просить о чем-то.

– Я не хочу оставаться одна, – говорит она наконец.

– Я тоже, – отвечает Винсент и встает. – Пойдем.

Когда Марианна выходит из бара, элегантной женщины уже нет на прежнем месте.

«Балтик Харизма»

– Уважаемые дамы и господа! Убедительно просим всех пассажиров пройти в свои каюты… – Голос Мики снова раздается в динамиках, установленных в общих помещений.

Те пассажиры, что уже спали в каютах, просыпаются. Напряженно слушают.

– …просим спокойно и без паники пройти в свои каюты… благодарим за понимание и сотрудничество…

Женщина с темными волосами идет к бару «Харизма Старлайт». Останавливается у неподвижно лежащих тел у входа. Мужчина в зеленых брюках и красной рубашке умоляюще смотрит ей в глаза. Просит: «Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне, я не могу это выдержать, я не смогу». Его рот полон крови. Женщина заглядывает за решетку. Видит там людей, но никто не обращает на нее внимания. Она берется за подбородок мужчины. Кладет вторую руку ему на затылок. Говорит, что все будет хорошо. Прижимает подбородок к полу. Тихонько шикает. Быстрым движением дергает подбородок в другую сторону. То, что связывает шейные позвонки несчастного, трещит и лопается. Женщина закрывает глаза своей жертве. Они уже никогда не откроются. Женщина проделывает то же самое с остальными телами. Не успела она закончить свою работу, как послышались крики и топот ног с верхнего этажа. Людей много. Слишком много. С лестницы доносится запах ужаса.

И женщина понимает, что это та катастрофа, от которой всегда предостерегали Старейшины. Она может иметь страшные последствия, и их невозможно представить. Женщина садится на корточки у последнего тела. Красивая, как кукла, молодая девушка с вьющимися волосами. Следы зубов на ее шее затянулись. Уже началось превращение. Женщина снова смотрит за решетку. Ломает шею девушке. Она рассматривает эти тела как зараженные болезнью. Вирусом! Они не просто заразны, они – сама зараза. Она будет распространяться безгранично, если дать им шанс. Она должна это прекратить. Каким-то образом прекратить это, не навредив сыну. И нужно найти силы, чтобы самой удержаться от соблазна. Потому что все эти крики, топот ног и кровь будят ее собственный голод, хотя она только что ела.

В «Клубе „Харизма"» музыка смолкла, но огни дискотеки все еще мелькают над танцполом, мокрым и скользким от крови и рвоты. У центрального входа толпятся и толкаются люди, пытаясь пробраться через компактную стену из человеческих тел. Но здесь есть и те, кто хочет войти, а не выйти. Они в таком же отчаянии, как и люди, ими движет безмерный голод. Они оставили в покое решетку бара «Старлайт», почуяв запахи, и проникают в беспорядочную массу вспотевших тел. Рвут зубами кожу и плоть, наполняют рты кровью, но голод не унимается, теплые тела ускользают и теряются в давке или падают на пол, чтобы быть затоптанными. Те, кто добрался до выхода, устремляются обратно, они чувствуют, что происходит, хотя и не понимают, почему и как. Но те, кто дальше всего в помещении, напирают все сильнее и жестче. С другой стороны танцпола люди пытаются выбраться на кормовую палубу. В этом хаосе взад и вперед ходит маленький мальчик в красной толстовке с капюшоном. Время от времени он скользит зубами по обнаженной коже. Оставляет раны на плечах и руках. Большинство людей в толпе этого даже не замечают.

Дан Аппельгрен находит пару, спрятавшуюся в кабине диджея. Молодые люди крепко обнялись. По лицам обоих текут слезы. Дан вырывает девушку из объятий парня, она пытается сопротивляться, повторяет: нет-нет-нет, и ужас заставляет ее глаза сиять. Все тело Дана реагирует сильным возбуждением. Адам предупреждал его, что нельзя есть слишком много. Он пытается, но это трудно. Каждый человек уникален. Их чувства подпитывают возбуждение Дана. Он не хочет отпускать эту парочку, пока они окончательно не затихнут. Его сердце сжимается, как будто бьется. Тело разбухло. Кольца на руках врезаются в пальцы. Он прижимает девушку к себе, как в объятиях. Рвет ворот платья и грубо сжимает в руке одну грудь, хочет, чтобы парень это видел. Она пытается отбиваться, но Дан перекусывает мышцу над ключицей, и рука девушки бессильно повисает. Он отбрасывает ее в сторону и жадно смотрит на парня, который даже не попытался помочь подруге, он только сильнее вжался в самый дальний угол кабины, обнял колени и зажмурился в надежде, что Дан его не захочет. Как бы не так! Дан смотрит на молодого человека и улыбается. Думает о том, что его ждет. Частью какого потрясающего исторического события он сейчас окажется. За спиной Дана несколько тел падают с балкона.

Стеклянная дверь в спа-центр разбита. На боку лежит электрическая инвалидная коляска. В слабом свете осколки стекла блестят, как окровавленные бриллианты. В паре метров, за стойкой администратора, свернувшись калачиком, лежит Пия. Ее щека прижата к полу. Она чувствует вибрацию, такую знакомую, успокаивающую. Кровь, которой она напилась, расходится по телу, и Пия чувствует удовлетворение. Ее мысли безмятежны. Ни один голос не может найти ее здесь.

Калле

Он сделал небольшой крюк, чтобы пройти мимо столовой для персонала. Заглянул внутрь. Она совсем не изменилась. Все тот же термос в пятнах кофе. Клетчатые скатерти. Пластиковые цветы на столах. Вазы с фруктами. Корзина с хлебом, который не съели сегодня вечером в ресторанах. Даже тот же самый нож для хлеба с ярко-желтой ручкой лежит на прежнем месте. Но настроение не похоже на то, что ему приходилось наблюдать раньше. В воздухе плотной пеленой повис страх. Те, кто разговаривает друг с другом, делают это тихо. Антти и старший администратор Андреас стоят у самого входа. Они слегка кивают Калле. Калле думает, где может быть София, но ничего не спрашивает. Нет ни одного из охранников и никого с капитанского мостика.

– Весь персонал просим срочно пройти в столовую, – объявляет голос Мики в динамиках.

Калле кажется, что сквозь помехи и треск он слышит крики на заднем плане.

– Собрание начинается через несколько минут. Старший администратор Андреас Дальгрен имеет высший ранг среди присутствующих и поэтому будет председателем на собрании, которое начнется через несколько минут.

Динамик щелкает и затихает. Калле спешит дальше мимо пустой комнаты отдыха, где экран телевизора светит мистическим синим светом. Выходит на лестницу для персонала. Мысли в голове путаются. Если у Андреаса высший ранг, значит, на собрании не будет ни капитана, ни старшего штурмана, ни старшего механика машинного отделения.

Это заставляет Калле беспокоиться еще больше, но в то же время придает ему решимости. Он должен найти Винсента. Во что бы то ни стало. Срочно.

Он открывает дверь на лестницу. Сбегая вниз по ступенькам, он понимает, что не знает, куда направляется. С чего начать?

– Корабль тонет? – кричит кто-то из пассажиров, и Калле вздрагивает на пороге выхода в общие помещения, как лёгкое перышко поднимается на долю секунды в воздух от порыва ветра.

Одинокая фигура сидит на корточках на полу недалеко от двери и причитает:

– Черт возьми, вы должны отпустить нас. Кто-то должен снять эти проклятые кандалы…

Когда человек шевелит рукой, раздается металлический скрежет наручника, которым он прикован к перилам. Калле шумно сглатывает. Делает шаг назад, пока не упирается спиной в двери лифта.

– У меня нет ключа, – говорит он с извиняющимся жестом.

– Отпустите меня, черт бы вас всех побрал!

– Я постараюсь кого-то найти, чтобы вам помочь.

С лестницы снова раздается металлический скрежет. Это тот человек, из-за которого Пию вызвали, когда она была с Калле? Это он заразил ее?

– Мне жаль, но я ничего не могу сделать сейчас.

Калле смотрит на стальную дверь, ведущую в общие помещения. Сейчас он на девятой палубе. Он понимает, что будет делать первым делом, когда окажется там. Он поднимется на самую верхнюю палубу и будет обыскивать их все сверху донизу одну за одной.

Ему нужна какая-то система, которой он будет придерживаться. И самодисциплина.

Калле нажимает на кнопку, которая открывает замок двери, и он тихонько щелкает. Он берется за ручку. Открывает, не оставляя себе времени на колебания.

Здесь как на войне, на самой передовой.

Пассажиры бегут вниз по центральной лестнице. Скорее всего, они были на прогулочной палубе. Некоторые из них в крови, на многих порвана одежда. Люди держатся друг за друга или беспардонно толкаются и изо всех сил работают локтями, чтобы двигаться вперед быстрее. Кто-то безуспешно пытается звонить по мобильным телефонам. Кто-то использует их, чтобы фотографировать или снимать видео. Они не спускают глаз с экранов, как будто, наблюдая хаос через экран, можно его отдалить или уменьшить. Одинокий мужчина стоит у лестницы и тихо плачет.

Калле должен собраться с мыслями, сосредоточиться. Где-то во всем этом хаосе, растянутом на десять этажей и несколько внешних палуб, находится Винсент.

«Балтик Харизма»

Молодой охранник взбирается по крутой лестнице вдоль борта «Харизмы». В его руке пожарный топор. Ветер и дождь хлещут в лицо, униформа из синтетики насквозь промокла. Окно на капитанский мостик всего лишь в метре от него. Хенке оглядывается через плечо. На носу стоит его коллега Пер и пытается урезонить пассажиров, высыпавших на палубу. Ветер доносит до Хенке их крики и плач, смешивает их с криками, раздающимися с палубы над ним. Он ставит ногу на следующую ступеньку. Поскальзывается на мокром металле. Подтягивается наверх и заглядывает в темное окно рубки. Хенке представляет себе трупы с огнестрельными ранениями, террористов с пистолетами в руках. «После одиннадцатого сентября было столько разговоров о террористах, но здесь по-прежнему никто не проверяет багаж пассажиров. Любой псих может пронести с собой на борт самодельную бомбу», – думает он и сильнее сжимает в руке топор. Делает два глубоких вдоха. Поднимается на одну ступеньку. Еще на одну. Заглядывает в окно. Щурится от дождя и ветра. Видит фигуры, движущиеся в сумерках. Едва узнает капитана Берггрена без формы. Его волосы торчат во все стороны, рубашка разорвана, обнаженные части тела кажутся дряблыми. «Полная потеря чести и достоинства. Они ходят туда-сюда, не смотря друг на друга. Что они такое делают?» Хенке хочется откинуть со лба мокрую челку, но его руки заняты тем, чтобы держаться за перила и не уронить топор. Он видит разбитые экраны, вырванные провода. Одна нога охранника соскальзывает со ступеньки лестницы, и он, пытаясь удержаться, едва не роняет топор. Но вот уже снова он стоит на лестнице двумя ногами. Сердце отчаянно бьется. Хенке всматривается в темноту за бортом. Ни одного корабля. Только черная ночь. «Мы как будто исчезли, как тот корабль-призрак…» Вдруг раздается удар в стекло со стороны рубки, Хенке вздрагивает и смотрит в окно. На него во все глаза уставился Берггрен. Остальные стоят за его спиной. Такие глаза Хенке видел только в фильмах ужасов. Снова раздается удар, это Берггрен бьется лбом о стекло. Он не спускает глаз с Хенке и даже не моргает, несмотря на то что по лбу старика течет кровь. Хенке борется с желанием просто разжать пальцы и упасть с лестницы, чтобы убраться отсюда как можно быстрее. Он начинает слезать вниз. В его голове теперь только одна мысль: «Нужно убираться отсюда поскорее, любым способом и любой ценой».

Мики заперся в офисе главного администратора. Он выключает микрофон. Пора и ему отправляться в столовую. Он пытается не думать о жгучей боли в груди. Проверяет, все ли пуговицы застегнуты на мундире. Замирает и стоит так целую вечность. Он хочет только одного – спрятаться. Уснуть и не просыпаться, пока все это не кончится. Кодовый замок в офисе пищит, и Мики делает шаг назад. Вздыхает с облегчением, увидев, что это всего лишь одна из уборщиц. Она выглядит бледной и потрясенной. С ней рядом незнакомая женщина. Пассажирка. Это против правил, но у него нет времени сейчас читать мораль. Женщина красива, у нее темные волосы, она одета в черное платье и свободный длинный кардиган.

Каюты заполнены людьми. У многих болят голова и десны. Они видят в зеркале кровь, лежат в кроватях и ревут в подушки. Некоторые из них путешествуют в одиночестве, и им не с кем разделить весь ужас происходящего. Другие плачут вместе с друзьями, обнимают своих детей, утешают находящихся рядом супругов. В некоторых каютах есть пассажиры, которые еще ничего не знают. Одна из них – молодая женщина, спящая в каюте на девятой палубе, вся покрытая золотыми блестками. Когда она ворочается, ее блестящие, залитые лаком локоны шуршат на подушке.

В баре «Харизма Старлайт» Марисоль пытается не показать пассажирам, что плачет. Филип смотрит на лежащую между ними на полу женщину. Думает, кто она. Кто может по ней скучать, искать ее? Филип борется со своим страхом заразиться. Наклоняется над ней, чтобы сделать искусственное дыхание рот в рот, и чувствует сладкий, удушливый запах крови из ее рта. «Филип, – просит Йенни, – не надо этого делать. Уже поздно, ты что, не выдашь?» Он поднимает голову: «Я должен сделать все, что могу». Но Йенни только качает головой: «Ты что, ни разу не смотрел фильмы про зомби?» Она пытается улыбнуться, но получается только гримаса. Девушка не сводит с Филипа глаз. Он встает. Голоса вокруг становятся громче. Часть публики требует открыть решетку. Другая половина – оставить ее закрытой.

Альбин

Его разбудили шум и крики людей.

Лу взяла брата за руку. Когда он увидел, как ей страшно, он словно проснулся второй раз.

– Аббе!

Голос Лу необычно тоненький и как будто доносится издалека. По палубе мимо их укрытия бегут люди в одиночку или маленькими группами. Большинство из них нарядно одеты, но на некоторых только нижнее белье…

– Мы что, тонем? – шепчет Альбин и чувствует, как у него засосало под ложечкой.

Лу мотает головой:

– Не думаю. Это что-то другое.

Но Альбин в этом не уверен. Он почти чувствует, как кренится корабль. Руки будто сами по себе ищут за что схватиться. Мальчик смотрит на небо, на капли дождя, неустанно рисующие свой вечный узор на черном фоне. Думает о маме. Она не сможет передвигаться на коляске, если коридоры заполнит вода, это ему так легко представить, лучше бы он никогда не смотрел тот старый фильм.

«Я властелин мира!»

«Ты забыл, что „Титаник“ затонул?»

Лу до боли сжимает руку брата, когда видит проходящего мимо лестницы, под которой они прячутся, мужчину в одних трусах и футболке.

Он идет, наклонившись вперед, руки скрещены вокруг живота, кажется, что он несет что-то тяжелое. Его длинные волосы скрывают лицо.

Что-то в этом человеке вызывает удивление и страх. Он не должен заметить их. Альбин хочет уползти назад, но за спиной холодная сталь.

Мужчина становится у бортика. От тяжело и прерывисто дышит. Всматривается в темноту, словно кого-то ищет. Ветер треплет его волосы и открывает лицо.

Но лица почти нет. На том месте, где должна быть щека, зияет огромная дыра. Видно, как двигается язык, когда мужчина что-то бормочет сам себе.

Альбин зажимает руками рот. Лу крепче к нему прижимается. Волосы снова падают на лицо мужчины, и Альбин думает, что ни за что на свете он не хотел бы увидеть это снова.

Он старается не дать крику подняться из груди, загоняет его обратно. Но странный звук все же вырывается из горла.

Мужчина поворачивается в их сторону.

Поднимает окровавленную руку.

Поднимает указательный палец.

Прикладывает его ко рту; «Тс…»

Потом он снова прижимает руку к животу.

Кажется, что время остановилось.

Где-то вдали снова слышатся крики, но Альбин не может оторвать глаз от неподвижно стоящего человека. Он так же, как они, старается не закричать. И Альбин больше не боится этого мужчину, он боится за него.

На палубу, качаясь, выходит пожилая женщина в ночной рубашке. Она еле поднимает ноги, на которых надеты спущенные носки. Ее рот издает страшные щелкающие звуки, и мужчина кричит, просит о помощи. Но он не смотрит в сторону Альбина и Лу, не выдает их.

Женщина хватает беднягу и начинает рвать. Он уже не может держать свою ношу. Из-под футболки выпадает огромный узел. Красные змеи со шлепком падают на зеленый пол. Он поскальзывается, путается в них.

Женщина уносит его в сторону одной из лестниц на прогулочную палубу. За несчастным тянутся красные змеи, оставляя липкие следы.

В груди Альбина рождаются новые звуки. Он лопнет, если и дальше будет держать их внутри.

Но он должен это сделать. Он обязан быть сильным ради Лу.

И наконец Альбину удается задушить плач, как будто он нажал на электрический выключатель. В голове стало совершенно пусто, словно он сейчас не здесь, а где-то очень далеко. Единственное, что мальчик чувствует, – это холодные капли, которые бегут по щекам.

Красные липкие следы мужчины уже почти смыл дождь.

Филип

Филип напряженно всматривается в телевизор, транслирующий танцпол «Клуба „Харизма"». Не может поверить, что такое в действительности может сейчас происходить всего лишь на два этажа выше. Ощущение нереальности такое же, как когда он наблюдал обрушение башен-близнецов в Нью-Йорке в прямом эфире. Слишком все это похоже на какой-то фильм ужасов, просмотренный тысячу раз, и слишком не похоже ни на что из того, что он видел в реальности.

– Вы должны меня выпустить, – умоляет одна женщина. – Мои дети одни в каюте. Что будет, если они проснутся?

Она говорит быстро, задыхаясь и ловя воздух ртом.

– Наши дети тоже одни, – говорит отец семейства, которого Филип видит уже не в первый раз за этот вечер, и Филип вспоминает, как его дети прыгали по диванам бара, вспоминает девочку в очках.

Он выглядывает за решетку. Слышит крики, которые доносятся с лестниц. Смотрит на Марисоль. Ее лицо выглядит бледным, даже синим в свете телевизора. Ее губы быстро беззвучно шевелятся, а пальцы сжимают маленький золотой крестик на шее.

– Нет, до тех пор пока мы не будем знать больше, все должны оставаться на местах. В любую минуту может раздаться звонок, и…

– У тебя, видимо, нет своих детей. Правильно? – В голосе мужчины звучит упрек. – Если бы были, ты бы понял.

– Здесь вы в безопасности, – пытается возразить Филип.

– В безопасности? – плюется пожилой мужчина с белой бородой. – Это, видимо, милая шутка.

Снова раздаются ропот и настойчивые просьбы.

Филип хотел бы знать, как действовать правильно. Как минимум раз в две недели работники парома проходят инструктаж по технике безопасности, распределяют зоны ответственности в чрезвычайной ситуации. Он много раз задавал себе вопрос, как персонал справится в случае катастрофы, как поведет себя он сам. Никто не знает, как будет реагировать, когда страшная минута действительно настанет. Филип всегда боялся пожара или того, что судно начнет тонуть. Теперь эти два сценария представляются ему милыми и безобидными сказками.

– Сюда они, во всяком случае, не могут проникнуть, – продолжает Филип. – И вы будете нужнее вашим детям, если останетесь живы.

– А что, если наши дети пойдут искать нас по парому? – спрашивает женщина с одышкой.

Она уже почти захлебывается.

– Те, у кого в каютах дети, могут им позвонить, – предлагает Йенни и смотрит на Филипа.

Он благодарно кивает. Ему, конечно, следовало бы догадаться об этом самому. К всеобщему удивлению, никто не ссорится по поводу того, кому звонить первым. Йенни идет за стойку с одной из женщин к висящему на стене служебному телефону.

– Мы должны отсюда выбраться. Мы должны добраться до спасательных шлюпок.

– Почему они не остановят паром? Его что, никто не ведет?

На какой-то момент в воздухе повисает зловещая тишина. Слышны только вибрация пола и позвякивание стаканов в баре.

– Помощь может подойти в любой момент. – Филип пытается выглядеть убедительным. – На землю подали сигнал бедствия.

– Я должен отсюда выбраться, – бормочет трубач ансамбля и садится на стол, обнимая голову. – Я должен отсюда выйти, пустите меня, я лучше утону, я должен убраться с этого парома…

– Как нас кто-то может спасти? – спрашивает мужчина с седой бородой. – Если мы даже не можем оказаться на воде в спасательных шлюпках, то кто нас может увидеть?

– С вертолетов, – уверенно отвечает Марисоль. – Лучшее, что мы можем сделать, – это сохранять спокойствие и не поддаваться панике.

Мужчина недоверчиво покачивает головой, но хотя бы не возражает.

Активист экологической партии с дредлоками встает с кресла и проходит за стойку бара. Он такой худой, что его ноги в облегающих джинсах напоминают лапки насекомого. Марисоль провожает его взглядом.

– Простите, я могу чем-то помочь? – спрашивает она.

– Не беспокойтесь. Я обслужу себя сам. – Он достает с полки бутылку виски. – Я собираюсь напиться в стельку за счет паромной компании.

Кто-то смеется, и Филип с удивлением отмечает, что он тоже. Женщина, говорящая по телефону, раздраженно цыкает.

Вдруг с потолка слышится грохот. Смех резко обрывается, Филип смотрит на экран телевизора и видит, что наверху в «Клубе „Харизма"» на танцпол упала целая гора стульев.

Активист партии зеленых открывает бутылку и прикладывается к горлу.

– Она жива! – кричит женщина рядом с Филипом. – Посмотрите!

Он растерянно следит за ее взглядом. Видит лежащую на полу женщину. Ее глаза приоткрыты. Рот открывается и закрывается.

– Помогите же ей! – кричит кто-то.

Филип подходит ближе. Женщина пару раз моргает. Фокусирует на нем взгляд.

– Нет, не трогайте ее, – раздается чей-то голос. – Она могла повредить голову…

– Она не ударялась головой, идиот!

– Мы не знаем, что она делала до того, как пришла сюда.

Филип садится перед женщиной на корточки, не обращая внимания на препирательства пассажиров.

– Как самочувствие? – спрашивает он.

Женщина моргает еще несколько раз.

– Осторожнее, – просит Йенни. – Может быть, она теперь одна из них.

Филип смотрит на Йенни. Внутри от страха будто все переворачивается.

– Мы не можем ее бросить. – Марисоль опускается на колени рядом. – Мы отвечаем за ее жизнь.

И она берет женщину за руку. Прижимает пальцы к запястью. Хмурится. Осторожно прикасается к шее пострадавшей.

Женщина, растягивая губы, показывает белые зубы.

Они были такими же белыми раньше?

– Йенни права, – говорит Филип. – Будь осторожна.

К его удивлению, Марисоль отодвигается назад.

– Я не могу нащупать пульс, – говорит она тихо. – Позвони, пожалуйста, опять Раили. И нужно дать ей воды.

Филип кивает. Встает на ноги так быстро, что у него темнеет в глазах. Он прикладывает руку ко лбу и ждет, пока это пройдет.

– Может кто-нибудь принести стакан воды? – кричит он.

Люди у бара переглядываются. Активист партии зеленых идет в результате к крану и наливает полный стакан. Когда он ставит его на стойку, вода выплескивается через край.

– Я не пойду туда, – говорит он.

Вдруг кто-то истошно кричит за спиной у Филипа, и вслед за этим криком раздается множество других голосов, все помещение наполняется беспорядочным дьявольским хором.

Марисоль!

Филип оборачивается и видит, как скрюченные пальцы лежащей на полу женщины вцепились в волосы девушки и тянут ее к себе.

Женщина открывает рот, и она абсолютно такая же, как те на танцполе клуба этажом выше, ее укусили, и теперь она одна из них.

– Помогите! – кричит Марисоль. – Помогите же мне!

Именно так кричала та женщина, когда пришла сюда после того, как ее укусили.

Зубы женщины стучат друг о друга с противным лязгающим звуком. Она поднимает голову, при этом на ее шее, как веревки, напрягаются жилы.

Филип бежит к стойке бара и хватает в витрине полуторалитровую бутылку шампанского.

Он видит, как несколько женщин отворачиваются. Они поняли, что он собирается сделать.

– Осторожно, – предупреждает его Марисоль.

Филип подходит к ним. Сжимает горло бутылки двумя руками. Пустые глаза женщины обращаются к нему. Он зажмуривает глаза. Слышит лязгающий звук. Обрушивает толстое дно бутылки на голову женщины. Удар отдает Филипу в плечо, и что-то теплое течет по его лицу.

– О, господи, господи, господи милосердный, – шепчет кто-то.

Капля бежит по губам Филипа. Если он сейчас высунет язык, то сможет почувствовать вкус крови. Ее крови.

Инфекция. Инфекция.

Филип открывает глаза.

Вместо рта у женщины огромная красная дыра. Нижняя челюсть лежит на груди. Язык пару секунд двигается кругами, перед тем как неподвижно застыть. В глубине рта лежит что-то похожее на белые камни. Верхняя губа рассечена на две части до самого носа, но среди всего это ужаса белеют зубы, целые и невредимые.

Филип отбрасывает бутылку в сторону. Достает из кармана фартука тряпку и поспешно вытирает рот и лицо. Тряпка становится алой. Ему кажется, что кровь той женщины проникает в него через поры и смешивается с его собственной.

Марисоль дышит часто и поверхностно, пытаясь освободить волосы из вялых рук мертвой женщины. Филип вздрагивает, когда берется за эту руку. Она похожа на лапу мертвого дикого животного. Он разъединяет пальцы, но волосы путаются.

– Отрежь их к чертовой матери, – шепчет Марисоль. – Обрежь все, только освободи меня.

Филип краем глаза смотрит на лицо женщины, и снова все внутри у него переворачивается. Он сосредоточивается на волосах Марисоль и в конце концов освобождает их из рук мертвой женщины.

– Пойдем. – Он придерживает Марисоль под локоть.

Они встают вместе. Только теперь Филип осознает, насколько тихо вокруг.

– Теперь мне тоже нужно хорошенько выпить, – бормочет Марисоль между всхлипываниями.

Филип заходит за стойку бара и тщательно драит руки жесткой стороной губки со средством для мытья посуды. Марисоль берет из рук борца за экологию бутылку виски и делает большой глоток. У нее нет укусов, во всяком случае, Филип их не видит. Девушка ставит бутылку на стойку бара. Вытирает рот. Снова убирает волосы в хвост. Йенни сидит рядом на высоком стуле и гладит Марисоль по спине.

От мелких повреждений губкой губы и руки Филипа щиплет и колет. Он смачивает водкой новую губку. Наносит спирт на кожу и чувствует, как в него впиваются тысячи раскаленных иголок.

Потом делает большой глоток из той же бутылки.

– Есть здесь еще кто-то, кого укусили сегодня вечером? – спрашивает Филип, но в ответ тишина.

Публикой овладело беспокойство. Все молчат, только искоса смотрят друг на друга.

– Думаешь, кто-то признается, чтобы его постигла такая же участь, как и эту на полу? – спрашивает активист партии зеленых.

– Мне больше ничего не оставалось. Я был вынужден так поступить. Неужели это непонятно? Вы все видели, что происходит…

Филип шумно сглатывает. Жестом указывает на экран телевизора, по-прежнему транслирующего танцпол «Клуба „Харизма"» – ужасы в свете софитов.

Как можно говорить убедительно, если сам ничего не знаешь? Как ему самому смотреть на разбитое лицо укушенной женщины и быть уверенным, что поступил правильно?

Йенни еле заметно кивает, встретившись с Филипом глазами, и ему становится легче дышать.

– Если кого-то еще укусили, мы постараемся помочь, – говорит Марисоль. – Если это болезнь, то, возможно, от нее есть лечение…

– Но этой уже ничего не поможет, – с усмешкой замечает активист.

– …но этих людей нужно запереть ради всеобщей безопасности. За барной стойкой есть подсобное помещение…

– Тогда, может быть, запрем его? – Активист показывает на Филипа. – Он имел контакт с кровью. Как мы можем быть уверены, что он не заразился?

Жар в лице Филипа сменяется холодом. Ему трудно удержаться от того, чтобы не посмотреть вокруг в поиске поддержки.

– Я не заразился, – отвечает он.

– Почему ты в этом уверен?

– Да, почему ты в этом уверен? – вступает в разговор женщина, которая только что положила телефонную трубку за стойкой бара. – Кто угодно может заразиться, правильно ведь? Кто угодно. О, господи, господи, господи, как нам остаться в живых?

Ее дыхание снова стало хрипящим. Филип замечает какое-то движение краем глаза. Его взгляд сразу перемещается туда.

Женщина на полу перевернулась на живот и встала на четвереньки. Из ее глотки падают белые куски. Спина скрючена. Одна из ее розовых кроссовок свалилась с ноги. Женщина шумно принюхивается. Язык движется вокруг висящей нижней челюсти, словно она пробует воздух, чтобы найти то, что ей нужно.

Люди бегут к выходу. Они шумно раскачивают решетку и пытаются ее поднять.

Женщина ползает по полу, крутя головой, так что ее нижняя челюсть раскачивается туда-сюда. Рассеченная верхняя губа то и дело приоткрывается над зубами, как красный занавес.

Когда решетка застревает на своем обычном месте, раздается лязганье железа, и ползающая женщина поворачивает голову в ту сторону, откуда доносится звук.

Рука Филипа автоматически тянется к тревожной кнопке. Но он сразу понимает, насколько это бессмысленно.

Кто тогда придет?

Пия? Ее больше нет.

Люди снова кричат от ужаса, когда женщина поднимается на ноги. Стайка девушек, которая подпевала каждой песне, пытается убежать, но рука женщины их опережает. Хватает одну из них за лодыжку, и бедняжка падает на живот. Женщина притягивает девушку к себе. Верхние зубы впиваются в голую голень. Прорезают глубокие кровавые борозды. Филипу кажется, что он видит, как над ними мелькает окровавленный язык.

Йенни подбегает к ним. Из всех сил пинает голову женщины в районе виска. Женщина заваливается на бок, но не выпускает ногу девушки. Снова прижимает лицо к ране. Слышны хлюпающие звуки лижущего языка. Это почти сексуально. Сустав нижней челюсти издает едва заметное пощелкивание. Верхние зубы царапают ногу, девушка кричит все громче.

Инстинкт самосохранения внутри Филипа замолкает. Первые секунды он дал ему возможность не поверить свои глазам. Теперь в нем на полную мощность кипит злоба. Она придает ему силы.

Он берет с разделочной доски нож и бежит вокруг барной стойки. Сердце стучит так громко, что кажется, что оно может выскочить из груди в любой момент.

Когда он подходит, Марисоль уже ударила женщину по голове полуторалитровой бутылкой. Женщина смотрит вверх. С ее языка льется струйка крови.

Марисоль снова обрушивает бутылку на ее голову. А потом еще. И еще. С каждым ударом звук ломающихся костей становится глуше. Открывается большой кратер, в глубине которого виден мозг.

Укушенная девушка плачет все громче. Она тянет руки к своим подругам, но те только сторонятся и отодвигаются подальше.

Марисоль опускает бутылку на пол с глухим стуком.

Филип замечает, что из открытого рта борца за экологию течет кровь. Он стоит неподвижно.

Среди шокированной публики вновь пробегает волна паники.

– Пойдемте, – обращается Филип к Марисоль и Йенни. – Нужно выпустить этих людей, а потом пойдем в столовую на собрание.

Альбин

Лу берет руку брата и прижимает к себе, одновременно кивая в сторону группы людей, собравшейся у бортика. Они открыли один из круглых контейнеров. На одной из шлюп-балок висит спасательный плот, он развевается на ветру и похож на оранжевую палатку с черным дном.

Мужчина, стоящий во главе группы, одет в униформу охранника.

– Пойдем туда? – шепчет Лу.

– Я не знаю.

Альбин действительно не знает. Ему не хочется уходить из их укрытия, хоть оно и не идеальное, потому что ему слишком страшно.

– Среди них есть охранник, – говорит Лу. – Должно быть, у них есть план.

Альбин думает о маме и папе. Где они сейчас?

– Может быть, подождем?

– Сколько, по-твоему? Нужно спасаться с этого корабля, Аббе.

Мальчик видит, что Лу уже приняла решение. И ничего страшнее, чем остаться здесь в одиночестве, он не может представить.

– Маме, Силле и Мортену обязательно помогут, – продолжает Лу. – Они предпочли бы, чтобы мы спаслись.

Лу тянет Альбина, и у него нет сил сопротивляться. Он понимает, что сестра права, и поднимается на ноги. Ноги порядочно затекли, приходится опереться о стену, чтобы не упасть. Лу идет первая, выходит на освещенную часть палубы.

Мадде

Она садится на кровати в полузабытьи и пытается понять, что ее разбудило. Если это был сон, то вспомнить его Мадде не может. Голова раскалывается, и во рту такая страшная сухость, что почти невозможно дышать. Мадде осматривается в освещенной каюте. На полу валяются пакеты из магазина, одежда и розовые колонки Сандры. На столике – каталоги и пивные бутылки. Она смутно вспоминает какой-то глухой удар. Наверное, что-то приснилось. Она снова ложится. Сон окутывает Мадде и затягивает все глубже, глубже…

Раздается громкий удар в дверь.

Мадде с трудом выбирается из-под одеяла, встает, спотыкаясь о собственные туфли. Она по-прежнему одета в платье, тонкая ткань которого липнет к потному телу.

Ручка двери опускается и снова поднимается с металлическим щелчком – видно, кто-то трогает ее снаружи.

Снова удар в дверь. Мадде встает у проема. Смотрит и ждет, пока рассеется туман перед глазами.

– Алло! – кричит она. – Сандра, это ты?

Голос Мадде звучит как будто издалека, словно она в вакууме. Его, конечно, невозможно услышать снаружи.

Она кричит в самую щель между дверью и коробкой:

– Сандра?

Удар, который следует за этим, заставляет женщину подпрыгнуть.

Ей кажется, что ее мокрую от пота спину обдало ледяным ветром. Но в этом тесном помещении без окон не может быть ветра.

Мадде слышит хриплый надсадный стон и ухмыляется. Узнает этот голос. Видимо, Сандра потеряла ключ или слишком пьяна, чтобы им воспользоваться.

Мадде нажимает на ручку, дверь со щелчком открывается, и одновременно в комнату вваливается Сандра.

– Блин! – кричит Мадде. – Что ты, черт возьми, делаешь?

Сандра идет качаясь, кажется, что ее держат в вертикальном положении только тонущие в ворсе ковра каблуки. Глаза стеклянные. Рот полуоткрыт. Распущенные волосы спутались.

Мадде смотрит на дверную коробку, треснувшую в области замка. Переводит взгляд на Сандру. Вздыхает. Сандра слишком пьяна сейчас, чтобы воспринимать критику.

Мадде делает шаг в сторону, чтобы освободить проход для лучшей подруги. Поддерживает Сандру, когда та спотыкается:

– Ты так быстро вернулась. Даже не просохла еще между ног?

Брови Сандры хмурятся, когда она непонимающе смотрит на Мадде.

– Ты в порядке? Может быть, лучше вызвать рвоту?

Мадде закрывает за Сандрой дверь, но она снова открывается. Черт возьми! Замок окончательно сломался.

Сандра моргает. Бормочет что-то нечленораздельное. Но запах из ее рта говорит сам за себя. Ее уже вырвало. Мадде решает рискнуть и уложить подругу в кровать, минуя посещение туалета.

– У тебя изо рта воняет хуже, чем из помойки, – говорит Мадде, пиная баллончик лака для волос.

Они садятся рядом на кровать. Мадде наклоняется и снимает с Сандры туфли. К одному из каблуков прилипло розовое перо, но боа на подруге не видно. Мадде встает. Снова смотрит на Сандру. На ее пустые стеклянные глаза.

– Скажи-ка честно. С тобой все нормально? Ты плохо выглядишь.

Сандра склоняет голову набок. Из угла ее рта течет струйка слюны, она кажется розовой в свете ламп.

Мадде снова ощущает несуществующий ледяной ветер.

– Ты что-то принимала? – спрашивает она и щелкает пальцами перед глазами Сандры. – Тебе этот придурок, что ли, подмешал что-то в выпивку? Алло?

Мадде обнимает Сандру за плечи. Но тут же отдергивает руку, когда чувствует что-то липкое.

Липкое и красное.

Мадде чувствует прилив сил.

– Покажи-ка мне твою спину.

Сандра не реагирует, но послушно наклоняется вперед, когда Мадде осторожно ее толкает.

Одежда Сандры порвана, куски ткани присохли к ранам на спине.

– Что они с тобой сделали? Что случилось? Ты должна мне рассказать!

Сандра по-прежнему сидит, наклонившись вперед. Когда она поворачивает голову, ее лицо искажает такая гримаса, которой Мадде никогда до этого не видела у своей подруги. Да и ни у кого другого.

Мадде шарит среди простыней и находит свой телефон. Ее пальцы так вспотели, что экран почти не реагирует на прикосновения. Она вытирает пальцы об одеяло, и только после этого телефон разблокируется. Но связи нет.

Мадде нехотя подходит к столу и поднимает трубку внутреннего телефона:

– Я вызову кого-нибудь, чтобы тебе оказали помощь.

Она перебирает лежащие на столике каталоги. Пытается не обращать внимания на слышные издалека крики. Выбирает самый толстый каталог и начинает листать с конца.

Где-то должно быть написано, по какому номеру можно дозвониться до стойки информации или напрямую до медпункта, конечно же здесь должен быть медпункт, кажется, она видела зеленые указатели с белым крестом.

Но ни одного номера Мадде не находит, только рекламу ресторанов и парфюмерии с фотографиями актеров.

– Мы сейчас что-нибудь придумаем, – говорит Мадде и начинает набирать номера наугад: ноль, девятку, снова ноль. – Мы поможем тебе, я пойду и приведу кого-нибудь, кто…

Она замолкает, услышав за спиной влажный хрип. Потом оборачивается.

Сандра встала, сделала шаг к Мадде. Ее лицо искажено гримасой боли.

Мадде спешит навстречу подруге, переступая через разбросанные на полу вещи. Осторожно обнимает ее, чтобы поддержать.

«Как я могла поссориться с ней с пьяных глаз? Если бы не я, этого не произошло бы…»

– Если это сделали они, то я, черт возьми, их просто поубиваю.

Странно расслабленные руки Сандры блуждают по телу Мадде. Сандра нюхает ее ухо, и Мадде щекотно.

– Я обещаю. Ты слышишь меня?

Мадде делает шаг назад и смотрит на Сандру. Страх сводит ей судорогой горло.

Взгляд Сандры теперь сосредоточен. Она смотрит на свои руки, которые елозят по плечам Мадде. Ее губы растягиваются, обнажая зубы.

«Но это не ее зубы… Один из передних зубов должен домиком перекрывать второй, я помню эти зубы с пятого класса, и я точно знаю, как они должны выглядеть, но это не они…»

Сандра поднимает руки, ее пальцы, как паучьи лапки, перебираются на лицо подруги.

– Прекрати! – кричит Мадде и сбрасывает с лица руки Сандры.

Та даже не моргает.

– Что… что они с тобой сделали? – Голос Мадде готов сорваться на крик.

Сандра снова поднимает руки. Ее пальцы сгибаются, как когти, и впиваются в плечи Мадде.

– Ай! – вскрикивает она. – Мне больно!

Сандра наклоняет голову набок. Трогает большую сережку-кольцо в ухе Мадде, смотрит на нее с восхищением. И просовывает в кольцо скрюченный палец. Мадде чувствует, как натянулась мочка уха.

– Прекрати, – говорит она, пытаясь схватить Сандру за запястье. – Успокойся, прекрати…

Мочка уха горит огнем, будто кто-то прижег ее углем.

– Ай! – кричит Мадде.

Сандра убирает руку. Кольцо блестит на ее пальце и через секунду бесшумно падает на пол.

Ухо горит. По шее течет теплая кровь.

Сандра смотрит на струйку и открывает рот.

Марианна

Марианна толкается в потоке людей, который течет по узкому коридору. Они с Винсентом надеялись, что толпа рассосется, но люди только прибывают. Все более испуганные. Бегущие куда-то. Спотыкающиеся. Среди них есть раненые.

Вдруг со стороны ночного клуба раздается грохот железной решетки, и оттуда выбегает новая партия пассажиров.

Марианна все сильнее сжимает руку Винсента. Ее толкают незнакомые люди. Краем глаза женщина видит выражение ужаса на их лицах. Отовсюду слышно, как кто-то зовет своих родных и близких.

Сколько еще осталось? Где-то впереди, рядом с рестораном, расположена центральная лестница. По ней нужно подняться на девятую палубу, там находится каюта Винсента и его друга. С одной стороны Марианну толкает женщина с засохшей кровью в волосах. С другой к ней прижимается спина мужчины, пиджак которого пропах сигаретным дымом и пивом. В какой-то момент Марианна перестает чувствовать руку Винсента. Его больше нет рядом. Она ищет его глазами, но он исчез.

За спиной Марианны раздаются крики. Толпа зажимает ее грудную клетку со всех сторон, ей уже трудно дышать. Среди этого хаоса она все же видит вывеску ресторана, где ужинала. Марианна выходит из коридора и замечает впереди лестницу, здесь намного просторнее, но и беспорядка намного больше. Люди стремятся в противоположных направлениях и то и дело сталкиваются друг с другом. Женщина снова и снова слышит тихое позвякивание, будто кто-то, не переставая, звонит в дверь. Она видит, как до половины открываются и закрываются двери лифта, снова и снова, опять и опять.

За спиной раздается новая волна криков. Паника быстро распространяется и передается женщине с такой силой, как будто у всех людей один и тот же уровень адреналина. Марианна удивляется тому, как сильно ей хочется жить, как сильно она тоскует по старому миру. Кто-то падает на нее слева, и она теряет баланс и оказывается на полу. Женщина обнимает колени и закрывает голову руками. По ковру мимо топает множество ног. Кто-то пинает ее коленом в плечо, кто-то спотыкается, тяжелый ботинок скользит по виску. Марианна пытается встать, но что-то тяжелое падает прямо на шею.

Рядом с ней оказывается тело. Мужчина ее возраста с длинной седой бородой. Волоски его кустистых бровей толстые, как стальная проволока. Его широко раскрытые от ужаса глаза непонимающе смотрят вокруг. Молодой человек со светлыми дредлоками набрасывается на него со спины, прижимает его лицо к ковру и вырывает зубами из шеи большой кусок мяса. Потом его выплевывает. Присасывается к ране и пьет кровь. Все это занимает полсекунды.

Кто-то берет Марианну под мышки и поднимает. Винсент.

Она снова чувствует пол под ногами, Винсент ведет Марианну через толпу, не отпуская ее руки.

Они уже у лестницы. За спиной по-прежнему звякают двери лифта. Навстречу им вниз по лестнице, спотыкаясь, идет женщина с рыжими волосами, завернутая в окровавленную простыню. Она судорожно прижимает простыню к груди и животу. Когда они поравнялись, женщина кричит что-то в лицо Марианне по-фински.

– Нам всего на один этаж наверх, – говорит Винсент, подталкивая свою спутницу наверх по лестнице.

Встречный поток людей толкается и пихается, но Винсент – звяк — держит руки на ее – звяк — плечах. Марианна оборачивается. Смотрит на – звяк — лифт.

На полу между дверями лифтов лежит какой-то яркий сверток. Он напоминает руку ребенка. Но это не может быть рукой. Просто не может.

Винсент смотрит в другую сторону. Обращает внимание на людей, прижатых к стеклам с другой стороны. Они стоят неподвижно, как статуи из плоти и крови. Кто-то из них оглядывается вокруг. Люди как будто ждут кого-то, кто придет и скажет им, что делать, как себя вести. Но никто не приходит.

Они уже на последнем лестничном марше, отделяющем их от девятого этажа. Винсент идет за Марианной. Они движутся навстречу потоку людей, которые вроде бегут от опасности. Марианна думает о финской женщине в окровавленной простыне. А что, если она хотела их о чем-то предупредить?

– Куда они все идут? – спрашивает Марианна.

– На девятой палубе почти нет кают, – отвечает Винсент. – Большинство пассажиров живут в нижних частях парома.

Марианна думает о своей крошечной каюте ниже ватерлинии и вонючем коридоре. Воспоминание придает ей сил.

Они уже на девятой палубе. Марианна слышит, как хлопают стеклянные двери этажом выше, это люди бегут с прогулочной палубы.

Винсент ведет женщину в обход лестницы мимо стеклянной стены. Темный конференц-зал напоминает мрачный террариум.

– Наша каюта находится там. – Винсент показывает в лабиринт коридоров перед ними. – Прямо до конца коридора, самая последняя. Видишь?

Марианна кивает. Коридор не очень длинный. Кажется, он пустой. В самом конце видна дверь, ничем не отличающаяся от остальных.

Дверь, за которой они могут скрыться.

Мадде

Сандра, не отрываясь, смотрит на порванную мочку Мадде и с шумом принюхивается. Мадде собирается с силами и отталкивает подругу.

Сандра заваливается назад. Ноги не могут удержать ее. Наоборот, они заплетаются. Сандра падает на край кровати, а потом съезжает на пол.

– Прости, прости, – повторяет Мадде. – Я просто не знала, что мне делать.

Существо на полу пытается снова подняться. И это ее лучшая подруга.

– Сандра, дорогая. Я не знаю, что с тобой случилось, но я постараюсь помочь тебе, хорошо? Мы справимся, все опять наладится.

Она пытается говорить мягко и спокойно, подражая самой же Сандре, так она говорит с дочкой.

Сандра тем временем поднялась на четвереньки и ползет к Мадде. Она тянет вперед руку. Мадде смотрит на ручейки крови на ее спине:

«Что такое, черт возьми, они ей дали?»

Сандра тяжело дышит, выгибает спину. Из ее рта прямо на ковровое покрытие и разбросанную одежду вырывается красный фонтан, брызги попадают и на голые ноги Мадде.

Сандра мочит пальцы в красной жиже и тянет их в рот.

Мадде отходит к двери. Наступает на баллон с лаком для волос, катящийся по полу, и теряет баланс, ухватиться ей не за что. Сандра смотрит, как подруга падает, и продолжает обсасывать пальцы.

– Сандра, пожалуйста. Пожалуйста.

Сандра вынимает руку изо рта. Пальцы блестят от слюны и крови. Она ползет к Мадде.

Мадде переворачивается на спину. Пинает Сандру ногой в плечо, но та все приближается. Ее мокрые пальцы уже обхватили ноги Мадде, облитые золотыми блесками.

Рука Мадде нащупывает баллон с лаком для волос. Она часто и тяжело дышит, и где-то в самой глубине ее подсознание фиксирует, что в каюте слышно только ее дыхание. Она направляет струю лака в лицо Сандры, которое теперь на одном уровне с ее талией.

– Прости, – шепчет Мадде.

Раздается шипение, и комната наполнятся едким цветочным запахом.

Сандра громко и пронзительно воет и трет глаза. Как замученный ребенок.

– Прости, – повторяет Мадде и отползает назад, отбрасывая лежащую на полу одежду.

Сандра опускает руки. Ее глаза слезятся. Лицо настолько искажено, что его почти не узнать. Губы растянуты и показывают зубы, эти новые зубы…

«Это не Сандра, это больше не Сандра…»

Мадде снова выпускает в нее струю лака, но на этот раз Сандра реагирует. Она отворачивает лицо и закрывает глаза. Удушливый химический запах наполняет помещение и заставляет Мадде закашляться.

Она снова ползет назад и наконец чувствует спиной дверь. Ручка над самой ее головой. Она пытается встать, но Сандра хватает ее за пятку и тянет к себе.

Мадде берет в руки фен и бьет Сандру в лицо, на лбу у той появляется небольшая ссадина. Она наносит еще один удар, и фен раскалывается на куски. Сандра шипит. Мадде встает на ноги, берет в руки ручку фена и бросает в Сандру.

Сандра тоже встает. Она не собирается сдаваться. Что бы это ни было, во что бы она не превратилась, она не сдастся до тех пор, пока то же самое не произойдет с Мадде.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – шепчет Мадде, но вскоре паника сковывает ей горло.

Она открывает дверь и наконец-то выходит из каюты. Пытается захлопнуть дверь за собой. Но эта дверь больше не закрывается.

Марианна

Они уже в самом конце коридора. Осталось преодолеть всего десять метров коврового покрытия.

Но Марианна буквально прирастает к полу, когда слышит хлопанье дверей. Быстрые шаги где-то рядом. Звуки эхом отражаются от стен коридора. Сложно понять, откуда они доносятся. Мускулы за ушами так напряглись, что Марианне больно.

Винсент остановился рядом.

Снова шаги, уже бегущие. Чье-то учащенное дыхание.

Марианна оборачивается, когда слышит шаги за самой спиной. Видит полную блондинку в наброшенном прозрачном куске ткани, который еле прикрывает срам. Она смотрит широко раскрытыми глазами.

– Помогите мне, – шепчет она, ее ноги испачканы кровью.

У блондинки порвана мочка уха, из нее все еще идет кровь. Марианна видит кольцо во втором ухе и понимает, что произошло, ее пробирает дрожь. Но за последние минуты она видела и более ужасные картины. Намного более ужасные. Непостижимые! Но она может себе представить, как больно этой несчастной.

Марианна понимающе качает головой.

– Простите, меня зовут Мадде, я… помогите мне найти кого-то… – шепчет блондинка, хватая Марианну за свитер. – Моя лучшая подруга, похоже, под каким-то наркотиком… или… или…

– Нет никого, кто мог бы ей помочь, – тихо отвечает Винсент. – Во всяком случае, сейчас. Пойдемте с нами.

Марианна удивленно смотрит на него. Он что, не понимает, что Мадде может быть одной из них?

– Нет, мне нужно найти кого-то, кто может помочь Сандре, – причитает блондинка.

В коридоре вновь слышатся тяжелые шаги. Страх заставляет Марианну сосредоточиться.

– Весь корабль полон таких, как твоя подруга, – шипит она. – Или ты идешь с нами, или отпусти меня.

Сандра выходит из бокового коридора и смотрит на них невидящим взглядом.

Винсент тянет Марианну. Какое-то существо позади издает такой страшный крик, что Марианне кажется, что завибрировала каждая клетка ее тела, включая скелет. Она бежит так быстро, что становится больно ногам. Мадде по-прежнему крепко держится за ее свитер. Марианне кажется, что время остановилось, а коридор удлиняется и становится нескончаемым, как в фильме ужасов.

«Как он может так тянуться и тянуться и так долго не приводить к заветной двери?» — думает она.

Теперь Марианна слышит шаги нескольких человек, кто-то еще оказался в коридоре. Винсент уже у двери, он достает карточку и отчаянно пытается засунуть ее в щель замка, наконец ему это удается, но ничего не происходит. Он дергает ручку. Дверь закрыта.

Мадде вырывает карточку из рук Винсента и переворачивает. С первой попытки вставляет ее в замок, и раздается долгожданный сигнал. Они вваливаются в каюту. Марианна слышит, как за ними захлопывается дверь; вокруг темнота.

Альбин

Спасательный плот висит на шлюп-балках у края борта. Никто из группы людей, стоящих полукругом, не замечает подошедших Альбина и Лу. Охранник тянет веревку, выкрикивает инструкции пассажиру, держащему другой конец плота. Альбин думает, сколько человек могут поместиться на одном таком плоту. На многих надеты спасательные жилеты, но далеко не на всех. Вокруг только и разговоров, что о крови, смерти, психических болезнях, наркотиках и монстрах. Люди не могут поверить в происходящее.

Альбин ничего больше не хочет слышать. Он хочет только одного – убраться поскорее с этого парома, лучше прямо сейчас. Лу права, нужно торопиться. Далеко внизу пенится вода. Где-то на нижних палубах остались папа и мама, но он не должен думать о них сейчас. Нельзя думать, что они сейчас делают, или что они могут умереть.

Лу рядом с ним.

– Здесь нет ремня, который протягивается между ног, – жалуется мужчина, который только что надел спасательный жилет. – Он соскользнет, как только я окажусь в воде, дайте мне другой!

– Залезай, если собираешься с нами, – ревет охранник. – Максимум двадцать пять человек.

Лу тянет Альбина за руку. Они подходят ближе к плоту. Кто-то дает им по спасательному жилету.

Одна женщина залезает под оранжевую крышу, плот качается, потом ее не видно.

– Что это за ремень, о котором вы говорите? – кричит кто-то рядом. – Помогите мне справиться с этой чертовщиной!

Никто не отвечает. Альбин просовывает руки в свой жилет. Пытается разобраться, как он работает. Охранник помогает людям залезать под крышу, и каждый раз плот качается. Как кокон, полный гусениц, готовый лопнуть в любой момент. Альбин вытирает с лица капли дождя. Вибрация пола передается всему телу, отдается дрожью вдоль позвоночника.

Лу оказалась впереди в очереди. Она нетерпеливо машет Альбину.

– Смотрите, чтобы эти дети попали на плот, – кричит мужской голос за спиной Альбина.

Кто-то добровольно пропускает Альбина, когда мужчина берет его за плечи и толкает вперед.

Лу показывает мальчику, как застегнуть ремень спасательного жилета между ног, и он размышляет, где сестра могла этому научиться. Они уже почти у самого плота. Охранник инструктирует людей, как они должны садиться – справа и слева через одного. Альбин считает, сколько перед ним человек. Они с Лу попадают на плот, но он хочет сидеть рядом с сестрой. Когда подходит их очередь, Альбин поднимает голову и спрашивает охранника, беря за руку Лу:

– Можно нас посчитать как одного человека? Чтобы мы могли сидеть рядом…

Хенке только удивленно смотрит на мальчика. По его глазам видно, что он боится не меньше, чем Альбин.

– Давайте быстрее, – говорит охранник.

– Алло! – кричит кто-то из пассажиров. – Алло, этот плот нельзя спускать на воду.

Охранник смотрит в ту сторону, откуда слышится голос, щурится от света фонарей.

– Какого черта? – кричит он. – Что ты об этом знаешь?

– Я работал здесь раньше. И если я это знаю, то и тебе следовало бы это знать. Плот перевернется, как только окажется на воде.

Альбин оборачивается. Рассматривает молодого человека, который только что подошел. У него выбритая голова и темная борода.

– Я не собираюсь здесь оставаться, – говорит охранник. – Ни одной лишней минуты.

– Ты что, не понимаешь, что так все погибнут?

Альбин смотрит на Лу.

Охранник вынимает заглушку из крана. Она блестит, как серебро, в его руке.

– Значит, так тому и быть, – говорит он. – Лучше так.

Подошедший парень ругается, разглядывая плот. Люди сидят, плотно прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

– Вылезайте отсюда. – Он пытается перекричать ветер. – Сейчас же вылезайте! Вы должны пройти в каюты и оставаться там.

Все молчат.

– Лу, – говорит Альбин. – Мы остаемся.

Она качает головой.

– Это ради вашей безопасности! – кричит парень.

– Осторожно! – вдруг вскрикивает Лу.

Альбин видит, как блестящая заглушка крана летит в воздухе. Только парень оборачивается, как тяжелый кусок металла попадает в его лицо со звуком, который Альбин никогда не сможет забыть. Он зажимает уши руками. Но уже поздно. Альбин уже услышал этот жуткий звук, и он никогда не изгладится из его памяти. Кровь хлещет из носа парня. Он делает шаг назад, падает, потом пытается подняться.

К парню подходит охранник. Альбин видит только его широкую спину в униформе. Он поднимает заглушку и наносит ею удар. Когда он отходит, парень лежит с окровавленным лицом. Кажется, что он умер.

– Чертов идиот! – кричит Лу.

Охранник оборачивается, и Альбин боится сделать вдох. Но мужчина больше не поднимает заглушку.

– Вы садитесь или как? – спрашивает он.

Альбин и Лу отрицательно качают головами, и охранник усаживается сам вслед за последними пассажирами. Плот начинает медленно опускаться к воде, покачиваясь на канатах.

Лу подбегает к парню, но Альбин не может отвести глаз с этого яркого пятна. Он подходит к бортику. Крепко хватается за поручень, когда начинает кружиться голова. Интересно: сидящие там люди разговаривают друг с другом или напряженно молчат? Сколько из них слышали этого парня? Есть ли там кто-то, кто передумал и хочет выпрыгнуть? Теперь уже поздно.

Плот спускается все ниже, ниже. Начинает прыгать на волне, которую поднимает паром; веревка хлопает, когда внизу обрубают ее конец. Волна бросает плот из стороны в сторону, как будто он вообще ничего не весит. Альбину кажется, что он слышит крики внизу, но это, наверное, ему только кажется. Он наклоняется вперед через перила, насколько хватает смелости. Он должен увидеть, чем все закончится, и вдалеке он замечает черное дно плота среди белой пены.

Он и Лу тоже могли быть там.

Альбин сильнее сжимает руками перила, и его рвет за борт.

Мадде

Со стороны коридора в дверь раздаются глухие удары. Это Сандра. Сандра, которая больше не Сандра. Она бьется в дверь.

«Она не собирается сдаваться…» — с ужасом думает Мадде.

Снова удар. Мадде зажимает уши руками и начинает плакать.

– Что такое, черт возьми, происходит? – Пожилая женщина неловко гладит ее по плечу.

Мадде опускает руки. Следующий удар в дверь отдается в каждой клеточке ее тела.

Загорается свет, и Мадде видит сквозь слезы блестки.

– Пойдем, – говорит какой-то молодой человек и зажигает оставшиеся лампы.

Мадде вытирает глаза руками и несколько раз моргает. Пальцы испачканы тушью для ресниц.

Она проходит за ними в большую комнату. Первое, что бросается ей в глаза, – розовые гирлянды, в большом количестве свисающие с перил лестницы. В каюте есть еще один этаж. Это тот самый номер люкс, в котором, по ее представлениям, должен жить Дан Аппельгрен, но здесь еще красивее, чем она предполагала. Номер находится всего в нескольких метрах от их с Сандрой каюты, но он даже близко не напоминает ту «Харизму», которая ей так хорошо знакома.

На ковре ее босые ноги топчут увядшие лепестки роз.

Мадде подходит к окну. Видит закругленные перила бортика палубы, ярко освещенный нос корабля. По палубе бегают люди. Две молодые девушки набросились на пожилого мужчину, его лицо обращено к небу, глаза выпучены, он ловит воздух открытым ртом. Всего в паре метров от них пожилая женщина пытается перелезть через бортик. Она качает головой, кажется, она плачет. Ветер раздувает ее одежду, когда она становится на край палубы за бортиком. Несколько молодых людей стоят полукругом, Мадде кажется, что она видела эти лица в «Клубе „Харизма“». И вдруг женщина убирает руки с перил и закрывает ими лицо. Она падает назад, и в следующую секунду ночь поглощает ее. Она прыгнула сознательно. Хотя и знала, что наверняка погибнет.

Снова слезы жгут глаза Мадде, но она не может прекратить смотреть на то, что происходит вокруг.

Какая-то женщина медленно бродит среди всеобщего хаоса. Когда она оборачивается, Мадде сразу ее узнает. Вместо обычного костюма на ней надето тонкое платье, мокрая ткань которого прилипает к тонкому телу, волосы вьются от дождя. Всегда безупречный макияж смылся. Мадде знает ее имя, потому что видела значок на ее груди много раз. Она работает в магазине беспошлинной торговли. София.

Мимо пробегает девочка лет десяти, и София ее хватает. Поднимает в воздух маленькое брыкающееся тельце. Прижимает лицо к ее шее. Девочка обмякла, как будто из заводной игрушки вынули батарейки.

Их так много. Таких, как Сандра.

– Иди сюда и сядь лучше на диван. – Пожилая женщина уводит Мадде от окна.

– Что случилось? – выдавливает из себя Мадде.

– Мы не знаем, – отвечает молодой человек. – Они кусают людей… кажется, это заразно.

Мадде неподвижно смотрит на блюдо с розовыми конфетами в форме сердечек на журнальном столике.

Осторожно трогает разорванную мочку уха. Как только пальцы ее касаются, она начинает гореть огнем.

– Зубы, – говорит она. – У Сандры были новые зубы.

Мадде садится и видит краем глаза, как женщина и молодой человек переглядываются.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – Женщина садится рядом. – Она тебя ранила?

У нее доброе лицо. Интересно, сколько ей лет? Ее прямые волосы выкрашены в рыжий цвет. Куда подевались эти старушечьи прически с завитыми седыми волосами?

– Она тебя укусила?

– Нет, – отвечает Мадде.

Снова раздается удар в дверь. Мадде смотрит на лестницу, ведущую на второй этаж. Куда ей бежать, если Сандра прорвется в дверь?

– Прости, но мы должны были это спросить, – говорит молодой человек. – У тебя на ухе рана, из которой…

– Она вырвала мне сережку. Но не укусила. – И вдруг Мадде осеняет. – А вы? Откуда я знаю, что ты и твоя мамашка не станут такими в любой момент?

Они снова переглядываются.

– Нас не укусили, – говорит женщина. – И я не его мать.

Мадде смотрит внимательно ей в лицо. Кажется, она говорит правду, и Мадде решает поверить этим людям. Да и разве у нее есть выбор?

– Я хочу выбраться отсюда, – говорит она. – Я хочу домой. Я больше не могу здесь находиться.

– Я понимаю, – кивает Винсент. – Но здесь мы, во всяком случае, в безопасности.

Мадде смотрит на него. Не спрашивает, откуда он это знает. Как они могут хоть в чем-то сейчас быть уверенными?

Калле

Он трогает лоб; когда пальцы касаются раны на лбу, боль пронизывает все тело до кончиков пальцев ног.

Перед ним стоят двое детей. Им на вид лет по двенадцать. Глаза у обоих совсем детские, испуганные, но девочка уже научилась не выказывать страх. По крайней мере, пытается это делать.

Калле садится. Он не может дышать носом, кажется, что вместо него на лице кирпич, рот полон крови. Он смотрит на пустую шлюпбалку. Плот, который там был, исчез.

– Что случилось? – спрашивает он глухим, хриплым голосом.

Потом откашливается и сплевывает.

– Они исчезли, – говорит мальчик. – Все исчезли… Они все под водой.

Калле пытается встать на ноги, но у него кружится голова, заставляя весь корабль плясать перед глазами. Он смотрит в темноту за бортом. Глубина здесь достигает местами четырехсот метров, температура воды немногим выше нуля.

Калле думает о людях, которые расселись на том плоту. Пытается представить, что с ними сталось. Скорее всего, бедняг затянуло в винты. В любом случае, они погибли.

Если бы он пришел раньше… Если бы умел драться… Если бы ему удалось остановить того охранника… Может быть, все были бы живы.

По крайней мере, еще некоторое время. Но многие ли имеют реальный шанс выжить на этом пароме?

Калле пытается побороть собственный страх. Поворачивается к детям.

– Вы не знаете, что происходит? – спрашивает девочка.

Калле косится на качающиеся фигуры на другом конце палубы. Люди ранены? Заражены? Ему хотелось бы сказать детям что-то успокаивающее. Мальчику это явно нужно. Но девочка, судя по всему, более проницательна и поэтому не поверит. И уже не будет ему доверять.

– Нет, – признается Калле. – Ничего толком не известно. Говорят, что на борту инфекция, которая делает людей… странными.

Крики, которые раздаются с кормовой части, подтверждают сказанное.

– Что вы здесь делаете? Где ваши родители? Вы это знаете?

Мальчик отрицательно качает головой.

– Где ваша каюта?

– На седьмом этаже, – отвечает мальчик. – Папа, наверное, там, а наши мамы, возможно, нас ищут. Потому что мы… мы от них спрятались.

Седьмая палуба. Это оттуда звонила Пия. Калле даже не может представить, что там происходит.

– Моя мама в инвалидной коляске. Она не все может делать сама.

Мальчик пытается держаться мужественно. Калле вынужден отвернуться, чтобы не заплакать. Он заставляет себя подняться. Пытается не думать о боли. Он должен найти Винсента. Должен сосредоточиться на этом. И он знает статистику. В катастрофах выживают те, кто буквально ходит по трупам. Те, кто останавливается, чтобы помочь другим, не выживают.

Девочка открывает рот, чтобы что-то сказать, но раздаются новые крики. На этот раз с одной из лестниц на прогулочной палубе.

Целая стая зараженных загнала двух пожилых мужчин на нос корабля. Мужчины исчезают из виду. Крики резко обрываются.

– Не смотрите, – говорит Калле.

Мальчик поспешно отворачивается, но девочка не может отвести глаз от страшного зрелища.

Калле становится стыдно. Он не может оставить детей здесь. Но он не сможет никому помочь без четкого плана. Чтобы что-то получилось, нужно забыть обо всех чувствах.

Ему нужно двигаться вперед. Постепенно. Не оглядываясь назад. Иначе у него не хватит сил.

– Пойдемте, нам нужно уйти отсюда, – говорит Калле.

– Куда? – спрашивает девочка. – Они везде.

В голове Калле что-то по-прежнему стучит, но кажется, что удары уже не такие сильные и постепенно затихают. И он знает, что будет делать. А потом он сможет снова отправиться на поиски Винсента.

– Нет, не везде. Я отведу вас в отсек для персонала, туда они не могут пробраться.

Девочка прищуривает глаза:

– А как мы должны понять, что вы не один из них? Может быть, вы хотите отвести нас в укромное место и там спокойненько съесть?

Мальчик смотрит на нее, потом на Калле. Убедить нужно девочку, в этом нет сомнений.

– Но у вас, кажется, нет особого выбора. Согласна?

Девочка смотрит на Калле с сомнением.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Идем.

Калле бросает взгляд на лестницу с другой стороны верхней палубы. Вроде там не видно никого из зараженных. Но им нужно поторопиться.

Он берет детей за руки. Такие маленькие ладошки по сравнению с его. С этой минуты Калле точно знает, что он в ответе за этих детей.

Филип

Последние посетители покинули «Старлайт», и Филип открывает дверь в подсобное помещение за стойкой бара. Там ничего не изменилось, деревянные стулья и клеенчатые скатерти на столах выглядят как всегда. Его стакан, из которого он пил кофе перед началом смены, стоит в раковине. Марисоль и музыканты из ансамбля идут перед ним, они открывают дверь, которая ведет в помещения для персонала.

Йенни исчезла. Никто ее не видел. Филип не помнит, когда сам видел ее в последний раз. Может быть, она побежала вперед?

Господи, пожалуйста, пусть она успеет прийти на собрание первой.

В первый раз он позавидовал Марисоль, потому что она верит в Бога. Ей есть к кому обращаться с молитвами.

Филип на секунду задерживается в дверях. Оборачивается, чтобы окинуть взглядом пустое помещение. У него стойкое ощущение, что он видит «Старлайт» в последний раз.

– Простите, – вдруг слышит он чей-то голос в тот самый момент, когда уже почти закрыл дверь за собой, и вздрагивает от неожиданности.

И Филип снова выходит в бар.

Там стоит аккуратно причесанный мужчина в голубой рубашке. На его лице со лба свисают выдранные куски кожи, они прикрывают один глаз и щеку. Но он выглядит совершенно невозмутимо. Как будто ничего не замечает. Филип громко сглатывает.

– Да?

Ему самому удивительно, насколько нейтрально звучит его голос.

– Вы не знаете, все это означает, что мы придем с опозданием?

Филип выпучил глаза.

– У меня важная встреча в Турку завтра утром. График очень плотный, и я надеюсь, что мы все же придем вовремя.

Филип качает головой:

– Я не знаю. Мне жаль. Я… мне пора уходить, но…

Он смотрит на лицо мужчины. Его уже не спасти. Филип ничего не сможет для него сделать, как бы он ни старался.

Но, закрыв за собой дверь и догоняя остальных, он не может избавиться от чувства вины перед этим мужчиной за все, что происходит с ним на судне. Как будто он лично подписал ему смертный приговор.

«Балтик Харизма»

Калле идет по верхней палубе за руку с двумя детьми. Лестница на прогулочную палубу слишком узкая, чтобы они могли пройти втроем, поэтому он отпускает их руки. Идет впереди. Кругом сплошной хаос. Калле пытается определить, кто в толпе заражен, но это невозможно. Вдруг за их спинами тоже раздается шум, Калле оглядывается, видит, как люди толкаются в самом начале лестницы наверху. Он берет детей за руки, и они перепрыгивают через последние ступеньки. Потом подтягивает мальчика и девочку к себе и идет к двери, ведущей внутрь корабля.

– Держитесь крепко за меня и друг за друга, – командует Калле.

Коридоры «Харизмы» заполнены бегущими людьми. Везде лежат тела. Мертвые, умирающие, просыпающиеся. Некоторые новорожденные явно переели. Они лежат неподвижно и ждут, когда переварится выпитая кровь.

Сотни и сотни людей закрылись в своих каютах. Они внимательно прислушиваются к шуму в коридорах. Один из этих людей – мужчина по имени Мортен. Он сидит на краю кровати. Крик его жены, долетевший недавно из коридора, до сих пор звучит в его ушах. Занавески задернуты. Время от времени он встает и подходит к телефону, звонит в соседнюю каюту. Слышит через стену, как там звонит телефон, но никто не отвечает.

Калле

До стеклянной двери осталось всего несколько метров. Если они войдут внутрь, до незаметного входа в помещение для персонала останется всего лишь несколько шагов. Калле идет опустив голову, детей он снова крепко держит за руки. Краем глаза он ищет Винсента, пытаясь не смотреть в глаза другим людям.

Над ними, прямо над их головами, кто-то громко кричит. Калле видит, как что-то мелькает за бортиком, и понимает, что один из несчастных прыгнул в море. Где-то далеко позади раздаются крики.

– Не смотрите, – шепчет он детям, но и себе самому тоже.

Калле не смог бы видеть всех тех, кто кричит. Он не хочет думать о них как о людях. Иначе происходящее будет слишком похоже на действительность. Слишком ясно станет, что он и дети легко могли бы оказаться на месте пострадавших. И возможно, что они следующие в этой страшной очереди. И есть вероятность, что Винсенту тоже уже ничего не поможет.

А что, если Винсент искал его? Он ведь исчез. Спрятался.

Калле сосредоточивается на свете, идущем из внутренних помещений парома. Осталось пять метров… Три…

Наконец Калле и дети оказываются перед дверью. И видят под лестницей тела. Одно из них двигается.

Калле невольно тянет мальчика и девочку за собой. Достает карточку Филипа, вставляет в замок, рывком открывает дверь, пропускает детей вперед себя, боясь, что в любой момент кто-то может схватить его сзади, и захлопывает дверь. Услышав щелчок закрывающегося замка, Калле испытывает колоссальное облегчение.

Девочка осматривается в сером коридоре. Здесь так спокойно. Даже трудно представить хаос, царящий в общих помещениях.

Калле думает, не нужно ли было взять с собой еще кого-то. Наверно, можно было бы спасти несколько человек. Но он не знает, кто заражен, а кто нет. Теперь размышлять об этом нет смысла. Во всяком случае, это он внушает сам себе.

Калле садится на корточки, смотрит детям в глаза:

– Здесь есть люди, которые смогут позаботиться о вас. Они работают на борту.

– Это такие, как тот охранник, который дрался? – спрашивает девочка. – Те, кому он помог, должно быть, сейчас очень ему благодарны.

– Вы не можете остаться с нами? – робко спрашивает мальчик.

Калле делает глубокий вдох. Пытается примерить на себя роль взрослого и благоразумного человека. Наконец решительно мотает головой:

– Мне нужно найти одного человека.

– Кого? – спрашивает девочка.

– Моего молодого человека.

«Если он еще таковым является», – думает Калле.

– Но мы можем пойти искать вместе. Мы можем вам помочь. А вы можете помочь нам найти наших родителей.

– Будет лучше, если вы подождете здесь. Вы же видели, что там творится. Мы можем позвонить в ваши каюты. Может быть, ваши родители уже там.

– А что, если их там нет? – В голосе мальчика звучит отчаяние.

– Тогда я обещаю, что буду искать их тоже, – успокаивает его Калле.

Они смотрят друг на друга.

– Давайте с чего-то начинать.

Дан

Дан стоит на корме. Смотрит на чернильно-черную воду под бездонным свинцовым небом. Оказывается, у черного тысячи оттенков, которые Дан не различал раньше.

Внутри его тело жжет, кончики пальцев покалывает, сердечную мышцу сводит судорога. Слишком много крови. Слишком трудно удержаться. Теперь эта жидкая ткань делает тело тяжелым и вялым. Кровь пропитывает мозг, заливает сердце, наполняет член, так что он стоит вертикально, колет кожу, как тысячи иголок.

За спиной Дана слышны вздохи и стоны собравшихся в «Клубе „Харизма"». Кто-то постоянно повторяется умираю, пожалуйста, помогите мне, я умираю…»

Кроме этих звуков, кругом слышится много других. Тяжелые шаги новорождённых. Их протяжные испуганные стоны.

Дан оборачивается.

Вся палуба покрыта телами. Одна из стеклянных дверей в ночной клуб разбита. На животе лицом в пол лежит женщина. Осколки окрашены в красный цвет ее кровью. Она еще дышит. Дан, переступив через несколько тел, встает рядом. Поднимает носком ботинка подбородок женщины и смотрит на ее профиль. Под толстым слоем тонального крема лицо женщины испещрено шрамами от ветряной оспы. Она, прищурившись от дождя, уставилась на Дана одним глазом. Ее дыхание становится все более поверхностным, все более частым.

А потом она умирает. Просто перестает дышать. Жизнь угасла в ней без единого звука. Глаз по-прежнему открыт, но уже ничего не видит. На него попадают дождевые капли.

Дану пора уходить. Он переступает еще через несколько тел. Бросает взгляд под ноги и замечает мужчину с такой же стрижкой под пажа, как он сам носил в девяностые. Увидев Дана, мужчина открывает рот. У него уже выпало несколько зубов. Его пальцы цепляются за штанину Дана, и ему приходится пнуть несчастного ногой, чтобы освободиться.

Неожиданно в Дане возникает глубокое отвращение к происходящему. Горы трупов – это только прелюдия того, что ждет ничего не подозревающее человечество. Все это мясо, пропитанное кремами, окрашенное во всевозможные цвета, надушенное, завернутое в дешевые ткани… Скоро это мясо встанет на ноги.

Все, назад дороги нет. В эту секунду к Дану приходит отчетливое осознание этого факта. Это как сидеть в машине, которая теряет управление на скользкой дороге, или попасть в зону сильной турбулентности в самолете. Словно ты падаешь и понимаешь, что ничего не можешь изменить.

А потом это чувство проходит. Так же неожиданно, как и появилось. Остается только боль в груди. Но и это тоже пройдет.

Дан проклинает свою трусость. Его так много унижали в течение жизни, что теперь он боится своей новой власти. Но теперь он другой человек, новый Дан. Он почти бессмертен. Весь мир рухнет, а он останется жить. И будет наслаждаться каждой секундой.

Ветер уже не шумит так сильно, когда Дан идет по прогулочной палубе на правой стороне корабля. Здесь запах крови чувствуется намного сильнее. Вся палуба усеяна телами, они лежат на пути к лестнице, ведущей наверх на площадку, с которой можно попасть в рубку. Какая-то женщина перевесилась через бортик. Ее тело согнулось под прямым углом и напоминает букву Г. Она только что пробудилась. Кончики пальцев ног скользят по полу палубы в поисках опоры, она пытается встать на ноги, несмотря на совершенно немыслимую позу.

Пара новорожденных охотятся за загорелым мужчиной в ярко-зеленой майке. Он кричит «Помогите!» и бежит к Дану, словно тот его спасение. Крики переходят в сдавленные стоны, когда новорожденные все же настигают свою жертву. Они хватают мужчину за руки и тянут в разные стороны, дерутся за добычу между собой. Несчастному удается вырваться, он смотрит на Дана в ожидании помощи. Но помощи нет. И в конце концов мужчина, перепрыгнув через бортик, исчезает в темноте. Один из новорожденных неуклюже перелезает через заграждение и устремляется за ним. Второй остается стоять и провожает Дана взглядом, когда тот проходит мимо.

Стеклянная дверь, ведущая внутрь корабля, открыта. Дан слышит, что новорожденный идет за ним. Внутри воздух теплый и влажный, пропитанный испарениями теплых тел, которые лежат у входа в «Клуб „Харизма"».

Дан идет вниз по лестнице. Один из новорожденных, старик, которого Дан видел в клубе, стоит на четвереньках. Человек, над которым он склонился, еще дышит, но вот-вот умрет. Ноги, одетые в брюки цвета хаки, дергаются в судорогах. Новорожденный поднимает голову. Его губы в крови. Когда Дан проходит мимо, он медленно поворачивает голову и долго смотрит ему вслед.

Дан идет по галерее восьмой палубы. Еще несколько тел лежит на полу у входа в «Старлайт». Обернувшись, Дан видит, что старик и новорожденный с палубы смотрят на него выжидающе.

Снова он чувствует эйфорию. Именно это Адам обещал ему. Дану достаточно просто быть, чтобы все следовали за ним. Он и Адам – два безусловных лидера для новорожденных. «Харизма» – их Гамельн[15], а они крысоловы с дудочкой.

Дан слышит, что где-то есть люди, которые пытаются не издавать звуков. В казино два человека дышат в одном темпе. Все быстрее и все более поверхностно. Он чувствует запахи старых людей – больной плоти, кислого пота и мочи.

Запах одного из них ему знаком. И Дан не может удержаться от соблазна, заглядывает внутрь.

Из-под игорного стола торчит пара толстых голеней в грубых мокасинах.

Дан подходит ближе. Садится на корточки. Отодвигает в сторону высокий стул крупье.

Там прячется старуха в тесной одежде, вся мокрая от пота. Рядом притулился старик, он потерял жилет, и рубашка бесформенно болтается на тощем туловище. Его артрозная рука выглядит маленькой и слабой в огромном кулачище старухи; кажется, что она вот-вот сожмет мужскую руку и переломает все кости.

Они смотрят на Дана глазами, полными ужаса, но видят в сумерках очень плохо. Зато Дан все видит прекрасно.

– Боже мой, неужели это Биргитта из Грюксбу? – Дан широко улыбается. – Так вы представляли себе рубиновую свадьбу?

Получилась потрясающая пародия на того Дана Аппельгрена, который незадолго до этого стоял на сцене. Он почти чувствует, как парочка расслабилась.

– О, Господи Иисусе, Земли и Неба Вседержитель, – шепчет Биргитта на своем певучем диалекте и всхлипывает. – Мы подумали, что опять кто-то из них.

– Тс… – Дан протягивает ей руку. – Пойдемте, я провожу вас в каюту.

Новорожденные нетерпеливо толпятся у входа.

Биргитта только качает головой и шепчет:

– Нет, они повсюду.

– Ничего страшного, – заверяет Дан. – Все под контролем.

Биргитта смотрит на мужа. Он кивает.

– Все образуется. Помощь уже идет, мы изолировали всех больных, – уверяет Дан.

– Но мы только что слышали… – начинает Биргитта.

– Все закончилось. Пойдемте. Вы не можете оставаться здесь вечно.

– Вы уверены, что это безопасно? – Старик говорит на еще более выраженном диалекте, хотя казалось бы, что это просто невозможно. – Действительно все закончилось?

– Мы видели такое, что вы просто не сможете поверить… – Биргита вздрагивает.

– Я тоже, – отвечает Дан. – Но опасность миновала.

Ему приходится сделать над собой усилие, чтобы не рассмеяться. Один из новорожденных лязгает зубами. Горы мяса у входа в «Старлайт» шевелятся. Дан слышит причмокивание. Но ясно, что Биргитта не слышит всех этих звуков. В глубине души она решила положиться на Дана.

Он приглашает их жестом выйти и улыбается при этом так широко, что распухшие щеки почти закрывают уши.

И Биргитта протягивает Дану руку.

Он помогает ей встать. Обнимает ее за мясистые сутулые плечи. И женщина начинает плакать, громко всхлипывает, закрывая лицо руками и уткнувшись Дану в грудь.

Старик осторожно вылезает из их незамысловатого укрытия. Суставы его скрюченного тела то и дело скрипят и пощелкивают, когда он осторожно встает, держась рукой за край стола.

– Я вообще не понимаю, что такое случилось, – причитает Биргитта. – Все было хорошо, мы так приятно проводили время, а потом начался настоящий кошмар… Мы очень испугались…

– Конечно, я понимаю. – Дан почти мурлыкает. – Естественно, что вы испугались. Но в любом случае, мы есть друг у друга.

Биргитта кивает, теперь все ее тело сотрясается от рыданий.

– Если бы что-то случилось с Биргиттой, я не знаю, что бы я делал… – Старик утирает слезы.

– Да, я понимаю, – кивает Дан. – Хотя мне и не довелось испытать настоящей любви. В наши дни она редко встречается.

Он все крепче сжимает в объятиях женщину. Биргитта замирает в середине всхлипывания.

– Ты, конечно, что угодно сделал бы ради Биргитты? – спрашивает Дан, не сводя пристального взгляда со старика.

– Да, естественно.

Биргитта пытается освободиться из объятий Дана. Ей жарко. Дана обдает новой волной запах ее пота.

– Да, такие, как вы, всегда так говорят. Но ты на самом деле мог бы пожертвовать собой ради нее?

– Отпустите меня, пожалуйста, – выдавливает из себя Биргитта.

– У тебя будет шанс доказать свою преданность этой женщине. Если ты действительно ее так любишь, то я отпущу ее и съем вместо нее тебя.

– Отпустите… меня… – хрипит Биргитта.

Дан сжимает женщину все сильнее, ей уже нечем дышать, она не может даже пошевелиться.

– Ну, что скажешь? Как поступим?

– Отпусти ее. – По щекам старика струятся слезы.

– Я больше не голоден, – продолжает Дан, в то время как Биргитта пытается вывернуться из его рук. – Смерть будет очень медленная и мучительная. Намного больнее, чем ты можешь себе представить. Но у тебя есть шанс ее избежать. Просто скажи одно слово, и я съем Биргитточку.

Старик, кажется, заколебался.

«Скажи это, – думает Дан. – Скажи это, чертов старикашка, и это будет последнее, что Биргитта услышит в этой жизни».

Старик качает головой:

– В таком случае убей меня, проклятый дьявол.

Дан ненавидит его в эту минуту. Он лживый притворщик.

Пора уже с этим заканчивать. Но Дан совсем не хочет крови Биргитты. Ему даже не любопытно попробовать ее на вкус.

Дан кладет руки Биргитте на шею. Сжимает их изо всей силы. Шея теплая и мягкая, а глаза Биргитты, большие и круглые, вываливаются из орбит. Лицо Дана будет последним, что она видела в жизни.

Слабые руки старика наносят Дану удар за ударом по голове, но его удары почти совсем не чувствуются, они словно трепет птичьих крыльев.

Дан их полностью игнорирует. В этот момент во всем мире существуют только он и Биргитта. Он кладет ее на зеленое сукно игорного стола. Теперь этот миг позади – та секунда, в которую женщина поняла, что все кончено, что она сейчас умрет, а причина этого он, Дан. Он старается сохранить в памяти каждое движение ее лица. Потому что знает, это воспоминание принесет ему наслаждение еще много раз.

Мужа Биргитты он отдает на растерзание одному из новорожденных с прогулочной палубы. Вскоре и ему пришел конец.

Когда Дан выходит в галерею, за ним поднимаются еще несколько новорожденных. Они идут следом.

Его голодная армия. Его послушные дети. Его подданные.

Адам ждет его у входа в ресторан «Буфет „Харизма"». Он жестом останавливает новорожденных последователей Дана, вид у него ужасно самодовольный, и в глубине души Дана мелькает тень раздражения.

Да, конечно, все началось с Адама. Но без Дана ему не удалось бы сделать так много. Он и сам это признает. Без его помощи Адам не смог бы отрезать «Харизму» от внешнего мира, чтобы их никто не беспокоил. Он не знал бы, какой шаг предпринять дальше.

– Ты слишком много съел, – говорит Адам. – Я предупреждал. Тебе будет плохо.

Дан чувствует, как обе группы новорожденных рассматривают их. Интересно, что они понимают.

Нужен ли ему вообще Адам? Он может научить его чему-то еще? Кажется, что нет. Дан думает, что ему уже никогда никто больше не понадобится.

– Не беспокойся за меня, – отвечает он. – Но спасибо за заботу.

– Я беспокоюсь за план. Ты справишься некоторое время сам?

– Да, почему бы мне не справиться?

– Хорошо. Я пока поищу мать.

– Давай.

«Твоя милая мамочка. Конечно, оказалось не так просто перерезать пуповину, как ты думал», – думает Дан.

Он достает карточку-ключ. Но рука зависает в воздухе над замком двери, ведущей в помещения для персонала.

Дана окутывает волнующий запах, трудно поверить, насколько он знакомый. Естественно, именно так она пахнет. Просто он раньше не отдавал себе в этом отчета.

Спазм в груди заставляет кровь течь быстрее, коже становится жарко. И Дан снова обращается к Адаму:

– Мне нужно кое-что закончить.

Гладкий лоб мальчика хмурится.

– Что?

«Не твое дело», – думает Дан.

Он не обязан объясняться с этим мальчишкой. Если они будут сотрудничать, то Дан не собирается довольствоваться ролью подчиненного с самого начала. Если один раз дать трахнуть себя в задницу, можно ожидать, что это повторится, и не раз.

– Иди ищи мамулика. – Дан убирает карточку в карман.

Он идет к мужскому туалету и спокойно открывает дверь. Его накрывает множество синтетических запахов: моющие средства, дешевое мыло, ароматизирующие таблетки с цитрусовым запахом в писсуарах. Но ее запах тоже отчетливый.

Подошвы ботинок громко стучат по кафельному полу, и Дан знает, что она слышит эти тяжелые шаги.

За ним следом идут новорожденные. Они шумно принюхиваются. Некоторые из них еще голодные. В общих помещениях уже осталось мало еды. Большинство тех, кого не укусили, спрятались в каютах. Но Дан покажет своим последователям, где найти закуску.

Он видит в зеркале над раковиной свое отражение. Переполненные кровью сосуды в глазах полопались и стали красными.

Дан поворачивается лицом к тонкой двери кабинки. Слышит, как она пытается не дышать. Она знает, что попалась. Шансов у нее никаких нет. Ее запах с каждым ударом сердца становится все более звериным.

Дан становится ближе к двери. Так, чтобы его ботинки были видны с той стороны.

Слышен судорожный вдох, она больше не может не дышать.

Он наслаждается моментом.

Вот она, божественная справедливость. И он сам себе Бог.

Альбин

Как только за ними захлопнулась стальная дверь в конце коридора, на лестнице раздался грохот металла. Альбин не может удержаться, чтобы не посмотреть вниз.

К перилам лестницы наручником прикован мужчина. Альбин видит его блестящую лысину и широкую спину.

– Пойдем. – Калле тянет мальчика за руку.

– Это один из них? – спрашивает тот.

– Нет, я совсем недавно с ним разговаривал.

– Все те монстры тоже когда-то были нормальными людьми. – Лу становится рядом с Альбином. – Почему тогда его приковали, раз он такой безобидный?

– Иногда так делают, когда больше нет места в камерах вытрезвителя.

– Так что, можно поступать с людьми? Это ненормально.

– Это делается ради них самих, – отвечает Калле, но Альбин видит, что на самом деле он так не считает.

– Если эти монстры сюда проникнут, то у него не будет вообще ни одного шанса спастись, – замечает Лу. – Не хотела бы я так сидеть, будто поданная на блюдечке.

Альбин снова смотрит вниз. Мужчина поднимает голову. Смотрит им в глаза.

– Вот ты где! – кричит он. Наручник снова гремит о железный поручень. – Нашел ключ или нет?

– Нет, не нашел.

Мужчина встает как вкопанный, с поникшими плечами.

– Черт бы тебя побрал! Черт, черт, черт! Что мне остается? Только сидеть вот так и ждать, пока корабль утонет? Ты так считаешь? Я позабочусь о том, чтобы газетчики узнали, как вы тут обходитесь с пассажирами. Или вы именно поэтому хотите всех утопить, чтобы никто ничего не узнал?

– Я попробую найти кого-то с ключом, – кричит Калле. – Но мы не собираемся тонуть.

– Что-то явно происходит. Я слышал объявление по громкой связи, что персонал срочно собирают по причине чрезвычайной ситуации.

– Вам нет причин беспокоиться, – заверяет Калле.

Лу смотрит на Альбина. Оба они знают, какая это вопиющая ложь.

– Пойдемте. – Калле кладет руки детям на плечи.

Но Альбин не может сдвинуться с места. Прикованный мужчина начинает плакать.

– Говорила мне Лиллемур, что не надо ехать в этот круиз, – причитает он так тихо, что Альбину почти не слышно слов. – Она всегда так боялась всего, что связано с водой. Никогда в жизни она не была на пароме. Но теперь я хочу, чтобы она была рядом со мной… Ну, разве я не эгоист после этого?

Альбин отворачивается. Ему кажется, что вся «Харизма» обрушивается на них. Скоро здесь не останется ничего живого.

– Мы не утонем, не бойтесь, – повторяет Калле.

В этот раз Альбин с Лу идут за ним. Он открывает стальную дверь, и они слышат раздающиеся оттуда громкие голоса.

Дан

– Я сейчас тебе что-то покажу, – говорит Дан.

Йенни попыталась убежать, когда он выбил ногой дверь кабинки. Это была бесполезная попытка. Дан загородил телом весь проход, но женщина все же попыталась протиснуться между ним и стенкой. Дан схватил ее за волосы и ударил головой о кафельную стену за унитазом, и так несколько раз, пока ее глаза не закатились.

Данн подождал. Дал Йенни несколько пощечин. Ее взгляд начал немного проясняться.

Она должна все видеть. И все понимать. В этом суть.

Новорожденные, которые шли за Даном, подходят все ближе. Безмолвные, они пребывают в ожидании.

Дан поднимает руку Йенни и впивается в нее зубами. Кусает так сильно, что хруст тонких костей эхом отражается от стен туалета. Кровь наполняет рот Дана, течет по подбородку. Он облизывает края раны, не прекращая смотреть Йенне в глаза. Это показательное выступление.

– Подожди, сейчас ты все увидишь. – Дан вытирает подбородок.

Йенни беззвучно плачет, и каждая слеза для Дана как квитанция в подтверждение того факта, что он победил.

– Я мог бы сделать тебя почти бессмертной. Но так поступать я не собираюсь.

Дан берет Йенни за подбородок. Заставляет смотреть на руку, на которой быстро затягивается рана. Тонкие кости, срастаясь, хрустят под мышцами. Йенни не понимает. Ничего не понимает! Проклятая тупая корова.

– Видишь, – продолжает Дан. – Ты могла бы стать чем-то другим, чем-то лучшим, таким же, как я. Тебе всего лишь нужно было быть чуть-чуть добрее.

Ну, и кто теперь бывший? У кого теперь в руках власть?

Он убьет Йенни, убьет так, что она больше не проснется. Адам показал, как это делается.

Филип

Старший администратор стоит в центре столовой и говорит так быстро, что слова почти невозможно разобрать. Филипу жаль его. Большинство присутствующих не очень хорошо знакомы с Андреасом. Он старший среди обслуживающего персонала, но никто не воспринимал его как руководителя. Совершенно ясно, что и сам Андреас этого не делал. А теперь он вдруг стал принадлежать к высшему рангу.

И на самом деле никто не знает, что произошло на капитанском мостике и в машинном отделении.

Усилитель мобильных сигналов вышел из строя, радио испорчено, связи со спутниками нет, цифровой избирательный вызов и высокие частоты тоже не работают, в том числе на спасательных шлюпках и плотах. Нет никакой возможности попросить помощи с земли. Нет даже сигнальных ракет. Люди на пароме полностью отрезаны от внешнего мира.

«На Балтийском море никто не услышит, как ты кричишь», – думает Филип и почти заходится истерическим смехом, который он не может себе позволить. Во всяком случае, здесь и сейчас.

Пока «Харизма» идет на автопилоте по запрограммированному маршруту, никто не заподозрит опасности. Если в баках будет достаточно топлива, то автопилот приведет их прямиком в Турку. После достижения заданной точки назначения, скорее всего, судно продолжит движение по предыдущему маршруту, и тогда «Харизма» врежется в пристань или сядет на мель.

– Когда мы достаточно приблизимся к Финляндии, то сможем использовать обычные мобильные телефоны, чтобы позвонить на берег и запросить помощь у финской полиции или военных… – начинает свое выступление Андреас.

– Но до Финляндии еще несколько часов, – возражает кто-то. – Что мы будем делать до этого?

Филип смотрит вокруг. Знакомые лица выглядят совершенно по-другому. Страх обнажил истинную сущность людей. Но на Филипа снизошло какое-то странное спокойствие. Все намного хуже, чем он себе представлял, но зато теперь он знает, с чем и с кем предстоит иметь дело.

В столовой жарко и душно из-за большого скопления людей. Филип пытается не думать о тех, кого не хватает. Не думать о том, что могло с ними произойти. Но он не может перестать думать о Пие. А также о том, что здесь нет ни ее, ни Ярно. Лицо Раили бледное и заплаканное. Ее обнимает Марисоль, но она, кажется, этого даже не замечает. Просто сидит и механически крутит на пальце обручальное кольцо.

Йенни так и не появилась. И Калле тоже исчез. Постель в каюте оказалась пуста. Бутылка водки почти допита, но больше никаких следов он не оставил. Видимо, он вернулся на паром, чтобы искать своего друга. Идиотское решение, но Филип понимает, что Калле движет.

Его взгляд скользит по помещению. Мики сидит на стуле ближе всего к входу. Он бледен, жидкие волосы прилипли к лысине.

Несколько человек здесь чужие. Партнеры на одну ночь или родственники. Он видит среди незнакомых людей женщину, которая наблюдала сегодня за танцующими в «Старлайте». Она стоит, спрятав руки в карманы мешковатой кофты. Сейчас она выглядит моложе и здоровее. Видимо, светомузыка и дневной свет в баре искажали ее лицо и создавали другую реальность. Она здесь единственная, кто не потеет, несмотря на теплую кофту. У нее ясный, настороженный взгляд, она внимательно следит за происходящим.

Лисетт встает со стула в середине зала. Это новая начальница службы уборки и гостеприимства, Филип никогда еще не видел ее без униформы. Она проводит рукой по волосам, которые торчат в разные стороны, и осматривается.

– Здесь мы в безопасности, – говорит она. – Я и многие другие собираемся оставаться в этой части судна, пока не придет помощь с берега. Никто не может нас заставить…

– А как же пассажиры? – спрашивает один из поваров. – Мы должны бросить их в беде?

– Именно, – поддерживает его девушка-крупье из казино. – Наша задача – сделать все, чтобы…

– Мы все равно ничем не можем им помочь сейчас, – продолжает Лисетт и разводит руками, как дирижер, которому нужно дать оркестру сигнал играть тише. – Мы даже не знаем толком, что произошло с этими людьми.

Все неуверенно смотрят друг на друга. Боятся быть первыми, кто согласится со сказанным.

– Если кому-то очень хочется выйти, то пожалуйста. – Лисетт смотрит в лицо Андреаса. – Но никто не может заставить нас сознательно совершать самоубийство ради решения каких-то задач. Или я ошибаюсь?

Она поворачивается к Андреасу и выразительно поднимает брови. В этот раз слышно мычание в ее поддержку.

Сотрудники парома все еще не поняли масштаба бедствия. Многие еще не были в общих помещениях.

– Нет никакой гарантии, что мы в безопасности здесь, – говорит Филип, переглядываясь с Марисоль. – Кто-то из нас тоже может быть заражен, даже не зная, что это произошло.

Все присутствующие снова переглядываются. Теперь в их глазах можно наблюдать страх другого рода.

И Филип тоже проникается смыслом собственных слов.

По его спине течет пот. Капает из-под мышек на нейлоновую ткань рубашки. Во рту страшная сухость, и он думает, не может ли это быть симптомами болезни. Смотрит на коллег. Многих из них он знает долгие годы.

«Если я заразился, я буду нападать на них?»

На минуту в зале воцаряется тишина. Филип чувствует, как на него смотрит женщина из бара «Старлайт». Она что-то знает? Она может видеть по нему, что он заразился?

Он боится поднять на нее глаза.

– Мне хотелось бы знать одну вещь, – начинает кто-то. – Что это за болезнь такая, которая делает людей психопатами?

– Пия говорила о Дане Аппельгрене. – пытается объяснить Мики. – Она думала, что он заражен… и у него есть доступ во все помещения на судне, он знает, как все устроено…

– Вы что, еще не поняли? – возмущается охранник Пер. – Это не сказка про белого бычка. Это терроризм. Это все чертов ИГИЛ[16], они отрезали нас от окружающего мира и подмешали какую-то новую сибирскую язву в воду или еще куда-то. Думаю, что они стоят за всем этим.

– Мы сейчас должны сохранять самообладание. – Андреас вытирает потный лоб рукавом рубашки. – Мы точно никому не сможем помочь, если будем нагнетать панику.

– Думаю, что поздно, многим уже никто не поможет, – отвечает Лисетт.

Кто-то кладет руку Филипу на плечо, он оборачивается и видит Калле с огромной ссадиной на лбу и распухшим носом, но хотя бы живого.

Филип заключает его в объятия:

– Черт возьми, как же я рад тебя видеть. Мне так нужна была хоть какая-то хорошая новость.

– Взаимно.

Филип видит рядом с ним двоих детей. Он узнает их. Мальчик и девочка были сегодня вечером в «Старлайте». Волосы девочки мокрые и от этого кажутся темнее. Он молча их рассматривает. Вспоминает и лицо мальчика. Но дети изменились. Всего за несколько часов они сильно повзрослели.

От этого у Филипа становится еще тяжелее на сердце. Он прячет лицо за плечом Калле. Крепко хлопает его по спине. Думает о том, что пережили эти трое под дождем.

– К сожалению, хороших новостей немного. – Филип переходит на шепот, надеясь, что его не услышат дети. – У нас нет связи с землей.

Они отпускают друг друга. Калле смотрит Филипу в глаза. Кивает.

– Я должна убраться с этого корабля, – объявляет финская шведка[17]. – Я не собираюсь умирать на шведском судне.

Один из официантов ресторана «Посейдон» прикрывает ее руку своей, но она ее отдергивает.

– Мы не можем спускать спасательные плоты, пока «Харизма» на ходу, – напоминает Андреас. – Нужно снизить скорость до десяти – двенадцати узлов, чтобы спустить хотя бы один ССК, а сейчас у нас скорость не меньше восемнадцати – девятнадцати…

– О чем вы говорите? – кричит женщина. – Что такое ССК?

– Скоростной спасательный катер, – отвечает Андреас. – Они…

– Я все равно ни за что не сяду на плот с кем-то из пассажиров, – перебивает Лисетт. – Что, если они заражены и начнут превращаться прямо в море?

– Это должно быть возможно, – настаивает финская шведка, – думаю, что просто…

– Это невозможно, – отвечает Калле. – Некоторые уже попытались спустить на воду спасательный плот. На него уселась куча народу. И один из охранников.

Теперь на него направлено внимание всех присутствующих. Филип смотрит на Пера. Единственного здесь охранника. Значит, Калле говорит о Хенке.

– Калле пытался их остановить, – говорит девочка. – Но охранник ответил, что лучше умрет, чем останется на борту. А потом он его ударил.

Филип снова рассматривает ссадину на лбу Калле. Просто невозможно представить себе все то, что они рассказывают. Но тем не менее это правда, все эти события действительно произошли сегодня ночью.

– Мы должны попасть в рубку, – говорит Пер, потирая глаза. – И нам нужно очистить корабль от этих проклятых монстров.

– Это не монстры, – возражает Раили, – Это люди, причем больные.

– Как ты можешь говорить такое, когда они убили твоего мужа? – спрашивает Пер.

Он тут же сожалеет о сказанном, понимая, что зашел слишком далеко. Но Раили не спускает с него глаз.

– Я согласен, – вступает Антти из магазина беспошлинной торговли. – Мы очистим «Харизму». Мы сделаем из монстров фарш и проникнем в рубку любым способом.

Филип смотрит удивленно.

Интересно, у них есть такое же ощущение, как он испытал в «Старлайте», что все происходящее просто кино. Такие персонажи, как Антти и Пер, всегда, наверное, мечтали стать героями боевика. Но им никак не понять, что главные роли им не достанутся. И никому из тех, кто здесь собрался, тоже. Главный персонаж на данный момент – «Харизма».

Альбин

Страсти накаляются, голоса звучат все громче, их становится больше и больше. В зале становится по-настоящему жарко. Он смотрит на Калле, как тот шепчет что-то своему другу-бармену.

Альбин хочет, чтобы Калле остался с ними. Он понимает, что Калле нужно найти своего друга. Он просто хочет, чтобы он не уходил.

– Нам нужно затопить корабль, – говорит одна женщина. – Тогда он хотя бы остановится, и мы сможем спастись.

Калле и его друг поворачиваются к ней.

– И утопить массу живых людей? – уточняет друг Калле.

– Лучше пусть хоть кто-то спасется, чем вообще никто.

Альбин видит краем глаза, как многие согласно кивают. Он представляет себе мамину инвалидную коляску в затопленных водой коридорах и ненавидит всех этих людей.

Где-то за пределами зала слышно, как закрывается стальная дверь. Кажется, это та дверь, через которую вошли они с Калле и Лу.

– И как мы, по-твоему, выберем, кого спасать, а кого нет? – спрашивает кто-то.

– Сначала женщины и дети, разумеется, и…

– Ага, и как это соотносится с понятием равноправия, о котором ты всегда разглагольствовал? – спрашивает пожилой мужчина в форме охранника.

Голоса становятся все громче, все кричат и перебивают друг друга.

– А мы можем выпустить топливо, чтобы заглохли моторы?

– Это ненадежно. К тому же довольно трудно и долго.

– Мы может погасить все огни или попытаться ими мигать… Если все лампы и фонари погаснут вместе, с другого парома можно будет понять, что у нас не все в порядке…

– Ты и правда хочешь оказаться в темноте вместе с этими?

– Но мы могли бы попасть в машинное отделение и залить водой электрооборудование. Если мы это сделаем…

– Я вообще не понимаю, зачем мы все это обсуждаем. Нам нужно попасть в рубку каким-либо образом, а по дороге просто нужно изрубить в фарш каждого монстра, который окажется на пути…

– Замолчи, Антти, ты такой же кровожадный, как они.

Друг Калле беспомощно разводит руками.

Альбин видит, что на его рубашке и жилете под мышками большие пятна от пота.

– Мы пока не знаем, что произошло на самом деле с этими людьми, – продолжает он. – Но это люди… они больны. И нуждаются в помощи.

– Ты и правда так считаешь? – раздается чей-то голос. – А я как раз считаю, что помощь нужна вам.

Все оборачиваются на голос. Кто-то вскрикивает. Альбину не хочется смотреть, но он тоже поворачивает голову к входу.

В дверях стоит Дан Аппельгрен. Но его почти не узнать. Весь опухший, глаза красные, с нездоровым блеском, будто стеклянные.

За его спиной толпятся зараженные. Они шумно принюхиваются, лязгают зубами. Будто чего-то ждут.

Альбин смотрит на Лу. Вспоминает, как они рассказывали друг другу страшные истории по ночам в летнем домике. Вот, настал тот час, когда он приоткрыл ту дверь, которую тогда представлял себе. Теперь он знает, что за чудовища там прятались. Вот они уже здесь.

Стулья с грохотом переворачиваются, пол начинает вибрировать, когда сидящие ближе к входу вскакивают с мест и бегут в другой конец зала.

Кто-то начал молиться, отченашижеесинанебесидасвятитсяимятвое, произнося слова очень быстро, чтобы успеть добраться до аминь раньше, чем уже будет поздно.

Марианна

Несмотря на то что она спокойно сидит на диване, ее сердце бьется сильно и быстро. Будто в груди тикает мина замедленного действия, готовая разорваться в любой момент.

Во всяком случае, больше уже никто не бьется в дверь.

– А если мы утонем? – спрашивает Мадде, стоя у окна; ее взгляд устремлен за горизонт.

– Не утонем. – Винсент быстро делает глоток виски.

– Откуда ты знаешь? – Голос Мадде прерывается на полуслове. – А вдруг уже некому управлять этим паромом?

Марианна пытается побороть начавшийся приступ головокружения. Здесь, в номере люкс, который больше, чем ее квартира, он почти забыла, что они в море. Вдруг ее охватывает какой-то иррациональный страх. Будто Мадде своими словами навлекает новую катастрофу.

– Замолчи! – вдруг слышит Марианна собственный голос. – Просто помолчи, а?

Мадде долго не отвечает, а потом говорит:

– Представьте, что мы уже умерли и, по-видимому, попали в ад.

– Пожалуйста, хватит, – просит Марианна.

– Иди сюда и сядь, – предлагает Винсент. – Ты с ума сойдешь, если будешь вот так стоять и смотреть в окно.

– Мне кажется, что я сойду с ума в любом случае, – отвечает Мадде.

Винсент кивает в ответ, несмотря на то что Мадде его не видит:

– Мне кажется, в любом случае лучше отойти от окна. Если кто-то из них тебя увидит, то будет пытаться сюда проникнуть.

Марианне кажется, что рукава ее свитера так сжались, что не дают крови поступать в руки, а волосы на затылке встали дыбом.

– Я так не думаю, – возражает Мадде. – Они очень заняты сами собой.

– Но отойди уже оттуда, – шипит Марианна.

Винсент встает с дивана и тоже подходит к окну. Его взгляд пристально следит за происходящим за окном. Он ищет глазами своего друга.

Что он сделает, если вдруг увидит Калле? Уйдет от женщин? Однозначно да.

– Как ты думаешь, они понимают, что делают? – Мадде смотрит Винсенту в лицо. – Сандра… она была такой… будто внутри вообще нет человека… пусто…

– Видимо, они подчиняются какому-то инстинкту, – предполагает Винсент.

Мадде нехотя кивает. Всхлипывает.

– Я пытаюсь понять, почему Сандра вернулась в нашу каюту. Почему она напала именно на меня. Потому что она меня любит или, наоборот, потому что ненавидит?

– Почему она должна тебя ненавидеть? Вы же подруги.

– Мы поссорились в последнюю минуту… Я поступила глупо, я виновата…

И снова Мадде начинает плакать. Когда рыдания сотрясают ее плечи, блески на спине сверкают через прозрачную ткань платья.

Марианне тоже очень хочется заплакать. Она видит, как горько потерять близких людей, как Винсент и Мадде волнуются за тех, кого любят. И в то же время она завидует их боли.

Она переживает что-то вроде поражения. Потому что вынуждена признать тот факт, что совершенно одинока. Какие бы фантазии ни возникали в ее голове в отношении Йорана, это всего лишь фантазии.

Марианна вытирает ладони о юбку. Думает, не нужно ли написать письмо детям и оставить его в каюте. Может быть, кто-то найдет его, когда все закончится, если ей самой не удастся выжить. Но в то же время она не знает, что писать.

Марианна встает с кровати, подходит к Мадде и кладет ей руку на плечо.

Мадде не возражает. Теперь она рыдает, уткнувшись в плечо Марианны.

– Ничего, – утешает Марианна и прижимает Мадде крепче, нарочно стараясь не смотреть в окно. – Все пройдет. Все-все пройдет.

– Я хочу домой, – плачет Мадде.

– Я тоже, – отвечает Марианна. – Даже я хочу, хоть и терпеть не могу свою квартиру.

Винсент тоже вздрагивает, и Марианна не уверена, плачет он или смеется. Да и какое это может иметь значение?

Дан

Дан облокачивается спиной о косяк двери. Ему нехорошо. Совсем нехорошо. Артерии пульсируют. Кровь Йенни в желудке просится обратно с тех самых пор, как там оказалась.

Если бы у него только было больше времени. Тогда он мог бы оставить ее на потом. Насладиться ожиданием.

Но новорожденные за его спиной были голодны и готовы на все. Потому что ощутили запах крови совсем близко.

Дан осматривается в зале. Уродливая комната с уродливыми людьми, которые здесь работают. Они прижимаются друг к другу. Кричат. Пытаются приткнуться к стене за спиной, как будто это может их спасти. Помещение наполнено их запахами. Это лучше любых аплодисментов. Любого секса на всей Земле. Всех наркотиков, которые Дан когда-либо пробовал. Ему хочется убить их всех по одному. Каждого в отдельности. Но посмотреть, как убивает кто-то другой, тоже совсем неплохо.

Только вот чувствует Дан себя очень неважно.

Его взгляд падает на придурков из группы Йенни. Они смеялись над ним в тот раз, хотя он видел голыми и трахал столько женщин, сколько им даже не снилось. И этот благородный Филип из «Старлайта», который играл в рыцаря-спасителя. Естественно, он сам положил на Йенни глаз.

«Можешь забирать. Она твоя. Просто отскребай останки от пола в туалете».

Рядом с Филипом стоит бородатый хмырь с двумя детьми. Дан узнает азиатское лицо мальчишки, который сфотографировал его на телефон. Девчонка, кажется, на пару лет постарше, но трудно определить это точно.

Он принюхивается. Понимает, что это ее запах так привлек его в коридоре, когда он шел из каюты Александры. Первый запах, который он ясно различил с помощью новых чувств.

Она могла бы стать действительно сексуальной, если бы выросла. Это уже чувствуется по ее детскому размалеванному личику. Дан надеется, что после смерти она проснется. Сохранит это упругое молодое тело. Но со временем она состарится в душе, в точности как Адам. И это даст ему право воспользоваться телом.

– Не делай этого, я прошу тебя.

Голос звучит мягко и мелодично. Настолько по-старинному, поэтому кажется голосом привидения. Отголосок давно минувших дней. Женщина говорит в точности как Адам, и Дан сразу же понимает, кто она.

– Последствия того, что вы сделали, намного серьезнее, чем вы думаете, – говорит она и делает шаг вперед.

Она похожа на Адама и внешне, несмотря на темные волосы. Дан отходит от двери. Выпрямляется, чтобы не показать, как у него болит тело.

– Я как раз очень хорошо их понимаю, – отвечает он. – И поэтому я здесь.

Женщина качает головой:

– Пощадите хотя бы тех, кто присутствует здесь. Вы уже получили то, что хотели.

Дан только рассмеялся в ответ. Он еще не получил то, что хотел. И это самое лучшее из того, о чем он мечтал. Слава и поклонение.

– То, что ты пытаешься их спасти, конечно, очень трогательно. Но ты думаешь, кто-то из них стал бы спасать тебя, если бы знал, кто ты?

Мать Адама смотрит вокруг, и Дан видит, что ее уверенность поколебалась. Это так просто. Он делает шаг ей навстречу. Принюхивается преувеличенно, театрально, так, чтобы ошарашенная публика поняла, о чем идет речь.

– Ты ела с тех пор, как оказалась на борту. Как ты думаешь, что они скажут на это? – ухмыляется Дан.

– А что, ты думаешь, мой сын сделает с тобой, когда от тебя ему уже не будет пользы? – бросает женщина в сердцах.

– У нас далекоидущие планы, старушка.

– Он так долго тосковал по свободе. Неужели ты думаешь, что он захочет кому-то подчиняться, после того, как получил ее?

– Почему ты сдерживаешься? Зачем ты мучаешь себя?

– Потому что я могу сдержаться. Я не животное.

Дан смотрит женщине в глаза. Больше всего на свете ему хочется заставить ее замолчать навсегда. Адам никогда об этом не узнал бы.

Но именно сейчас Дан слишком слаб.

«Это ничего не значит», – успокаивает он самого себя. Она тоже не сможет его остановить. Она одна, а за ним целая армия.

Дан делает шаг назад. Снова оказывается у двери и пропускает новорожденных в столовую.

Первым вбегает худенький блондин с дредлоками. Дан улавливает запах кожного сала и чего-то похожего на гарь от его головы, когда он хватает девушку-крупье из казино. Она пытается защищаться, бьет его маленькими кулачками. Первая струя крови попадает на пол, остаток уже ему в рот, когда его губы смыкаются вокруг раны.

Альбин

Кажется, что время остановилось, все происходит как в замедленной съемке. Альбин невидящим взглядом смотрит на ноги бегающих по залу. Ноги, обутые в пластиковые тапки, туфли на каблуках, голые ноги с накрашенными ногтями, массивные ботинки. Нога из пары, обутой в кроссовки, поскальзывается в луже крови. Женщина под парнем с дредлоками изжелта-бледная. В ней заканчивается кровь.

Монстры существуют, и теперь они здесь. Бежать некуда.

В столовой стоит сладкий, удушливый запах. Многие кричат. Слышны звуки лязгающих ножниц, режущих воздух, ножниц, режущих мясо. Грохот столов и стульев, которые люди переворачивают или бросают друг в друга, звуки ломающихся костей; кровь течет везде и брызгает на стены и даже потолок, окрашивая комнату в красный цвет. Пожилой охранник, который недавно выступал на собрании, извивается в луже крови, ползет, оставляя за собой липкий след. А в самом центре зала стоит женщина, которая только что говорила с Даном Аппельгреном.

Дан стоит поодаль у двери и смотрит на этот хаос с самодовольной улыбкой на распухшем лице.

Лу хватает Альбина, ее губы шевелятся, кажется, она говорит что-то о том, что им нужно бежать. Разве она не понимает?

– Это бесполезно, – отвечает мальчик. – Нам некуда идти.

Лу хлопает глазами:

– Прекрати, Аббе. Нельзя сдаваться сейчас.

Он не успевает ответить, как его ноги уже висят в воздухе. Теперь он может только беспомощно болтать ими над полом. Сильные пальцы зажали его ребра как тисками. Он чувствует запах крови и помады. Краем глаза видит накрашенные розовые губы. За ними, как осколки костей, выстроились в ряд блестящие белые зубы. Голова женщины повязана шарфом. Она прижимает рот к его шее, он чувствует прикосновение к коже языка и кричит.

Парень с дредлоками бросается на Калле в тот самый момент, когда он потянулся, чтобы отбить Альбина. Крик Лу заглушает все остальные звуки: отпустиотпустиотпустименяядолжнаеговыручить!

Калле

Зубы. Он видит только их. Они щелкают друг о друга прямо перед глазами. За зубами боковое зрение фиксирует светлые дредлоки. Лежащее на нем тело такое худое, что Калле может нащупать скелет через куртку, когда пытается оттолкнуть от себя этого парня.

Калле удается перевернуться на бок и оседлать соперника. Он хватает его за шею и душит. Но парень не реагирует. Продолжает щелкать зубами. Мускулы на шее продолжают работать, при этом они извиваются, как змеи, под руками Калле. В панике он хватает парня за дредлоки и бьет его головой об пол. Снова и снова. Уже без счета. Не может остановиться. Ни один мускул на лице парня даже не дрогнул, хотя кровь течет на пол. Наконец, когда Калле поднимает его голову и снова бьет ею об пол, оттуда брызгает серая фосфоресцирующая масса и глаза парня закатываются. Зубы смыкаются и остаются неподвижными. Калле выпускает парня. Смотрит на окровавленные куски, которые когда-то хранили мысли и воспоминания.

Калле с трудом поднимается на ноги. Чувствует рвотные позывы, но ему удается их сдержать. Он ищет глазами Альбина. Отовсюду раздаются то громкие, то затихающие крики. Он видит Филипа, который изо всех сил пытается отбить Лу. Она зовет его по имени, и Калле следит за ее взглядом.

Женщина с шарфом вокруг головы лежит на полу. Из ее шеи торчит хлебный нож с желтой ручкой. Из раны хлещет кровь, ее больше, чем должно быть в человеке.

«Как будто убыли комара, только что напившегося крови», – думает Калле.

Рот женщины то открывается, то закрывается. Возможно, она пытается кричать. Потом она пробует вырвать нож, но рука только скользит по ручке, нож застрял…

«Между позвонками? О Господи, между позвонками?»

Калле видит женщину, которая стоит рядом, ту самую женщину в черном, которая только что говорила с Даном Аппельгреном. Она держит Альбина под мышкой. На одной руке у нее нет двух пальцев. Женщина идет навстречу, и Калле видит, что другие зараженные расступаются. Смотрят на нее с почтением.

– Быстрее, – говорит женщина. – Бегите, пока она снова не напала на мальчика.

Калле снова смотрит на пол. Женщина с шарфом на голове села. Смотрит на Альбина диким взглядом.

«Это невозможно».

Но Калле не раздумывает.

– Пойдем, – говорит он и смотрит в сторону Филипа.

Лу качает головой:

– Она из этих…

– Я только что спасла ему жизнь, – говорит женщина и ставит Альбина на пол рядом с Калле. – Вам нужно вооружиться, чтобы защитить детей. Нужно повредить им сердце или мозг.

Калле молча кивает. Видит, что хаос в столовой уже пошел на убыль. Везде лежат мертвые тела.

Он смотрит на окровавленный нож в шее женщины. Ей удалось схватиться за ручку. Раздается скрип, когда лезвие выходит из плоти.

«Вы должны вооружиться».

– Нам нужно попасть на камбуз[18]. – Калле смотрит на Филипа.

Женщина идет к двери, Дана там больше не видно. Калле берет Альбина за руку и идет за ней, при этом следит, чтобы Филип и Лу не отставали. Пара зараженных подходят ближе, но остерегаются женщины.

«Они боятся ее. Видимо, думают, что мы ее добыча. Наверное, они правы».

Калле подтягивает Альбина за руку, чтобы тот шел ближе. Слышит, как Филип зовет Марисоль.

– Подождите нас! – кричит знакомый голос. Это Мики.

Они выходят в коридор. Здесь Дана Аппельгрена тоже нет.

То тут, то там на полу лежат мертвецы. Калле старается не смотреть на лица. Чтобы не узнать среди них кого-то из знакомых. Через одного ему приходится переступить.

Женщина толкает стальную дверь на лестницу. Откуда-то снизу доносятся крики.

– Поедем на лифте, – предлагает Филип. – Он как раз ведет прямо в камбуз.

Калле видит ярко-желтые двери грузового лифта примерно в десяти шагах. Кивает в знак согласия.

– Быстрее, – торопит их женщина.

Она выглядит печальной. Будто хочет попросить прощения, несмотря на то что только что спасла их жизни.

Калле хочется понять, почему она помогает им, кто она. Но у них нет времени на расспросы. Он бросает последний взгляд в коридор. К ним бегут Антти и Мики. Их преследуют несколько зараженных.

Калле сильнее сжимает руку Альбина. Тоже начинает бежать. Спотыкается у самой лестницы, но все же сохраняет равновесие и не падает. Снова ускоряет шаг. Слышит за спиной шаги Марисоль, Филипа и Лу. Калле подбегает к лифту и нажимает кнопку вызова. Она загорается, и за дверями слышно, как начинают работать тяжелые механизмы. Дети кричат и крепко обнимают друг друга. Калле снова нажимает кнопку, хоть и знает, что это ничего не изменит, но он не может не делать ничего.

Антти протискивается мимо темноволосой женщины, почти сбивая ее с ног. Мики бежит за ним по пятам.

– Скорее! – кричит Филип. – Давайте быстрее, черт возьми!

Калле слышит, что крики внизу затихли. Теперь там слышны шаги. Медленные, но они все ближе и ближе. Кто-то поднимается наверх.

Он снова смотрит на женщину. Она встала в дверях, загородив зараженным проход. Ее губы растягиваются, и спина Калле холодеет, будто ее окатили холодной водой, когда он видит желтые зубы этой странной женщины. Они не гармонируют с ее молодым лицом.

Двери лифта шумно открываются, и Калле поспешно заглядывает внутрь в страхе, что кто-то из зараженных набросится на него оттуда.

Но лифт пуст.

Калле становится в дверях, чтобы они не закрылись раньше времени. Марисоль и Филип подталкивают детей в самый дальний угол.

Несколько зараженных показываются на лестнице. Трое… Пятеро…

Антти влетает в лифт на полном ходу и выставляет вперед руки, чтобы не удариться головой о противоположную стену.

Мики остается еще несколько шагов. Почему он такой медлительный? Почти такой же, как эти монстры, которые уже выходят с лестницы в коридор.

– Быстрее давай! – кричит Калле.

Он нажимает кнопку восьмого этажа. Лу прыгает на месте и раскачивает лифт.

– Думаешь, я не стараюсь? – отвечает Мики, запыхавшись.

– Езжайте, – кричит женщина в черном. – Езжайте без него!

Но Мики наконец вбегает в лифт, и Калле делает шаг назад. Двери не закрываются секунду. Вторую. Калле уже просто плачет от отчаяния, когда они наконец начинают медленно съезжаться.

Калле становится рядом со всеми у задней стенки.

Двери уже почти закрылись, когда в щели между ними показалась веснушчатая рука с толстым золотым браслетом на запястье. Пальцы, скрюченные, как когти животного, хватают воздух, пытаясь дотянуться до людей. Показывается безумное лицо с открытым ртом. Дверь лифта дрогнула и снова начала открываться. Дети громко кричат.

Вдруг у лифта послышалось быстрое движение. Промелькнула черная кофта. Лицо монстра исчезает. За дверями раздаются мучительные стоны. Филип протягивает руку и снова нажимает на кнопку.

В ушах Калле громко пульсирует, когда он следит глазами за дверью, которая наконец преодолевает последние незакрытые сантиметры.

И только когда она полностью закрылась и лифт поехал вниз, Калле понял, что все это время не дышал.

Мадде

Мадде наконец отходит от окна. Она уже больше не может смотреть на то, что происходит на носу корабля.

На самом деле она очень хочет спать. Она так много плакала, что чувствует себя физически вымотанной. Выжатой как лимон.

Мадде грузно падает на диван. Ей хочется растянуться вдоль на мягкой ткани обивки и никогда не вставать.

«А что, если Сандра заразила меня каким-то образом? И поэтому я такая вялая?»

Когда Мадде об этом думает, ужас пробирает ее до самых костей.

Марианна поглядывает на нее искоса, как будто видит ее состояние.

«Интересно, что они сделают со мной, если подумают, что я заразилась?

Выкинут в коридор? На съедение монстрам…»

Мадде неподвижно уставилась на стеклянную вазу с желейными конфетами в форме сердца. Если она умрет на этом чертовом пароме, то что можно сказать о ее жизни? Чего она достигла? Кому она сделала что-то хорошее? Конечно, родителям будет ее не хватать. И брату тоже. Но они ее совсем не знают. Ее настоящую.

Никто не знал ее лучше, чем Сандра. А теперь Сандра погибла.

Глаза снова щиплет, но слез больше нет. Наверное, кончились. Мадде сморкается, вытирает нос указательным пальцем. Смотрит на столовый гарнитур. Потолок в номере зеркальный. Ей думается, что на этом столе больше занимались сексом, чем использовали его по назначению.

Она рассматривает серпантин, свисающий с перил лестницы, лепестки роз на ступеньках. Через просветы перил она видит на втором этаже плакат с надписью: «Поздравляем!»

И Мадде понимает, что здесь происходило. Не знает, радоваться ей или чувствовать отвращение. Снова смотрит на женщину. Наверное, она очень богатая. А Винсент, видимо, в отчаянном положении.

Мадде снова переводит взгляд на зеркальный потолок.

– Вы, что ли, собираетесь пожениться? – спрашивает она.

– Нет, – поспешно отвечает женщина. – Вовсе нет.

– А что вы тогда празднуете?

– Это долгая история, – говорит парень и отворачивается к окну.

Его глаза кажутся более темными на расстоянии. Очевидно только одно – он настоящий красавчик. Сандре бы очень понравился.

Сандре.

– Похоже, нам надолго по пути. Расскажи, и я тогда смогу думать о чем-то другом.

– Мне сделали предложение. Мой парень.

Мадде кивает. Чувствует облегчение оттого, что не нужно представлять, как Винсент и Марианна занимаются сексом.

– И где он?

– Не знаю, – отвечает Винсент почти шепотом. – Он пропал как раз перед тем, как… Я не знаю, где он сейчас.

Винсент выглядит таким грустным, что Мадде уже жалеет о том, что задала вопрос. Ей хочется утешить парня, но он теперь смотрит в окно.

– Поздравляю, – говорит Мадде. – С тем, что вы поженитесь.

Винсент улыбается, но это самая печальная улыбка из тех, что Мадде видела в жизни.

– Я сказал «нет».

– Но почему? – Вопрос вырвался у Мадде сам собой. – Прости, – поспешно добавляет она. – Это совсем не мое дело. Я просто… – На этот раз ей удается не сказать лишнего. – Я просто вижу, что ты же его любишь.

– Ничего страшного. Я не знаю… Мне нужно было время подумать… – Винсент усмехнулся. – Естественно, мне казалось, что у меня есть время.

– Ты же не мог представить себе, что люди вдруг начнут рвать друг друга на части.

– Прошу тебя, – говорит Марианна.

– Ну да, конечно же не мог. – Винсент снова усмехается, подняв руки. – Я должен пойти искать его. Он где-то там.

– Нет, – говорит Марианна. – Он придет сюда, если сможет.

– Именно, – кивает Винсент. – Если сможет. Может быть, ему нужна помощь.

– Но представь, что вы разойдетесь в поисках друг друга, – возражает Марианна. – Он предпочел бы, чтобы ты остался здесь.

Она смотрит на Мадде, ожидая подтверждения. Как будто Мадде хоть что-то может знать о парне Винсента и о том, где он находится.

– Да, – соглашается Мадде. – Конечно, он хотел бы, чтобы ты остался здесь. Во всяком случае, я бы точно хотела на его месте.

Если бы она кого-то любила, то точно хотела бы, чтобы этот человек был в безопасности. В таком месте, где она смогла бы его найти.

И Мадде не хочет, чтобы Винсент оставил их одних.

Калле

Затаив дыхание, они смотрят, как открываются двери лифта. За полоской света, которая падает на пол из лифта, стоит кромешная темнота. И только в нескольких местах горят зеленым или оранжевым лампочки на огромных кухонных агрегатах.

Калле прислушивается к темноте. Слышит только шум вытяжных шкафов. Бросает взгляд на Филипа.

Антти, раздраженно вздыхая, выходит из лифта. Он неестественно выпрямляет спину и расставляет руки. Напоминает маленькую собачку, которая хочет казаться большой и грозной. Однако эффект достигается полностью противоположный.

Калле, дети и Марисоль идут за Филипом в кухню. Мики выходит из лифта последним.

Раздается шорох у потолка, и загораются лампы дневного света. У выключателя стоит Антти. В ярком свете видно, что его лицо покраснело, стало почти фиолетовым. Блестят огромные рабочие поверхности из нержавеющей стали, большие печи, грили, духовки, фритюрницы. Все чисто, на совесть вымыто. В обычном круизе уже скоро начали бы готовить завтрак. На стене над посудомоечными машинами висит доска с рабочими графиками и парой открыток с девушками на залитых солнцем пляжах. Рядом с доской на стене есть телефон.

Если Калле не будет звонить, то он сможет убедить себя в том, что его друг в каюте. В безопасности. Но если он позвонит, а Винсент не ответит…

– Нам нужно найти подходящее оружие. – Антти начинает открывать разные ящики и захлопывать их обратно.

Калле осторожно отпускает руку Альбина и идет к разделочным столам холодного цеха в окружении холодильников-великанов. Открывает один из ящиков. Видит аккуратный ряд ножей.

– Здесь их предостаточно, – сообщает он остальным.

Марисоль становится у соседнего стола. Выкладывает на поверхность пару топориков для разделки мяса и молоток для отбивных. Их взгляды встречаются, и Калле чувствует, что она ему нравится. Он достает несколько ножей. Осторожно трогает лезвия. Все они острые, только что наточенные. Задумывается, действительно ли большие ножи автоматически лучше маленьких или все же маленькие удобнее. А детям тоже дать ножи?

– Кто мог себе представить, что мы будем заниматься чем-то подобным? – вырывается у него.

Марисоль качает головой. Опирается на стол и вытирает пот со лба.

– Я убила одну женщину в баре, – рассказывает она. – Одну из них… но я… – Она шумно сглатывает. – Я не знаю, смогу ли я сделать это еще раз.

– Я понимаю. Я тоже не уверен, что смогу.

И Калле пытается прогнать воспоминание о парне с дредлоками.

И том, что вылилось из его черепа.

Калле смотрит на ножи, которые они достали. Вдруг мысль о том, что ими придется воспользоваться, кажется ему смешной. Он оглядывается и ищет глазами детей.

Лу подходит к нему. Протягивает большие кухонные ножницы с лезвиями из нержавеющей стали. Альбин стоит в двух шагах от нее. Его взгляд пугающе пуст, глаза как стеклянные.

– Это может на что-то сгодиться, – говорит Лу.

Она выглядит такой взрослой и такой маленькой одновременно. Им с Альбином, конечно, не нужно бы здесь находиться. Они должны сейчас лежать в своих кроватях дома, в полной безопасности.

Взгляд Калле скользит вдоль посудомоечных машин, гор тарелок и чашек. Шланги высокого давления напоминают спящих змей.

Калле снова смотрит на телефон. Он позвонит. Сейчас. Ему нужно только собраться с мыслями.

За спиной раздается громкий звон падающей на пол посуды. Калли оборачивается. Антти вырвал один из ящиков и перевернул его. На полу разбросаны венчики, половники и прессы для картофеля.

– Черт возьми, ты не можешь потише? – шипит Филип.

Антти смотрит исподлобья. Демонстративно дергает следующий ящик, вываливая содержимое на пол.

– Я просто пытаюсь не терять времени даром, – огрызается он. – Может, тебе тоже стоит попробовать?

– Тебя могут услышать они, – говорит Калле. – Ты что, не понимаешь?

Антти смотри на него с презрением:

– Заткнись, несчастный недомужик.

– Я вас умоляю. – Лу смотрит на Альбина. – А они не могут прямо сейчас прийти и убить его, а?

Калле этих слов почти не слышит. Ненависть кипит внутри от одного вида Антти. Она так сильна, что он не узнает себя самого.

Но потом Калле понимает, что на самом деле все не так. Ненависть обуревала его давно. Просто раньше, когда они работали вместе, он был слишком труслив, чтобы дать волю чувствам и высказать Антти то, что думает. Но теперь ему хочется драться. Бить это красное лицо кулаками. Пинать сапогами.

Оказывается, что ненавидеть Калле нравится. Этот бушующий в душе огонь сжигает внутренний страх. И на время вытесняет мысли о Винсенте, Пие, детях.

– Черт бы тебя побрал, Антти, – говорит Филип. – Собери свое мачо-дерьмо и засунь обратно в задницу.

– Лучше сам засунь его в задницу своему дружку, – отвечает Антти. – Ему это должно понравиться. Черт бы вас побрал, черт бы вас всех побрал, ну и дерьмо – находиться здесь среди сопливых детей, старых теток и пидоров.

– Я больше не могу, – раздается голос Мики.

Калле о нем совсем забыл. Он ищет его глазами. Находит сидящим на корточках спиной к большой духовке.

– Ну вот, еще этот тут, – смеется Антти.

– Я не хочу здесь находиться, – продолжает Мики. – Почему это все происходит именно со мной?

– С тобой? – отвечает Калле. – Зато ты хотя бы жив в отличие от остальных, кто был в столовой. И Пии и Ярно. И множества пассажиров, которые…

– Я просто не понимаю, что я такого сделал, чем заслужил все это… – продолжает скулить Мики.

– Да никто это не заслуживал! – почти кричит Филип. – Кто вообще, по-твоему, мог такое заслужить?

Мики обиженно смотрит то на одного, то на другого, как будто считает ужасно несправедливым с их стороны не прислушиваться к его жалобам.

– Сейчас нам всем нужно успокоиться, – призывает Марисоль. – Мы, черт возьми, вообще не знаем, что со всем этим делать.

– Я знаю, – говорит Лу. – Я знаю, но вы мне не поверите.

Калле поворачивается к ней лицом.

– Это вампиры, – говорит девочка.

– Лу!

– Да, вампиры. Вы что, до сих пор не поняли?

– Старые тетки и сопливые дети, – бормочет Антти.

– Я сначала подумала, что это зомби, – продолжает Лу. – Но зомби не могут думать и говорить. Но вы же видели Дана Аппельгрена, он мог и то и другое, и все же он один из них. И та женщина, что помогла нам, тоже.

– Заткните ей уже рот, – просит Антти. – Я не хочу слушать ребенка, насмотревшегося фильмов ужасов.

Лу, прищуривая глаза, переводит на него взгляд:

– Тогда найди естественное объяснение тому, что происходит. Думаю, что оно будет намного приятнее.

Вампиры!

Видимо, Калле сходит с ума, но это то самое слово, которое все объясняет и ставит на свои места. Как бы дико оно ни звучало, но это слово применимо к тому, что происходит на пароме. Зубы. Укусы. Кровь и смерть повсюду. Хаос в столовой. Женщина с ножом в шее, пытавшаяся нащупать руками его, пока из нее хлестала кровь. Парень с дредлоками, который не успокаивался до тех пор, пока его череп не оказался полностью разбитым.

Снова перед глазами Калле проносятся леденящие кровь картины в столовой, голова идет кругом. Он почти теряет способность соображать. Как будто он пробежал на большой скорости весь путь, специально чтобы сойти с ума, и остановился в последнюю секунду. Голова кружится, но Калле все же не падает в пропасть. Пока.

Но теперь он знает, что пропасть есть и она ждет его.

– Пия говорила, что Дан был с маленьким мальчиком, – говорит он. – И что мальчик тоже один из них.

– Та женщина говорила что-то о своем сыне, – поспешно добавляет Лу и смотрит на Калле.

– Вот как? – Антти театрально хохочет. – Это, конечно, очень существенно. Точно. Надеюсь, что где-то здесь найдется чеснок. Или сядем вырезать деревянные мечи для защиты от нечистой силы?

– Может, это и стоит сделать, – соглашается Лу. – Нужно поразить сердце или мозг, так она сказала.

– Это террористы, – гнет свое Антти. – Или здесь есть еще кто-то, кто верит в эти бабушкины сказки?

Калле закрывает лицо руками. Прикасается к ссадине на лбу потными руками, и ее начинает щипать.

– Я не знаю, во что мне верить, – разводит руками Филип. – Совершенно неважно, как мы их назовем. Главный вопрос сейчас – что нам делать дальше?

Антти со злостью пинает один из ящиков на полу.

– Нам нужно остановить паром, чтобы спустить на воду спасательные плоты и шлюпки, – раздается голос Марисоль.

– Хенке и Пер уже попытались проникнуть в рубку, и они… – начинает Антти.

– Хорошо, тогда нужно думать о двигателе, – продолжает Марисоль. – Кто знает, как его остановить?

Антти вздыхает.

– Это просто, – говорит он почти нехотя, – нужно просто вылить несколько ведер воды на большой электрощиток. Тогда остановятся насосы, и у двигателя не будет ни топлива, ни охлаждения.

Они переглядываются.

– Отлично, – заключает Марисоль. – Значит, у нас есть план.

Калле смотрит на телефон на стене. Если они скоро перейдут к исполнению плана, то звонить нужно сейчас.

«Уменя потом может не быть возможности».

Эта мысль кажется слишком нереальной. Калле ее прогоняет. Голова должна оставаться холодной.

С сильно бьющимся сердцем он подходит к телефону. Поднимает рубку. Нажимает тугие кнопки: 9. 3.1. 8.

Он слышит один сигнал. Второй. Еще один.

– Алло, – задыхаясь, отвечает Винсент.

Трубка трещит под пальцами – так крепко Калле ее сжимает.

– Это я.

Приходится сделать очень медленный и глубокий вдох, чтобы не заплакать. Если он заплачет, то упадет в пропасть и уже никогда не сможет выбраться.

– Где ты? – спрашивает Винсент глухо.

– Я на камбузе.

Винсент не отвечает.

– В кухне, – добавляет Калле.

– Ты в порядке?

– Да, я в порядке.

В трубке слышны шорох и свист. Звуки как будто напоминают, что связь может прерваться в любую минуту.

– А ты? Ты в порядке? Тебя не укусили? – волнуется Калле.

– Нет, – отвечает Винсент.

Это короткое маленькое слово разу меняет весь мир.

По телу Калле пробегает волна облегчения. Глаза на мокром месте, он вот-вот заплачет.

– Я хотел бы, чтобы ты был здесь, рядом, – произносит Винсент.

Калле шумно сглатывает раз за разом, чтобы загнать вниз ком, подступивший к горлу. Свист в трубке напоминает ветер, шевелящий кроны деревьев, или далекий шепот.

– Я тоже, – выдавливает он наконец.

– Что происходит на корабле? Ты что-нибудь знаешь?

Вампиры!

– Нет.

– Ты там в безопасности?

Пара слезинок все же выливаются из глаз. Бегут вниз по щекам.

– Мы попробует проникнуть в машинное отделение и остановить паром. Тогда можно будет спустить на воду спасательные шлюпки и плоты… и кто-то с земли рано или поздно поймет, что с судном что-то не так…

Калле замолкает, осознав, в какой опасности окажутся люди, которые придут на помощь.

Он прислоняется к стене. Старается успокоиться. Нельзя позволить этому непосильному грузу задавить его. Нужно сосредоточиться на одной задаче. Это единственный способ не сойти с ума.

– Ты не можешь остаться там, где ты сейчас? Пожалуйста. Ради меня, – просит Винсент.

– Мы должны попробовать.

Винсент не отвечает. Калле хочет только одного – чтобы друг хоть что-нибудь сказал. Что угодно, только бы услышать опять его голос. Но Винсент больше ничего не говорит.

– Оставайся в каюте. Обещай, что никуда оттуда не выйдешь. Если мы не сможем остановить паром, то я приду к тебе, как только смогу.

– Я буду ждать здесь.

«Пожалуйста, жда. Я люблю тебя. Пусть с тобой ничего не случится».

– Мы скоро увидимся, – говорит Калле.

– Да. Скоро увидимся.

Кажется, что Винсент плачет. Калле не хочет заканчивать разговор. Но все же он бормочет слова прощания и вешает трубку на рычаг.

– Альбин? Лу? – зовет он на удивление бодрым голосом. – Идите сюда, мы попробуем позвонить вашим родителям.

Калле утирает остатки слез. Поворачивается к остальным.

Филип нашел пару пластиковых ведер для уборки. Он отрывает кусок серебристого скотча. Приматывает нож к длинной палке, похожей на ручку швабры.

– Ты его застал? – спрашивает он Калле.

Калле кивает.

– Отлично. – Филип держит в руках импровизированное копье.

Он выглядит таким счастливым, что Калле не может не улыбнуться.

Винсент в безопасности. Только в этот момент он понимает, как близок был все это время к тому, чтобы сдаться.

Дан

Адам ждет его у игровых автоматов на восьмой палубе. Дан подходит, переступая через тела у входа в ресторан «Посейдон». Он внимательно смотрит под ноги. Слышит стоны. Видит, как люди шевелятся. Кто-то поднимает голову. Провожает его взглядом, когда он проходит мимо.

Дан устал.

Жаль, что он не смог насладиться хаосом в столовой в полной мере.

Но, во всяком случае, все там его видели. Все поняли, что это он стоит за тем, что творится на судне. Когда эти люди снова проснутся, они последуют за ним. И когда к ним вернется способность мыслить, они поймут, что именно он, Дан, дал им новую жизнь.

Он становится рядом с Адамом. Смотрит в окно вместе с ним. Вдалеке, там, где море сливается с небом, появляется светлая полоса. И Дан задумывается, смог бы он увидеть этот оттенок глазами обыкновенного человека?

Новый день. Новый мир. Но никто за пределами «Харизмы» еще об этом не знает.

– Все получилось? – спрашивает Адам.

– Да. – Дан кивает.

Они смотрят на свои отражения в стекле. Лицо Дана опухло. Рубашка натянута на вздувшемся от крови теле.

Он смотрит вдаль. Ловит взгляд Адама в окне. Вспоминает слова его матери.

Адам не станет никому подчиняться. И Дан тоже не собирается этого делать. Может быть, ему нужно убить Адама здесь и сейчас. И войти в новый мир без него, взяв с собой лишь армию новорожденных.

– Я не нашел мать, – говорит Адам. – Даже не почувствовал нигде ее запаха.

– Она тоже была там, – сообщает ему Дан.

Адам поворачивается к нему лицом, но Дан продолжает смотреть в окно. Слабый свет на горизонте делает воду похожей на ртуть.

– Она помогла там нескольким спастись, – добавляет Дан.

– И ты ей это позволил? – возмущается Адам.

Дан закусывает губу. Снова смотрит на Адама. Кажется, что сломать эту шейку так просто. Но было бы большой ошибкой позволить себе обмануться несчастным видом мальчишки. Ему нужно дождаться лучшего самочувствия.

– И кому же она помогла?

– Так, паре неудачников. Совершенно никчемных. И паре детей.

Кровь быстрее двигается в жилах Дана, когда он думает о милой светловолосой девочке. Такой юной. Такой свежей.

– Да, дети – это ее слабость. – Губы Адама растягиваются в улыбке. – Они могут причинить проблемы, эти люди?

Дан отрицательно качает головой. Что может сделать придурок из магазина беспошлинной торговли? Забрызгать их насмерть духами?

Адам садится на подоконник. Его ноги болтаются в воздухе и бьют в стену, голубые глаза впиваются в лицо Дана.

– Ты в этом уверен?

– Они долго не продержатся, потому что один из них уже скоро начнет превращаться. Уже совсем скоро. И он с ними разберется.

Дан видит перед собой ненавистное лицо. Представляет его с новыми зубами. Страх застыл в глазах Адама. Но Дану не удается испытать радости от этого.

За его спиной хрюкает кто-то из новорожденных.

– Ты бы лучше радовался за тех, кто не смог спастись, – говорит Дан. Ему удается удержаться, чтобы не добавить благодаря мне, потому что он чувствует, что оправдывается, защищается. – Осталась всего пара часов. И твоя мать уже ничего не сможет сделать.

– Она будет пытаться. – Голос Адама звучит так, словно он просто думает вслух.

– Тогда ты должен ей помешать.

Дан больше не хочет говорить об этом. Увидев мать Адама в столовой, он сразу понял, что она хочет его убить.

Он не может позволить себе потерять все это так скоро. Теперь, когда жизнь только что заиграла для него новыми красками. И у него столько лет впереди. Лучших лет его жизни.

– Будь мужиком, черт возьми! Хоть ты и не выглядишь мужчиной.

Их взгляды встретились, Адам первым отвел глаза:

– Не волнуйся за мою мать. Я обо всем позабочусь. Ты прав. Нужно ловить момент и наслаждаться тем, чего мы достигли. Ты отлично поработал.

Дан кивает. Он не нуждается в похвалах Адама, но ему уже лень с ним спорить.

– Ты, должно быть, очень устал.

И Дан снова кивает. Очень устал. На самом деле до чертиков.

– Я думаю, что тебе следует отдохнуть эти последние несколько часов до прибытия. Тебе тогда понадобятся новые силы. Подумай о том, что нас ждет впереди. Это только начало.

Дан кивает. Да, именно это ему сейчас нужно.

И он даже знает где. Он пойдет в то место, которое всегда должно было принадлежать ему.

Когда они прибудут в Финляндию, когда мир проснется в новой реальности, не похожей ни на что из того, что существовало за всю историю человечества, Дан будет сидеть в первом ряду партера.

Альбин

– Аббе, – раздается в трубке голос папы. – Аббе, где ты?

Это не злой и не плачущий папа. Это папа, которого Альбин не знал. Он говорит как маленький мальчик. Они как будто поменялись ролями, и Альбин теперь стал взрослым.

И понятно, что отец пьян. Причем так сильно, что его слова почти невозможно разобрать.

Альбин сам не понимает, почему ему грустно. Разве он ожидал чего-то другого? Что папа вдруг станет сказочным героем, которого он когда-то выдумал? Храбрецом, который победит всех монстров и спасет мир?

– Я, Лу и еще несколько человек на камбузе. Здесь готовят еду.

Кажется нереальным то, что всего лишь несколько часов назад они все вместе ужинали в ресторане.

– Где Силла? И Линда? – спрашивает папа.

– Я не знаю. – Альбин косится на Лу. – Разве они не с тобой?

Лу сразу все понимает. Девочка пытается не подавать виду, но она словно сдулась, как шарик, когда обрезают веревочку, тянущую его вверх.

– Я здесь совсем один. Почему вы убежали?

Альбин теребит пальцами телефонный провод, просовывает палец в мягкие спирали из серой пластмассы.

– Мне нужно было маме кое-что сказать, – отвечает он.

– Почему ты не пришел потом снова ко мне? Я был совсем рядом!

Кольцо провода так сильно зажало палец, что его кончик посинел.

– Я не знаю, – шепчет Альбин.

– И я не знаю, – говорит папа.

Он начинает плакать, всхлипывая в трубку, и теперь Альбин его узнает.

– Я пришел бы, если бы мог. Но это невозможно.

Сказав эти слова, Альбин понимает – он не будет даже пытаться, потому что не хочет быть запертым в каюте с папой.

Ему намного лучше здесь с Калле и другими.

– Но скажи тогда, как мне прийти к тебе, – рыдает папа.

Альбин вынимает палец из спирали провода. Он стал мокрым от пота.

– Это невозможно.

– Я здесь с ума сойду.

«Ты уже давным-давно сошел с ума. И я не хочу тебя видеть. И не хочу, чтобы Калле и остальные тебя увидели. Ты все испортишь».

– Мне пора идти. Если паром остановится, выходи на верхнюю палубу, если сможешь. Там есть спасательные шлюпки.

– Аббе, Аббе, не клади трубку! Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, мне нужно…

– Прости, папа. Я тоже тебя люблю.

Альбину приходится встать на цыпочки, чтобы положить трубку на рычаг. Он оборачивается и встречается взглядом с Лу, в ее глазах беспокойство.

– Их там нет, – говорит он, хоть и знает, что этого не требуется. – И я не хочу туда возвращаться.

Лу молча кивает.

– Ну что, дозвонился? – кричит Калле.

Альбин смотрит в другой конец зала. Он понимает, что Калле и другие вовсе не обязаны возиться с ним и Лу. Этот Антти совсем не хочет, например, но его особо никто не слушает. Но Калле… Калле тоже сказал тогда, что не может… Но тогда все было по-другому… а было ли?

– Там только папа. Я хотел бы остаться с вами, пока мы не найдем маму и тетю.

– Разве мы… – начинает Калле.

Но кажется, что он что-то понял и поэтому оборвал предложение на полуслове. Калле кивает.

Марисоль встает рядом с ними, держа сделанное Филипом с помощью скотча копье. Она ласково улыбается Альбину:

– Конечно, мы будем вместе.

– Где вы видели ваших мам в последний раз? – спрашивает Филип, стоящий у стола.

– В кафе, – отвечает Лу. – А потом они, видимо, пошли к стойке информации, потому что про нас объявляли по громкой связи…

– Тогда их последним видел Мики. – Филип поворачивается к нему: – Ты их помнишь?

Альбин мысленно чертыхается. Как он не подумал об этом раньше? Он же узнал Мики. Конечно, мама и Линда говорили с ним.

– Моя мама в инвалидной коляске. – Мальчик подходит к Мики, сидящему на полу. – А тетя Линда – блондинка с длинными волосами.

Но Мики молчит.

– Алло? – кричит ему Калле. – Ты что, не слышишь?

Ответа нет. И Альбин замечает, что глаза Мики открыты. Будто он смотрит в никуда.

– Мики? – Калле подходит и садится рядом на корточки.

Ищет пульс на шее.

– Калле, черт возьми! – ревет Филип и подбегает с копьем на плече. – Не подходи близко!

– У него нет пульса.

– Ну вот, какое счастье, – бормочет Лу себе под нос.

– Отойди от него, – просит Альбин. – Пожалуйста.

Калле расстегивает куртку Мики, часть блестящих пуговиц разлетается вокруг. Открывает грудь. Рубашка разорвана и вся в крови.

Калле закрывает полы куртки, вытирает руки о джинсы:

– Чертов идиот. Почему он ничего не сказал?

Марисоль трогает Калле за плечо, и он наконец отходит в сторону, так что руки Мики уже не могут его схватить. Потом идет к одному из столов, открывает шкафчик под ним.

– Что будем делать? – спрашивает Антти. – Он один из них?

– Нет, но скоро превратится, – отвечает Лу.

– Она права, – говорит Филип. – Та женщина в «Старлайте» тоже сначала казалась мертвой.

Калле возвращается в резиновых перчатках ярко-желтого цвета. Он снова садится подле Мики на корточки.

Альбин чувствует, как что-то в животе напрягается, натягивается все сильнее и сильнее с каждой минутой и превращается в клубок красных змей, как те, что выпадали из живота мужчины на верхней палубе.

«Неважно, какого мы цвета снаружи, внутри мы все одинаковы».

Мама всегда повторяла эту фразу, когда Альбин маленьким спрашивал, почему все такие разные. Но тогда он не понимал значения этой поговорки до конца.

Мама! Где она теперь?

Рот Альбина наполняется слюной с металлическим привкусом. Он глотает, и горлу становится холодно.

Калле осторожно нажимает на подбородок Мики. Рот открывается, внутри показывается кровь.

Филип стоит за спиной Калле. Держит палку от швабры так, что лезвие ножа целится Мике в лицо.

Альбин подходит ближе – не может удержаться от любопытства.

– Фу, дьявол, ну и гадость, – комментирует Калле. – Посмотри.

Как только он касается зубов Мики, они тут же выпадают.

– Хватит уже, – просит Филип. – Отойди ты от него.

– Погоди.

Калле наклоняет голову Мики так, чтобы свет падал на десны. В лунках видны белые пятнышки. Он растут прямо на глазах.

– Вот как это происходит. – Калле встает.

– Он может проснуться в любой момент, – напоминает Марисоль. – Надо бежать.

В памяти Альбина всплывает одно изображение. Фотография из учебника биологии, он тогда не мог забыть ее несколько дней. Рентгеновский снимок детского черепа. Коренные зубы расположены ровным рядом над молочными и ждут своего часа, чтобы вырасти.

Калле снимает резиновые перчатки и кладет на стол.

– Нам нужно наполнить ведра водой. Давайте быстрее, – говорит он.

– Он двигается! – вскрикивает Лу.

Мужчина на полу моргает. Морщится. Руки дергаются и хлопают его по бедрам. Рот открывается, словно от удивления.

Альбин отворачивается. Пытается что-то сказать, но не может произнести ни звука. Он хочет бежать, но ноги его не слушаются. Лу трясет его за плечо, повторяет его имя. Но она не может до него достучаться. И никому это не под силу. Его «я» забилось в какой-то дальний уголок тела, как в футляр, съежилось там и спряталось.

Люди вокруг что-то кричат друг другу, совершают беспорядочные движения. Рядом с Альбином лицо Лу, но в то же самое время она как будто очень далеко. Она пытается заставить его пошевелиться? Но как?

Вдруг щеку Альбина обжигает пощечина, но в то же время кажется, что это происходит не с ним. Он понимает, что его ударила Лу.

– Аббе! Что с тобой?

Он не может объяснить. Объяснение разрушило бы всю магию. Он не хочет возвращаться в реальность, ему хорошо там, в футляре.

– Аббе, я не смогу это сделать одна без тебя. Ты просто обязан вернуться.

Альбин смотрит сестре в глаза.

– Ты меня хотя бы слышишь? Пожалуйста, не сдавайся сейчас. Мы сможем отдохнуть потом. Когда все будет позади.

Мальчик чувствует, что безмолвно кивает, это ради Лу, потому что ей это нужно. Но что она имеет в виду под «все позади»? Это никогда не кончится.

Филип

Его так сильно трясет, что он еле удерживает в руках палку от швабры. Он видит, как Мики пытается подняться, опираясь спиной о плиту. Лицо его искажает гримаса боли, и выглядит это страшно.

– Убей его, – просит Антти.

Филип качает головой. Как он может это сделать?

Неважно, какого он на самом деле был мнения о Мики. Они работали вместе пятнадцать лет.

– Иначе он убьет нас, – напоминает Лу.

– Я знаю. – Филип прицеливается лезвием ножа Мики в глаз. – Я знаю…

Он оглядывается на Марисоль. Все ее тело напряжено, как будто состоит из одного мускула. Она в полной готовности.

Мики поднимается на ноги. Трогает руками рот. Достает один за одним выпавшие зубы. Всхлипывает, будто плачет, но его глаза сухи.

– Черт с ним! – слышит Филип свой голос. – Мы не будем его убивать. Бежим!

– Нам нужно налить воды с собой, – напоминает Антти. – Давай ты это сделаешь.

– А почему бы тебе этого не сделать? – спрашивает Филип. – Кажется, ты совсем недавно грозился сделать фарш из всех монстров?! Вот, пришел твой час!

Антти не отвечает. Трусливый шакал!

Филип бросает взгляд на детей. Девочка напугана, а мальчик как будто не здесь. Филип сильнее сжимает ручку копья. Зажмуривается. Снова открывает глаза. Пытается прицелиться лезвием. Оно длинное и узкое.

Из горла Мики раздается влажный хрип, и Филип наносит удар.

Лезвие ножа проходит через глаз и мозг и упирается в затылочную кость. Мики громко воет на одной пронзительной ноте, Филип двигает ручку швабры. Нож проворачивается внутри черепа. Царапает края глазницы, рвет ткани. Вынутый из раны нож весь в крови и розовой слизи. Мики обмяк, как мешок с картошкой.

«Как можно убить монстра и не стать при этом монстром самому?»

Мысль приходит откуда-то из глубины подсознания, и Филип пытается вспомнить, где он мог ее прочитать или услышать.

Как можно будет жить после всего, что он увидел? Того, что сделал?

«Балтик Харизма»

В общих помещениях парома почти пусто, не видно ни одной живой души. Только маленькая горстка людей еще прячется в ресторанах и других небольших комнатах, где им удалось закрыться. Новорожденные отчаянно ищут еду, голод мучает их все сильнее. К некоторым из них возвращается память, и смутные воспоминания приводят этих монстров в коридоры, где находятся их каюты. Они бьются в закрытые двери, дергают за ручки. Некоторых из них впускают близкие. Это привлекает других новорожденных, они начинают драться за добычу. Во многих каютах от боли и ужаса кричат люди, оказавшиеся закрытыми там вместе с зараженными.

Женщина с темными волосами борется с соблазном. Запах крови отовсюду так манит. Она все еще потрясена произошедшим в столовой для персонала. Назад дороги нет. Она больше не ищет своего сына. Теперь она, наоборот, от него прячется. Следит за тем, чтобы новорожденные шли за ней, ведет их по коридорам.

В столовой начали пробуждаться к новой жизни некоторые из пострадавших. Они шумно принюхиваются, но не улавливают запахов того, что могло бы утолить их голод. Им нужна живая, пульсирующая плоть, только теплая кровь может унять боль.

На лестнице чуть поодаль от входа на четвереньках стоит мужчина. Его жену зовут Лиллемур, но сейчас он об этом не помнит. Он дергает прикованную к перилам руку. Ему нужно освободиться. Он хочет есть. Он впивается своими новыми зубами в запястье. Вырывает и выплевывает большие куски мяса. Перекусывает связки сустава, теперь в наручнике остались только остатки кожи и несколько сухожилий. Мужчина дергает рукой и рвет остатки плоти. Наручник гремит и скрежещет по металлическим перилам. Осталось немного – скоро он сможет выйти на охоту. Кровь из руки льется на пол, капает на лежащего рядом человека, который еще не пробудился, но его новые зубы уже выросли на месте старых.

Женщина ведет стайку новорожденных вниз по лестнице на автомобильную палубу. Открывает дверь картой, которую взяла в кармане одного из погибших в столовой сотрудников. Сильный запах бензина приносит ей облегчение – он заглушает соблазнительные запахи, которые ее мучают. Здесь сильнее ощущается вибрация моторов. Слышно слабое позвякивание цепей, которые удерживают грузовики. Женщина видит свой автокемпер. Трогает пальцами медальон. Думает о том, что они сделали, о всех тех годах, которые они украли у вечности. Маленький мальчик, которого она любила больше жизни, ушел от нее навсегда. У нее никак не укладывается в голове, как он смог найти союзника среди работающих на пароме. Думает, что они, наверное, долго это готовили. Работали целенаправленно и умело. Но она понимает, что способности сына одновременно являются благословением. В этом кроется возможность предотвратить большую катастрофу, так что никто за пределами парома не заподозрит, что здесь произошло. Если бы ее сын и его помощник не отрезали так умело паром от внешнего мира, видеоролики и фотографии катастрофы уже тысячами разлетелись бы по миру – пассажиры активно пользовались мобильными телефонами. Женщина уже не верит в то, что сможет спасти себя или своего сына. Но у нее еще есть шанс спасти мир за пределами «Балтик Харизмы». Она закрывает за новорожденными дверь. Снова идет на паром, чтобы привести следующую партию новорожденных.

Мадде

Мадде сидит на мягком стуле за столом, постукивая ногтями по поверхности. Смотрит в окно. Небо на горизонте стало светлее. Из темно-серого оно сделалось ярко-синим. Скоро над морем поднимется солнце. Мадде хочется крикнуть, чтобы оно поторопилось. Эта непроходимая темнота кажется бесконечной, будто время остановилось.

Где-то впереди находится Турку. Мадде так много раз отправлялась в круиз на «Харизме», но ни разу не видела этого порта. Она всегда спала, когда они там причаливали.

– Перестань, пожалуйста, – просит Марианна.

Мадде постукивает пальцами еще несколько раз, потом затихает. Она чувствует, как стол слабо вибрирует. Это работают двигатели, которые парень Винсента собирается остановить.

А что, интересно, будет, если им это не удастся?

– Прости, – оправдывается Мадде, – я просто…

Дальше она уже не знает, что сказать. Марианна кивает в ответ.

Винсент сидит на ступеньке винтовой лестницы, подперев голову руками. Он тоже смотрит в окно:

– На этой палубе уже почти никого не осталось. Вернее, я хотел сказать, что никого из живых.

Винсент сидит совершенно неподвижно; чувствуется, как он напряжен. Мадде понимает его состояние.

Если его парень остановит двигатели, можно будет сделать вывод, что он пока жив.

Мадде кладет руки на край стула. Ее вспотевшие пальцы оставили следы на лаковой поверхности стола. Влага медленно испаряется у нее на глазах.

А хочет ли она вообще, чтобы пришла помощь? Что тогда станет с зараженными? Эта инфекция будет распространяться, пока весь мир не станет таким, как «Харизма»?

Вдруг Мадде захотелось встать. И уйти отсюда. Позволить убить себя.

Тогда не нужно будет ждать. Не нужно бояться. Все просто закончится.

Мадде встает со стула. Смотрит на дверь. Она так и манит, будто обладает особой силой притяжения.

Она заставляет себя подойти к дивану и сесть рядом с Марианной, скрестив руки на груди. Ее немного знобит.

Марианна понимает состояние новой знакомой. Она привстает и берет в руки вишневого цвета плед. Он почти такого же тона, как ковровое покрытие. Она накидывает плед на плечи Мадде, и та укутывается в него. Подтягивает ноги на диван, так что плед закрывает ее всю.

Такая простая вещь оказывается необыкновенно приятной. Дверь стразу теряет привлекательность.

– Ты не рассказала, если ли у тебя там кто-то из близких, – поворачивается Мадде к Марианне.

– Я отправилась в этот круиз одна. – Голос Марианны совершенно безжизненный.

– Как прошел твой вечер? До того, как все это началось?

Марианна не отвечает. Мадде чувствует, что ей хочется спать.

– Во всяком случае, он был полон событий, – выдала наконец Марианна.

Мадде не может сдержать улыбку.

Веки все тяжелеют. Было бы неплохо сейчас уснуть. Забыть все происходящее хотя бы ненадолго.

– Я рада, что мы нашли друг друга, – бормочет Мад де.

И открывает глаза, когда Марианна не отвечает. Видит, как та, вытирая со щек слезинки, судорожно сглатывает.

Вдруг раздается электронный сигнал. Этот звук, он такой знакомый. Сердце Мадде отчаянно бьется в груди, она вся напрягается. И слышит, как открывается дверь.

– Калле? – кричит Винсент и бросается по лестнице к двери, поскальзывается и чуть не падает в самом низу, но в последний момент успевает ухватиться за перила.

– Нет, – отвечает усталый голос, и дверь захлопывается.

Винсент стоит как вкопанный. Мадде сползает с дивана, по-прежнему кутаясь в плед. Смотрит на вошедшего. Пытается все сопоставить, чтобы сложилась картина вечера.

«Он пришел ради меня?

Нет, конечно же нет, как он мог узнать, где я нахожусь?»

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Мадде, убирая челку со лба. – Ты в порядке?

Мужчина, который совсем недавно стоял рядом с ней на сцене и смеялся ее шуткам, весь перепачкан запекшейся кровью. Его красивое лицо опухло до неузнаваемости.

Он смотрит ей в глаза. И она все понимает.

Калле

Калле наблюдает, как вода льется из крана и наполняет серого цвета ведро для уборки. На поверхности кружатся крошки, пылинки и мелкий мусор. Он несколько лет проработал на «Харизме» и так и не узнал, откуда в кране берется вода. Где-то должны быть цистерны, и они, наверное, огромные, раз воды хватает для питья, душа, приготовления пищи на тысячу с лишним человек.

Вода, которую по воде возят туда и обратно.

Он вешает шланг обратно на крючок у раковины. Некоторое время продолжает смотреть на водоворот в ведре, который кружится все медленнее. Ему кажется, что он видит лицо парня с дредлоками.

Калле убил его. Он совершил убийство.

– Мы с этим справимся, все будет хорошо, – слышит он голос Филипа.

Калле с удивление поднимает глаза. Филип беседует с детьми, которые забрались на один из рабочих столов и сидят по-турецки.

– А потом мы спустим на воду спасательный плот, посадив туда как можно больше народу из незараженных, и смоемся отсюда, – продолжает он. – Проще пареной репы. Скоро уже рассветет, и мы не так уж далеко от Финляндии. Кто-нибудь нас заметит.

– Именно, – соглашается Лу, – проще пареной репы.

Альбин молчит. Только смотрит перед собой в одну точку.

– А ты что скажешь на это, парень? – обращается к нему Филип.

Опять нет ответа. Филип гладит его по голове и отходит. Калле видит, как он устал и как ему страшно. Думает, что почему-то забыл, что ему всегда нравился Филип. Вспоминает фотографию в его каюте, где они вместе.

Филип подходит и берется за ручку ведра. Они вместе спускают ведро на пол, вода выплескивает через край и попадает Калле в ботинок.

– Я рад, что тебе удалось застать Винсента. Не мое дело судить о том, что между вами произошло, но, кажется, он хороший парень.

– Да, очень хороший.

Калле понимает вдруг, как мало знает о Филипе, который сегодня вечером оказался в курсе последних событий его личной жизни. Калле хочется его о многом расспросить. Но не сейчас.

– Если вы все же поженитесь, то у вас будет яркое воспоминание об обстоятельствах помолвки, – продолжает Филип, заставляя Калле рассмеяться.

– Вы сможете продолжить вашу милую беседу в другой раз, – кричит Антти. – Давайте уже быстрее.

Калле смотрит на лифт. Он доставит их в самое сердце «Харизмы». И им придется остановить его биение.

Мадде

Мадде получила в точности то, о чем мечтала: Дан Аппельгрен подходит к ней в каюте люкс, и он ее хочет. Только вот не совсем так она себе это представляла.

На опухшем лице не быстро клацают друг об друга зубы.

– Это ты, – слышит Мадде его голос. – Это ты пела песню из «Бриолина» вместе с другой шлюшкой.

Его слова глубоко ранят Мадде и как будто сверлят ей кости.

А потом она понимает, что он говорит. Он такой же, как остальные монстры, но он может говорить. Остальные, кажется, вообще ничего не соображали.

Мадде пятится назад и упирается в Винсента, который продвигается к лестнице на второй этаж. Боковым зрением она видит, что Марианна встала с дивана и прислонилась спиной к стене, так что между ней и Даном стоит стол.

Мадде и Винсент бегут по винтовой лестнице наверх.

Серпантин мягко шуршит, когда Дан просовывает руку между перилами и хватает Мадде за пятку. Она падает. Ударяется локтем о край ступеньки. Громко кричит. Только после этого чувствует боль. Мадде удается подняться на ноги. Она слышит, как Дан идет за ней по лестнице.

Винсент кричит, чтобы она пригнулась, и в следующую секунду над ее головой пролетает бутылка шампанского. Когда она попадает в Дана, раздается громкий звук. Мадде добирается до верхнего этажа, оборачивается и снова видит, как Дан как ни в чем не бывало поднимается наверх.

– Уйди отсюда! – кричит Мадде.

Губы Дана растягиваются в подобии улыбки. У него слишком белые зубы, явно похожие на кости. Совершенно новые.

– Это вы здесь не должны находиться, – отвечает Дан и ставит ногу на пол верхнего этажа.

Винсент кидает в Дана жестяное ведро для охлаждения шампанского, но промахивается, ведро попадает в стену и звонко гремит. Винсент берет бокал, разбивает его о перила и держит осколок перед собой как оружие, острыми концами вперед. Когда Дан подходит ближе, он режет его лицо.

Однако Дан одной рукой ловит запястье Винсента, другой хватает парня за грудки и смотрит ему прямо в глаза.

– Отпусти его! – визжит Мадде.

Зубы Дана щелкают у самого лица Винсента.

Но потом Дан со всей силы толкает Винсента на перила лестницы.

Внизу раздается глухой удар. Мадде кажется, что она слышит, как что-то ломается.

Марианна кричит. Что она там увидела? Что случилось?

Мадде делает шаг назад. Чувствует за спиной край кровати. Дан поворачивается в ее сторону, самое страшное – это выражение его лица. Дану ужасно скучно. Ему совершенно все равно, что он сделал с Винсентом и что он будет делать с ней. Он просто выполняет поставленную задачу. Скучную, но необходимую.

– Позволь нам просто уйти, – просит Мадде и забирается на кровать, отодвигается к изголовью. – Пожалуйста, мы ничего не сделаем.

– Вы ничего не сделаете? – Дан подходит ближе. – Потрясающе привлекательное предложение. Вы ни черта и не можете сделать. Ты что, этого до сих пор не поняла?

– Поняла, – шепчет Мадде.

Она знает, что Дан прав. Она выглядит жалкой и глупой со своей детской просьбой. Мадде ничего не может предложить, и грозить ей тоже нечем. У нее вообще нет другого выхода, кроме как просто сдаться.

Дан склоняется над Мадде. Хватается за тонкую ткань ее платья, и женщина падает на колени. Получает от Дана такую оглушительную пощечину, что в ушах звенит. Накрахмаленные простыни шуршат, когда Дан всем телом наваливается на Мадде.

– А теперь, черт возьми, мы прикончим эту проклятую сучку. – Изо рта Дана пахнет чем-то гнилым и сладким, но его дыхание не горячее, а прохладное.

Когда Дан вдавливает плечи женщины в матрас, она зажмуривает глаза. Дан садится ей на живот. Мадде чувствует, как его ягодицы давят сверху, бедра сжимают ее с обеих сторон, Дан страшно тяжелый, все внутренности женщины готовы лопнуть, ей очень больно, и она не может дышать, только слышит, как щелкают зубы монстра, в точности как зубы Сандры.

У Мадде уже темнеет в глазах. Она спешит навстречу темноте. Хочет в нее погрузиться. Чтобы не оставаться здесь, когда Дан ее укусит.

«Значит, вот так мне суждено умереть? – думает Мадде. – Вот он, мой конец?»

Она почти не замечает, что давление на живот уменьшилось и руки уже не в тисках, она судорожно ловит воздух, чтобы свободно дышать.

Дан стоит рядом с изножьем кровати. Его тело бьет крупная дрожь.

– Не могу я больше, – стонет он.

Что это? Шутка? Он хочет поиграть в кошки-мышки?

Мадде удается сесть на кровати. Когда она дышит, то животу больно. Она боится Дана, но не меньше, чем его самого, она боится надежды, которая забрезжила на горизонте.

– Я устал, я хочу отдохнуть. Кто-нибудь другой все равно вас прикончит.

Дан наклоняется через перила и смотрит вниз

– Слышите, что я сказал? – ревет он. – Я хочу отдохнуть.

Он стоит спиной к Мадде, и она встает с кровати. Щека горит, в животе все болит. Женщина медленно идет к лестнице, не спуская глаз с Дана, ждет, что он в любой момент обернется, пойдет на нее, засмеется…

Скажет: «Что, поверила?»

Но кажется, что Дан ее не замечает. Только смотрит в окно.

Мадде спускается по лестнице. Смотрит на его профиль. Подбородок стал тяжелым, нижняя челюсть потеряла форму.

– Закройте дверь с той стороны. – его голос звучит равнодушно.

Винсент лежит на боку возле журнального столика. Мертвенно-бледный. Марианна сидит подле него на корточках. Кажется, он только что очнулся. Из одного запястья рекой льется кровь. Мадде видит торчащую в ране кость и поспешно отводит глаза.

– Пойдемте, – говорит она. – Давайте быстрее.

На втором этаже раздаются шаги. Она поднимает глаза, но Дана уже нет у лестницы.

Она знает, что он просто посмеялся над ними. Так кошка играет с мышью. Позволил им поверить в избавление, чтобы потом…

Слышно, как Дан грузно садится на кровать.

Винсент встает с помощью Марианны на ноги. Мадде подходит к двери первая, прижимает ухо к щели и прислушивается, вроде в коридоре тихо.

Отсюда недалеко до спасательных плотов, но что их ждет по дороге туда?

Мадде приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Никого. Открывает ее полностью. Изучает коридор и его ответвление, в котором находится их с Сандрой каюта.

Марианна и Винсент идут за ней. Марианна нашла где-то тонкий клетчатый шарф. Когда они закрывают за собой дверь, Марианна успокаивает Винсента и дергает за руку. Раздается щелчок. Винсент громко стонет, пот струится с его лба, когда Марианна перевязывает рану шарфом.

– Я работала секретарем у врача, – говорит она в ответ на удивленный взгляд Мадде. – А до этого я работала медсестрой.

Мадде снова смотрит в коридор. Куда им, черт возьми, податься?

– Калле, – напоминает Винсент. – Если Калле придет…

Марианна роется в сумочке и достает помаду, купленную в магазине, который Мадде помнит еще со времен своего детства. Мадде успевает подумать, что у тетки плохо с головой, раз она решила подкрасить губы в такой момент. Но Марианна пишет уверенным движениями помадой на двери:

«КАЛЛЕ! НЕ ВХОДИ!»

Марианна подчеркивает слово «не» так жирно, что помада ломается в середине. Она отбрасывает ее в сторону. Винсент смотрит на нее с благодарностью.

– Может быть, пойдем в вашу каюту? – Марианна смотрит на Мадде, но та качает головой:

– Нет, там сломана дверь.

Откуда-то раздаются крик и звон бьющегося стекла, у Мадде встают дыбом волосы на всем теле.

– Пойдемте к спасательным плотам, – предлагает она. – Кажется, на той палубе никого нет.

– Только не в носовую часть, – возражает Марианна. – Мы не знаем, что там сейчас происходит. И снаружи очень холодно. На вас двоих почти нет одежды.

– А где находится твоя каюта?

– В самом низу.

– На второй палубе?

Мадде думала, что Марианна принадлежит к более респектабельным кругам общества. У них с Сандрой была самая дешевая каюта, когда они ездили в круиз с классом в первый раз без родителей. Она очень хорошо знает, что из себя представляют эти каюты и как пахнет в коридорах второй палубы.

– Я считаю, что вам нужно идти на верхнюю палубу, а я пойду вниз на автомобильную, – говорит Винсент.

Марианна и Мадде одновременно поворачиваются к нему и смотрят вопросительно.

– Там находится машинное отделение. И туда направляется Калле. По крайней мере, я на это надеюсь. И если есть что-то, чем я могу ему быть полезен, то я…

– А что сломанное запястье? Не болит? – Голос Мадде звучит жестче, чем она рассчитывала.

Но Винсент лишь кивает в ответ:

– Я хочу только одного – найти его.

– Я пойду с тобой, – говорит Марианна. – Мне больше некуда деваться.

– Вы что? С ума сошли? – удивляется Мадде. – Пойти вниз сейчас, когда мы находимся так близко от спасательных плотов?

Но она уже понимает, что пойдет вместе с ними. У нее нет других вариантов. Во всяком случае, худшее, что она может себе представить, – это стоять здесь и раздумывать.

Марианна

На лестнице лежат тела двух женщин. Марианна задумывается о том, кто они, знали ли они друг друга, кто из них умер сначала и кому пришлось это видеть. Она отворачивается. На глаза наворачиваются слезы, и она не пытается их сдержать. Они тихо и быстро капают одна за другой, будто внутри нее что-то лопнуло.

На лестнице лежат и другие тела.

Марианна не знает, как ей пережить все это. Идти сейчас вниз кажется ей абсурдным, это как будто спускаться в центральные круги ада. Но она продолжает идти за Винсентом и Мадде. Старается не смотреть по сторонам. Ей не выдержать этого страшного зрелища. То тут, то там ковровое покрытие чавкает под ногами, мокрое от крови. Мадде всхлипывает, когда ее босые ноги ступают в лужи крови.

Вот и восьмая палуба. Мертвые тела разбросаны по лестнице, на которой Марианну чуть не затоптали. Если бы не Винсент, так оно и было бы. Двери лифта теперь закрыты.

С нижнего этажа Марианна слышит рев и звон бьющегося стекла. Бегущие шаги. Торжествующие возгласы, и они кажутся самым непонятным сейчас. Чему они там могут радоваться?

Они уже на седьмой палубе. Разбиты стеклянные двери магазина беспошлинной торговли. Внутри движутся темные силуэты. Марианна застывает на месте.

Вот где они скрываются.

В следующую минуту из магазина выбегает группа мужчин с бутылками крепкого алкоголя и блоками сигарет в руках, и Марианна узнает в одном из них друга Йорана. Она даже чудом помнит его имя – Сонни.

– Марианна, сладкая, как конфетка, – кричит он гадким тоном. – Где ты прячешь Йорана?

Щеки Марианны пылают, когда она чувствует на себе взгляды Винсента и Мадде. Появляются еще несколько человек с награбленным добром из магазина. Они взяли корзинки и наполняют их сладостями, духами и выпивкой. Алкоголь присутствует у всех без исключения.

– Не знаю. Я думала, что он с вами.

– Но он пошел обратно к тебе!

Марианна смотрит с недоумением:

– Правда, пошел?

Сонни хищно улыбается. Его рубашка испачкана кровью. Его укусили? А остальных?

– Пойдем с нами, – предлагает он, указывая пальцем на незнакомого Марианне мужчину. – Мы идем в его каюту, чтобы напиться до беспамятства и спать, пока все это не закончится!

– Нет, – решительно отвечает мужчина и извиняется взглядом. – Ничего личного, но я вас не знаю. С этими ребятами, во всяком случае, я познакомился до того, как…

– Я понимаю, – отвечает Марианна.

Ей хочется спросить Сонни о Йоране, но она не знает как.

Двое мужчин начали у входа в магазин драку за упаковку жевательного табака. Они падают на мертвые тела и катаются, сцепившись друг с другом. Марианне вспоминается цитата Сартра о том, что ад – это другие люди. Она видит, что некоторые из мертвецов на полу начали двигаться. Просыпаться!

Им нужно бежать. Винсент тоже заметил эти движения.

– Можно нам взять у вас бутылочку? – спрашивает он. – Чем крепче, тем лучше.

– Возьми сам, – отвечает кто-то из незнакомцев.

Но Сонни протягивает бутылку лимонной водки.

– Спасибо. – Винсент принимает ее здоровой рукой.

– Ну что ж, конфетка, – говорит Сонни. – Видимо, нам придется сидеть в разных каютах и чокаться друг с другом на расстоянии.

– Мы не будем пить эту водку, а сделаем из нее коктейль Молотова, – отвечает Винсент.

– Умно, – отмечает кто-то с невольным восхищением. – Чертовски умно.

– Ты собираешься поджигать спирт? – Гадкая улыбка Сонни становится шире. – Вот что я называю злоупотреблением алкоголем!

Марианна думает, что Йоран, наверное, посмеялся бы этой глупой шутке.

– Удачи! – прощается Марианна.

– И тебе. А если ты увидишь Йорана, то… позаботься о нем… – Сонни замялся.

Марианна нервно озирается. Драка на полу продолжается. Какая-то женщина уронила упаковку с пивом, банки катятся по полу в разные стороны. Весь это шум может привлечь сюда монстров.

– Обязательно, – обещает она.

– Йоран – хороший парень.

Женщина кивает и бежит вниз по лестнице.

«Балтик Харизма»

Дан Аппельгрен стоит под душем. От горячей воды запах крови снова становится сильнее. Красные змейки исчезают в стоке душевой кабины. Он тщательно моет все тело. Дана вырвало, и теперь он не такой опухший. Но мысли роятся в его голове и не хотят успокаиваться. Они крутятся, хватая за хвост сами себя, кувыркаются в бесконечных кульбитах. Дан прикладывает свои толстые пальцы к голове, потому что это единственное, что он может сделать, чтобы голова не лопнула. Дану знакомо это чувство, оно всегда появлялось у него, когда он принимал слишком много кокса. Это пройдет, нужно просто переждать. Запастись терпением и держать голову в холоде.

Женщина с темными волосами стоит в автокемпере и смотрит на фотографии в своем медальоне. Многие годы эти образы были с ней, выжженные в голове и вырезанные в сердце. Ей нужно только зажмуриться, чтобы снова видеть дорогих людей. И все же ей трудно заставить себя закрыть медальон. Ее захлестывает волна воспоминаний, и в этот раз – в этот последний раз! – она не пытается их сдерживать или прогонять. Ее сын. Ее муж. Время до… До того, как сын заболел. До того, как она опросила всех своих знакомых, связанных со спиритизмом. Нашла отступников теософского общества, которые привели ее к двум Старейшинам. Тем, кто не может считаться людьми и поэтому не может обойтись без помощников. В то время она была уверена, что за деньги можно купить все что угодно. И не ошиблась. Старейшины сначала протестовали, но потом все же согласились исполнить ее просьбу в обмен на все ее состояние. Потом они с мужем забрали сына домой в квартиру в Стокгольме. Им казалось, что они предприняли все возможные меры предосторожности. Они по очереди резали себя бритвами, чтобы получить кровь для ребенка. От тех дней, в результате ставших неделями, вместо воспоминаний у нее остался какой-то туман. У нее все время кружилась голова от кровопотери, печали, страха, ужаса и надежды. Мальчик просил все больше и больше. И он стал сильным. И здоровым. Жил тем, что могло ему дать ее тело, как несколько лет назад, когда она кормила его грудью. Когда сын возрождался к жизни и становился самим собой, ей это казалось чудом. В результате отец смягчился. И ослабил ремни кровати. Женщина потом убеждала себя, что в том, что последовало за этим, не было вины ребенка. Она простила его. С тех пор она всегда прощала его и обвиняла вместо этого себя. Сын никогда не просил о превращении. Она сделала этот выбор за него. И он так и не простил ей этого. Она тоскует по мужчине на фотографии. Перед тем как отделить его голову от тела, она закрыла любимое лицо простыней. В один прекрасный день запах в квартире стал совершенно невыносимым, и его стало невозможно скрывать. Тогда она оттащила обескровленное тело в ванну. Начала расчленять труп. Отрезала руки и ноги, затем разделала их на куски поменьше. В то время она еще верила в Бога и очень боялась за душу супруга после того, что они сделали. Но именно тогда в ванной она поняла, что ад – это не какое-то определенное место, отдельное от земли и жизни. Несколько ночей подряд она носила части тела в мешках на набережную, привязывала к ним камни и бросала в воду. И конечно же в конце концов она тоже заразилась. Случайно ли она позволила этому произойти? Теперь это неважно. Мальчик заботился о ней во время превращения, добывал ей еду. Мужчины и женщины охотно провожали ребенка домой и звонили в дверь с уверенностью, что помогают заблудившемуся малышу. Сын приводил больше людей, чем им было нужно. Уже тогда ему очень нравилась охота. Для него это была только игра, от которой он никогда не уставал. Произошло именно то, от чего женщину предостерегали Старейшины. Она же быстро научилась контролировать свои инстинкты, чтобы заботиться о сыне.

Женщина захлопывает медальон. Подходит к столу, окруженному диванами. Поднимает одну из подушек и достает из хранилища ледоруб. Взвешивает его в руке. Они с сыном обманывали смерть больше ста лет, вплоть до сегодняшнего дня, но теперь этому настает конец. Она вспоминает о том, что думала о вампирах раньше, в другой жизни. Все мифы и сказания оказались не более чем старинными наивными предрассудками. Все было бы намного проще, если бы солнце, которое скоро взойдет, действительно могло помочь с ними справиться. Но огонь может их погубить. Огонь очищающий и всепоглощающий. А потом вода. Она способна спрятать следы. Именно это и должно теперь случиться. Женщина выходит из автокемпера, не оглядываясь. Ее воспоминания живут не здесь. Новорожденные провожают ее глазами. Несколько сотен пар глаз следят за тем, как она идет между рядами автомобилей. Она вдыхает запах бензина, наблюдает следы жизни за окнами. Недопитые пластиковые бутылки с лимонадом. Пледы. Фантики от конфет. Наконец останавливается у синего «ниссана» с наклеенными цветочками на заднем стекле. Сжимает двумя руками ледоруб. Видит, как один из новорожденных заглядывает в серебристую машину. Смотрит, тупо уставившись, на детское автокресло на пассажирском сиденье. Наверное, он начал вспоминать что-то из прежней жизни. Может быть, это его автомобиль. Его ребенок. Женщина думает о мальчике и девочке, которых она попыталась спасти в столовой для персонала. Видимо, это будет ее последним добрым делом – и совершенно бесполезным. Ей придется вызвать катастрофу, чтобы предотвратить другую, намного более масштабную. То, что она должна сделать, непостижимо. Но ей хотя бы не придется с этим жить. Если ее план сработает, то все закончится за считаные секунды. Женщина примеривается ледорубом к бензобаку в нижней части одного из автомобилей. Рубит, пока оттуда не начинает течь на пол бензин. Пища для машин, выливаясь, булькает внутри бака. Женщина переходит к следующему.

Этажом выше на тесной лестнице, ведущей к автомобильной палубе, Винсент разматывает шарф, которым перевязано его запястье. Зубами отрывает от конца полоску ткани. Протягивает ее Мадде, которая, сделав предварительно хороший глоток, сворачивает полоску вдвое и начать проталкивать ее в бутылку.

– Это так делается? – спрашивает она.

– Думаю, да, – отвечает Винсент, протягивая ей зажигалку.

В это время Марианна помогает ему снова перевязать запястье остатком шарфа.

Дан Аппельгрен выключает воду и выходит из душа. Вытирает запотевшее зеркало. Сразу чувствует себя лучше, когда видит, что лицо и мускулы уже не такие опухшие. «Скоро я стану похож на себя прежнего. И я буду так выглядеть долго. Больше не нужно ходить в тренажерный зал. Это та форма, в которой я законсервируюсь, как и Адам навсегда останется детсадовцем с комплексом Наполеона». Дан надевает на себя одежду, которую нашел в чемодане в номере: джинсы и темно-синий свитер, сильно пахнущий ополаскивателем для белья.

Он укладывает волосы. Выходит из ванной и идет к окну. На горизонте он видит другой паром, вышедший из порта Турку.

«Балтик Харизма» всего в каком-то часе хода от финских шхер.

Альбин

Альбин дрожит всем телом. Он просунул язык между верхними и нижними зубами, чтобы они не стучали. Здесь, в комнате пульта управления машинного отделения, вибрации двигателя ощущаются намного сильнее, поэтому мальчик уже не разбирает, где его собственная дрожь, а где вибрации парома.

На стене висит плакат с голой девицей. Она держит руку между ног и раздвигает пальцами половые губы, так что можно заглянуть прямо внутрь нее. Она как будто хочет вывернуться наизнанку. Но на самом деле наизнанку вывернуты мужчины, лежащие на полу. Их внутренности лежат рядом отдельно от них самих. За стеклом Альбин видит машинное отделение. Оттуда на него смотрят несколько мужчин в синих комбинезонах. Они периодически бьются головами о стеклянную стену. Хотят попасть к ним в помещение. Хотят этого так сильно, что набивают себе на лбах ссадины и оставляют на стекле кровавые следы.

Альбин отводит взгляд. Пытается разглядеть, дрожит ли от вибрации поверхность воды в ближайшем к нему ведре. Но Калле берет ведро до того, как Альбин получил ответ на свой вопрос.

Калле становится перед плоским металлическим шкафом оранжевого цвета, внутри горит масса лампочек, на индикаторах колеблются разноцветные стрелки.

– Ты готов? – Калле смотрит на Филипа, который тоже поднял ведро с водой.

Лу косится на Альбина. Он знает, что сестра за него беспокоится. Мальчику жаль, что он не может Лу успокоить, но он замкнулся в себе. И чем дольше сестра смотрит на него с таким выражением лица, тем сложнее ему выйти наружу. Каждый взгляд напоминает ему, что он ведет себя странно.

Филип раскачивает свое ведро несколько раз. В следующую секунду вода блестящей дугой летит на шкаф. Филип отбрасывает ведро в строну, и оно с резким звуком падает на пол. Альбин автоматически смотрит на лежащие на полу тела. Они не двигаются. Антти поднимает свое ведро, пока Калле и Марисоль выливают по ведру воды. Она льется по полу, затекая в кроссовки Альбина.

В комнате гаснет свет. Стук в стекло со стороны машинного отделения учащается, словно находящиеся там заволновались.

В темноте чувствуется, что вибрации судна стали другими.

– Аббе! – шепчет Лу, чуть не плача. – Аббе!

Он не может ответить.

– Вы в порядке, дети? – спрашивает Филип. – Скоро загорится аварийное освещение. Не бойтесь.

Но когда он говорит, в его голосе слышен страх. Ему кажется, что можно обмануть Альбина и Лу просто потому, что они дети, но обмануть самого себя ему не удается.

Мадде

Они неподвижно стоят на узкой лестнице. Ждут, пока глаза привыкнут к темноте. То тут, то там светятся зеленым светом надписи «Выход». За стальной лестницей этажом выше они слышат бегущие шаги. Мадде старается вести себя тихо, но хорошо слышно, как часто и тяжело она дышит. Перед тем как погас свет, она успела заметить внизу дверь на палубу для автомобилей. Лестница спускается вниз к самым нижним этажам.

Мадде прислушивается к звуку двигателей «Харизмы». Он изменился? Или нет? Кажется, что он стал тише.

– Вы тоже слышите? – шепчет Мадде.

– Калле, – вздыхает Винсент, – у них получилось.

Без всякого предупреждения свет вдруг снова загорается. Слабее прежнего, он слегка дрожит. Внизу раздается хлопанье двери, и сердце Мадде замирает от страха. Ей кажется, что она слышит топот ног по синтетическому ковровому покрытию. Насколько далеко они ушли вниз?

– Может быть, пойдем на верхнюю палубу, – предлагает Мадде. – Мне страшно. Я просто не могу здесь находиться.

Она хочет выбраться отсюда, оказаться на свежем воздухе. Где угодно сейчас лучше, чем здесь.

Раздается новый звук – скрип. Кажется, что его источник где-то близко.

– Надеюсь, что эта дверь надежно закрыта. – Марианна показывает на автомобильную палубу.

– Я должен попробовать, – говорит Винсент. – Калле, наверное, там сейчас. Но я понимаю, что вам хочется удрать отсюда подальше.

Мадде смотрит на перевязанную руку Винсента, потом на Марианну:

– Мы будем держаться вместе. Но ты давай побыстрее.

Они продолжают идти вниз при слабом свете. Мадде нащупывает зажигалку. Она чуть не роняет ее, когда видит тень у стены в самом конце лестницы. Кто-то направляется к ним. Мадде чертыхается.

Человек внизу всхлипывает. Выходит из-за поворота лестницы. Его длинные волосы убраны в хвост. На лице не хватает нескольких частей. Раны затягиваются неровной, грубой рубцовой тканью. Носа нет. На его месте только две дырки. Мадде чувствует, что Марианна застыла на месте.

– Побежали, – шепчет Мадде. – Ради Бога, бежим. Нам надо бежать.

Глаза существа поблескивают в мерцающем свете, от этого появляется ощущение, что лестница дышит…

– Да. – Винсет тянет Марианну здоровой рукой. – Пойдем.

Но Марианна стоит как вкопанная. Она не может оторвать от мужчины глаз.

Мама Мадде была охотницей, и они часто гуляли в лесу с собаками. Она научила Мадде, какие грибы можно есть, как определять части свет по тени ствола дерева и что делать, если увидишь медведя.

«Нужно встать полностью неподвижно. Медленно делать шаги назад. Не показывать ему спину. Не показывать страх. Не смотреть ему в глаза. Не бежать…»

Но Мадде делает все наоборот. Она громко кричит, разворачивается и мчится вверх по лестнице.

Марианна

Марианна никак не может отвести глаза от существа, которое когда-то было Йораном. Он стоит у самой двери на автомобильную палубу. На его лице страдание. И часть ее, очень опасная часть, хочет подбежать к нему и утешить. Хотя Марианна и знает, что это больше не он, и еще она знает, что он убьет ее, если ему представится такая возможность. Но он страдает. А она этого совсем не хочет.

– Прости, – шепчет она.

Это она виновата, что Йоран стал одним из них. Он пошел вниз ради нее.

– Марианна, – зовет Винсент. – Нам пора уходить отсюда.

За спиной Йорана появляется женщина в окровавленной толстовке с капюшоном. На ее груди блестит надпись «SEXY BITCH» из стразов. Увидев Марианну и Винсента, она начинает щелкать зубами.

Йоран поднимается по лестнице на одну ступеньку. Его красивые глаза теперь безжизненные. Они только отдаленно напоминают те глаза, которые были у него в диско-баре. Когда Марианна видит их выражение, кажется, что силы покидают ее.

– Пойдем, – зовет Винсент.

– Беги ты, – отвечает Марианна. – Ты в любом случае быстрее меня. Беги, пожалуйста, ради меня.

И она действительно, считает, что так лучше. Мадде поступила правильно. Винсенту не стоит опять рисковать жизнью ради нее. Он должен найти своего друга.

Марианна хочет выразить Йорану благодарность за все, что он сделал для нее. Она хочет сказать, что давно не чувствовала себя такой полной жизни, как с ним, такой нужной. Только это кажется ей важным.

Она идет вниз по лестнице навстречу Йорану.

– Марианна, что ты делаешь? – Винсент пытается взять ее под руку и остановить, но она вырывается.

– Беги, – шипит она. – А я задержу их.

Теперь Марианна знает, как умрет. Хоть раз в жизни она будет мужественной и сильной. И Винсент выживет. Он станет единственным человеком, который запомнит ее такой. И ее поступок обретет смысл.

Но рука Винсента обнимает женщину за талию и тянет к себе. Она вынуждена идти спиной вперед, ее колени и тазобедренные суставы болят.

Они уже на следующей лестничной площадке. Остался только один марш до стальной двери на пятой палубе. Кажется, что она ужасно далеко, но Винсент толкает Марианну перед собой и заставляет идти наверх.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает женщина. – Будет лучше, если им достанусь я, неужели ты не понимаешь?

– Замолчи и давай быстрее! – кричит Винсент за ее спиной, и она слышит панику в его голосе.

Парень не собирается бросать ее так легко. Пытаясь его спасти, Марианна подвергает его жизнь еще большей опасности. Понимая это, она заставляет себя найти силы и бежать наверх, все выше и выше. Она оборачивается. Йоран поднялся на площадку, на которой они только что стояли. Женщина в толстовке с капюшоном не отстает. А за ними идут еще двое из них. Мужчины в спортивной одежде.

Они все ближе и ближе.

– Отпусти меня, – плачет Марианна. – Беги, Винсент!

Над ними открывается стальная дверь, и Марианна понимает, что сейчас появятся новые монстры и они с Винсентом окажутся зажатыми с двух сторон. В дверном проеме возникает силуэт женщины.

– Пригнитесь!

Это голос Мадде. Над головами Марианны и Винсента пролетает сноп огня и пропадает из поля зрения за спиной Винсента. Через секунду лестница уже горит. Марианна видит, как огонь распространяется по стене и тянется к площадке, на которой сгрудились Йоран и другие монстры. Она чувствует жар огня. А еще запах лимона, спирта и расплавленной пластмассы.

– Простите меня, – кричит Мадде. – Простите, что я просто сбежала!

Йоран и другие жуткие существа остановились. Они, не отрываясь, смотрят на огонь. Капюшон на голове женщины занялся огнем. Она громко кричит, когда языки пламени охватывают ее волосы.

И вдруг дождь.

«Какой может быть дождь? Мы же находимся в помещении», – думает Марианна.

Вода! Она сочится через потолок. Теперь они все здесь утонут.

Ужас охватывает Марианну. Утонуть, как крыса в клоаке, это совсем не то же самое, что быть растерзанной ими.

Ее воспаленный мозг все же фиксирует шипение, и она делает логическое заключение. Вода поступает из аварийной системы пожаротушения на потолке. Огонь гаснет. И Йоран снова смотрит на Марианну и Винсента.

Взрыв адреналина придал ногам новые силы. Марианна бежит. Всего в нескольких шагах в дверном проеме стоит Мадде и держится за ручку, готовая захлопнуть дверь за их спинами…

Вдруг Марианна слышит душераздирающий крик. Он раздается из самого сердца парома и звучит как рев раненого животного.

Марианна поднимается на площадку, на которой стоит Мадде. Винсент идет за ней по пятам. Их преследует Йоран. Смотрит дикими глазами, щелкает зубами. Жаждет их крови.

Потом Марианна теряет Йорана из виду. Снова раздает жуткий звук пожарной сигнализации и смешивается с криком Винсента. Его рот открыт, глаза выпучены. Парень смотрит на Марианну и Мадде удивленно, будто ничего не понимает. Марианна тоже не понимает. Не хочет понимать.

Винсент падает на живот. Его тело со стуком сползает вниз по ступенькам. Его руки пытаются нащупать на гладких стенах лестницы что-то, за что можно ухватиться.

Йоран вонзил зубы в ногу Винсента как раз над самым ботинком. Челюсти стараются разорвать сухожилие. Винсент кричит всю дорогу, пока не оказывается на площадке, где на него уже набрасывается женщина в толстовке с капюшоном. Они скрываются за поворотом лестницы. Пожарная сигнализация ревет, но огонь уже полностью погас, только зловонный дым поднимается голубыми кольцами с синтетического коврового покрытия.

– Винсент! – кричит Марианна.

Двое мужчин в спортивной одежде начинают подниматься, смотря на Марианну в упор, они двигаются на удивление быстро.

Мадде толкает ее в дверной проем и изо всех сил пинает дверь. Но из щели торчит мужская рука. И делает хватательные движения.

Мадде наваливается на дверь всем своим весом. Раздается хруст, а потом нечеловеческий стон. Рука ослабевает. Мадде приоткрывает дверь на пару сантиметров, и рука исчезает. Слышно, как мужчина за дверью уходит, его тяжелые шаги постепенно затихают. После этого дверь громко захлопывается.

Марианне кажется, что барабанные перепонки в ушах вот-вот лопнут от рева пожарной сигнализации. Они снова оказались на пятой палубе. И Марианна видит, как еще несколько монстров спускаются по центральной лестнице.

«Балтик Харизма»

Паром скользит по поверхности Балтийского моря все медленнее.

Монотонный звук пожарной сигнализации звучит в ушах умирающего молодого мужчины и преследует его да самого погружения в вечную темноту. Его затащили в один из узких коридоров под автомобильной палубой. Он уже не чувствует, как новорожденные рвут его на части, как дерутся между собой за его кровь. Он только слышит чавканье и пожарную сигнализацию снова и снова, но звук как будто отдаляется и становится все тише.

Новорожденные на автомобильной палубе забеспокоились, их напугал звук сигнализации. Женщина с темными волосами чувствует, как изменился характер вибрации двигателей. Она знает, что теперь ей нужно торопиться. Об этом говорили на собрании для персонала. Когда паром остановится, можно будет спустить на воду спасательные шлюпки. Во внешнем мире заметят, что на пароме что-то произошло. Она должна закончить свое дело до того, как на «Харизму» попадут другие люди, до того, как зараженные смогут покинуть корабль.

Сигнализация ревет в барах и ресторанах, в коридорах, там мигает аварийное освещение. Несмотря на сильный порывистый ветер, ее слышно снаружи на верхней палубе и, конечно, во всех каютах, где прячутся пассажиры. Кто-то из них приоткрывает двери. Люди выглядывают в коридоры. Пытаются понять, что происходит и что им делать дальше. Многие остаются на месте, смотрят в окна на занимающуюся зарю и ищут признаки того, что судно тонет.

Новорожденный, который когда-то был капитаном, царапает ногтями внутреннюю сторону двери рубки.

Рев сигнализации достигает слуха новорожденных в столовой для персонала, пробуждает инстинкты, сохранившиеся у них со времен многолетней работы на борту, и мысли, которые они не могут сформулировать в своем новом состоянии. Медсестра Раили нашла хлебный нож с ярко-желтой пластмассовой ручкой. Она вонзает лезвие себе в ухо и прокручивает, пока не перестает слышать этот навязчивый вой. Она почти не чувствует боли, потому что она ничто по сравнению с голодом.

Вой сигнализации пробуждает одну из новорожденных в спа-центре. Она лежит в бассейне с гидромассажем лицом вниз. Ее глаза открыты под водой. Она страдает, но она привыкла к боли. Ей удается поднять голову над гладкой поверхностью воды. И она оглядывается вокруг в поисках источника ненавистного звука.

На той же палубе почти совсем рядом стоит Адам и рассматривает план судна на стене. Он приложил руку к стеновой панели из имитации дерева цвета махагон и слушает, как затихают моторы. Вспоминает, что машинное отделение находится рядом с автомобильной палубой. Это единственное место, где он не искал свою мать. Адаму кажется, что он понимает: остановка двигателей – ее рук дело. Он ведет пальчиком по плану, показывая тот путь, который ему предстоит пройти, чтобы попасть на палубу для автомобилей. Он объяснит матери, почему он все это сделал. Он поступил так в том числе ради нее. Ей всего лишь нужно освободиться от устаревших предрассудков. Адам достает из кармана ключ-карту и идет к лестнице.

Первый человек, которого заразили на борту, сидит в камере вытрезвителя, зажав уши. Кричит, чтобы перекричать сигнализацию. В соседних камерах тоже проснулись люди. Они зовут на помощь и стучат в двери, но никто не приходит.

В номере люкс бывшая поп-звезда ходит кругами и бьет лампы. Слабый дрожащий свет раздражает глаза. Пол под ногами больше не вибрирует. «Харизма» не придет в порт Турку. Это несправедливо. Дон убежден, что это сделали те, кто смог убежать из столовой. «Все должно было идти совсем не так. Надо было убить мать Адама. Надо было убить их всех…» Сигнализация ревет и ревет, прерывая мысли Дана.

Пары бензина заполнили всю палубу для автомобилей. Женщина с темными волосами все быстрее работает ледорубом. Она очень сосредоточенна. Бензин попадает ей на платье, течет по полу. Дизельное топливо прыскает из бака грузовика. Опять воет сигнализация. Женщина едва выносит этот звук. Но скоро это закончится. Все скоро закончится.

Марианна

– Я задыхаюсь, – пыхтит Марианна. – Я не могу дышать.

Она тяжело дышит. Виснет на руке Мадде. Голова страшно кружится от недостатка кислорода. Как она ни старается, ей не удается протолкнуть в легкие достаточное количество воздуха. И она пытается понять, это свет в коридоре мигает или она сама падает обморок.

– Осталось немного, – уговаривает Мадде.

– Я хочу выйти на воздух, иначе я задохнусь, – стонет Марианна.

Все так резко изменилось. В паузах между сигналами стоит мертвая тишина. Под ногами больше не вибрирует. Это так же непостижимо, как если бы перестала вращаться Земля, потому что «Балтик Харизма» – это весь ее мир сейчас.

Рядом плачет Мадде, по ее щекам текут крупные слезы, но Марианна не может заплакать. Она оглядывается через плечо. Кажется, их никто не преследует.

Время от времени открываются двери кают. Люди выглядывают в коридор. Спрашивают Марианну и Мадде, знают ли они, что происходит. Тонут они или начался пожар? Марианна видит страх этих людей, но не может их успокоить. В любой момент дверь может открыть нечеловеческое существо. Или оно может появиться из бокового коридора. И убить Марианну и Мадде так же, как они убили Винсента. Как они убили Йорана до того, как он стал одним из них.

Наконец женщины подходят к стеклянной двери в конце коридора. Мадде толкает Марианну, и ту обдает холодным свежим воздухом. Она старается не смотреть на мертвые тела, лежащие на палубе, когда Мадде подводит ее к бортику. Старается не видеть, что весь пол залит липкой кровью, которая смешалась с дождевой водой, а потом снова засохла.

Мадде и Марианна подходят к носу судна, и Марианна смотрит на воду. Волны катятся ей навстречу в своем вечном движении. Теперь они только тихонько плещутся о борт, и это так не похоже на сильное бурление и белую пену, которые они наблюдали вечером. По небу плывут перистые облака. Как в фильме с замедленной съемкой. Наконец-то Марианна может вдохнуть полной грудью, теперь голова кружится от избытка кислорода. Она дышит и дышит, будто прочищает легкие, а сигнализация снова ревет.

Мадде дрожит в своем прозрачном коротком платье, и Марианна ее обнимает. Прижимает ее мягкое тело к своему. И Мадде прячет голову у нее на плече и плачет все громче, все сильнее. Ей страшно. Она боится еще больше, чем Марианна. И это заставляет Марианну собраться и взбодриться, потому что она просто должна это сделать. Не годится им обеим сейчас поддаваться слабости.

– Скоро придет помощь с земли, – успокаивает Марианна. – Кто-то нас подберет. Не успеем оглянуться, как окажемся дома.

– Прости меня… – бормочет Мадде. – Прости, что я убежала. Я так испугалась и…

Продолжение фразы невозможно разобрать. Марианна только шикает и гладит ее по спине.

– Смерть Винсента – моя вина! – всхлипывает Мадде.

– Нет, – твердо говорит Марианна.

Она закрывает глаза, но ясно видит при этом лицо лежащего на ступеньках Винсента. Поэтому она снова открывает глаза. Щурится от ветра.

– Это я виновата, – продолжает Марианна. – Он пытался заставить меня бежать оттуда намного раньше, но я… я не могла.

Она надеялась, что ей станет легче, если она произнесет это вслух. Но эффект получился обратный: ей снова становится трудно дышать.

– Но если бы я не убежала… – всхлипывает Мадде, – или если бы я вернулась раньше…

– Это ничего не изменило бы. И ты в любом случае вернулась, – кричит Марианна, потому что сигнализация снова оглушительно ревет. – Я не уверена, что смогла бы быть такой храброй, как ты.

– Я не храбрая. Просто одной было еще хуже.

– Слушай меня. Это не твоя вина.

Мадде освобождается из объятий Марианны. Вытирает слезы. Делает глубокий вдох:

– И не твоя тоже.

Она поворачивается в сторону парома и поднимает глаза. И она почти красива в неярком свете фонарей.

Марианна тоже оборачивается. Следит за взглядом Мадде и понимает, что та смотрит на окна каюты люкс. Там заметно какое-то движение, но в каюте нет света, может быть, просто что-то отражается в темном окне.

– Это его вина, – говорит Мадде. – Если бы мы остались там, мы были бы в безопасности. Во всяком случае, в большей безопасности, чем здесь.

Марианна кивает.

– И нам нужно убраться с этого проклятого парома, – продолжает Мадде, оборачиваясь к Марианне. – Нам нужно пробраться к спасательным плотам и шлюпкам.

– Да.

Марианне кажется, что она слышит крики изнутри парома, но рев сигнализации их заглушает. Она следит за рукой Мадде, которая на что-то указывает.

– Они здесь.

Марианна заглядывает за стеклянные двери, через которые они только что вышли. Несколько монстров идут в их сторону по коридору. Их медленную, целеустремленную походку ни с чем не перепутаешь. И они приближаются.

– Черт! – ругается Мадде. – Черт возьми, нам некуда бежать.

Марианна оглядывается вокруг. Впервые рассматривает мертвые тела под ногами. Ими усыпана вся палуба, а у бортика их целая гора.

Идея, которая приходит в голову, омерзительна. Но она встречается глазами с Мадде и понимает, что нужно попробовать.

Сигнализация снова ревет, но очень быстро и резко замолкает.

Филип

Филипу и Марисоль наконец удалось отключить аварийную сигнализацию. Они стоят в офисе старшего администратора. И смотрят на микрофон. Филип вспоминает Мики. Интересно, сколько раз тот держал его в руках?

– Хочешь объявить? – спрашивает он.

Марисоль качает головой:

– Я не знаю, что говорить.

– И я не знаю.

На самом деле Филип боится, что голос его выдаст. Он страшно устал. Они так близко к цели, но все же кажется, что все происходящее нереально.

Они спустят на воду спасательные плоты. И будут ждать помощи. А что потом?

«Я все равно ни за что не сяду на плот с кем-то из пассажиров. Что, если они заражены и начнут превращаться прямо в море?»

Филип не уверен и в том, что он сам не заразился. Левая рука автоматически поднимается к губам. Кожу жжет при прикосновении. Он тщательно тер и мыл руки, но…

– Как поступим? – спрашивает Марисоль.

Филип качает головой:

– Я просто не знаю, как все будет звучать… как будто я и сам в это не верю.

Девушка кладет руку ему на плечо:

– Знаешь что? Я всего несколько дней назад написала заявление об увольнении.

Филип понимает, что вовсе не удивлен. Он совсем недавно об этом думал – что рано или поздно она исчезнет с «Харизмы».

– Я собиралась рассказать тебе в этой смене, – добавляет Марисоль с грустным видом.

Филип пытается улыбнуться:

– После сегодняшней ночки я, наверное, тоже захочу уволиться.

– Это будет как раз вовремя, – усмехается Марисоль. Потом она снова становится серьезной. Берет Филипа за руку: – Я беременна. Вот почему. Я собираюсь работать в кофейне моей тетки.

Улыбка Филипа становится шире. И на этот раз она искренняя.

– Мне следовало догадаться об этом давным-давно? Правильно?

– Возможно.

– Вот почему ты перестала выпивать после работы.

Марисоль пожимает плечами и усмехается.

– Ты будешь отличной мамочкой. Раз ты можешь отстоять смену до трех часов ночи, то тебе нипочем любой переходный возраст.

– Ты понимаешь теперь, что мы непременно должны справиться со всем этим вдвоем. Я собиралась позвать тебя в крестные. – Марисоль говорит эти слова с легкостью, но выглядит при этом смущенной. – Если что-то со мной случится, то…

– Ничего с тобой не случится, – перебивает Филип.

Девушка отпускает его руку, кажется, что она хочет сказать что-то еще. Но она только вздыхает. И берет в руки микрофон:

– Хорошо. Мы сделаем это.

Калле

Это была его идея – прийти сюда в поисках источника пожара на судне. Но он пожалел, как только они открыли дверь. Но Альбин и Лу почти не отреагировали, и Калле подумал о том, какие психологические последствия эта ночь будет иметь для детей.

Буссе полулежит в своем кресле. Кто-то, наверное Пер или Хенке, укрыл его флисовым пледом. Он пропитан кровью сверху, в том месте, где угадывается голова. Руки беспомощно свисают, скрюченные пальцы почти достают до пола.

Калле осторожно берется за спинку кресла сзади. Старается не трогать тело, когда отодвигает его в сторону. Колеса кресла переезжают провод, и голова Буссе падает на грудь. Но, к счастью, плед остается на месте.

Антти подходит к столу и начинает наугад нажимать на кнопки. Калле медленно осматривает комнату. В луже крови на полу он обнаруживает телефон. Разбитый. Он чертыхается.

На экранах быстро сменяются изображения с разных камер наблюдения. На шестой палубе над ними пассажиры выглядывают из кают. Их лица кажутся немного призрачными в мерцающем аварийном освещении. Сколько из них уже заразились? Сколько таких, как Мики? Укушенных и скрывающих это? А сколько таких, кто и не понял, что произошло?

Антти нажимает еще несколько кнопок. На экране появляется магазин беспошлинной торговли. Стеклянные двери разбиты. В одну кучу навалены бутылки и упаковка. На полу у входа мертвые тела.

«Давайте уже говорите что-нибудь, я должен знать, что вы в порядке», – думает Калле, когда видит Филипа и Марисоль в офисе старшего администратора.

Снова на экранах коридоры. Кое-где приоткрыты двери кают. Вокруг них кровь на стенах. На пятой палубе недалеко от офиса Буссе несколько зараженных двигаются в сторону носа корабля. В коридоре на восьмой палубе бесцельно бродят новорожденные. В кафе несколько человек прячутся за перевернутым столом – кажется, они утешают раненого мужчину. Группу людей преследуют монстры в коридорах кормовой части седьмой палубы. Брызги крови видны на мячиках в игровой комнате для детей. Кровью испачканы стены и пол у входа в караоке-бар.

Но Калле видит меньше зараженных, чем ожидал. И это не улучшает его настроение.

Где они могут быть?

Одна из стен на лестнице, ведущей к автомобильной палубе, слегка обожжена. Рядом внизу валяется разбитая бутылка водки. Калле вздыхает с облегчением. Если пожарная сигнализация сработала на этот огонь, то он уже давно потушен.

Антти нажимает еще несколько кнопок, изображения на экранах быстро сменяют друг друга.

– Больше никакого возгорания я не вижу, – говорит он. – Черт возьми, вот мы и расставили все точки над i.

Калле кивает и спрашивает:

– Ты мог бы найти коридор у входа в номер люкс?

Антти нажимает еще несколько кнопок, Калле пытается следить за экранами. Находит девятую палубу. Дверь. 9318.

– Здесь! Останови здесь!

Он подходит к экрану так близко, что чувствует лицом статическое электричество.

«КАЛЛЕ! НЕ ВХОДИ!»

Слово «не» подчеркнуто несколько раз. Калле рассматривает надпись. Свое имя, написанное с ошибкой.

Винсент не мог этого написать!

В динамиках раздается музыкальный сигнал и сразу после этого голос Марисоль. Наконец-то!

– Уважаемые пассажиры, нам удалось остановить паром, и это означает, что рано или поздно кто-то обнаружит, что мы терпим бедствие. Скорее всего, это произойдет довольно скоро. Мы всего в часе хода от Финляндии, и здесь проходит много разных судов.

Калле видит, как люди собираются у динамика в одном из коридоров шестой палубы. Они напряженно слушают объявление. Некоторые снимают происходящее на видеокамеры мобильных телефонов. Поднимают телефоны выше к динамику или держат их на уровне лица.

Среди них нет Винсента. «Гдеможет быть Винсент?»

– Мы не знаем точно, что произошло сегодня ночью, – продолжает Марисоль. – Нам известно только то, что люди, которых укусили, заболевают, но нам неизвестно, что это за болезнь и как она появилась на борту. Часть персонала сейчас проследует на самую верхнюю палубу парома. Теперь, когда судно не на ходу, можно спустить на воду спасательные плоты и шлюпки и ждать помощи с земли. Наденьте максимально теплую одежду и выходите, если считаете, что сможете на это решиться. Если нет, оставайтесь в каютах или других местах, где есть возможность запереться…

Она замолкает. Калле почти слышит сомнение в ее голосе. Антти громко пыхтит ему в спину.

– Помните, что инфекция может поразить любого, – продолжает Марисоль. – Если у вас есть друзья или члены семьи, которых укусили, не пытайтесь им помочь. Не подходите к ним близко. Я понимаю, что это чудовищно, но только так вы можете защитить себя от болезни и не заразить других.

Пауза. Калле видит, как люди на шестой палубе колеблются, потом большинство снова исчезает в каютах.

– Удачи в том, что вы решите предпринять, – заканчивает Марисоль, и динамики выключаются со щелчком.

Лу осторожно тянет Калле за рукав.

– Что такое? – спрашивает он.

Девочка молчит. Смотрит на парня, потом на экран, который показывает стеклянную стену спа-центра. На полу лежит какой-то большой аппарат недалеко от разбитой двери. И он видит, как в глубине кто-то ходит, неуклюже переваливаясь.

– Что ты хочешь…

Лу шикает и многозначительно переводит взгляд на Альбина, который, не отрываясь, смотрит в пол. Калле замолкает. Снова смотрит на экран. На этот раз внимательнее.

Это инвалидная коляска, перевернутая набок, лежит у входа.

Калле громко сглатывает. Понимает, что это за неуклюжая фигура. Рассматривает силуэт мамы Альбина, пока она не превращается в несколько пикселей разных оттенков серого цвета. Он протягивает руку и переключает экран на другое изображение, фигура исчезает. Антти косится на него. Он тоже все понял.

– Пойдемте, – командует Калле. – Мы должны подняться к спасательным плотам и помочь тем, кто решит эвакуироваться.

Альбин поднимает глаза; судя по его взгляду, он не понял, что он него что-то скрывают.

Они видят на экране коридор, ведущий в офис Буссе. Кажется, что никого из зараженных рядом нет.

Антти приоткрывает дверь. Калле становится за детьми. Берет в руки самодельное копье из ножа на палке от швабры. Снова бросает взгляд на экран, который показывает выглядывающего в коридор Антти.

Калле окидывает взглядом офис Буссе. Останавливается на покрытой пледом фигуре в кресле. Буссе не пошевелился? Голова висит так же?

– Скорее, – повторяет Калле, и Антти бросает на него недовольный взгляд, перед тем как выйти в коридор.

Калле кладет руки на плечи детей. Лу смотрит на него и тихо бормочет «спасибо».

– Все будет хорошо, – шепчет парень.

Антти шикает на них. Он остановился в середине коридора. Его лицо краснее, чем обычно. Он к чему-то прислушивается. Нож дрожит в его руке.

Калле тоже чувствует, как его охватывает паника. Из бокового коридора слышатся быстрые шаги.

Кто-то бежит.

Мадде

Она старается не дрожать. Игнорировать холод, ветер и страх. Сосредоточиться на маленьких волнах, спокойно омывающих борт корабля, на легком покачивании на воде.

Существа, которые неуклюже бродят по палубе, вообще не представляют собой ничего особенного, не стоит и думать о них. И не нужно думать о том, что к ее бедру прижимается локоть. Волосы незнакомой женщины, лежащей рядом, попадают Мадде в нос, и ей очень щекотно. В запястье Мадде упирается каблук. Не стоит думать о том, что это каблук от туфли, а туфля сидит на ноге трупа.

Не думать о Сандре. И о Сандриной дочери. О ее родителях. Или о Винсенте.

Нет. Она вообще не должна думать. Нужно только стараться не шевелиться. Притворяться мертвой.

Они с Марианной лежат у бортика среди горы трупов. Это была идея Марианны. Она прикрыла их обеих трупом женщины с длинными волосами. Мадде лежит лицом вниз, ее нос упирается в вязаную кофту, которая пахнет сигаретным дымом и грязным бельем. Марианна лежит рядом. Ее тело теплое, несмотря на холодный ветер, и пахнет потом, застарелым парфюмом и краской для волос. Мадде, наверное, тоже пахнет далеко не цветущим лугом. Она может только надеяться на то, что их запахи унесет ветром или что запахи мертвецов окажутся сильнее.

Мадде кажется, что она слышит приближающиеся шаги и щелканье зубов, смешивающееся со свистом ветра. Она зажмуривает глаза. Старается не дышать.

Сердце громко стучит, и каждый его удар отдается болью в разорванной мочке уха. Мадде жалеет, что стояла у окна в номере люкс, лучше бы она не узнала, как умерли эти люди. Поэтому ей слишком легко представить, что будет, если монстры найдут их с Марианной.

«Не думать. Не думать. Не думать».

Слышно, как кто-то принюхивается. И слишком близко.

Снова Мадде чувствует прежнее желание. Она хочет встать. Кричать. Драться. Прыгнуть в ледяную воду и надеяться на лучшее. Позволить себя укусить. Все что угодно, только бы все это поскорее закончилось.

Но она не может так поступить, как бы эти мысли ни соблазняли ее. Тогда она подвергнет опасности жизнь Марианны. Они не могут позволить себе умереть сейчас, когда уже так недолго осталось до спасения.

Черт побери! Они выдержат. Они смогут уйти отсюда. Доберутся до треклятых плотов на верхней палубе. И будут ждать помощи, которая придет рано или поздно. Так сказали в объявлении по громкой связи.

Они выживут. Они спасутся с чертового парома. Иначе получится, что Винсент погиб напрасно.

Шаги начинают отдаляться. Мадде по-прежнему боится дышать – боится поверить в свое счастье.

Но это так.

Монстры уходят прочь.

Мадде громко вздыхает. Открывает глаза. Она их так сильно зажмуривала, что теперь у нее болят веки. Меж ресниц в глаза проникает тусклый свет утренней зари.

Ее уши ловят каждый звук. Нельзя быть уверенной в том, что поблизости больше нет никого из них.

Марианна слегка шевелится, и Мадде поворачивает голову на несколько градусов, чтобы посмотреть на нее.

Глаза Марианны широко открыты.

– Лежи смирно, – шепчет она.

– Я так и делаю, – отвечает Мадде.

Что-то толкает Мадде в живот.

Это один из трупов под ними. Мужчина в нестиранном свитере издает протяжный стон, который проникает Мадде прямо в грудь. Он начинает просыпаться.

Калле

– Пошли, – шепчет Калле и подталкивает детей перед собой.

Они поднимаются на несколько ступенек по широкой центральной лестнице.

Вдруг мимо проносится что-то крылатое.

Раздается душераздирающий вопль.

Все происходит слишком быстро. Когда Калле оглянулся, было поздно.

На Антти налетел мужчина с безумными глазами, одетый в халат. Они стоят лицом к лицу. Мужчина кашляет. На лицо Антти попадают меткие брызги крови, и он с отвращением делает шаг назад, вытирая лицо рукавом рубашки.

Руки мужчины скользят вниз от груди к животу. Ручка ножа Антти торчит из груди мужчины как раз между полами халата.

– Но… почему? – хрипит мужчина и падает на колени, рассматривая свои окровавленные руки.

Что-то путается в его пальцах. Яркие бусинки, нанизанные на шнурок. Ожерелье, сделанное ребенком. К горлу Калле подкатывет волна тошноты.

– Он может разговаривать, – замечает Лу, – он не из этих.

– Простите, – бормочет Антти. – Черт возьми, как же так, простите…

Мужчина поднимает глаза. Берется рукой за ручку ножа и пытается его вытащить, его лицо искажает гримаса боли. Он оставляет ручку, ему с ней не справиться. Его плечи сотрясают беззвучные рыдания, и Калле видит, какое страдание доставляет ему каждое движение.

– Черт возьми, что ты наделал, Антти? Что ты наделал?

Калле садится на корточки. Краем глаза он видит, что несколько человек показались из коридоров вокруг них. Все удивленно наблюдают происходящее. Кто-то уже оделся в уличную одежду, кто-то завернулся в одеяла.

– Он бежал прямо на меня, ты же все это видел, – бормочет Антти. – Я подумал, что это один из этих.

– Стелла, – шепчет мужчина и вопросительно смотрит на Калле, будто ждет подтверждения, что правильно произнес имя. – Стелла…

– Кто это?

Взгляд мужчины проникает Калле в самую душу.

– Мы видели их за ужином, – рассказывает Лу. – Стелла – ваша дочь, правильно? Она подумала, что моя тетя сидит в детской коляске.

Мужчина кивает. Снова его лицо искажает гримаса боли. Его лицо бледнеет так быстро, что Калле кажется, что оттенки сменяются прямо у него на глазах.

– Она выбежала из каюты вперед меня, когда… моя жена…

Его рот открывается и закрывается, но звуков он больше не издает. Ему трудно держать голову, и Калле помогает мужчине лечь на спину.

– Что случилось с женой? – спрашивает Калле.

Мужчина приподнимает рукав халата.

На предплечье зияет большая укушенная рана.

– Черт возьми! – визжит Антти. – Он заражен, и его кровь попала на меня! Чертов идиот!

Калле переводит взгляд на Антти. У него просто нет слов.

– Заткнись, – ревет он.

– Я не виноват, он умер бы в любом случае.

– Но ты не мог этого знать!

Когда Калле снова смотрит на мужчину, тот уже не дышит. И Калле чувствует, что опять стоит на краю пропасти и заглядывает в темную бездну безумия.

Он смотрит в темноту, а темнота смотрит на него.

– Я не виноват, – продолжает ныть Антти.

Потом он разворачивается и бегом скрывается в одном из коридоров.

Калле закрывает глаза. Нужно постараться сосредоточиться. И не показать Лу и Альбину, насколько он охвачен отчаянием и паникой.

Мадде

Мужчина под Мадде переворачивается. Из-за этого двигается вся гора трупов. Каблук сильнее упирается Мадде в голень, нажимает на нерв. Мадде осторожно поднимает голову. Она почти что писает в штаны от страха.

Мужчина, открыв глаза, уставился прямо на Мадде. Его линяло-голубые глаза совершенно пусты, их выражение такое же животное, как у Сандры, голодное и дикое. Он тянется к лицу женщины. Его зубы, смыкаясь, щелкают, как ножницы.

Мадде упирается руками в грудь мужчины. Встает на четвереньки. Тело женщины с длинными волосами, которое лежало на Мадде, откатывается в сторону. Мадде ползет назад, упирается коленом в чью-то ногу, наконец оказывается на ледяном полу палубы и встает на ноги.

Марианна остается лежать. Смотрит на мужчину широко открытыми от ужаса глазами. Он очень близко от ее лица. Мужчина поворачивает голову в сторону Марианны, и они оказываются лицом к лицу. Мужчина принюхивается.

Ох уж это проклятое мерзкое принюхивание и щелканье зубами. Мадде уже устала их бояться. Слишком уж сильно она их ненавидит. Чертовски сильно.

Она слегка покачивается, потом хватается за локоть Марианны и поднимает ту на ноги. Оглядывается через плечо, пока Марианна пытается удержать равновесие.

Небольшая группа монстров стоит у одной из стеклянных дверей. Кажется, что на другой стороне палубы их нет.

Мужчина садится. Протягивает к ним руки, щелкает зубами. Уголки его губ опущены. Он выглядит как избалованный ребенок, плачущий у витрины с конфетами, оттого что не может получить все, на что показывает пальчиком.

Марианна стонет, но Мадде прикладывает палец к губам и показывает взглядом на группу монстров, которые могут обнаружить их в любой момент.

Они смотрят на дверь с левой стороны палубы. Мадде перешагивает труп женщины, слегка поскальзывается, наступив на ее длинные волосы.

Ей еле удается сдержать крик ужаса, когда она чувствует, как кто-то тянет ее за платье.

Она оборачивается и встречается глазами с проснувшимся мужчиной. Он крепко держится за подол. Тянет его и рвет. Его волосатая рука тянется к бедру Мадде. Выражение его круглого лица хищное и голодное.

Все, довольно. Черт возьми, ей уже все надоело.

Где-то в глубине Мадде поднимается ненависть. Она как будто влетает с ветром, наполняет все ее существо, кипит и клокочет внутри.

Мадде пытается вырвать платье, но это невозможно. Она почти падает, но успевает схватиться за перила бортика.

– Отсоси, чертов ублюдок, – шипит Мадде так тихо, что слова смешиваются со свистом ветра.

Стайка монстров уже увидела Мадде и Марианну. Они смотрят в их сторону горящими жадными глазами.

Вдруг рядом оказывается Марианна. Она пинает голову монстра острым носком туфли. Потом еще и еще. Бьет монстра ногой в бок, и он наконец выпускает платье Мадде.

Марианна снова пинает его, так что он откидывается назад и валится на пол. Потом перекатывается и оказывается на животе, сучит руками. Пытается встать на ноги.

Мадде набрасывается на монстра сзади. Крепко хватает за волосы на затылке и бьет головой о металлическую трубу, проходящую внизу по всей длине бортика, так что труба звенит. Она кричит. Больше не может сдерживаться. Да и какая, собственно, разница? Их уже заметили. Вот это за Сандру. А это за Винсента. Это за предстоящий разговор с родителями Сандры. Это за ее дочку, которая будет помнить мать только смутно, никогда не узнает ее и не поймет, какая она была хорошая.

– Нам нужно бежать, – зовет Марианна, но Мадде ее не слушает.

Она бьет голову монстра лицом о трубу раз за разом, пока на сталь не брызгает кровь и что-то еще. Эта масса течет по полу палубы и стекает прямо в воду. Мадде бьет еще один раз изо всей силы, и, только когда тело зараженного полностью обмякло, она выпускает его голову и делает шаг назад, увидев кровавое месиво там, где было лицо.

Ветер треплет волосы Мадде, она убирает непослушные пряди с лица и победоносно смотрит на Марианну. Ей хочется кричать от восторга.

– Пойдем, – зовет Марианна, и серьезность, звучащая в ее голосе, немного отрезвляет Мадде.

Она оборачивается. Испытывает шок. Женщина, которая идет во главе стаи монстров, уже в полуметре от Мадде. Но Мадде не боится. Она слишком возбуждена тем, что только что сделала. Ей кажется, что сейчас она может убить их всех одного за другим или разом. Ей приходится сделать усилие, чтобы напомнить себе, что самое неосторожное – это воображать себе, что они неопасны.

Мадде хватает Марианну за руку. Бежит к стеклянной двери, дергает ручку и вталкивает Марианну в коридор. За спиной слышны шаги преследователей.

На пароме стоит странная тишина. Слышен только шум вентиляторов. Замерзшую Мадде обдает горячим воздухом. Она заглядывает в ближайший к двери боковой коридор. Там стоит несколько монстров. Увидев ее и Марианну, они, открыв рты, начинают двигаться в их сторону.

Мадде и Марианна бегут. В следующем боковом коридоре они видят небольшую лестницу наверх, но Мадде не помнит, куда она ведет, и не хочет оказаться там между двух стай этих. Они пробегают мимо коридора и видят молодого парня с волосами торчком. Он тоже их заметил. Они бегут быстрее, надеясь, что на центральной лестнице никого нет. Мадде тянет Марианну за собой. Пытается понять, почему не видно людей, поднимающихся на верхнюю палубу. Видимо, они прячутся в каютах. Она бы, наверное, тоже спряталась, если бы могла.

Они выбегают на центральную лестницу. Взгляд Мадде сразу падает на лежащего на спине мужчину в окровавленном халате. Рядом ползает маленькая девочка с льняными волосами в одних трусах. На ее худенькой спинке просвечивают позвонки.

Марианна пыхтит от напряжения.

– Привет! – Мадде протягивает ребенку руку. Но тут же ее отдергивает, передумав.

Не может же и ребенок быть одним из этих. Это будет уже слишком. Мадде не сможет бороться против этого маленького тельца, если потребуется защищаться.

Девочка оборачивается.

Смотрит на них заплаканными глазами.

– Папа не просыпается, – говорит она. – Он должен проснуться, чтобы мы могли спрятаться от мамы.

Альбин

Он косится на Лу, пока они идут наверх по парому в последний раз. Его не покидает ощущение, что сестра что-то скрывает. Раньше она все время заглядывала ему в глаза. А теперь вообще не смотрит в его сторону.

Калле держит копье перед собой. Они поднимаются на шестую палубу. Из коридоров появляются несколько испуганных людей. Калле кивает им, чтобы они следовали за ними. Одна из них – женщина с короткой стрижкой – все время что-то бормочет себе под нос по-фински. Альбин узнает еще двух женщин, он видел их вечером, когда шел в каюту за Лу.

Теперь они выглядят как жертвы боевых действий на фотографиях из газет. Интересно, у него такой же вид или нет. Мальчик заглядывает в коридор, где находится их каюта. Папа, наверное, тоже слышал объявление по громкой связи. Если бы Альбин мог сейчас что-то чувствовать, что бы он почувствовал по отношению к папе?

– Как я хотела бы знать, где сейчас мама! – говорит Лу, поднимаясь на седьмую палубу. – Она, наверное, была вместе… с Силлой…

Лу произносит это очень тихо. А под конец ее голос совсем сходит на нет. Альбин смотрит не сестру искоса. Она вдруг стала казаться такой маленькой.

– Мы собирались пойти завтра вместе на массаж лица, – продолжает Лу. – Хотя теперь это уже сегодня.

Неужели Лу так же сильно беспокоится за Линду, как он волновался за маму до того, как все стало таким странным? Должно быть, это так.

Почему же Лу молчала всю ночь? Но он, конечно, должен был понять это сам. Лу никогда не показывает, что ей нужна мама или что она ее любит. Во всяком случае, Альбин такого не припомнит. Даже когда Лу была совсем маленькой, она не хотела, чтобы Линда утешала ее, когда с ней что-нибудь приключалось.

Один из мертвецов, лежащих на лестничной площадке, потянулся в их сторону, Калле крепче сжимает копье. Они все идут на восьмую палубу.

– В любом случае, у Линды больше шансов, чем у мамы, – говорит Альбин.

– Необязательно, шансов не становится намного больше только оттого, что человек может ходить. Ну, и ты помнишь, какая она… как я и говорила… – Кажется, Лу сейчас заплачет. – Ага, ну вот. Кто-то тут у нас поскрипывает зубками…

И тут Лу останавливается посреди лестницы и начинает плакать в голос. Она натягивает рукава свитера на руки и вытирает ими слезы. Ее спина горбится и сотрясается от рыданий.

Альбин кладет руку сестре на плечо, ему хочется что-то сказать, но он не находит слов.

– Пойдемте скорее, – напоминает Калле. – Осталось всего два этажа.

Его голос глухой и низкий. Лу убирает руки от лица. Ее глаза красные, лицо тоже, но она уже не плачет. Альбин позволяет себе снова ускользнуть внутрь себя, в то место, где никто его не достанет.

Филип

Филип несет свое импровизированное копье на плече, крепко сжимая «древко». Они с Марисоль выходят на десятую палубу. Он внимательно смотрит на проходящих мимо людей. Все тело Филипа напряжено и натянуто как струна. Он в полной боевой готовности. Время от времени он переглядывается с Марисоль. Убеждается, что она тоже не обнаружила никого из зараженных.

Перед дверью, ведущей на прогулочную палубу, лежит целый ряд зубов, стянутый блестящей брекет-системой. Филип оглядывается через плечо. Калле и детей пока не видно. По лестнице поднимаются две очень похожие между собой женщины, они могли бы быть сестрами. Еще мужчина в костюме. Филип узнает блондинку с короткой стрижкой, которую видел в «Старлайте» вечером среди участников финской конференции. Весь вечер за ней настойчиво ухаживал один из коллег, такой пьяный, что Филип даже собирался вызвать охрану. По лицу этой женщины размазана тушь для ресниц. Но в целом он не видит большого количества зараженных.

– Где они все? – спрашивает Марисоль, будто читая его мысли.

Разве эти люди не привлекают внимание монстров?

Филип и Марисоль выходят на прогулочную палубу по правому борту. Ночью температура сильно понизилась. Ветер развевает нейлоновую рубашку Филипа и охлаждает тело с ног до головы. Море удивительно спокойное, на него никак не повлияло все, что произошло сегодня ночью на пароме.

Они уже почти подошли к стальной лестнице на верхнюю палубу, когда услышали крики за спиной. Филип крепче сжимает палку от швабры и оборачивается.

– Ах ты гад! – ревет Дан Аппельгрен, расталкивая людей на пути.

Он уже не такой опухший и успел переодеться. Его красные, налитые кровью глаза сверлят лицо Филипа.

Дан подходит вплотную:

– Ты, чертов прилизанный гад, один дьявол знает, как же я тебя ненавижу!

Дан

Услышав объявление по громкой связи, он сразу понял, что это голос синьориты из «Старлайта». Дан сразу пошел на верхнюю палубу, чтобы ни одной живой душе не удалось пробраться к спасательным плотам. Он заметил, что на пароме как-то слишком мало новорожденных.

Что-то идет не так.

И теперь этот Филип стоит на пути и машет своим игрушечным копьем. Наставляет его на Дана.

– Беги, Марисоль, – говорит он.

Играет в рыцаря до последнего.

Но Марисоль не слушается. Как будто не понимает, что для нее так будет лучше. Вместо этого она идет на Дана с пожарным топором в руках. Видно, как бьется жилка на ее шее, заставляя тонкую цепочку и крестик поблескивать в свете утренней зари. Дан легко уворачивается от удара топором по голове. Марисоль поднимает его снова, но Дан ее опережает. Бьет ее наотмашь по лицу. Слышит хруст сломанного носа. Вырывает топор из руки девушки и отбрасывает в сторону. Слышит, как кричат люди за спиной.

– Можешь забыть свой план эвакуации с корабля, – объявляет Дан, втягивая запах крови, льющейся из носа Марисоль.

Он сразу понимает ее секрет и ухмыляется.

И вдруг Дан чувствует боль чуть выше талии. Он оборачивается и видит Филипа, держащего самодельное копье двумя руками. Лезвие на всю длину вонзилось в живот и достало примерно до нижних ребер.

Боль довольно сильная. Но его Дана не пугает. Наоборот, обостряет его чувства и реакцию, делает все контуры четкими. Эта рана никак ему не повредит, а заживет очень быстро.

Филип вытаскивает лезвие и снова пытается ударить Дана, целясь в грудную клетку. Наносит удар, но промахивается на несколько сантиметров. Филип не может сконцентрироваться от страха, и вдобавок он не выпускает из поля зрения Марисоль.

– Беги, черт возьми! – орет он ей и снова наносит удар ножом.

Дан поднимает руку, и лезвие проскакивает между пальцами. Он хватается за лезвие, и оно режет кожу. Пора уже с этим заканчивать. Дан берется за палку от швабры, вырывает самодельное копье из рук Филипа и выбрасывает его за борт.

Филип стоит между Даном и Марисоль. Девушка настолько глупа, что даже не пытается бежать.

Уложить Филипа на лопатки не составляет Дану никакого труда. Филип пытается вывернуться, но быстро понимает, что это бесполезно. Люди за спиной Дана продолжают кричать.

Страх Филипа пахнет все отчетливей. Наконец-то он узнал свое место.

– Я даже рад, что ты смог уйти из столовой. Тогда я очень устал и не мог тобой заняться. Зато сейчас силы хоть отбавляй, – ухмыляется Дан.

Филип кричит, когда Дан вырывает зубами большой кусок плоти из его шеи. Его кровь теплая. Она так манит. Но Дан ее выплевывает, чтобы не совершить прежнюю ошибку – не объесться до усталости.

– Беги! – вопит Филип, пытаясь поймать взглядом Марисоль. – Мне уже ничего не поможет, а ты должна помочь остальным, ты должна…

Когда Дан снова вонзает зубы в шею Филипа, слов уже не разобрать. Дану приходится преодолеть сопротивление твердого хряща адамова яблока, но он старательно рвет жилы зубами, и Филип полностью затихает. Кровь бьет теплым сладким фонтаном прямо в рот Дана. Он слышит, как плачет Марисоль, как кричат в панике собравшиеся люди. И смотрит в широко открытые глаза Филипа.

Филип понимает, что сейчас умрет.

Дан рвет на нем рубашку. Вырывает зубами кусок из груди. Пробирается к сердцу. Хочет убить Филипа окончательно и навсегда, стереть его с лица земли.

Калле

Что-то происходит на прогулочной палубе. Люди столпились у стеклянных дверей. Кто-то в панике плачет. Кто-то пытается пробраться обратно на паром.

Какой-то мужчина кричит:

– Нужно убираться обратно в каюту, пойдем скорее, Керстин.

Остальные стоят и, вытянув шеи, глазеют на то, что происходит.

Холодный воздух с палубы задувает в помещение. Калле вдруг становится не по себе, он боится больше, чем раньше. Все, о чем он старался не думать, теперь его настигло. Все, что произошло этой ночью, и то, что еще произойдет.

Что, если им удастся пробраться к спасательным плотам, а Винсента там не будет?

Две женщины бегут по лестнице навстречу Калле, почти сбивая его с ног. Одна из них говорит:

– Ты видела, это тот парень из бара, правильно?

Холодный ветер пробирает Калле до костей.

Глаза Альбина совсем безжизненные. Огонек, который появился в них на лестнице, погас. Но он на удивление крепко держит Калле за руку.

– Я только пойду гляну, что там произошло. Хорошо? И сразу вернусь, – говорит Калле детям.

Пальцы Альбина сильнее сжимают его руку.

Калле смотрит на Лу:

– Сможете подождать здесь? Всего несколько секунд.

Девочка кивает.

– Я быстро. – Калле освобождает руку из руки Альбина. – Будьте осторожны.

Он поднимается на последние несколько ступенек лестницы и выходит на прогулочную палубу. Узнает женщину – участницу финской конференции, которую видел вечером в «Посейдоне». Многие очень легко одеты. Лица пассажиров бледные, у многих уже посинели губы. Калле проходит мимо группы людей, которые обнимают друг друга.

Альбин так крепко держал Калле за руку, что тот все еще чувствует прикосновение мальчика, будто он идет рядом невидимым призраком.

Толпа уже начинает редеть. Калле видит, как Марисоль бежит по стальной лестнице наверх на верхнюю палубу.

Она одна.

И Калле все понимает.

Он проходит последние несколько шагов. Сначала видит Дана Аппельгрена. Он одет в свитер, который Винсент купил прошлой зимой.

Пожарный топор, который несла Марисоль, лежит прямо под ногами Калле.

Все пошло не так, как планировалось. Совсем не так.

Дан Аппельгрен стоит на четвереньках над чьим-то телом. Калле приходит на ум, что Филипу должно быть очень холодно в одной рубашке и жилете на этом ветру. И пол палубы, наверное, тоже очень холодный.

Но потом приходит осознание. Филип не чувствует холода. Он уже вообще ничего не чувствует.

Это лежит не Филип. Это только его тело Дан рвет его на куски. Голова Филипа катается из стороны в сторону, как головка цветка на обломившемся стебле. Это его кровь. Но это уже не Филип.

И в этот момент сознание Калле становится предельно ясным. Он абсолютно спокоен и сосредоточен. Если существует душа отдельно от тела, то Дану Аппельгрену никогда не добраться до души Филипа.

Но момент миновал. Калле покачивается и падает на колени.

Дан Аппельгрен поднимает голову. Его лицо все в крови, кровь течет и капает по подбородку. Он видит что-то за спиной Калле. Растягивает рот в подобии улыбки. Но выражение его лица изменилось, оно не похоже на то, что было в столовой.

В его глазах не торжество, а страх.

Калле оборачивается. Видит, как она идет сквозь толпу. Ее рубашка разорвана и испачкана кровью. Волосы выбились из пучка, и ветер развевает тусклые с проседью пряди.

«Если ты увидишь меня, беги со всех ног как можно дальше.

Я люблю тебя, Калле. Обещай мне».

Но он не может бежать. Он не может даже пошевелиться.

«Балтик Харизма»

Большинство пассажиров принимает решение остаться в каютах. Он ждут помощи с земли. Только около сотни невредимых людей решились выйти и рискнуть пробраться на верхнюю палубу.

Антти спустил на воду спасательный катер. Он оглядывается вокруг в последний раз. «Харизма» возвышается над ним огромной горой. Сверху с прогулочной палубы слышны крики людей. Антти уплывает прочь, позволяя шуму мотора заглушить все эти звуки. Он старается не думать о детях и всех, кто остался на борту. Убеждает себя, что оказывает этим людям услугу – он направляется в сторону Финляндии в надежде воспользоваться у берега мобильным телефоном и вызвать подмогу. «Но можно было взять с собой детей», – думает он. И увеличивает скорость.

Папа Альбина выходит из каюты. Он бежит по длинному коридору седьмой палубы. Спотыкается о чье-то тело. Он уже почти у лестницы, когда с той стороны раздается крик. Он останавливается. Пытается отдышаться. Скользит взглядом по разбитой стеклянной стене в конце коридора. Сразу узнает перевернутую инвалидную коляску. Лампочки на панели управления горят в темноте, предупреждая, что аккумулятор скоро разрядится. Но его супруги не видно.

На автомобильной палубе так сильно пахнет бензином, что у Адама кружится голова. Этот запах перебивает все остальные. Даже запах его матери. Но Адам слышит ее шаги. Грохот и удары чего-то о металл. Бульканье жидкости. Он находит мать на правой стороне в носовой части. В темноте покорно стоят сотни новорожденных. Увидев его, они еле заметно шевелятся. Смотрят то на него, то на мать. Ее платье и рукава ее кофты промокли. Руки, сжимающие ледоруб, блестят от бензина. И Адам понимает, что она задумала.

– Мама, – говорит он. – Ты не можешь так поступать. Ты убьешь их всех. Да и всех людей тоже. Там много детей.

Она смотрит сыну в глаза. В дрожащем свете по ее лицу бегают темные тени.

– Так будет лучше, – отвечает женщина. – Я понимаю это сейчас. – Она качает головой.

– Но ты убьешь и меня. – Адам подбегает к ней. Прячет лицо на ее животе. Обнимает ее бедра. – Ты что, меня больше не любишь?

Он старается говорить голосом маленького мальчика, которого мать так любит. Новорожденные молча наблюдают за сценой. Выжидают. Хотят увидеть, кто поведет их за собой. Адам может увести их отсюда. На верхние палубы.

– Разве ты этого не понимаешь? – Адам делает шаг назад. – Мы будем свободными. Старейшины даже не поймут, что случилось, пока не станет слишком поздно. У них больше не будет над нами власти.

Мать только молча смотрит на сына. Качает головой. Но Адам видит по ее глазам, что она заколебалась. Ее пальцы уже не так крепко сжимают ледоруб. Пол под ними почти незаметно покачивается.

Он подыскивает правильные слова:

– Тебе не нужно больше бояться. Это начало чего-то нового. И это что-то намного лучше, чем прошлое. Люди в любом случае сами себя уничтожат. Если даже мы не вмешаемся сейчас, мир в любом случае долго не протянет. А с новой историей шанс появится и у нас, и у людей.

Ее лицо смягчается. Теперь, когда все поставлено на карту, Адаму кажется, что его слова достучались до ее сердца.

– Как ты не понимаешь, что я хочу насладиться новой жизнью вместе с тобой? – продолжает он убеждать мать.

Она плачет. Адам изумлен. Он очень-очень давно не видел, чтобы мама плакала.

– Да, конечно, – соглашается она. – Я понимаю.

Адам с энтузиазмом кивает. Протягивает руки, чтобы мать заключила его в объятия.

Новорожденные стоят безмолвно.

Женщина смотрит на своего любимого сына. Поднимает ледоруб. И одним точным ударом рассекает его голову.

Пия

Дан. Его зовут Дан. Она знает его. Он как она. Он ей не нравится.

Пия знает его имя, но не помнит свое собственное.

Холодно. Здесь холодно. Все знакомо. Дома. Она дома, но все не так. Слишком неподвижно. Тихо под ногами. Море серое. Все серое. Она пытается упорядочить мысли, но они ускользают с порывами ветра. Но все же сейчас ей лучше. Не так плохо, как раньше, когда мучил голод. Но теперь он не гложет ее изнутри. Ее рана зажила.

Пия начинает просыпаться. Ей долго снились сны. Кажется, время остановилось.

Пия пинает Дана в голову ногой. Он падает на бок. Она смотрит ему в глаза. Этот Дан. Вот бы рассеялся этот туман, который прячет мысли. Он встает на четвереньки. Пия видит его руку. Она была повреждена раньше. Что-то в этой руке важно. И еще был ребенок. У него есть ребенок? Нет. Ребенок – его отец. Этого не может быть. Все началось с этого Дана и ребенка. Она должна все закончить.

Ей нужно его становить. Это ее работа. Он только что убил человека, но не стал его есть. Разорвал человека на части, и все напрасно. Весь пол залит кровью. Пия узнает запах этого тела. Пытается вспомнить. Филип. Имя звучит в сознании. Она знает, что он важен. Она любила его.

И она снова бьет Дана ногой в голову. Он падает на спину. Тяжело приземляется. Но снова встает. Он больше ее. И он уже стоит на ногах.

Дан страшен. И тоже ее ненавидит. И тоже боится. Один из них должен умереть.

Он пытается схватить Пию. Она блокирует его руки – она знает, что делает. Знала в прошлой жизни. Этого достаточно. Тело помнит.

Пия бьет коленом. У Дана между ног мягко. Он нагибается вперед. Другим коленом Пия бьет в лицо Дана. Что-то хрустит. Она набрасывается на него, задействуя всю тяжесть тела. Нужно свалить монстра с ног.

Но он сильнее. Сопротивляется. Пия пытается помочь себе зубами. Они смыкаются на ухе Дана. Во рту у Пии становится холодно. Она разжимает зубы, сплевывает.

Дан заваливает Пию на лопатки. Лежит сверху. Он очень тяжелый. Пия пытается освободиться. Не получается.

– Ах ты, сука, гребаная сука!

Дан бьет женщину головой об пол. Это больно. Он ненавидит ее. Он ненавидит всех.

Потом снова бьет Пию головой об пол. Череп трещит.

Что-то летит в воздухе. Со свистом. Раздается глухой удар. Дан моргает. Сила уходит из его рук. Кровь, холодная, мертвая, капает женщине на лицо. Дан все еще моргает. Пия отпихивает его и вытирает глаза.

Недалеко стоит мужчина. Голова лысая, борода… Пия узнает его. Он друг. Но он смотрит на нее со страхом. В его руке пожарный топор. Он в крови. Пия переводит взгляд на Дана. Его челюсть свисает на грудь. Он ранен. Но все еще силен.

«Действовать быстро!» – приказывает себе Пия.

Она набрасывается на Дана. Впивается ногтями в шею. Рвет разинутый рот. Дан кричит. Его зубы щелкают и щелкают. Пия нащупывает пальцами шейные позвонки. Дан смотрит ей прямо в глаза и пытается что-то сказать. Она не хочет ничего слышать. Упирается в шею коленом. Наклоняет голову Дана до тех пор, пока не захрустели шейные позвонки.

После этого Дан полностью затихает.

Пия отдергивает руки. Поднимает голову и смотрит на бородатого мужчину со ссадиной на лбу. Он плачет. Ей от этого грустно.

Их что-то связывает. Он не как она. Но все же между ними есть связь. Она любит его.

– Пия?

Да. Это ее имя. Пия. Ее зовут Пия. Она была человеком. Кто-то дал ей имя.

Она помнит и его имя. Хочет показать, что вспомнила. Но губы ее не слушаются. Язык опухший и неповоротливый.

– Калл… е-е-е-е.

Мужчина кивает и плачет еще сильнее. Пия трогает затылок. Раны нет. Но что-то твердое лопнуло. Края срастаются под кожей. От боли темнеет в глазах.

Подбегают двое детей. Мальчик и девочка. Пия видела их раньше. Она пытается все вспомнить. Девочка была напугана, но притворялась рассерженной. Это было хорошо заметно. Так легко узнать в этой девчушке саму себя.

Была еще женщина. Ее кровь течет сейчас в жилах Пии. Кровь помогла избавиться от боли, чувство голода осталось. А дети пахнут так соблазнительно.

Она должна уйти. Подальше от них. Нельзя причинить им вред.

Она должна помочь другим людям.

С детьми Калле. Он поможет им.

Пия показывает рукой наверх. Не помнит, что там находится. Но они должны попасть туда. И остальные тоже.

– Да, – говорит Калле. – Мы уходим отсюда.

Отсюда. Пия повторяет про себя это слово. Калле имел в виду что-то, кроме серой воды и металла.

Пия останется здесь. Она поможет другим. Это ее работа. Она здесь для этого.

И она поднимает руку к лицу Калле. Он вздрагивает. Все еще боится ее. Пия гладит его по щеке. Чувствует пальцами мягкую бороду.

Она надеется, что Калле найдет то, что ищет. Это кто-то, кто очень много для него значит. Она видит перед глазами розовые полоски бумаги. Слышит их шорох. Видит перила лестницы. Калле не было там, но все же он там присутствовал.

Пия опускает руку. Нужно уходить подальше от детей.

В помещениях слышатся крики. Недалеко от лестницы. Ей нужно идти туда.

Люди расступаются, чтобы дать ей дорогу.

Нужно помочь им выйти наружу. И убить тех, кто будет этому препятствовать.

Калле

На верхней палубе нет ничего, что могло бы защитить от ветра. Люди, собравшиеся у спасательных плотов, дрожат от холода. Подходя, Калле прикидывает на глаз их количество. Около сотни, не больше. В группе, которая следует за ним, всего человек двадцать – тридцать.

И он нигде не видит Винсента.

Калле берет Альбина на руки. Лу бежит рядом. В ушах все еще слышится голос Пии: «Калл… е-е-е-е».

Он слишком давно держится изо всех сил, чтобы и дальше сохранять самообладание. Только дети удерживают Калле от того, чтобы не сойти с ума, а именно сознание того, что он должен помочь им. Может быть, это именно они спасают его, а не наоборот.

Марисоль стоит у одной шлюпбалки, инструктируя пассажиров, которые тянут канаты, чтобы спустить спасательный плот на воду, потом бежит к следующей. Она очень бледная и сосредоточенная. Над верхней губой девушки запеклась кровь. Две сотрудницы в униформе уборщиц раздают нуждающимся одеяла. Один из официантов из «Посейдона» помогает пассажирам надевать спасательные жилеты.

Калле смотрит за борт, за пределы границ «Харизмы». Нигде не видно земли. Но на Балтике штиль. И уже рассвело. После всего, что произошло этой ночью, природа протягивает несчастным людям руку помощи.

Калле спускает Альбина на палубу. Берет одеяла себе и детям. Радуется, что они одеты более или менее тепло.

Если им удастся спастись, то у него получится совершить хотя бы одно доброе дело.

Они просто обязаны спастись.

Среди пассажиров началась драка за спасательные жилеты. Официант из «Посейдона» пытается разнять разъяренных людей, нервно объясняя, что жилетов достаточно на всех, и даже с лихвой. Но его никто не слушает. И Калле невольно думает, что Пия сейчас за несколько секунд бы все уладила.

«Калл… е-е-е».

Что-то от настоящей Пии осталось в этом существе. Вампир!

Это то, чем Пия стала. И Дан Аппельгрен тоже. Хотя он мог говорить. И мог думать. Дан стал монстром, но, может быть, он был монстром и до того, как заразился?

«Это вампиры. Именно вампиры. Вы что, не понимаете?»

Калле смотрит на Лу. Думает, правильно ли они поступили, что не стали рассказывать Альбину о его маме. Интересно, можно ли как-то помочь тем, кто заразился? Могут ли они снова стать сами собой?

Мог бы излечиться тот парень, которого он убил в столовой?

В конце концов Калле заставляет себя перестать раздумывать над этими вопросами. Сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы отсюда выбраться.

– Я пойду помогать тем, кто спускает на воду плоты. – Калле старательно заворачивает Альбина в одеяло. – Я хочу, чтобы вы оказались на одном из первых, потому что сначала будут спускать лучшие.

Мальчик почти не реагирует.

– Мама! – вдруг кричит Лу. – Я вижу маму!

Альбин в первый раз за долгое время поднимает глаза. Лу бежит к группе людей, вышедших на палубу. Ее одеяло соскальзывает с плеч и развевается на ветру. Женщина со светлыми волосами распахивает объятия и бежит навстречу. Она громко плачет.

Калле берет Альбина за руку. Они подходят к Лу, которая крепко обнимает маму и прячет лицо на ее плече. Калле не видит их лиц, но, несмотря на ветер, слышит, что обе плачут.

Мортен

Он отпивает из бутылки, хотя почти не чувствует вкус алкоголя. Когда он входит в спа-центр, под ногами хрустит битое стекло. Здесь слабо пахнет хлоркой и ароматическими массажными маслами. Кругом стоит тишина. Прямо перед Мортеном стойка администратора, а за ней еще одна стеклянная стена. Оттуда струится слабый свет, и мужчина понимает, что там есть окна. Одна из дверей приоткрыта. Мортен подходит к ней, минуя несколько маленьких диванов. На журнальном столике стоит чаша с водой, в которой плавают розовые пластмассовые цветы с толстыми лепестками. На полке на стене лежат глянцевые журналы. На обложках смеются женщины, откидывая головы назад и показывая свои профессионально отбеленные зубы. Некоторые из них едят яблоки. Мортену кажется, что они следят за каждым его движением, когда он идет мимо инвалидной коляски.

Где-то впереди слышится всплеск.

Мортен заглядывает в следующее помещение. Там на полу длинный резиновый коврик ведет к бассейну. Его край невысокий, всего четыре ряда кафельной плитки. За бассейном видны большие окна во всю стену. На фоне серого неба слабо светят фонари. Облака плывут невероятно быстро. Когда Мортен смотрит на них, ему кажется, что паром тоже летит вперед, хотя очевидно, что он стоит на месте.

– Силла, – зовет Мортен. – Ты здесь?

Он идет дальше. Резиновый коврик скрипит под ногами. Он идет мимо дверей раздевалок, саун, кабинетов, где массажные столы стоят за стеклянными перегородками.

Отсюда открывается вид на нос корабля. На палубе лежат горы трупов. Какой-то мужчина в серой ветровке ползет по полу, опираясь только на локти. Мортен снова прикладывается к бутылке.

– Силла, – кричит он. – Где ты?

Собственный пьяный голос эхом отдается в его ушах. Никогда еще Мортен не чувствовал себя более одиноким.

Через бортик бассейна выливается немного воды. Он видит, что вода слегка окрашена в розовый цвет. Внутри Мортена разливается холод. Он заставляет себя подойти ближе, чтобы заглянуть в бассейн. Дорожки бассейна отделены красными канатами. Но в воде никого нет.

– Силла?

Мортен слышит, как двигается кто-то очень мокрый. Шаги хлюпают по полу.

Из-за бортика показывается чья-то рука. Хватается за край. Появляется профиль Силлы. Он отражается и искажается в воде. Она поворачивается к Мортену и смотрит абсолютно пустыми глазами. Что-то хрустит у нее в шее. Вода струится по ее лицу и капает с коротких волос.

Силла опирается на бортик бассейна. Потом встает у окна. Белая кофточка прилипает к худому телу. Мортен не может оторвать глаз от ее ног, которые просвечивают через мокрую юбку. Они невероятно худые, потому что очень давно не действуют. Бедра не соприкасаются друг с другом. Колени торчат вперед, как странные наросты.

Юбка чавкает и хлюпает, когда Силла делает шаг навстречу мужу. Она покачивается, но не падает.

Делает еще один шаг навстречу.

Но как?

Лицо женщины искажено гримасой боли. Это выражение Мортену хорошо знакомо. Он много раз наблюдал его раньше. Жена всегда старалась его скрыть, потому что хотела казаться чертовски мужественной. Но на этот раз она, кажется, не думает о том, как она выглядит. Кажется, она вообще ничего не понимает, только смотрит на Мортена.

Что происходит в ее голове?

– Силла?

Еще один шаг. Зубы женщины, соприкасаясь друг с другом, щелкают, как ножницы.

Мортен роняет бутылку. Она не разбивается, только стукается о резиновый коврик и со звоном откатывается в сторону по кафельному полу. Силла наклоняет голову в сторону. Смотрит на бутылку совершенно непонимающими глазами.

По громкой связи говорили, что можно заразиться через укусы.

Силла заразна. Больна. Но она может ходить. Как это может быть связано?

Все происходит совсем не так, как надо, но в то же время у Мортена появляется стойкое ощущение, что вся его предыдущая жизнь постепенно подводила к этому моменту.

Силла тянется к мужу. Он хватает ее за худые плечи и трясет. Голова женщины мотается из стороны в сторону. В шее что-то хрустит и щелкает. Мортен слышит будто со стороны собственный громкий вопль, с которым он отталкивает жену от себя. Силла делает шаг назад и падает на спину, ломая шею о бортик бассейна. Мортен чувствует легкость во всем теле, словно он отбросил всю тяжесть жизни.

Он должен бежать. Нужно найти Аббе у спасательных плотов.

Он оставит Аббе себе.

Мортен бежит обратно к стеклянной стене. Клац-клац — так щелкают зубы Силлы, когда она снова встает на ноги. Мортен дергает ручку двери и выбегает обратно к стойке администратора.

Здесь в темноте бродят несколько зараженных. Под их ногами хрустит битое стекло. Мортен слышит щелканье их зубов. По коридору идут еще несколько монстров.

Отсюда нет выхода.

Клац-клац!

Лампочки на инвалидной коляске, которая Силле больше не потребуется, погасли.

Она обнимает Мортена за шею. Прижимается всем телом. Спина Мортена покрывается под футболкой холодным потом. Ее губы касаются кожи на его шее. Под ними он чувствует зубы.

Альбин

Море серое и неспокойное, оно больше похоже на камни, чем на воду. Первые спасательные плоты уже спущены на воду и мирно покачиваются на поверхности.

Линда все еще плачет и крепко обнимает Альбина и Лу. Но они едва касаются друг друга из-за спасательных жилетов.

– Пойдем, Аббе, – зовет Линда, выпрямляясь во весь рост. – Пора!

Он отрицательно качает головой. Его взгляд устремлен на спасательный плот, который прямо перед ними висит на шлюпбалках. Несколько человек уже сидят за ярко-желтыми стенками. Кто-то из них пытается звонить по телефону, но никому это не удается – связи нет. Марисоль спрашивает, есть ли укушенные среди пассажиров, проходящих на плот. Но как ей понять, кто из них лжет, а кто говорит правду?

– Аббе, – торопит Лу. – Мы должны идти.

Очень похоже, что она уговаривала брата сесть на спасательный плот до этого. Альбин еще больше упрямится. Снова мотает головой:

– Я не пойду без мамы. И без Калле.

Калле садится перед мальчиком на корточки. Берет его за плечи:

– Я останусь здесь и буду ждать моего парня. Еще совсем недолго. А ты должен сесть на этот плот.

– А потом что? – Альбин смотрит на воду. – Что будет потом?

– Если до вечера не найдут Силлу и Мортена, то ты поедешь с нами в Эскильстуну, – отвечает Линда. – А потом мы будем вместе ждать известий.

– А что, если мы о них так ничего и не узнаем?

– Тогда ты останешься с нами жить. Мы все устроим и организуем. Пожалуйста, Аббе, пойдем уже.

Альбин поджимает губы. Он замечает, что Линда и Калле переглянулись. После этого парень кричит Марисоль, что она может заполнять последние места на этом плоту. Они сядут в следующий.

К ним подходит женщина с рыжими волосами. Альбин внимательно смотрит на нее. Она выглядит доброй. Но она нервничает.

– Простите, вы случайно не Калле?

– Да. – Калле встает во весь рост.

– Я увидела ваше кольцо и поняла, что это вы.

В поле зрения показывается что-то белое. Альбин смотрит в ту сторону и видит чайку. Она машет крыльями, открывает клюв и кричит.

Если сюда долетела чайка, то до Финляндии не так уж далеко, во всяком случае, он так думает.

Никогда Альбин раньше не задумывался над тем, какие они красивые. Крючковатые клювы так идеально приспособлены для ловли рыбы. Темные перья на фоне белых тоже прекрасны.

– Знаешь, – говорит Лу, – раньше считалось, что чайки – это души погибших моряков.

Чайка садится на бортик палубы очень близко от Альбина. Она смотрит прямо на мальчика, наклонив голову в сторону. Ветер ерошит ей перья. Она снова открывает клюв.

Калле за спиной Альбина начинает плакать. И Альбин все понимает. Он понимает, что речь идет о том человеке, которого Калле все время искал.

– Мне очень жаль, – говорит женщина. – Мне очень, очень жаль…

Альбин протягивает руку к чайке, она кричит в последний раз и улетает прочь.

– Я все расскажу, – обещает женщина, – как только мы отсюда выберемся.

Альбин поворачивается к Калле. Женщина держит его руки в своих. Она тоже плачет.

– Он очень сильно вас любил, – говорит она.

Альбину хочется сказать, что он знает, кем была эта чайка. Но Калле сейчас вряд ли это поймет. И мальчик скажет это в другой раз.

Пока покидать паром.

«Балтик Харизма»

Женщина с темными волосами сидит на залитом бензином полу. Она прижимает к себе тельце сына. Оно такое крошечное, что почти исчезает в ее объятиях. Адам снова кажется ей маленьким мальчиком. Когда женщина закрывает глаза, стараясь не обращать внимание на запах бензина, она может представить себе, что они снова вернулись во времена на рубеже прошлого и позапрошлого веков. И что сынок просто уснул у нее на руках. Уснул навсегда. Женщина нехотя открывает глаза. Видит новорожденных, окутанных парами бензина. Достает из кармана кофты маленькую желтую зажигалку. Когда она откидывает крышку, раздается громкий щелчок. Женщина спешит. Ей страшно от того, что она собирается сделать. Она боится намного сильнее, чем предполагала. Она уговаривает себя, что ничего страшного нет в том, если какое-то количество людей эвакуировались с парома, если они не заражены. То, что у них есть видеозаписи и фотографии происходившего этой ночью, тоже не играет большой роли. Единственное, что увидит мир, это множество людей, которые жестоко и бездумно кусают друг друга. Но никто не поверит в правду. Во всяком случае, если тела новорожденных исчезнут. Человечество очень умело находит всем явлениям объяснения, которые его устраивают. Оно всегда так делало, этот раз не станет исключением. Если у нее все получится, конечно. Женщина с трудом представляет, что произойдет, когда она подожжет бензин. Она снова смотрит на новорожденных. Остается только надеяться. Женщина крепко обнимает тело мальчика. Нюхает его затылок, но он пахнет только смертью. В памяти всплывают разные картины из прошлого. Холодные ночи в России до большой войны. Пятидесятые годы и множество красивых, но бедных молодых людей, отправившихся на Ривьеру в поисках запретных приключений. Фейерверк в тот Новый год, который ознаменовал приход нового тысячелетия, а она еще помнила празднование наступления нового века. Она целует круглые щечки сына. Увидятся ли они после смерти? Медиумы были убеждены в существовании жизни после окончания земной, но они с сыном уже однажды переступили границу смерти. Что они увидят, когда перешагнут через этот рубеж еще раз? Колесико зажигалки крутится под большим пальцем женщины. Вспыхивают искры. А потом появляется светлый огонек. Женщина зажмуривает глаза, бросает зажигалку. Слышит шепот огня, чувствует его тепло. Новорожденные в панике кричат. Но она не выпустит сына из рук. В огне они сольются воедино. Огонь уже лижет ее пропитанную бензином одежду. Волосы вспыхивают в один миг. Потом занимается кожа. Это невыносимо больно. Но это скоро закончится. Женщина чувствует запах горелого мяса. Новорожденные визжат и вопят все громче и пронзительнее. Но ее рот остается сжатым, а глаза закрытыми.

Огонь подбирается к грузовику с финскими номерами. Водитель стал одной из первых жертв Адама на борту. Среди груза имеются пустые ацетиленовые бутылки, которые транспортная компания не задекларировала. Олли об этом не знал, и никто не осматривал грузовик, когда он въезжал на паром.

Взрыв сотрясает всю «Харизму». Стены, потолки и полы вибрируют. В не очень хорошо сохранившемся металле дна образуется огромная течь. Швы обшивки расходятся под давлением воды.

Пламя быстро охватывает автомобильную палубу, плавит пластик. Стекла автомобильных окон лопаются от жара. Занавески туристического автобуса исчезают за долю секунды. Огонь пылает в открытых ртах новорожденных. Вода из системы пожаротушения не может справиться с таким сильным пламенем. Его языки подбираются к бензобаку автокемпера женщины с темными волосами. Вся палуба наполняется густым едким дымом.

Кожа женщины лопается от жара. Мясо под ней шипит и пузырится. Резиновые подошвы кроссовок сына расплавились.

В какое-то мгновение после взрыва на верхней палубе становится тихо. В следующую секунду люди уже кричат и визжат в панике.

Внутрь парома затекает все больше воды. Она уже поднимается на вторую палубу, качает над полом тело Винсента.

Люди в панике выбегают из кают, устремляются наверх, толпятся у узких лестниц. Пытаются удержать равновесие, когда пол под ногами начинает быстро крениться.

В баре «Харизма Старлайт» падают с полок бутылки. Со штатива на сцене падает микрофон. Стаканы катятся со столов.

В магазине беспошлинной торговли с полок падают бутылки и упаковки со сладостями.

Чем сильнее кренится «Харизма», тем больше в нее затекает воды. И чем больше затекает воды, тем сильнее крен.

Люди толпятся в коридорах, пытаясь опираться на стены. Мертвые тела катятся по ковровым покрытиям на верхней палубе и падают в воду. На лестницах люди пытаются держаться за латунные поручни. Кто-то падает. Охваченные паникой пассажиры толкают и топчут друг друга. Все хотят подняться наверх. И покинуть корабль.

Мадде

– Давай быстрее! – кричит Марианна, уже сидящая на последнем спасательном плоту с этой стороны палубы.

Она кутает в одеяло и прижимает к себе малышку Стеллу. Дно спасательного плота касается борта парома. Ему предстоит спуститься вдоль отвесной стороны «Харизмы» и остаться в горизонтальном положении на тот момент, когда он окажется у воды.

Мадде крепко держится за поручень. Оглядываясь через плечо, она видит, как люди прыгают с парома прямо в воду по другую сторону бортика. Кто-то пытается вскарабкаться по скользкому полу на их сторону. Кто-то надевает спасательные жилеты. Люди перелезают через бортик и прыгают в воду. Мадде надеется, что они не окажутся под корпусом корабля, когда он накренится на сторону.

Для Мадде уже почти нет места на плоту, но Калле поднимает руку. На его левой руке поблескивает кольцо. Такое же, как у Винсента.

Мадде садится верхом на бортик, просовывает ногу между стеной плота и веревкой, которая тянется вокруг дна, как стенка, чтобы никто не вывалился. Крепко держится за Калле. Кивает.

Девушка из бара «Старлайт» отдает найтовы. Плот скользит вниз. Все люди безмолвны. Мадде пытается сосредоточиться на сохранении баланса, чтобы сидеть более или менее ровно. Край обшивки судна все ближе.

Внизу свинцово-серая вода. Трудно понять, сколько еще осталось.

Когда под дном оказывается только воздух, Мадде зажмуривает глаза. В животе разливается холод. Ветер срывает одеяло, накинутое на плечи.

Наконец плот падает на воду, и Мадде чувствует страшную боль в лодыжке. В следующую секунду она оказывается в воде. Весь ее организм в шоке от холода. В ушах свистит. Кругом темно. Так холодно, что она уже не чувствует лицо. Но все же сжимает зубы и зажмуривает глаза. Пытается выплыть, но не знает, где дно, а где поверхность воды.

И наконец Мадде все же выныривает и оказывается на поверхности. Слышит крики с других плотов, слышит, как «Харизма» вздыхает и охает за спиной. Она отталкивает какой-то чемодан, плывущий ей навстречу. Видит, что плот качается на волнах не так уж далеко от нее. Марианна что-то кричит ей, но Мадде не разбирает слов.

Она пытается сделать несколько плавательных движений. Старается не обращать внимания на невыносимую боль в лодыжке, но Мадде никуда не может двигаться в этих невысоких, но плотных волнах. Кто-то из сидящих на плоту опускает в воду весла. Мадде щурится. Они плывут сюда? Или собираются бросить ее здесь?

Сколько минут она проживет в воде до того, как замерзнет насмерть?

Мадде в панике озирается вокруг. Паром, кажется, накренился еще сильнее, его огромное нутро приближается к ней. Она начинает чаще работать ногами, но вода то и дело накрывает ее с головой. Мадде захлебывается холодной водой. Ей не удается отплыть от борта «Харизмы». Судно затягивает ее внутрь. Она что-то смутно вспоминает о водоворотах вокруг тонущих кораблей. Она тяжело дышит. Холодная вода слегка обезболила лодыжку, теперь боль пульсирует не так сильно. Кажется, что легкие вот-вот разорвутся. Но плот приближается.

Калле наклоняется через борт, протягивает Мадде весло.

Ее пальцы скользят по веслу, но она никак не может его схватить.

Вдруг Мадде чувствует странное прикосновение к запястью.

По ее коже скользят чьи-то холодные пальцы.

Она делает пинок здоровой ногой и чувствует между пальцами ног шелковистые длинные волосы.

Кто-то из них.

Мадде громко кричит. Боится снова пнуть, чтобы не напороться на зубы, которые конечно же щелкают под водой. Они могут убить ее. Или сделать одной из них.

Снова она чувствует пальцы, которые хватают ее за ногу и тянут назад и вниз.

Когда она пытается кричать, рот наполняет вода.

«Они не дышат, они не дышат, никто из них не дышит под водой…»

Мадде удается вырвать ногу из скользких пальцев. Она снова выплывает на поверхность. Но в любой момент эта рука вновь может схватить и утянуть Мадде на дно. Она кашляет, пытаясь сделать глоток воздуха.

На этот раз сидящие на плоту смогли дотянуться до Мадде. Чьи-то сильные руки хватают ее под мышки и поднимают, как ребенка.

Мадде отчаянно сучит ногами, чтобы помочь вытащить себя, и вода за ней громко бурлит, образуя холодную пену. Край плота такой высокий. Просто страшно высокий. Руки под водой снова касаются пятки Мадде, и она громко визжит, поджимает колени, пытается схватиться за веревку, которая волочится вдоль борта. И сильные руки тянут Мадде наверх, пока она наконец не плюхается на плот коленями вперед.

– Вы видели? – кричит Мадде. – Меня укусили? Я ничего не чувствую!

Плот начинает крениться, когда люди отодвигаются подальше от нее. Девушка из бара «Старлайт» кричит, что так нельзя.

Мадде откашливается и выплевывает воду, пока Марианна осматривает ее спину и ноги сзади, уверяя, что укусов нет.

Мадде оглядывается через плечо и смотрит на поверхность моря. Никого из них не видно, но она знает, что они прячутся под водой. Неужели они смогут тоже пробраться на плот?

– Они не дышат, – шепчет Мадде. – Им не нужно дышать под водой.

«Балтик Харизма»

Новорожденные гребут руками и бьют ногами под водой, но они делают это недостаточно быстро, чтобы удержаться на поверхности. Их раскрытые рты заглатывают ледяную воду, которая делает их тяжелее и тянет на дно.

Паром накренился и лег на правый борт. Солнце взошло и светит в окна левой стороны. Они теперь смотрят прямо в небо. Стены стали потолками. А потолки – стенами. За окнами, расположенными на правой стороне, теперь только вода. Вода глубиной в несколько сот метров. Мимо окон проплывают мертвые тела. И все же есть еще люди, которые пытаются выбраться из кают и найти выход, чтобы покинуть судно.

Женщина с темными волосами и ее сын превратились в пепел и груду костей, которые плавают в воде, затопившей автомобильную палубу.

Вода поднимается во всех помещениях, затопляет коридоры.

В камбузе открыты все шкафы и полки. Их содержимое вывалилось наружу.

В ресторане «Посейдон» в водовороте кружатся стаканы, белые льняные скатерти и стулья.

Большие столы ресторана самообслуживания «Буфет „Харизма"» лежат на боку справа от входа.

Когда вода доходит до электрогенераторов, аварийное освещение гаснет. Теперь на борту абсолютная тьма.

Полы халата развеваются вокруг мужчины с торчащим из живота ножом. Он плавает на поверхности воды, которая затопила лестницу на пятой палубе. И в какой-то момент открывает глаза.

Исполнилось желание женщины, которая много раз говорила, что хочет остаться на «Харизме» навсегда. Она застряла под одним из упавших игровых автоматов в зале на пятой палубе. Ее зубы щелкают на поднимающуюся воду.

В море вокруг корабля кричат люди, оказавшиеся за бортом. Те, кто успел сесть на последний, спущенный на воду спасательный плот, хранят молчание. Они знают, что для большего количества людей у них нет места. Если они попробуют спасти еще одного человека, то будут рисковать жизнью всех, кто там находится.

Мадде смотрит на паром. Думает, где сейчас могут быть Сандра и Винсент. Она слышит крики людей и плеск воды вокруг соседнего плота. Один из них смог всплыть на поверхность воды. Его зубы щелкают у самого края плота. Они достаточно острые для того, чтобы прокусить резину. Люди, сидящие на плоту, отбиваются от монстра веслами. И Мадде вынуждена отвернуться.

Марианну трясет. И это не только от холода. Напряжение тела отступает и сменяется сильными спазмами. Она старается их сдержать ради Стеллы. Девочка свернулась калачиком у нее на руках. Она сосет большой палец. Марианна сморит на Калле, который сидит на другой стороне плота и гребет веслом. Их взгляды встречаются. Она думает, что должна рассказать ему, как Винсент спас ей жизнь. Что он герой.

Калле отводит глаза и поворачивает голову в сторону «Харизмы». Окидывает ее прощальным взглядом. Нос корабля задрался. Когда паром погрузится в воду окончательно, образовавшаяся воронка затянет все, что находится рядом. Они с Марисоль сильнее налегают на весла. Руки уже устали, ссадина на лбу пульсирует, но все же приятно осознавать, что он не утратил способность действовать. Молодой парень на краю плота вдруг перевешивается через край, его рвет в воду.

– Яне болен, – спешит заверить он, вытирая рот. – Я просто выпил лишнего.

Какая-то женщина ругается по-русски. Калле рассматривает парня. Мысли мелькают в голове одна за одной. Им нужен план действий. Необходимо как можно быстрее передать информацию тем, кто придет им на помощь. И он рассматривает людей на плоту. Линда обнимает детей и целует их в макушки. На соседнем плоту женщины поют, чтобы не заснуть и не замерзнуть. Калле всегда знал, что в катастрофах выживают те, кто в первую очередь думает о себе. Но все же это, наверное, не совсем так. На какой-то момент мысли в его голове замирают, уступают место чувствам. Он видит, как Марианна укутывает одеялом Мадде, хотя сама дрожит от холода. Такой простой жест, но в нем так много доброты. Калле вдруг думает, что рад тому, что Винсент был с ней в последние минуты жизни. «Винсент мертв… – Калле прислушивается к этой мысли. – Винсента больше нет. Он покинул мир живых». В это невозможно поверить. Мысль, что Винсент, самый живой из всех, кого знает Калле, больше не существует, кажется полным абсурдом. И в то же время он надеется, что Винсент мертв. Лучше умереть, чем стать одним из них.

Альбин щурится на холодное северное солнце. С воды раздается все меньше криков, люди замерзают в воде один за другим. Альбину хочется только спать. Он замечает, что Линда беспокоится за него. Чем сильнее она волнуется, тем больше говорит. Теперь она повторяет, что мама и папа, конечно, тоже спаслись, что они наверняка тоже за него беспокоятся и что скоро они снова встретятся. Альбин никак не может сосредоточиться на этой мысли, потому что то, что тетя говорит, лишено всякого смысла. Глаза мальчика слипаются. Усталость разливается по телу и согревает его. «Нельзя засыпать, Аббе, ты слышишь меня? – повторяет Линда, и он невольно открывает глаза. – Тебе нельзя засыпать, ты замерзнешь, если уснешь». Альбин кивает. Он знает, что тетя права. Но сон затягивает его. Плот укачивает. Равномерный звук весел, опускающихся в воду, тоже успокаивает. Но вдруг мальчик чувствует совсем близко дыхание Лу. «Я тут кое о чем подумала про вампиров, – говорит она. – Почему они не становятся в стельку пьяными, когда напиваются крови алкашей?» Альбин снова открывает глаза. То, что Лу говорит, вызывает его любопытство. «Да, – соглашается он. – Правда странно». Вдруг он слышит в воздухе треск. Это вертолет. Пока еще он очень далеко. Альбин даже не уверен, что не ошибся, но вскоре он видит, что все остальные пассажиры тоже устремили взгляды в небо. Мальчик закрывает глаза, чтобы лучше расслышать. Снова чувствует, как усталость делает тело тяжелым. Тяжелым и теплым. Холод Альбину уже больше не страшен. «На самом деле я думаю, что в этом нет ничего странного, – говорит Мадде. – Когда ты в стельку пьян, содержание алкоголя в крови не больше, чем в легком пиве. А легким пивом особенно не напьешься». Альбин смотрит на нее. Вспоминает, что видел ее в терминале. Женщина дрожит, ее губы совершенно синие, как будто она ела чернику. Ее подружки, которая роняла арахис между грудей, здесь нет. «Никогда в жизни я не стал бы пить кровь», – говорит Альбин. Те, кто сидит рядом с ними, внимательно смотрят на детей. «Но ты же ешь кровяной пудинг, – замечает Лу. – И знаешь, из чего он сделан». Парень, которого недавно рвало, смотрит на детей со злостью. Это смешит Альбина, и он фыркает. «Довольно, – просит Линда. – Хватит уже об этом». Но она с благодарностью смотрит на Лу, когда Альбин этого не видит.

Треск вертолетов становится все громче. Первые из них уже видны на горизонте.

«Харизма» возвышается в воде как гигантская башня. Нос смотрит прямо в небо. Паром погружается в воду метр за метром на фоне бледной утренней зари. Белая морская птица с трубкой во рту уже почти касается воды.

Марисоль дает отдохнуть усталым рукам. Они уже достаточно далеко отплыли от парома. Она кладет свое весло на плот. В голове пульсирующая боль, и девушка хотела бы сейчас иметь бутылку с пресной водой. Боль пронизывает голову и верхнее нёбо. Марисоль облизывает губы. Пробует на вкус кровь над верхней губой. Отвратительно. Но она снова пробует. Ей кажется, что новая жизнь в ее чреве просит крови. Хочет еще и еще.

Водоворот, образовавшийся при погружении «Харизмы», разрушает паром. Стены деформируются и ломаются, стекла в окнах лопаются. В воронку устремляются чемоданы, одежда и другие вещи из кают, а также мертвые тела, лежавшие в коридорах и на лестницах.

Последний воздух вытесняется водой с громким трубным звуком, страшным последним вздохом.

Пия больше не в силах бороться. Ее тоже уносит поток воды. Она оказывается как в свободном падении. Холодная вода заполняет ее нос, рот, заливается в желудок. Пия видит дневной свет, проникающий через воду над ней. Красиво. Она не хочет погружаться в темноту. Не хочет исчезать. Она смотрит на огромный силуэт парома, напоминающий гигантское морское животное. Ее барахтающиеся ноги задевают тела других людей. Некоторые их них такие же, как она. Они погружаются, погружаются… И Пия погружается вместе со всеми. Вниз и в темноту.

Первый человек, который заразился на борту, царапает стены своей наполненной водой камеры. Женщина и мужчины в соседних камерах уже утонули, но ему не повезло так, как им.

Некоторые новорожденные уже ползают по морскому дну. Их глаза открыты, а зубы щелкают, как ножницы. Здесь внизу все по-другому. Темно. Звуки слышатся не так, как на земле. И запахи другие. Но этого достаточно. Новорожденные ползут в сторону земли. Медленно, но решительно.

Благодарность автора

Говорят, что, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. То же можно сказать и об этой книге. Я хочу поблагодарить друзей, знакомых и незнакомых людей, которые помогали мне: отвечали на вопросы, находили контакты, читали рукопись и давали комментарии экспертов из разных областей знаний, а также подбадривали меня в моменты сомнений, что мне удастся довести «паром» до земли. Анна Андерссон, Ким В. Андерссон, Людвиг Андерссон, Оса Авдик, Хелена Дальгрен, Гитте Экдаль, Монс Элениус, Мария Эрнестам, Варг Юлландер, Эмма Ханфут, Рикард Хенли, Карл Йонссон, Йенни Егерфельд, Ульф Карлссон, Фредрик Карлстрем, Оса Ларссон, Патрик Лундберг, Йенни Милевски, Элиас Пальм, Александр Реннберг, Мия Шиммерстранд, Густав Тегбю, Мария Турчанинофф и Элисабет Эстнэс – огромное вам всем спасибо.

Те полтора года, когда я писал «Кровавый круиз», во всех отношениях оказались наиболее богатыми событиями в моей жизни. Есть несколько человек, которых я особенно хочу поблагодарить. Леван Акин, Сара Бергмарк Эльфгрен и Анна Тунман Шёльд, вы мои спасательные катера. Потребуется отдельная книга, чтобы выразить мою безмерную благодарность вам. Это также касается Пера Оландера, который первым прочитал рукопись, создал дизайн обложки именно таким, как мне хотелось (и даже лучше), и ездил со мной в круиз на пароме: «Это от тебя пахнет сосисками?»

Большое спасибо также Киму Петерссону, концептуальному художнику и моему хорошему другу, который сделал иллюстрацию окровавленного коридора «Харизмы».

Спасибо моему отцу за то, что мне позволялось сидеть на диване и читать горы рукописей, и за хорошую еду и кофе.

И конечно, большое спасибо тебе, Юхан Эн. Брак с тобой, безусловно, лучшее решение, которое я принял в своей жизни. Спасибо за то, что ты выдержал восемнадцать месяцев «Балтик Харизмы». (И я рад, что твой голос стал голосом аудиокниги. Кто еще мог произнести реплики Лу и Альбина правильно?)

Ряд потрясающих людей помог мне изучить жизнь на пароме за кулисами. Они терпеливо отвечали на мои вопросы и искали информацию, если сами не знали чего-то. Иногда они отвечали на вопросы, которые я по причине своей невежественности даже не мог сформулировать. Они советовали, что мне почитать, и сами читали первые версии рукописи, чтобы помочь мне двигаться дальше. Большинство этих героев и героинь пожелали остаться анонимными с двумя исключениями. Это Матильда Тюдор, которая много рассказывала о социальной жизни на борту паромов, и Свен-Бертиль Карлссон, помогавший мне с техническими деталями, и именно ему достались самые глупые из моих вопросов. Я хочу обратить внимание, что все ошибки и неточности в книге – мои собственные, я мог допустить ошибку или намеренно изменить некоторые детали из разных соображений. Хочу также заметить, что если я еще когда-либо отправлюсь в паромный круиз, то буду чувствовать себя в полной безопасности.

Огромное спасибо моему издателю Сюзанне Романус и моему редактору Фредрику Андерссону, который всегда понимал, что именно я хочу сказать этой книгой, и вел меня по этому тернистому пути. Большое спасибо и остальным сотрудниками издательства «Норстед».

Спасибо Лене Шернстрем и другим агентам «Гранд Эйдженси», моим спасательным жилетам во время шторма на море.

Примечания

1

Отрыв носового визора стал причиной гибели парома «Эстония» в 1994 году. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Популярная компьютерная игра.

3

Музыкальный стриминговый сервис.

4

«Живем молитвами» (англ.) – песня американской группы «Bon Jovi» 1986 года.

5

Фильм ужасов Уильяма Фридкина 1973 года выпуска.

6

Сексуальная сучка (англ.).

7

Фильм Стивена Спилберга 1997 года.

8

Ты тот, кого я хочу (англ.).

9

Музыкальный фильм Рэндала Клайзера 1978 года.

10

Песня уэльской певицы Бонни Тайлер 1983 года.

11

Герои одноименной повести Астрид Линдгрен.

12

Американский мультсериал для взрослых.

13

Хочу с кем-нибудь потанцевать (англ.).

14

В одноименном романе Брэма Стокера (1897) Дракула переплыл из Трансильвании в Лондон на корабле «Деметр».

15

Гамельнский крысолов (Гамельнский дудочник) – персонаж средневековой немецкой легенды.

16

Международная террористическая организация «Исламское государство», запрещенная в РФ.

17

В Финляндии проживает около 300 000 шведов.

18

Судовая кухня.

Content

Матс Страндберг
Кровавый круиз

Марианна

Альбин

«Балтик Харизма»

Дан

Филип

Альбин

Дан

«Балтик Харизма»

Альбин

Мадде

Марианна

Калле

Мадде

Альбин

Калле

Томас

Калле

Томас

Мадде

Дан

Томас

Альбин

Мадде

Филип

Калле

Томас

Дан

Марианна

Филип

Калле

Томас

Альбин

Мадде

Томас

Калле

Мадде

Марианна

«Балтик Харизма»

Марианна

Мадде

«Балтик Харизма»

Калле

Альбин

Мадде

Марианна

Альбин

Дан

Альбин

«Балтик Харизма»

Дан

Пия

Марианна

Дан

Мортен

Дан

«Балтик Харизма»

Альбин

Дан

Калле

Пия

Йоран

Дан

«Балтик Харизма»

Марианна

Дан

«Балтик Харизма»

Пия

Альбин

«Балтик Харизма»

Пия

Дан

Пия

«Балтик Харизма»

Пия

«Балтик Харизма»

Филип

Силла

Филип

Калле

Марианна

«Балтик Харизма»

Калле

«Балтик Харизма»

Альбин

Филип

Альбин

Мадде

Марианна

Мадде

Марианна

Альбин

Мадде

Калле

Филип

«Балтик Харизма»

Калле

Дан

Альбин

Дан

Филип

Альбин

Марианна

Дан

Альбин

Калле

Мадде

Калле

Дан

Альбин

Филип

«Балтик Харизма»

Мадде

Калле

Мадде

Марианна

«Балтик Харизма»

Альбин

Мадде

Марианна

«Балтик Харизма»

Марианна

Филип

Калле

Мадде

Калле

Мадде

Альбин

Филип

Дан

Калле

«Балтик Харизма»

Пия

Калле

Мортен

Альбин

«Балтик Харизма»

Мадде

«Балтик Харизма»

Благодарность автора

Примечания