Самая страшная книга 2023

© Авторы, текст, 2022

© Парфенов М. С., составление, 2022

© Валерий Петелин, обложка, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Важное уведомление

Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель-СПб» Ирину Епифанову и координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравятся. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:

Александр Немов (Москва)

Александра Омельченко (Славянск-на-Кубани)

Александра Пулиш (Чехов)

Александра Сарасонова (Нижний Новгород)

Алексей Питикин (Москва)

Алёна Ёлкина (Мурманск)

Анастасия Жаркова (Ухта, Республика Коми)

Анастасия Милаева (Санкт-Петербург)

Анна Фабричнова (Подольск)

Антон Данилеко (Великий Новгород)

Антон Каштанов (Санкт-Петербург)

Анфиса Сутугина (Мончегорск)

Валентин Марудов (Москва)

Валентина Баринова (Тверь)

Василиса Чайникова (Челябинск)

Вера Гуленкова (Опочка)

Вероника Рязанова (Красково)

Виктория Ледник (Отрадный)

Виктория Сурова (Москва)

Виктория Унтерова (Москва)

Виталий Бусловских (Новосибирск)

Владимир Кутузов (Новосибирск)

Владимир Подлеснов (Тамбов)

Владислав Ерафонов (Набережные Челны, Республика Татарстан)

Всеволод Голубков (Иваново)

Денис Козлов (Рязань)

Диана Шарапова (Нягань, ХМАО-Югра)

Дмитрий Гловацкий (Донецк, Донецкая Народная Республика)

Дмитрий Иванов (Нижний Новгород)

Дмитрий Иванов (п. Новый Торъял, Республика Марий Эл)

Дмитрий Лифатов (Воронеж)

Дмитрий Петров (Невьянск)

Евгений Чернявский (Москва)

Евгения Адушева (Санкт-Петербург)

Евгения Зотова (Жуковский)

Евгения Климова (Иваново)

Егор Артемов (Горловка, Донецкая Народная Республика)

Екатерина Долгуничева (Санкт-Петербург)

Екатерина Насонова (Химки)

Екатерина Пападопулос (Краснодар)

Елена Астахова (Рязань)

Елена Гоняева (Энгельс)

Елена Уварова (Москва)

Елена Щетинина (Омск)

Елизавета Борунова (Москва)

Жанна Бейсенова (Алматы, Республика Казахстан)

Игорь Пономарев (Санкт-Петербург)

Илья Старовойтов (Курган)

Ирина Ермолина (Санкт-Петербург)

Ирина Рудакова (Нижний Новгород)

Ирина Топунова (Москва, Подольск)

Лариса Крючкова (Москва)

Любовь Болюкина (Краснокамск)

Любовь Буданова (Москва)

Людмила Кшевинская (Москва)

Манана Голубева (Самара)

Марина Кулакова (Ульяновск)

Мария Безух (Санкт-Петербург)

Мария Киселева (Москва)

Мария Узлякова (Керчь, Республика Крым)

Михаил Погребной (Краснодар)

Надежда Архипова (Курск)

Надежда Таратоненкова (Москва)

Наталия Турянская (Екатеринбург)

Наталья Абдулова (Мурманск)

Наталья Александрова (Иркутск)

Наталья Анискова (Новосибирск)

Наталья Дейнеко (Зеленчукская, Карачаево-Черкесская Республика)

Наталья Шикина (Москва)

Николай Едомин (Николаев, Украина)

Николай Чекмарев (п. Хвойная)

Ольга Андреева (Тамбов)

Ольга Гурьянова (Казань, Республика Татарстан)

Ольга Кирьянова (Санкт Петербург)

Ольга Сагирова (Санкт-Петербург)

Орнелла Такиева (Уфа, Республика Башкортостан)

Рената Гимадиева (п. Цементный)

Руслан Нейла (Тюмень)

Саша Смит (Калуга)

Светлана Вилкс (Оренбург)

Сергей Филиппов (Тюмень)

Татьяна Баланова (Владивосток)

Татьяна Рыбалко (Санкт-Петербург)

Татьяна Янушко (Минск, Белоруссия)

Тимофей Недошкуло (Москва)

Тишина Леса (Краснодар)

Филипп Герасименко (Невинномысск)

Юлия Монахова (Москва)

Юлия Страхова (Вологда)

Яна Казакова (Ставрополь)

Спасибо им за труды!

А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.

Мы называем так наши издания не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-то, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.

Персонально ТЕБЯ.

Александр Матюхин. Агнозия

С недавних пор у Леши начались глюки.

Как-то он проснулся часа в три ночи, вспотевший, и увидел, что изо рта жены Лиды выползают мухи. Три жирные, с блестящими зелеными спинками мухи. Они елозили по влажным губам, терли лапки, будто о чем-то между собой разговаривали, а потом заползли обратно в рот и вроде бы еще какое-то время жужжали внутри.

Такой был страшный глуховатый звук, что у Леши задергалось левое веко, и он отправился на кухню и долго пил ледяную воду из-под крана, глоток за глотком вталкивал в себя холод, который отрезвлял. Мысли стали кристально чистыми. Леша вспомнил, что накануне пришел домой пьяный и свалился на кровать прямо в рубашке и брюках – они и сейчас были на нем, жена сняла с него только носки.

Леша решил, что мухи привиделись ему из-за опьянения, но все равно боялся заходить в комнату, где спала Лида. Это ведь был не первый глюк за несколько недель. Всего три дня назад ему чудился, например, темный силуэт невысокого роста, бродивший по комнате, будто заблудился. Но тогда наваждение прошло в два счета, стоило протереть глаза.

Сейчас Леша все же лег на кухне, на крохотном диване, согнув ноги, положив руку под голову, и провалился в нелепое сновидение, в котором кто-то бегал по стенам, чавкал и шипел неразборчивое. А из ушей Леши, из его рта и глаз лезли жирные мухи.

Утром его разбудила теща. Она готовила завтрак. Ничего не сказала, но взгляд у нее сделался кислый, как уксус. Леша сразу почувствовал себя виноватым, отправился в ванную комнату и долго мылся контрастным душем, сбивая похмелье, сонливость, терпкие запахи. К нему присоединилась Лида.

Она не работала уже несколько месяцев, могла спать в свое удовольствие, но все равно каждое утро просыпалась рано, наводила, как говорится, марафет. Красилась там, одевалась в нарядное и в этом же нарядном (платье, юбке с блузкой, чуть ли не на каблуках) делала работу по дому. Ей так было комфортнее чувствовать себя человеком. Так она хотела жить, а не существовать. Как могла.

Под струями горячей воды Леша обнял жену, прижал к себе. По ее коже бежали мурашки. Он посмотрел на лицо, разглядывая в первую очередь губы, но мух не увидел и жужжания не услышал. Хотя, возможно, его не было слышно из-за шума.

Лида спросила:

– Мы съездим в торговый центр?

– Ты снова потеряешься, – ответил Леша. – Как три недели назад. Я чуть с ума не сошел.

– Привяжешь меня к себе веревочкой. Тогда не потеряюсь. Мне нужно. Для реабилитации.

– Посмотрим, – ответил Леша. Подумал, добавил: – Возьму крепкий канат. Чтобы не вырвалась.

У него было не очень с чувством юмора. Но Лида полюбила его, конечно же, не за шутки. Когда-то давно – почти два года назад – Леша был высокий, красивый и подкачанный. Из одежды предпочитал темные брюки и белые рубашки, из обуви – начищенные до блеска туфли. За ним можно было прятаться, как за каменной стеной. Леша решал любые вопросы и проблемы. Он был мил, обаятелен, начитан и насмотрен. Проходил тренинги, слушал подкасты, учил языки. Его мечты не ограничивались дорогим автомобилем и квартирой в Москве. Он хотел какой-нибудь свой бизнес и обязательно с производством, чтобы не паразитировать на перепродаже, а создавать нечто новое. Леша отлично показал себя на переговорах, чем и зарабатывал на жизнь в крупной фирме. Два года назад был ведущим менеджером, год назад стал начальником отдела, полгода назад, в тот момент, когда ему пришло сообщение о том, что жена попала в аварию, сломала левую ногу, нос, потеряла кусочек черепа и нерожденного ребенка – так вот в тот момент Леша терпеливо довел важный переговорный процесс с партнерами по бизнесу из Китая и только после этого рванул на место происшествия. За переговоры, между прочим, он получил бонус почти в полмиллиона рублей.

Сейчас, конечно, все изменилось. Он и сам это понимал, но ничего не мог поделать. Если в человеке и есть стержень, то у Леши этот стержень сломался, едва он увидел жену на больничной койке.

– Не вспоминай, – сказала Лида, пряча лицо под струями воды. – Оставь, брось. Все прошло.

На кухне к теще присоединился тесть. Шкворчало сало на сковородке. Тесть любил жирное и жареное. Леша уважал тестя за то, что тот большую часть жизни отдал армии, воевал, был ранен и как-то даже вытаскивал молоденьких перепуганных срочников из-под обстрела. За это тестю дали медаль и подарили автомобиль. В общем, человек был с сильным характером. Только ему Леша разрешал себя критиковать.

Тесть спросил:

– Снова пил? – и коснулся носком тапки пустых бутылок, стоящих рядком у батареи.

– Я немного.

– В среду.

– Бывает. На работе тяжело, сезон закрываем.

Тесть поморщился. Лида, чтобы разрядить обстановку, сказала:

– Леша больше не пьет много. Он постепенно завязывает.

Слово «постепенно» развеселило. Леша накидал себе в тарелку рыхлых кусочков омлета с помидорами, принялся жевать. В голове был сумбур, а хотелось снова ясности мыслей, как ночью.

– После работы смотаемся в торговый центр, – решил он.

Диагноз Лиде поставили в больнице. Пожилой врач, совершенно лысый, с темными пятнами, расползшимися по коже черепа, отвел Лешу в сторону и негромко, монотонно описал, как будет выглядеть семейная жизнь Леши и Лиды дальше.

Врач говорил про послеоперационные риски, последствия, про то, что нужно потерпеть года два или, может, десять. Пока еще никто не мог сказать с уверенностью. Еще говорил, что с таким диагнозом живут нормально, особенно если контролировать процесс, помогать, ухаживать и все такое. Жизнь теперь нужно подстраивать под конкретного человека, вот совсем всю жизнь, понимаете? Леша кивал, силился запомнить хотя бы часть терминов. В итоге запомнил только, что у врача дурно пахло из рта, что кафельный пол недавно помыли и он весь был в подсыхающих разводах, что одна лампа на потолке разъяренно мигала, что коридор был узкий и тесный и какая-то полная женщина в инвалидной коляске с совершенно измученным взглядом и истощенным лицом молчаливо ждала, пока они расступятся. Леша вжался в стену, пропуская ее. Врач ушел – как будто пропал в одно из мгновений, когда мигающая лампа заставила мир вокруг погрузиться в темноту. А женщина покатила на коляске к туалету, гремя металлическими колесами на весь коридор.

Лида провела в больнице три недели. Потом ее выписали, Леша примчался на служебном автомобиле, привез супругу домой. За это время квартира почти превратилась в холостяцкую, то есть где-то лежала недомытая посуда, где-то валялась грязная одежда и носки, из стиральной машинки торчали вещи, которые туда забросили черт знает сколько времени назад, а холодильник был забит всячиной, не сочетающейся между собой. К тому же суп в кастрюле прокис, хлеб покрылся плесенью, а банка огурцов вздулась. Дома Леша ничего не ел, только выпивал и закусывал.

Лида в первую очередь попросила выбросить детскую кроватку, детские вещи, все, что напоминало бы ей о нерожденной девочке. Леша не выбросил, а убрал на балкон.

Через два дня после выписки на пороге появились тесть с тещей. Они приехали из Благовещенска. Теща была полна решимости выходить дочь и поддерживать в квартире нормальную атмосферу. Хоть год, хоть десять лет, как говорили. Она сразу взялась за дело: вымыла комнаты и кухню, перестирала вещи, наготовила еды, приготовила Леше список покупок, и он раболепно съездил с тестем в магазин. Ужинать заставила дома, никаких ресторанов и покупной готовой еды. И вообще.

Вокруг Лиды образовалась аура любви и заботы.

Примерно в это же время стали проявляться первые признаки заболевания.

Как-то Леша сидел в гостиной, и в дверях показалась Лида в халатике. Переминаясь с ноги на ногу, она сказала негромко:

– Мне нужно в туалет.

– Тебе чем-то помочь? – спросил Леша.

– Да. Мне нужно подойти к туалету.

Лида недавно гуляла по квартире, неторопливо передвигая ноги, будто находилась в парке на природе.

– Мне нужно развернуться, – сказала она жалостливым голосом. – Леша, Лешенька. Развернуться.

Он подскочил к ней, обнял за плечи.

– Не могу, – Лида заплакала и сделалась в тот же миг такой хрупкой и несчастной, что он чуть не заплакал тоже. – Я понимаю, что надо развернуться, но… нога. Видишь, нога.

Ее левая нога шагнула через порог, Лида смотрела на собственную ступню с нарастающим ужасом.

– Она сама! Я хочу назад, а она идет вперед!

В тот раз Леша взял Лиду поперек пояса, отнес к туалету и стоял под дверью, чтобы потом перенести жену в комнату. Она плакала без остановки, сидя на краю кровати. Призналась, что теперь вообще боится ходить. Ну куда она такая пойдет? Из окна вывалится или что? Ужасная выйдет смерть, дурная и нелепая.

С этого момента началась борьба Лиды с собственным мозгом. Где-то внутри ее черепа сломалось очевидное и привычное. Это касалось ориентирования на местности. Иногда она не могла вспомнить, где находится кухня или как дойти до ванной комнаты. Иногда прекрасно все помнила, но путала правое с левым, уходила не в коридор, а в угол спальни. Несколько раз случались сильные приступы – Лида прекрасно отдавала себе отчет, куда надо идти, но тело будто нарочно совершало противоположные действия. Она хотела двигаться прямо, но пятилась назад. Хотела свернуть к гостиной, но разворачивалась и сбивала коленки о стену коридора. Это было хуже всего. Лида рыдала от бессилия и паники. Как-то разбила бровь, ударившись об угол открытой двери, – хотя видела, видела же прекрасно, но голова будто сама наклонилась куда не нужно.

Примерно в то же время Леша не выдержал и начал сильно выпивать. Одно накладывалось на другое. В мыслях постоянно крутились образы из того будущего, которое уже не наступит: детская комнатка, дочь в розовом платьице, розовая же коляска и розовый велосипед. Счастливая жена, поездки в отпуск на море втроем. Иногда он просыпался, пялился в потолок и несколько секунд не мог понять, куда делось это все красивое, розовое со вкусом счастья. Почему вокруг темнота, безнадега и комок под одеялом, ставший призраком его жены. В других мыслях, будто подменных, крутились образы из будущего, которое обязательно наступит: мир сузится до размеров квартиры или даже кровати, и жена станет лежать среди потных мятых простыней, плакать постоянно, просить, чтобы ее обняли и пожалели. А Леша и сам больше не выйдет из этих стен, потому что у него не будет свободного времени, не будет пространства, не будет никогда обычного человеческого счастья.

Правда, пока счастье было – в выпивке. Опьянение разрушало мысли, подменные и реальные. После пяти-шести банок пива или нескольких стопок чистого виски без льда в голове образовывалась спасительная пустота. С ней можно было жить. На ней, пустоте, и нужно было жениться.

Лида замкнулась в себе и большую часть времени проводила в комнате. Как партизан совершала редкие вылазки по квартире, а на улицу почти не выходила, только с мужем или тещей, под ручку, проветриться.

Три недели назад она попросила отвезти ее к торговому центру, возле которого случилась авария.

– Мне нужно преодолеть это, – сказала Лида, не уточнив, однако, что имела в виду.

Леша отвез. Впервые за несколько месяцев Лида сидела с ним в автомобиле, как раньше. Он думал, что Лида испугается, ведь автомобиль был тот самый. Но Лида виду не подала.

– Можно я закурю? – спросила она.

Остановились на парковке торгового центра, с той стороны, где хорошо был виден выезд на проспект, два столба, неработающий светофор, сетчатый забор, ограждающий ремонтные работы. Именно на этом выезде Лида почему-то не пропустила «газель».

Салон быстро наполнился табачным дымом. Лида смотрела на выезд задумчиво, облизывала губы. Потом сказала, что хочет пройтись по торговому центру и купить себе новые платья и туфли.

– Буду крепко тебя держать, – улыбнулся Леша, – чтобы не потерялась.

Наверное, он до конца не верил, что Лида чем-то больна, что из-за аварии у нее повредился мозг и она больше не та самая Лида. Так бывает. Понимаешь, но не принимаешь. Иначе не объяснить, почему он вдруг оставил жену в примерочной магазина и пошел в туалет. Думал, за пять минут ничего не произойдет. Лида ведь не дура, не уйдет куда-нибудь одна. Однако, вернувшись, он не нашел ее ни в примерочной, ни в магазине. Следующие двадцать минут Леша ходил по торговому центру. Кричать и звать стеснялся, к охране подходить – тоже. Глупо, глупо все это выглядело.

Он обошел магазины, туалетные комнаты – мужские и женские, – проверил аварийные выходы. Бегал по ступенькам, терпеливо обследовал каждый этаж. В конце концов, не удержавшись, стал расспрашивать продавцов, засуетился. Сначала было стыдно, потом уже все равно. Как назло, в торговом центре было полно народу, и Леша стал бояться, что просто не разглядит жену среди густой вязкой толпы. Может, она прошла мимо, несчастная, два-три раза, не в силах контролировать свое тело, а он смотрел в другую сторону или просто взгляд, что называется, замылился.

Леша стал кричать ее имя и фамилию. Стал звать. Люди смотрели на него с изумлением. Подошли охранники. Леша, совсем отчаявшись, объяснил им про заболевание жены. Стащил галстук через голову, потому что стало трудно дышать.

О жене объявили по громкой связи. Попросили всех, кто видел, подойти на пункт охраны на первом этаже. Леша кружился вокруг этого пункта мотыльком, но никто не подошел в течение получаса. Стало понятно, что либо Лида вышла из торгового центра, либо где-то потерялась капитально. Леша с ужасом воображал, как его жена стоит сейчас, уткнувшись лицом в стену, в темном и пыльном коридоре какого-нибудь служебного ответвления и не может победить собственный мозг, не может отдать правильную команду. Просто стоит, а пыль оседает на ее глазах и губах.

Он снова стал бегать по этажам, звать жену, чем пугал людей, и к нему снова подошли охранники, но уже не такие дружелюбные, как раньше. Они стали сомневаться, что у него вообще потерялась жена. Леша грозил вызвать полицию, ругался и кричал: «Уберите руки!», хотя его пока еще никто не держал.

Потом он увидел Лиду. Она сидела на скамейке прямо напротив входа в туалеты. Сидела, сложив руки на коленях ладонями вверх. Волосы растрепаны, голова опущена. Почему-то без верхней одежды, только в нижнем белье.

Леша побежал к ней, крича: «Вот же она, вот!» Охранники, впрочем, не разделили его бурной радости. Они подошли тоже, осмотрели Лиду, задали ей несколько вопросов. Лида выглядела пьяной, говорила заплетающимся языком и ничего не могла вспомнить, кроме темных бесконечных коридоров, дурного запаха и шума рвущейся одежды. Руки и ноги ее были покрыты мелкими царапинами и укусами мелких зубов. Крысиных?

– Это тупик с кондиционерами, за супермаркетом, – определил охранник. – Кто-то забыл двери закрыть, наверное. Хорошо, что на диких собак не наткнулась.

Леша набросил на жену пиджак, повел на улицу. Уже в машине увидел еще странное: несколько ногтей на руках у Лиды были вырваны. Подчистую. На их месте розовела бледная новенькая кожа.

– Поехали отсюда, – попросила Лида. – Хочу напиться. Составишь компанию?

Утром после того случая теща потащила Лиду в церковь. Царапины и укусы очень ее взволновали. Тесть, как всякий военный, был неверующий и пытался тещу отговорить. Он вообще в плане веры сильно со своей женой конфликтовал. Как-то, выпив на праздники, рассказал, что перестал верить в Бога после одного случая на войне. Под Моздоком около госпиталя сбили вертолет. Тестя с группой сослуживцев срочно отправили на место крушения – искать уцелевших и мертвых, транспортировать всех в госпиталь. Дело было на рассвете, над полем стоял густой туман. Разбившийся вертолет чадил клубами дыма, то тут, то там горели обломки. И всюду были раскиданы мертвые солдаты. Лежали в разных позах. Уже позже тесть узнал, что вертолет был набит срочниками, возвращавшимися из мест военных действий в Ростов. Закатав рукава, он грузил на носилки обгорелые тела. Одно, второе, третье. На каком-то там десятке наткнулся на еще живого паренька. Тот лежал на спине, задрав к небу окровавленные скрюченные руки без пальцев. Лицо тоже обгорело, а куски кителя влипли в кожу. Каким-то чудом уцелели глаза. Паренек смотрел на тестя, а больше ничего не мог сделать, потому что губ не было, век не было, от носа осталась только окровавленная дырка. Тесть тоже смотрел на паренька. В тот момент он вдруг и понял, что никакого бога нет, потому что не мог реальный бог допустить, чтобы вот такие молодые люди, не повидавшие еще жизни как следует, были раскиданы по полю, будто кусочки мозаики, мертвые или изуродованные. Он не мог оторвать взгляда от взгляда паренька, даже когда зрачки того перестали бегать, когда паренек умер, когда стало понятно, что глаза его теперь смотрят не на небо, а куда-то вглубь, в другой мир или, быть может, в неизбежную вечность.

В общем, тесть был против, отговаривал тещу. Он говорил, что Лиду надо лечить прогрессивными методами, отвезти в Германию или, скажем, в Канаду. Пусть ее там прооперируют или еще что.

– А деньги ты на это где возьмешь? – кипятилась теща, тщательно укладывая волосы под платок. – Всё вам заграницы, вынь да положь! Столько не зарабатываем чай.

Леша помалкивал. Он знал стоимость операции в Германии, но, чтобы заработать столько, не хватило бы и трех жизней. В бога Леша тоже не верил, но другим верить не мешал.

В итоге спор решила Лида, которая внезапно расплакалась.

– Я дочь потеряла, понимаете, дочь! По своей вине, как дура, как безобразина! – сказала она. – А вы тут ругаетесь. Мелочно! Делайте уже хоть что-нибудь, только не ругайтесь.

Она очень переживала из-за потери ребенка. В какой-то момент Леша даже стал винить себя за то, что не так явно, как Лида, выражает скорбь, но поделать ничего не мог. Не притворяться же. Его спасал алкоголь, а у Лиды спасения не было.

– Церковь тебя успокоит, милая. Церковь вернет душу на место.

Церковь, впрочем, действительно на какое-то время помогла. Лида вернулась со службы умиротворенная, впервые за несколько месяцев поспала в обед без криков и плача. Не звала во сне дочь.

Однако той же ночью, проснувшись, Леша увидел, что Лида сидит на потолке, на корточках. Она была обнажена, на коже на лодыжках вспухли вены. Ладонями Лида шлепала по штукатурке, оставляя черные отпечатки. Черными следами ладоней оказался покрыт весь потолок. Глаза Лиды были закрыты, суетливо бегали под веками. Когда она открывала рот, белая слюна капала из него прямо на кровать, где лежал Леша. Лида шептала: «Их тысячи здесь, тысячи, тысячи». Это определенно был глюк, хоть и очень реалистичный. Леша заторопился из комнаты в коридор, прошлепал босыми ногами до кухни, умылся ледяной водой и только потом вернулся обратно. Лида спала на своем месте, засунув руки под подушку. Черные отпечатки ладоней на потолке медленно растворялись и к утру пропали окончательно.

Сегодняшним вечером Леша припарковался у торгового центра на том же самом месте. На улице подступали сумерки, неумолимо отвоевывавшие пространство даже у ярких рекламных вывесок и фонарей. Леша любил сумерки, потому что в это время он начинал пить. Сразу после работы, перед ужином. Опьянение защищало Лешу от дурных слов в адрес тещи, от едких замечаний в адрес тестя и от отчаяния, которое было совсем ненужным, когда он смотрел на жену.

– Хочу купить новое платье, взамен того, которое потеряла, – сказала Лида, разглядывая выезд с парковки с двумя столбами, сломанным светофором и задранным к серому небу шлагбаумом.

– Может, старое найдем? – ухмыльнулся Леша. В последнее время он редко шутил. Впрочем, лучше шутки не становились.

– Старого больше нет, – ответила Лида. – Старое с меня сорвали.

– Ты помнишь, кто это был?

– Тысячи рук, – сказала она. Ногти на пальцах за три недели так и не отросли. Кожа огрубела и покрылась темно-красной коркой.

Они вышли из машины. Лиду повело в сторону, она задела плечом соседний автомобиль и расплакалась.

– Я никогда не стану здоровой. Так и буду, как дура, натыкаться на разное и идти не туда, куда нужно.

– Брось, брось, – говорил Леша. – Брось, брось.

– Мне кажется, что до торгового центра идти километров двадцать, – сказала Лида, всхлипывая. – Но я понимаю, что вот он. Одновременно и не понимаю. Господи, я схожу с ума.

Одна ее рука потянулась к губам. Пальцы пробежали по лицу. Леша, видя это, взял Лиду под локоть и молча повел к входу. Управляемая Лида вела себя естественно, подчинившись.

В торговом центре они прошли по магазинам, купили два новых платья и туфли. Леша повел Лиду в ресторан на третьем этаже, и они впервые за четыре месяца отлично покушали и выпили вина, болтая ни о чем. Настроение улучшилось. Лида заговорила о том, что надо смотреть вперед с оптимизмом. Живут же люди с заболеваниями и пострашнее. А еще можно родить нового ребеночка. Чуть позже. Когда воспоминания перестанут быть настолько болезненными.

Леша, чуть опьянев, с радостью соглашался.

– Помнишь, когда Кристина впервые ударила меня ножкой в живот? – спросила Лида. – Я хочу повторить это мгновение. Я очень скучаю по ней.

Они вышли из ресторана, и Лида попросила отпустить ее, дать пройтись самой.

– Ты запутаешься или потеряешься.

– Я знаю. Именно этого и хочу.

Лида поцеловала Лешу, погладила по небритой щеке, потом зашагала нетвердой походкой по коридору в сторону аварийного выхода. Леша стоял и смотрел, как его жену заносит то вправо, то влево, как ее ноги заплетаются и иногда выворачиваются носками в разные стороны, будто невидимый марионеточник сбился с ритма. Лида действительно походила на куклу.

Она дошла до дверей, толкнула их и исчезла за металлическими створками. Тогда Леша бросился следом. Он понимал, что на лестничном пролете невозможно заблудиться или пойти не туда, но от страха вспотел и даже не заметил, что рубашка выбилась из брюк.

За дверьми аварийного выхода Лиды не было. Леша пробежал на два этажа вверх, потом на все этажи вниз. Потом, будто вернувшись на три недели назад, суетливо оббегал весь торговый центр. На телефон Лида снова не отвечала. Сообщения в мессенджере оставались непрочитанными.

К охране Леша не совался, научен был опытом. Минут через сорок нервных поисков он вышел из торгового центра на лестницу и закурил, чтобы немного успокоиться. Прохладный ветер стер с лица пот.

Жена его, вон она, стояла у машины. В сумерках казалась призраком.

Уронив едва зажженную сигарету, Леша бросился к Лиде. Его одолевал кашляющий смех, а живот сводило от волнения.

Лида что-то держала на руках. Что-то, завернутое в простыню или пеленку. Леша подбежал и остановился, вглядываясь в улыбающееся лицо жены.

– Я заблудилась, – сообщила Лида. – Снова заблудилась, как тогда. Ни черта не могу понять в этом лабиринте торгового центра. Спускалась по ступенькам, свернула не туда, потом темнота, потом… Нашла ее, представляешь? Нашла нашу дочь. Она ждала нас все это время, все четыре месяца. На том месте, где я ее потеряла. Представляешь? Где я ее потеряла.

Домой ехали в тишине. Что-то звенело внутри головы у Леши, отчего он выкурил три или четыре сигареты за двадцать минут.

Лида сидела рядом, на пассажирском, и осторожно гладила округлую выпуклость под простыней, напоминающую детскую головку. Что бы там ни было, оно не шевелилось. Возможно, Лида нашла где-то куклу. Леша смотрел как-то фильм о сумасшедшей женщине, которая потеряла ребенка и стала воспитывать куклу, как будто та была живая. С Лидой могло быть так же. Тогда куда ее? В психушку? В церковь еще раз? Куда?

Дома случилось страшное. Прямо с порога Лида сдернула перед тещей простынку и сказала:

– Смотри, я дочь нашла.

Теща охнула, схватилась за сердце и медленно сползла по стене на пол. Замешкавшийся в дверях Леша не сразу разглядел, что там, а когда разглядел, то тоже едва не свалился в обморок.

На руках у Лиды действительно лежал ребенок. Мертвый, крохотный, с посиневшей шеей и грудкой. Скрюченные ручки лежали на животике, а закрытые глазки слепились от потемневшего гноя. На вид ему было месяца четыре, не больше. Редкие грязные волосики лежали на лбу.

– Ванночку сделаю. Промыть ее надо, девочку мою. Родимую, – сказала Лида.

Голос у нее сделался сюсюкающим, материнским. Она отправилась в ванную, долго гремела там чем-то, набирала воду, разговаривала сама с собой. Леша отвел тещу на кухню, и там они втроем, включая тестя, сидели с полчаса в полной тишине. Теща разве что охала и капала себе валерьянку в столовую ложку.

Лида зашла, держа завернутое в полотенце тельце. Личико было открыто, и Леша увидел, что оно тщательно вымыто, избавлено от гноя и синюшности. Но все равно это было мертвое личико мертвого ребенка.

Тесть вскочил, роняя стул, вжался в стену между холодильником и батареей. Теща вскочила тоже, принялась успокаивать его, гладила небритые щеки, целовала.

– В полицию надо звонить, – сказал тесть.

– Никакой полиции. Посадят. Сразу же. А куда ее, больную? – причитала теща.

Леша не вмешивался. В теле была слабость, будто оттуда вынули косточки. Он отстраненно вспомнил, что ребеночка Лида хотела чуть ли не с первых дней знакомства. Обязательно девочку, лапочку, чтобы можно было заплетать косы, подбирать платьица, учить домашним делам. Сам Леша не знал, нужен ли ему ребенок. Не определился. В какой-то степени он и сам еще не вырос толком, не закрыл многочисленные гештальты из детства, те самые, когда хотелось купить самые дорогие шмотки, наиграться в компьютерные игры, попробовать разные виды икры, сыры с плесенью, а еще смотаться за границу, в Турцию и на Мальдивы. Много разного мелкого, детальки и фишечки, эгоистические, недополученные по жизни. Поэтому, думал он, какой, на фиг, ребенок? Но сопротивляться жене, конечно, не стал. А когда она забеременела и наполнила мир вокруг трепетным ожиданием, Леша тоже втянулся и тоже стал ожидать.

Весь вечер Лида сидела на кухне, баюкала младенца, счищала проступающий сквозь закрытые веки гной наслюнявленным пальцем, тихо напевала песенки.

Тесть вышел покурить на лестничный пролет и не вернулся. Теща выглядывала за дверь, звала его, но выйти следом то ли боялась, то ли не решалась.

Леша курил на кухне, распахнув форточку. Потом ушел в спальню и, чтобы отвлечься, занялся работой. Правда, пальцы дрожали и в голове была каша. Хуже всего оказалось то, что отчеты не бились, а важные встречи на неделе пришлось отложить. В ближайшие дни маячила перспектива оказаться на ковре у директора, и хотя Леша еще не растерял кредит доверия, его могли лишить, скажем, квартального бонуса и нескольких хороших проектов. А стоило ли терпеть такие потери ради обезумевшей жены? Он не знал, и от этого нервничал еще больше.

Ночью Леша выбрался из комнаты, осторожно, как травоядное, проскользнул в ванную комнату и включил душ. Не услышал, а почувствовал, что в ванной кто-то есть. Шелохнулась занавеска. К нему забралась обнаженная Лида. Прижалась, теплая, родная. Прошептала на ухо:

– Спит малышка.

– Она мертвая, – не выдержал Леша. – Надо звонить в полицию. Или… я не знаю, избавляться, что ли.

– От кого? От доченьки нашей? От Кристины? Ты в своем уме?

– Это ты… послушай, ну я же прав. Мертвая она. А у тебя крыша поехала, к врачу надо. Может, это все из-за травмы, мы не знаем. К специалистам съездим, осмотрят. Томографию там сделают или еще что. Пока не поздно, Лида, пока есть шансы на выздоровление.

Лида оскорбилась, выскочила из ванной комнаты, завернувшись в полотенце. Он слышал шлепанье босых мокрых ног. Где-то за дверью комнаты наверняка стояла теща, любительница послушать их споры, и прислушивалась.

Леша вылез тоже, с твердым намерением или извиниться, или заставить Лиду отправиться на лечение – но в любом случае прийти к какому-то выводу, закрыть эту главу и двигаться дальше.

Он остановился у закрытой стеклянной двери в кухню. В кухне горел свет, Леша увидел размазанный силуэт жены. И еще услышал странные звуки. Жена бормотала что-то, скорее – причитала. Потом… потом раздалось кряхтение, сопение, совершенно отчетливое. И следом захныкал, заплакал кто-то, тихонькими короткими звуками, будто в слабых легких не очень хватало воздуха, чтобы заорать в голос.

Ошалелый Леша ввалился в кухню, и там на обеденном столе, на измятых салфетках и влажной пеленке, около опрокинутой, видимо в спешке, солонки, между отодвинутых тарелок и в хлебных крошках, лежала живая девочка, та самая, которая недавно была мертвая, с гноившимися глазками и синими губами. Сейчас она плакала, сучила ручками и ножками, а глаза были открыты – чистые, голубые, огромные такие глазищи, невероятно красивые.

За спиной Леши закричала теща. Он обернулся, увидел ее в ночнушке, на коленях, отчаянно крестившуюся.

– В церковь! – страшным голосом говорила она в перерывах между «отче наш, сущий на небесах» и «избавь нас от лукавого». – В церковь немедленно!

Впрочем, среди ночи никто никуда не поехал.

Лида принялась неумело пеленать девочку. Та кряхтела и плакала. Через несколько минут позорной борьбы с пеленками Лида сдалась и тоже заплакала. Тогда теща, перестав молиться, подскочила, засучила рукава: «Дай мне, господи, покажу как. Ни ума, ни опыта». Запеленала в два счета и протянула Лиде кочевряжащийся комочек.

– Титьку ей дай, живее. Или молока вскипяти. Голодный ребенок, не видишь, что ли?

Лида принялась – еще более неумело – кормить грудью. Леша смотрел на все это, смотрел, потом не выдержал и вернулся на ватных ногах в ванную. Вспомнил, что не домылся. После ушел сразу в спальню, развалился на кровати и долго не мог уснуть. Лежал в темноте, прислушивался к звукам в квартире. Детский плач слышал, Лидино воркование, тещины замечания. Шелестели тапочки по полу. Скрипели двери то ванной, то туалета.

«Ш-ш-ш, спи, радость, спи».

Уже следующим утром про церковь никто не заикался.

Леша вынес с балкона и собрал детскую кроватку, в коридоре у входной двери поставил коляску. Теща, ставшая за ночь как будто моложе и счастливее, по крайней мере умерившая бесконечное ворчание, таскала девочку на руках, ворковала с ней, щекотала пальцами носик и гладила щечки.

Лида тоже похорошела, во взгляде появилось спокойствие, будто много дней бродила она по бесконечному лабиринту и вот, наконец, добралась до выхода.

– Кристина это, – сказала она. – Посмотри на глаза, на губки ее. Похожа на тебя.

– И откуда она взялась?

– Говорю же, нашлась. Ждала меня в том месте, где потерялась. А я за ней пришла. Это не болезнь, а дар. Представляешь, сколько еще мертвых вот так теряются, а их никто больше никогда не находит?

– Она не потерялась, а умерла, – сказал Леша. – Это другая девочка. Не знаю, откуда и чья, но другая.

– На тебя похожа. Знаешь, ты верь или нет, дело твое. А я свой выбор сделала.

И как с ней спорить-то?

Он неделю пропадал на работе. Скопилось множество нерешенных вопросов и проблем. Потом умчался в командировку в Архангельск, налаживать связи и подписывать два крупных контракта. Сначала почти не звонил жене, потом все же набрал раз, другой, и вот уже пообщался по видеосвязи и понял, что соскучился и хочет домой. Ему показали девочку, приодетую нарядно в какой-то розовый костюмчик с дурацкими рукавами, которые закрывают сразу и пальчики, чтобы не поцарапала себя во сне. Девочка была красивая, милая. Почему-то захотелось взять ее на руки.

Вернувшись, уже с порога Леша почувствовал, что все в квартире изменилось.

Всюду горел яркий свет, в коридоре крест-накрест были натянуты веревки, на них сушились пеленки, ползунки, крохотные носочки и крохотные же маечки. Стоял густой сладковатый запах, детский, проникающий в каждую щелочку: вещи стирались без перерыва, памперсы менялись, влажные пеленки гладились на пару. На обувнице скопились пакеты с пустыми баночками из-под детского питания. Лида выпорхнула к Леше навстречу, прижала к себе – от нее тоже пахло ребенком и молоком.

Девочка лежала на разложенном диване в гостиной, шевелила ручками, вертела головой. Рядом сидела теща, взгляд у нее был влюбленный, добрый-добрый.

– Пытается сесть, – обозначила теща. – Старается, упертая внучка-то. Вся в мать.

Леша сел на корточки у дивана, долго разглядывал девочку, а она, в свою очередь, разглядывала его.

Есть такая теория, что дети в большинстве своем до определенного возраста не похожи ни на кого, они обезличены. Природа так сделала, чтобы защитить детей от истребления. Чужак, придя в племя и увидев детей, вполне вероятно не соотнесет их со своими врагами, потому что дети на врагов не похожи. Зато он может обнаружить в них собственные черты, потому что люди по природе своей эгоистичны и запросто могут приписывать другим то, что хотели бы в них увидеть. В общем, природа не дура, но Леша этой теории не знал, а потому внезапно обнаружил, что девочка в чем-то на него похожа. Глазки те же, изгиб бровей, губки и подбородок. Да и по времени подходило, потому что девочке было пять или около того месяцев.

В теорию заговоров Леша не верил, в мистическое тоже, но как опытный менеджер и продавец доверял сиюминутной интуиции. Интуиция же трубила, что девочка перед ним – неродившаяся Кристина. Как так случилось и почему, неизвестно.

Он протянул указательный палец к крохотной ручке, и сморщенные детские пальчики обхватили его, крепко сжали. Леша заплакал, сам того не понимая, беззвучно. Просто слезы текли по щекам и подбородку.

После этого он ушел на кухню и сразу же выпил несколько стопок коньяка, не закусывая. Алкоголь забивал шум в голове. Лида наложила в тарелку дымящуюся от жара картошку с мясом, нарезала салат, подсунула бутерброды с красной рыбой и чуть заветревшиеся канапе. Один раз уронила нож, посмеялась, но поднять его с пола не смогла. От волнения у нее снова заклинило где-то в мозгу, тело отказалось наклоняться, а левая кисть сжималась и разжималась, будто поднимала что-то невидимое.

– Пусть будет не Кристиной, – попросил Леша, заглатывая канапе не жуя и тут же запивая очередной стопкой. – Дочка, хорошо, признаю. Но не Кристина. Назови иначе. А то больно очень.

– Она это, – мягко ответила Лида. – Погоди, привыкнешь.

Леше сложно было привыкнуть, но он смирился. По крайней мере, пропала изнутри тонкая напряженная струна, что не давала спать по ночам и реагировала на глюки. Леша продолжил выпивать, но чувствовал себя лучше. Дела на работе наладились, прилетел годовой бонус, и на свободные деньги Леша снял теще однушку этажом ниже. Тесть, к слову, больше не появлялся. Лида как-то проговорилась, что он уехал обратно на Дальний Восток, потому что не понял и не принял этого чудесного возвращения внучки.

Прошло несколько недель, Кристина, которую Леша так и не смог называть иначе как «девочка», научилась сидеть и ползать на четвереньках. Теперь она всюду совала носик, дважды уже защемила пальцы кухонной дверью, один раз свалилась с дивана и разбила в кровь губы. Теща все равно проводила в их квартире большую часть времени, кормила девочку с ложечки, читала ей книги и напевала песенки. Лида окунулась в роль молодой мамы с головой, напрочь забыв об иной жизни. Леша в такой обстановке чувствовал себя лишним.

Однажды ночью он проснулся от тяжелого скрипа кровати и увидел, как Лида, пошатываясь, бредет в темный угол комнаты. В детской кроватке, стоящей в другом конце, возилась и постанывала девочка. Лида нырнула в темноту угла, как будто споткнулась в самый последний момент, и пропала. Тогда Леша вскочил, бросился туда, обнаружил на полу лишь аккуратно сложенные разноцветные кубики. Из кроватки доносился приглушенный плач. Голос жены вдруг раздался как будто отовсюду: «Ну, ну, не плачь, сейчас покормлю. Где это бутылочка проклятая… Куда идти-то?»

Леша крутанулся на месте, холодея от ужаса. В комнате Лиды определенно не было. Бутылочка с молоком стояла на тумбочке, а девочка в кроватке стонала и плакала все громче.

«Не плачь, милая. Сейчас. Погоди. Я налево… Направо… Господи, руку-то хоть кто-нибудь подал бы».

– Заблудилась! – выдохнул Леша, опершись плечом о стену, чтобы не упасть. Ноги внезапно подкосились.

«Заблудилась, – повторила Лида из ниоткуда. – Главное, знаю, куда идти, вижу тебя, милая, вижу бутылочку. Но не дойти никак. Чертов мозг, когда же ты уже заработаешь, как надо».

Леша живо представил, как жена его кружится в темноте, пытаясь совладать с телом, которое не подчиняется. Где-то там Лида застряла, все видит, но идет в другую сторону. Глубже в никуда, дальше в ничто.

«Помогите!»

Он вздрогнул. Девочка в кроватке залилась пронзительным плачем.

Лида крикнула снова, отчаянно:

«Помогите! Леша! Помоги выбраться! Я не могу, я не понимаю, ноги не слушаются! Помоги…»

Распахнулась дверь, и в комнату ввалилась заспанная теща, двигалась она на ладонях и ступнях, как шимпанзе, высоко задрав тощий зад. Путаясь в собственной ночнушке, теща проковыляла к тумбочке, смела бутылочку с молоком, подошла к детской кроватке.

– Никто тебя не покормит, бедную, – ворчала теща сонным голосом. Глаза у нее были закрыты.

Лида притихла, или ее больше не было слышно. Леша тоже притих. Теща оперлась о бортик кроватки, выпрямилась, слегка покачиваясь на тощих ногах, и стала возиться с девочкой. Видимо, поила ту молоком. Девочка причмокивала и больше не плакала.

– Крестить тебя надо, милая, крестить, – продолжала бормотать теща, все еще покачиваясь из стороны в сторону, как маятник. – Иначе никак. Иначе получается, нехристь в доме живет, а это неправильно.

Кто-то схватил Лешу сзади за плечи, и он заорал так громко, так внезапно, что проснулся в собственной кровати от собственного же крика. Было уже утро, а из-за дверей доносился разговор жены и тещи. Леша понял, что словил очередной глюк, и долго растирал лицо ладонями, пытаясь отогнать страшные образы. Угол, в котором пропала жена, оставался темным, непроглядным, свет из окна как будто растворялся в той черноте.

Один Лешин коллега, человек набожный, но склонный к суевериям, впрочем, как и большинство людей в современном мире, на минувшей неделе дал Леше визитку одного местного колдуна. Дело было на обеде, и коллега, жуя сэндвич, доверительно сообщил, что на Леше стопроцентно порча, а то и две. Это всем видно, все обсуждают и сплетничают. Глаза, значит, у тебя краснючие, как у зайца, а еще круги под глазами, пьешь много, перестал за собой ухаживать, однажды пришел в офис с рубашкой навыворот. Безусловно, все в знают о твоих семейных проблемах, потере ребенка, того-сего, но есть подозрение, значит, что где-то ты, Леша, подхватил порчу. Отсюда и последствия. Коллега намекнул, что колдун может помочь, недорого. Если не порчу снять, так подсказать, кто мог ее навести и для каких целей.

В порчу Леша не верил, но он не верил и в оживших детей, а тут такое. Поэтому решил сегодня все же позвонить. Лишним не будет.

Он быстро оделся, умылся, вышел на кухню, позавтракать перед работой. Глюк за это время почти забылся. На кухне за столом сидели теща с девочкой, а Лида качала кого-то в коляске, смешно делая губы уточкой и ласково что-то приговаривая.

– Нашла сегодня, – сообщила Лида, разворачивая коляску. Внутри лежал мальчик, месяцев пяти, голубоглазый, с рыжими вихрами, улыбающийся двумя зубами, так что на пухлых щеках проступили ямочки. – Тоже потерялся, бедный. Я, стало быть, хотела на кухню ночью сходить, за водой, а пошла в другую сторону. Проклятый мозг. Иду в темноте, натыкаюсь на предметы, и понимаю же, дура, что не туда иду, а сообразить не могу. Стала тебя на помощь звать. Кругом, как в трубе, ни черта не видно. Вроде окно слева, а поворачиваюсь – там стена с обоями. Потом слышу – плачет кто-то, потеряшка. Нащупала в темноте головку эту вихрастую, ручки маленькие, схватила, прижала, ну и вынесла к нам.

– Как это? – спросил Леша. В голове страшно зашумело, ноги подкосились, и он едва не упал.

– Кириллом назовем, – сообщила теща. – Внучка́ давно хотела.

– Это же не наш ребенок.

– Еще как наш. – Теща, хмурясь, посмотрела на Лешу. – Вознаграждение доченьке за все ее мучения. Бог взял, Бог дал, верно я говорю?

– Верно, верно, – ворковала Лида и, словно позабыв о Леше, снова стала смешно корчить рожи и сюсюкать.

Мальчик вторил ей, изгибая губы, и пытался ухватить скрюченными пальчиками за лицо.

Леша на работу не пошел, хотя собрался быстро и через полчаса уже был в небольшой забегаловке через два квартала от дома. Ему казалось, что Лида или теща следят, куда это он направляется, почему прогуливает и не надумал ли какую пакость совершить с их новенькими детишками. За окном сыпал густой снег, было слякотно и многолюдно. Трясущимися руками Леша вытащил из бумажника визитку колдуна, набрал номер. Ответили быстро, представившись Петром. Голос был молодой. Выслушав сбивчивую Лешину речь, Петр предложил встретиться и назвал адрес. Леша немедленно сорвался с места, на улице втянул голову в плечи, постоянно озирался. Ощущение, что за ним наблюдают, не проходило. Из темных углов и подворотен, казалось, вот-вот начнут выпрыгивать какие-нибудь мертвые дети.

Через сорок минут он оказался в центре города, быстро нашел нужное кафе, уселся за столик и стал ждать. Колдун Петр появился скоро. На вид ему было лет двадцать, одет он был в дорогое пальто, худой, длинноволосый. На каждом пальце по перстню, в губе кольцо. Леша почувствовал острое желание взяться за это кольцо и дернуть, но сдержался. Вместо этого как-то суетливо вывалил на стол несколько фотографий: где он с женой, где без жены, а где жена, наоборот, одна. Положил туда же Лидины вещи, какие незаметно успел прихватить из квартиры. Расческу старую, заколку и солнцезащитные очки.

Колдун заказал себе ванильный капучино, выудил из кармана стопку карт и тут же разложил перед Лешей некий узор, состоящий из таинственных рисунков и знаков. Леша в гадании был профан. Он смотрел то на карты, то на Петра, и выжидал. Петр же хмурился, дышал на перстни, натирал каждый из них о ворот пальто и вглядывался, будто действительно что-то там видел. Он перебрал Лидины вещи, к каждой присматривался и принюхивался. Рассмотрел фотографии. Вздохнул.

– Нет на вас порчи, – сказал он наконец. – Есть большое чувство, вроде любви. Кто-то рядом с вами испытывает его и транслирует на вас тоже. А вы как приемник улавливаете сигналы.

– И это все?

– Ну и с алкоголем завязывайте. Панкреатит, все дела. Умереть можете только влет.

– И это все? – с нажимом повторил Леша.

– А что вы еще хотели? Говорю же, порчи нет. Проклятий никто не наложил. Любят вас сильно. Или не вас. Жена, наверное. Не разобрать. И детишки.

От бессилия Леша зашипел, тут же спохватился и забормотал:

– Может, внимательнее посмотрите, а? Бесовщина какая-то. Ребенок мертвый, одна штука. И еще один непонятно откуда взялся. Лида говорит, что нашла. Сама теряется постоянно, а их нашла. Смеху-то.

Петру, судя по лицу, было не до смеха. Он молча допил капучино, собрал карты.

– Знаете, от чего больше всего страдают люди? – спросил, поднимаясь.

– Нет, от чего?

– От неверия. Не укладывается у них в голове, что может быть лучше, чем они думают. Жены могут не изменять мужьям, а тещи не такие уж и стервы. Мужья могут отлично готовить и быть верными, а дети – прекрасно учиться и никогда не лгать родителям. Но никто в такое не верит. Ходят ко мне, выпрашивают открыть им глаза. Хотят услышать, что с их жизнью что-то не так. А потом страдают. Постоянно. Накручивают, ломают счастье. Вы-то не ломайте.

Петр ушел, а Леша еще несколько минут сидел и переваривал услышанное.

После этого разговора у него в голове весь день будто со скрипом работал старый заржавевший механизм. Шестеренки проворачивались, болезненно терлись друг о друга. Леша ушел пораньше, возле дома заскочил в цветочный магазин и купил букет роз. В первые месяцы знакомства он каждую неделю дарил Лиде розы. А теперь вот перестал.

В квартире, однако, Лиды не оказалось. Она рискнула выйти за покупками в продуктовый магазин. Последние недели Лида вообще хорошо ориентировалась в пространстве, почти не терялась в коридорах квартиры и не путала право и лево. Появилась робкая надежда, что мозг исцеляется (возможно, дело было в детях, в том, что Лида сосредоточена на них, а не на болезни, хотя никто не мог сказать наверняка, а к врачу идти не хотелось, да и времени не было).

Теща развешивала на веревках стираные ползунки, пеленки и тканевые комбинезончики, а на кухне у нее булькал в кастрюле суп на ужин, а еще дверь в ванную была распахнута, и там гремела старая стиральная машинка.

Девочка сидела на полу в гостиной, играла с деревянными кубиками. Мальчик лежал в коляске, Леша видел только его крохотные ручки, пытающиеся дотянуться до погремушки.

– Схожу погуляю с ними, – сообщил Леша, передавая теще букет.

– Умом тронулся? – спросила она. – Ты ж подходить боялся.

– А теперь не боюсь.

Пока теща суетливо одевала детей, Леша стоял на пороге и разглядывал то девочку, то мальчика. Пытался раскопать внутри самого себя что-то, связывающее его с этими детьми. Что-то родное. Может, девочка и вправду похожа? Носик, если присмотреться, вполне себе. Глаза такого же цвета. Вырастет красавицей, уже сейчас видно. А по мальчику вообще ничего не видно, он маленький еще слишком.

В детстве Леша дружил с приемным парнишкой из соседней квартиры. Никто не скрывал, что он приемный, а родители его даже, наоборот, гордились. Они несколько раз говорили такое: «Отец и мать не те, кто родили, а те, кто воспитали». Раньше Леша не задумывался о значении этой фразы, а сейчас вот согласился.

В конце концов, какая разница, откуда дети взялись, если их можно вырастить нормальными людьми.

Он спустил коляску по лестнице, удивляясь, как это, оказывается, тяжело. На улице направился к детской площадке и там сидел на скамейке полчаса, наблюдая, как девочка возится с игрушками во влажном и припорошенном снегом песку. Мальчик спал. В какой-то момент позвонила Лида и радостно защебетала о том, как гуляет по продуктовому магазину, как ей тут хорошо и интересно. У нее прошел страх. Лидина радость передалась и Леше тоже. Он отвлекся от тяжелых мыслей, рассказал (впервые за месяцы) о делах на работе, о плановых встречах и нелепых случаях в офисе. Посмеялся с женой вместе, а когда мальчик в коляске заворочался, сказал такое отцовское и теплое: «Ну-ну», будто много лет воспитывал детей.

После разговора Леша пошел домой. Колеса коляски вязли в снежной каше, из-за этого Леша задержался на лишние минут десять, и это было хорошо, потому что если бы он вернулся домой раньше, то неизвестно, как бы все закончилось для него и для детей.

Он поднялся на четвертый этаж, проклиная отсутствие лифта в их ветхой кирпичной пятиэтажке, и обнаружил, что входная дверь в квартиру приоткрыта. Пахло горелым, будто сбежало молоко на плите. В коридоре не горел свет. Леша щелкнул выключателем и увидел, что белье сорвано с веревок и разбросано по полу, измятое и грязное. И еще увидел темно-красные следы на стенах, как отпечатки рук, только размазанные.

Посадив девочку на обувницу, оставив коляску, Леша протопал торопливо к кухне, толкнул дверь и наткнулся на опрокинутый обеденный стол с торчащими вверх ножками. Ветер врывался в кухню, раззадоривая занавески. На полу, между холодильником и батареей, лежала на животе теща, подобравшая под живот руки, раскинувшая ноги. Одна тапочка слетела, обнажая темную старческую стопу с потрескавшейся грубой пяткой. Вокруг тещи расползалась по кафелю темная кровь.

У распахнутого окна стоял тесть. Совершенно безумный, неопрятно одетый в старую военную форму, в берцах, непричесанный и с многодневной седой щетиной. Голова его тряслась, зрачки бегали туда-сюда, пальцы на левой руке, сжимавшие сигарету, тоже тряслись, и сигарета никак не могла попасть между губ.

Леша попятился, но тесть посмотрел на него и будто пригвоздил безумным дергающимся взглядом. Ноги сделались ватными, Леша подумал о том, что если он сейчас умрет, то следом наверняка умрут дети, а потом и жена. Из этой квартиры, кроме тестя, никто больше никогда не выйдет.

– Мне нужно было, – сказал тесть. Во второй руке у него был зажат кухонный нож с окровавленным лезвием. – Невыносимо с этим жить.

– С чем? – спросил Леша. На включенной плите выкипало молоко.

– Мы тридцать пять лет душа в душу. Никому ничего плохого не сделали. Как это ее угораздило вляпаться? Ты что же, не видишь, Леша, кого вы в дом притащили? Не видишь? А я вижу. Девочка эта. У нее взгляд… я его видел раньше. Мертвый взгляд солдатика. Выгружал таких из вертолета, одного за другим. Мертвые смотрят одинаково, будто взгляд их стал глубже, будто умудрились заглянуть на ту сторону.

Леша сглотнул.

– При чем здесь…

– Она же верующая, Леша. Она не могла принять в дом мертвых людей. Это неправильно, не по-христиански. А все же приняла. Переступила через себя из-за кого? Из-за родственников. Любовь застила глаза. Что было бы дальше? Я скажу тебе, Леша. Я вам всем скажу. Нельзя, чтобы мертвые возвращались. Нельзя их находить и вытаскивать.

Он как бы лениво оттолкнулся от стены, о которую опирался плечом. Наконец засунул сигарету в уголок губы. Сигарета была не зажжена.

– Мне нужно вас остановить, – сказал тесть, делая шаг к Леше. – Иначе вы ведь еще будете приводить мертвецов. Одного за другим. И когда-нибудь приведете солдатиков, которые умерли на войне. Они вернутся в наш мир с тем самым взглядом. В нем боль, страх и злость. Они отыщут меня, отыщут всех, кто виноват в их смерти, и зададут вопрос: «Почему мы умерли?» А я не хочу отвечать. Я боюсь посмотреть в их мертвые глаза и увидеть там ответ.

Он сделал еще шаг, и Леша подумал, что надо бы бежать, надо бы развернуться, подхватить детей, коляску, рвануть на лестничный пролет и бегом, бегом из дома, подальше отсюда, спастись. Но его мозг не слушался. Его мозг как будто сделался таким же поврежденным, как у жены.

Где-то за спиной, вдалеке, хлопнула дверь, и Леша услышал голос Лиды:

– Я вернулась! Все хорошо!.. А почему дети в коридоре?

Тогда Леша закричал:

– Бегите отсюда! Живее!

Он принял решение и сам шагнул к тестю, замахнулся, ударил кулаком в бородатое старое лицо с сигаретой во рту. Что-то обожгло его левое плечо, и Леша, проваливаясь в кроваво-молочный туман, успел увидеть нож.

А потом случился еще один глюк. Почти последний.

* * *

В этой потрепанной трешке, которую много лет назад получила от государства его мама, работавшая водителем трамвая и уж точно никогда не путающая право и лево, Леша остался с детьми один.

Лида, увидев лежащую на полу мать, окровавленного тестя и не менее окровавленного мужа, хлопнулась в обморок. Врачи увезли ее в больницу, где болезнь, усугубленная стрессом вперемешку с депрессией, дала о себе знать с новой силой. Лиду решено было оставить под присмотром на две недели.

Приехавшие же следователи как-то лениво и с черным юморком промеж официальных речей опросили Лешу: когда обнаружил, что предпринял, зачем полез на человека с ножом, е-мое. И все такое прочее. Леша отвечал, а в голове крутилась одна-единственная мольба, чтобы следователи не спросили про детей, откуда они, есть ли документы вроде свидетельства о рождении, или выписки из роддома, или чего там вообще предъявляют на малолеток. Следователи и не спросили. Один из них похлопал Лешу по плечу и сообщил, что вообще-то надо радоваться, что тесть не помер, иначе бы повесили непредумышленное, а так тянет на самооборону, хоть и с тяжкими. Леша путался в мыслях и ничего не понял кроме того, что его не посадят в СИЗО, а оставят дома с детьми. К добру или к худу – непонятно.

Тестя увезли в ту же больницу, что и Лиду. Впрочем, тещу отправили следом, потому что она до сих пор боролась за жизнь, организм у нее был крепкий, закаленный перестройкой и девяностыми. Умрет она только через два дня, но об этом пока еще никто не мог знать.

Создалось впечатление, что Лешу как будто специально бросили в квартире. После многочасовой суеты, болтовни и официоза входная дверь наконец закрылась, и Леша остался в тишине. Девочка давно уснула на диване в гостиной, а мальчик молча шевелил ручками в коляске.

Леша вынул мальчика, сменил подгузник. Как-то машинально нагрел молоко в бутылочке, покормил. После чего сам провалился в сон.

На две недели он взял отпуск. Навещал Лиду, которая лежала в больничной койке, похожая на еще одного ребенка: щуплая, сильно похудевшая, с заострившимися скулами и блестящим кончиком носа. Лида жаловалась, что не может запомнить расположение вещей в палате. Даже взять апельсины с тумбочки было для нее сложно: хотя тумбочка и была перед глазами, руки отказывались двигаться к намеченной цели. Отвернувшись от окна, Лида забывала об окне. Глядя на дверь палаты, Лида не могла понять, сколько до нее шагов, десять или, может быть, сто.

Рассказывая об этом, Лида плакала. А врач уже в коридоре объяснял Леше, что нужно потерпеть, поскольку нарушение хоть и носит физический характер, но хирургическим путем не исправляется.

Когда умерла теща, Леша организовал похороны. С Дальнего Востока приехали дальние же родственники, выпили на кухне и всю ночь травили байки, вспоминая тещу и – что немаловажно – тестя добрыми словами. Потом они уехали, оставив Лешу и детей наедине с пустотой.

Следующие дни все свободное время Леша занимался детьми. Кормил, выгуливал, показывал мультики, менял подгузники. Квартира вновь наполнилась запахом влажных пеленок, а веревки в коридоре прогибались под тяжестью выстиранного белья. Деваться было некуда, сбежать от этого тоже не получалось. Леша жил в странной тягучей реальности, в ожидании, когда вернется Лида. Без нее он не верил в происходящее.

Пить он стал меньше, но зато если уж пил, то не две-три банки пива, а сразу чистый виски, несколько бокалов, чтобы проваливаться в черное, без сновидений, состояние.

Потому что глюки за это время участились. Например, привиделось Леше, как дети ползают по потолку и смеются. Или как мальчик вылезает из кроватки, ползет в темный угол между шкафом и окном и возвращается, неся в зубах какое-то мертвое животное вроде крысы. Вдвоем с девочкой они съели животное, тихо хрустя костями и чавкая.

Еще девочка как-то залезла на кресло и, уставившись в зеркало, вычищала из глаз гной, который даже в темноте был ярко-желтого цвета. Катышки его падали на пол, мальчик подбирал и ел, опять же чавкая. На утро Леша не находил ни гноя, ни следов крови от съеденных животных. Видимо, мозг его был так же поврежден, как и мозг жены. А вот страх не исчезал. Постоянный страх остаться в глюках навсегда и больше оттуда не выбраться. Ему мерещился детский смех и чавканье в углах комнат. Мерещилось, что мальчик ест собственную ногу, запихнув ступню в рот, а девочка погружает пальцы в свои глаза. Глюки, глюки были вокруг, изматывали, от них спасали только алкоголь и монотонные обязанности – уборка, глажка, готовка. Работа пошла к черту, на звонки из офиса Леша почти не отвечал.

На исходе месяца Лиду выписали. Леша по такому случаю оставил детей с няней, а сам помчался в больницу. Всю дорогу Леше казалось, что от него попахивает детской мочой и памперсами, поэтому он открыл окна и проветрил салон прохладным весенним воздухом. На пассажирском сиденье лежал большой букет роз.

Лида ждала в палате, похудевшая, с бледной светящейся кожей, какая-то вся тонкая и воздушная, будто святая. Она взяла мужа под локоть и крепко сжала.

– Нам нужно налево, – сказала она, поворачивая направо от палаты.

– Зачем?

– Нужно, и все тут.

Леша не сопротивлялся. Они прошли по коридору, к лестничному пролету, мимо лифта. Когда спустились на второй этаж, Лида отцепилась от Леши и толкнула дверь плечом.

– Я сейчас.

Леша снова не возражал. Он остался ждать, усевшись на ступеньки. Мимо него несколько раз проходили люди. Леша позвонил няне, но та не брала трубку.

Может быть, надеялся Леша, морок пройдет. Может быть, нет никаких детей, а он просто слишком много пил? Привиделось всякое. Сейчас привезет Лиду в квартиру, а там тихо и пусто, как раньше. Бельевых веревок нет, памперсов нет, пузырьков из-под детского пюре тоже нет. Никто не чавкает в темноте, поедая дохлых кошек, а глюки пройдут.

Он почти забыл, что глюки были и до появления детей.

Потом дверь второго этажа тяжело распахнулась, на лестничный пролет ввалилась Лида, держа на плече свою маму. Теща была бледная, синекожая, одетая в медицинский халатик, босая. Ноги ее были обнажены до колен, и Леша хорошо рассмотрел вздувшиеся вены, темные и желтые синяки, бурые пятна на лодыжках.

Он вскочил, тоже подхватил тещу. Та была тяжелая и какая-то закостеневшая, что ли. Ноги ее еле двигались.

– Пойдем, пойдем, – шептала Лида.

Тещины глаза были закрыты, а щели между век покрывал гной.

– Это ведь мне не кажется, – пробормотал Леша.

– Конечно, не кажется. Надумал тоже, – ответила Лида. – Поддерживай ее хорошенько, а то, видишь, тяжело идти же.

Леша вел тещу по больнице, потея от страха, от того, что его могут задержать охранники, и тогда придется объясняться, а в голове нет ни одной дельной мысли.

Но около регистратуры и около гардероба толпилось множество таких же пожилых людей, похожих либо на оживших мертвецов, либо на тех, кто задержался на этом свете. На тещу никто не обратил внимания.

Она села на заднее сиденье, Лида юркнула туда же. Было не до цветов, лишь бы поскорее уехать.

Всю дорогу Леша поглядывал в зеркало заднего вида, хотя лучше бы ему этого не делать. Он мельком увидел, как Лида прижимает к тещиным глазам влажные салфетки, а потом аккуратно отковыривает гной.

– Нашлась, – говорила Лида. – Как хорошо, что нашлась. Я уж думала, все.

Леша мысленно молился. Почему, думал он, никто до сих пор так и не сходил в церковь.

Не успели зайти в квартиру, как Лида бросилась к детям в гостиную. Дети не пропали, и не пропал запах влажных пеленок и мочи. Леша прислонился затылком к стене, закрыл глаза. Все это время он надеялся, что глюки отпустят. Ошибался.

Затем Лида увела мать мыться. Леша обошел квартиру, но нигде не нашел няню. При этом вещи ее, – бежевое пальтишко, сапоги, платок в цветочек – аккуратно лежали на тумбочке в коридоре. На звонки она тоже не отвечала.

Лида завела в кухню вымытую, переодевшуюся тещу, с уже открытыми глазами, ожившую и сделавшуюся такой, какой она была раньше. Теща тут же взялась за ужин, бойко рассказывая о темных и кроваво-красных больничных коридорах, в которых она плутала долгое время, пока дочка не поймала ее за плечо и не вытащила.

– Морок такой, морок!

Вскоре кухню наполнили запахи жареной картошки и свежего кофе. За ужином Леша выпил стопку водки, из запасов. Потом хлопнул еще две и отправился мыться перед сном.

Он стоял под душем, закрыв глаза. В голове шумело. Дверь открылась и закрылась. Шевельнулась занавеска. Сзади прислонилась жена, обвила руками, поцеловала в шею.

Так они стояли молча несколько минут. Лида сказала:

– Я хочу еще раз съездить завтра в больницу.

– Зачем?

– Хочу пообещать папе, что, если он умрет, я его тоже найду и верну обратно. К нам. Мы же семья. Мама его уже простила, мы обсудили.

– Мне казалось, нам хорошо вдвоем, – ответил Леша, подумав. – Ну, до того, как решили завести ребенка. Мы были счастливы.

– Мы и сейчас счастливы! – подхватила Лида. – Стало еще лучше! Представляешь, сколько я теперь детей найду и спасу? Оттуда, из темноты и больничных коридоров! Бедных и потерявшихся детей.

Леша не ответил.

Среди ночи он проснулся от того, что кто-то громко чавкал. Леша привстал на локтях и увидел, что оба ребенка сидят на полу. Из темноты в углу они наполовину вытащили мертвую няню. Девочка обгладывала ее пальцы на левой руке, а мальчик, забравшись на грудь, щипал няню за губы.

Леша встал с кровати. Дети не обращали на него внимания, они были увлечены. Он медленно обошел их, заглянул в темноту. Воздух там был сперт и душен, пахло гниющей влагой. Леша шагнул ближе, вытянул руки, но пальцы не уперлись в стену комнаты. Пальцы погрузились в плотную темноту, как в желе.

Это был глюк, определенно, но Леша пока еще не мог проснуться. За его спиной чавкали и похрустывали. Леша пошел в темноту с вытянутыми руками, ожидая рано или поздно упереться во что-нибудь, но темнота поглотила его. Вокруг проступили очертания коридоров с высокими потолками и деревянным полом. Доски поскрипывали под ногами.

Леша куда-то свернул, потом еще раз, завертелся на месте, не понимая, куда идти и как отсюда выбраться. Темнота шевелилась, будто влажное покрывало на ветру.

От страха подкосились ноги, Леша плюхнулся на пол и увидел вдруг прямо перед собой курносого лысого мальчика лет десяти.

– Потерялись? – спросил мальчик с сочувствием. – Все, кто потерялся, попадают сюда. Место такое. Но вы не бойтесь. Ваша жена нас вытащит. Она умеет, мне рассказывали. Вытащит вообще всех.

– Вас тут много? – Леша увидел, что губы у мальчика потрескавшиеся, с запекшимися полосками крови.

– Достаточно, – мальчик ухмыльнулся и протянул раскрытую ладошку. – Пойдемте. Соберем остальных. Чтобы ваша жена не бегала туда-сюда. Ей же нельзя утомляться, верно? Она еще не поправилась.

Леша взялся за влажную и холодную ладонь. Хотелось проснуться на кровати, обнять Лиду и согреться. Но вместо этого он поплелся, ведомый мальчиком, по коридорам неизвестного мира. Из черноты вокруг, казалось, на него смотрят и ухмыляются десятки и сотни потерянных детей.

Антон Темхагин. Луот-хозик

I

Буров пустым взглядом пялился в грязную ледовую корку под ногами – в голове ничего, никаких мыслей, зацепок и идей. Будто стылым северным ветром все выдуло, ни капли не осталось. И надо думать, да не хочется.

Рядом к холодному кирпичу у подъезда приклеился Федотов, бледный, как сам этот дом. Его заметно потряхивало, а порой до Бурова доносились неприятные и раздражающие звуки – это его помощник в очередной раз блевал и потом долго отплевывался.

Старлей и сам ощущал противную тяжесть в желудке, но скорее не от той картины, что увидел буквально минут двадцать назад, а вообще от всей ситуации. От неизвестности. Тошно, когда ты должен что-то делать, от тебя чего-то ждут, но сам ты не знаешь, с какого конца браться за дело.

А с таким делом Буров точно столкнулся впервые.

Еще утром оно не казалось таким уж необычным. На звонок ответил привычно бодрый Федотов, так что Буров узнал историю в пересказе помощника. Звонила бабка из пятого дома на Морской улице – ночью ее доставал буйный сосед, орал пьяные песни и чем-то гремел. Потом вроде затих, но к утру весь дом разбудили истошные крики, удары, звон – короче, целая какофония. Пока сообразили позвонить в полицию, все уж закончилось, но проверить-то надо, вдруг чего!

Буров и так знал, что никакого «вдруг чего» не будет. Опять кто-то нажрался до белочки и пошел вразнос. Вообще ничего удивительного для Старо-Рыбацкого, где бухало почти все население, причем в это время года – особенно исступленно, с оттягом, как говорится. В Большом городе (так Буров называл про себя Мурманск) говорили, что у населения во время полярной ночи случаются обострения депрессии, подавленное настроение и прочее. Постоянно темно, грустно и тягостно.

Там, в Большом городе, может, так оно и было. В Старо-Рыбацком куда проще – тут из депрессии не выходили и в полярный день, а грусть-тоску по обыкновению заливали бухлом. Темнота и тяжесть на душе – это не что-то преходящее, это обычное состояние для местных жителей. Привычное. Ну и что, что полярная ночь? Тут и так всегда снег, холод, грязь и разруха. Ночь или не ночь. Только лишний повод выпить.

До дома на Морской добирались пешком – служебный уазик почти всегда простаивал без дела. Как говорил Федотов – если в России и есть проблемы с дорогами, то в Старо-Рыбацком таких проблем нет, потому как и дорог тоже нет. И не было, пожалуй, никогда. Даже в проектах.

Впрочем, и ездить тут почти некуда – весь поселок можно обойти за час максимум. Может, больше, если по пути придется отбиваться от злобной стаи бродячих собак. Хотя в таком случае можно и вовсе никуда не дойти.

Буров ежился от ветра, постоянно поправлял шарф. Не сказать что холодно, но ветра с моря пробирали, да старлей еще и приболел на днях – его знобило, и непонятно, то ли это от стужи, то ли температура лезет. Федотов легко шагал рядом, только искоса порой поглядывал на начальника.

Дверь подъезда не запиралась уже лет двадцать. О домофонах или хотя бы кодовых замках тут никто и не слышал – зачем они нужны, если в поселке все друг друга как облупленных знают, да и брать в домах нечего. Дверь тонко заскрипела, когда Буров толкнул ее, и с таким же писком запахнулась за спинами участкового и его помощника.

Света от тусклой лампочки без плафона хватало только для того, чтобы разглядеть в полумраке бетонные ступени и не споткнуться. Пахло сыростью и пылью. Участковых уже ждали – дверь одной из квартир на втором этаже распахнута, на ее пороге стояла бабулька: бесцветные глаза горели предвкушением развлечения. Наверное, лучшего за последние несколько лет ее жизни.

– А я уж слышу, что идете, Матвей Иваныч, жду вот. Чаю хотите?

Буров только отмахнулся.

– Ну какой чай, Тамара Васильна, дела. Кто тут у вас дебоширил?

– Да этот вот, – бабка ткнула сухим пальцем в потолок. – Верхний. Орал все утро, чертяка поганый.

– Разберемся, – буркнул Буров и потопал дальше с видом давно замученного работой человека. Не сказать что работа на самом деле его тяготила, старлей относился к ней равнодушно – приятного мало, но в общей атмосфере Старо-Рыбацкого, в тягучей хмари северного захолустья, это не воспринималось как-то особенно близко к сердцу, лично. Работа и работа. Как у всех.

Но почему-то ему нравилось вести себя вот так – немного пафосно, что ли, изображать матерого полицейского, который в своей жизни навидался такого, что о-го-го… Не понять обывателям. И это действовало – местные видели в нем героя очередного ментовского сериала на ТВ и больше уважали. Буров и сам не сразу заметил, как из-за этого стал еще сильнее походить на киношный образ, нахватался вот этих шаблонных фразочек, вроде «разберемся». В чем тут разбираться?

На третьем этаже кроме дебошира никто не жил. Дома в поселке пустовали наполовину, нередко и целые этажи забрасывали. Здесь, насколько помнил старлей, обитал Ванька Петрухин, тот, что с Рыбзавода. Хотя можно и не уточнять – тут все с Рыбзавода.

Свет на площадке не горел – лампочку просто выкрутили. Буров прошагал к старой рассохшейся двери, бухнул по ней пару раз кулаком. Тишина. Ну точно, отсыпается, зараза.

– Ванька, открывай, поговорить надо! – зычно крикнул Буров и посильнее пнул дверь.

Никто не ответил.

– Вот су…

– Матвей Иваныч, тут лужа какая-то, – перебил старлея Федотов.

Помощник стоял позади и разглядывал пол. Немного порывшись в кармане, Федотов достал телефон, ткнул на кнопку фонарика. Площадку залил холодный свет.

– Мать твою! – только и вырвалось у Бурова.

Старлей стоял точнехонько посередине темно-алой лужицы, вытекающей из-за двери Петрухина. Слабый металлический запах ударил в ноздри – и как сразу не заметил?

– Матвей Иваныч, случилось что? – это подала голос бабка со второго этажа. Она потихоньку поднималась по лестнице, ее седая макушка уже появилась чуть выше перил последнего пролета.

– Тамара Васильна, не надо сюда, – отозвался Буров. – Сань, проводи ее обратно. Сань!

Федотов застыл, но через секунду неуверенно кивнул и развернулся к лестнице. А старлей тем временем соображал, что делать дальше.

Двери тут толстые, тяжелые. Но старые. И замки все старые. Попробовать выбить? Открывается внутрь вроде. Ну…

Буров собрался и мощно приложился плечом к двери. Что-то хрустнуло, поддалось. Есть контакт! Еще толчок, второй (плечо заныло, но не беда) – ветхий косяк разлетелся в щепки, старлей по инерции чуть не влетел в квартиру.

– Саня, сюда, быстро!

Пока Буров доставал из сумки фонарик, Федотов уже добрался до порога и дышал в затылок. Светить телефоном в квартиру он не решался.

Старлей щелкнул фонариком. Кругляш света появился на полу коридора – Бурова замутило, а Федотов хрипло выругался.

От порога в комнату по давно выцветшим доскам пола тянулась бордовая полоса, исчезавшая за углом. Буров нервно сглотнул. К металлическому запаху добавились перегар, табачный дух и еще что-то неприятное, но пока неосознанное. Здорово повеяло холодом.

– Сань, за мной. Вперед не лезь, – собственный голос показался ему сиплым и тихим.

Федотов и так не собирался куда-то идти, он столбом застыл за спиной старлея. Буров ткнул его локтем в бок – не спи!

Табельный ПМ сам собой лег в руку – ощущение, которое Буров уже подзабыл. Да лучше бы и не вспоминал.

Участковый щелкнул выключателем, но свет не загорелся. Чертыхнувшись, старлей шагнул в комнату.

Было похоже, что в однушку Петрухина закинули гранату, а то и не одну. Вся скудная обстановка была поломана и развалена по комнате ровным слоем, превратившись в неоднородную мусорную массу из досок, битого стекла и тряпок. Остатки старой люстры валялись в углу, из потолка сиротливо торчали провода. Диван разорван в клочья, шкаф лежит на полу – дверцы вырваны с корнем. И кровь везде. Размазана так, словно ею пытались вымыть пол.

Поток холодного ветра заставил Бурова съежиться и дернуть плечами. Одно окно оказалось выбито полностью, вместе с рамой – оттуда и дуло. Второе, как это ни странно было в таком хаосе, уцелело. Кровавый след забирался на подоконник и тонул в куче осколков.

– Сань, быстро гони на улицу. Сань, слышишь меня? Федотов, мать твою!

Федотов мыслями был где угодно, но только не здесь. Он робко заглядывал в комнату, переминаясь на пороге. Буров в который раз выругался.

На лестницу помощника он тащил чуть ли не за шкирку. Наказал охранять дверь и не пускать бабку и остальных жильцов (их взволнованные голоса уже слышались внизу). Сам же побежал на улицу – окна квартиры Петрухина выходили на заснеженный пустырь за домом. По пути поймал испуганный взгляд Тамары Васильевны – только тогда и вспомнил, что все еще крепко сжимает в руке пистолет.

На улице Бурова зазнобило пуще прежнего. Фонарик выключать он не стал – тьма вокруг такая же, как и в квартире. Лезть по сугробам не хотелось, старлей проваливался по пояс, снег быстро забился в ботинки. Как только Буров завернул за угол, то сразу понял – тащился он не зря. Под окном Петрухина что-то чернело, а снег вокруг был разбросан, да так, будто постаралась стая медведей.

Пятна крови. Везде. Алое впиталось в чистый снег, окропило белое полотно. Старлей подобрался к стене дома, старясь не наступить на битое стекло. В нескольких квартирах горел свет, виднелись головы любопытных.

«Пусть смотрят, черт с ними», – подумалось с невесть откуда взявшейся злобой.

Дрожащий луч фонарика (Бурова трясло от всего разом – холода, температуры и, наверное, все-таки от страха) высветил поле боя – другие слова на ум не приходили. Здесь как будто и правда сражались – снег разворошен, кровь, вот только следов не видно. Если Петрухин упал, то где он? А если его кто-то унес, то где следы? Сам Буров оставил за собой четкий путь человека, который упорно лез через сугробы. Не ошибешься. Здесь же – все перевернуто, но дальше ничего. Ни следа.

Взгляд ухватился за что-то темное, мелькнувшее среди кровавых пятен прямо под окном. Буров шагнул поближе, посветил фонариком. Перед глазами поплыло.

Прямо у кирпичной стены, чуть припорошенная снегом, лежала оторванная по локоть рука.

II

Домой Буров вернулся поздно – уставший и опустошенный. После убогого подъезда мрачной трехэтажки и унылой до одури дежурки собственный домик казался раем. Небольшой, но уютный – им с женой и дочкой хватало. Небогато, конечно, но все лучше тех советских развалин, в которых ютилось большинство жителей поселка. В этом плане Буровым повезло – этот дом построил еще отец супруги, Маша в нем родилась и выросла, а после свадьбы получила в качестве подарка. Сам же батя переехал в типовую однушку, чтобы не мешать молодоженам. Щедро, сам Буров такого от внешне сурового тестя не ожидал, но что там, дело прошлое. И тесть-то помер давно.

Жена с дочкой уже спали, так что старлей тихонько прошмыгнул на кухню, поставил на плиту кастрюлю с водой, а как закипело – накидал туда пельменей из морозилки. Жрать хотелось жутко, хотя еще с час назад он о еде и думать не мог.

Все казалось ему каким-то бредом. За почти двадцать лет службы ничего особенного в Старо-Рыбацком не приключалось. Пьяные драки, утонувшие рыбаки, дебоши, разбои порой – привычно и обыденно. А что тут?

Опрашивать соседей Петрухина пришлось самому – Федотов впал в состояние амебы, только глазами тупо лупил и шатался без цели. Пришлось отослать его домой. У Бурова тоже холодком внутри веяло, но о работе он не забыл. Хотя и бесполезно все оказалось – никто ничего толком не рассказал.

Ну да, был сначала шум, пьяные песни. Потом затишье. Ближе к утру удары, громкие крики, звон стекла. Около семи где-то, хотя тут показания разнились. Но все быстро закончилось – тогда Тамара Васильевна позвонила в дежурку (не сразу), а около девяти Буров и Федотов подгребли к подъезду.

Петрухин мелькал накануне – был веселый, ничего не предвещало. Бухал часто, никого это не удивило. Что еще? Да, окна. Никто в окна утром не смотрел. Что бы ни происходило на пустыре за домом, этого никто не видел. Да и не увидели бы – темнота, фонарей там нет. А со включенным светом все равно в окне кроме своего же отражения ничего и не рассмотришь.

Буров выловил пельмени в тарелку, достал из шкафчика бутылку, налил рюмку водки. Пил он редко, но сейчас не видел другого выхода. Рюмка точно не помешает.

Так вот. Что же там случилось утром? Вряд ли Петрухин один такое устроил – нереально все разломать, да еще так быстро (а соседи говорят, что шум и крики были ну минут десять от силы). И этот след на полу… Кого-то явно тащили – окровавленного, причем, как показалось старлею, от двери к окну. Значит, Ванька был не один. Хотя все равно чепуха получается – ну зачем все в доме разносить? И как?

Буров мрачно жевал пельмени, слепо уставившись в стену (свет он включать не стал – хватило фонарика). Мысли наслаивались одна на другую. Получалась вязкая каша.

И главное – куда делся Петрухин? Точнее, бо́льшая его часть. От воспоминаний о руке у Бурова свело желудок, а пельмени запросились обратно. Руку пришлось запихать в пакет (старлея тогда чуть не вывернуло) и отвезти в больницу на хранение. Там она подождет, пока приедут умные головы из Большого города.

Чья вообще это работа? Собак? Медведя? Все возможно – собак тут тьма, медведи заходят. Но если так – то где следы? Хоть чьи-то? Не могли же они просто испариться, эти собаки. Или улететь. Снегопада, чтобы засыпать следы, утром не было.

– Вот куда не глянь, везде хрень получается, – пробубнил Буров себе под нос.

В город он позвонил сразу же. Но пока без толку – январь, дорогу к поселку завалило намертво, каждый год одна картина в это время, пока все расчистят – несколько дней пройдет. Ждать долго, но делать-то что-то надо! Не сидеть же просто так.

Завтра надо сходить на Рыбзавод, найти знакомых и друзей Петрухина. Родственников у него в поселке нет. Узнать, чем жил, с кем дружил, чем занимался помимо работы и пьянок. Буров хотел еще днем туда забежать, но не успел – навалилось всего, еще и Федотов скис не вовремя.

Щелкнул выключатель, глаза резануло светом.

– У кого тут ночной дожор? А?

Жена зашла на кухню, кутаясь в серый теплый халат. Положила ладошку ему на плечо, чмокнула в щеку. Буров улыбнулся. Украдкой спрятал за чайник пустую рюмку из-под водки.

– Да работы завались, поесть не успел. А ты чего не спишь?

Маша хмыкнула.

– Спала, пока какой-то боров не завалился на кухню и не стал греметь посудой.

Греметь, да? Вроде тихо старался, чтобы не будить. Или так погряз в мыслях, что забыл обо всем?

– Лерку не разбудил?

– Нет, дрыхнет без задних ног. Доедай давай и тоже спать.

Старлей быстро забросал в себя остатки пельменей, запил холодным морсом из морошки (летом ягоды сами собирали) и отправился в кровать. Спать не хотелось – буря мыслей распаляла мозг, не давала ему успокоиться. Полночи Буров ворочался с боку на бок, задремал только под утро. Ему снились темнота, снег и вой собак.

* * *

Жена рано убежала на работу – она преподавала русский, литературу, историю и еще бог знает что (Буров давно запутался) в местной школе. Заодно и Лерку с собой забирала – в обычной школе дочка ходила бы во второй класс, ну а тут вместо классов сборная солянка из детей разных возрастов.

Старлей вставал позже всех, сонный и хмурый, плелся в дежурку к восьми. Это только они с Федотовым называли участковый пункт дежуркой, чисто по привычке – никто там, конечно, не дежурил. Если что случалось ночью, то местные звонили в 02, а уж оттуда набирали на личный Бурову. Но такое бывало редко.

Старлей неспешно пробирался темными улицами, без интереса посматривая на дома вокруг. За двадцать дней к постоянной темноте полярной ночи привыкаешь. Она особо и не давит, в Старо-Рыбацком при свете смотреть тоже не на что. Древний Рыбзавод на берегу моря каждый год обещали отремонтировать, но каждый год что-то мешало. Это только название такое громкое – завод, на самом деле всего лишь корявый горбыль вместо дома, иссохший труп, а не здание.

Да и остальное… Кирпичные коробки многоквартирников с облезшей краской и выпавшими из стен кусками – можно подумать, что тут когда-то была война и в дома попадали снаряды. Деревянные двухэтажки, в которых, наверное, никто больше не жил, глядели на Бурова пустотой за черными провалами окон без стекол. Жуткие, да, но хуже другое – от них веяло безысходностью и мраком, а это куда неприятнее любого страха.

Но больше всего Бурову не нравился старый Дом культуры, причем он сам не понимал почему. ДК не забросили, до сих пор работал, танцевальные коллективы там какие-то, детские кружки, театр… Ну неприятный он, такой типичный совдеп, бетонный выкидыш той тоскливой серой архитектуры. Даже плакат на нем до сих пор висел: «Пятилетку в три года!» Выцвел, потрескался, но его не снимали. Небось уже считали памятником, таким вот местным культурным достоянием.

Не сказать что старлей ненавидел Старо-Рыбацкое. Нет, ненависти и отторжения не было, но особой любви тоже. Он просто свыкся с этим местом, прилип к нему за двадцать лет. Буров даже не помнил, как поселок его впервые встретил – не до того тогда было, к свадьбе готовились, перед глазами витал только Машин образ, а окружение его не интересовало вовсе.

С женой они познакомились в Мурманске – Маша приехала учиться, а Буров только начинал карьеру. Потом все как-то быстро завертелось, в Большом городе его ничего не держало, и вот – здравствуй, Старо-Рыбацкое. Интересно, но о переезде куда-то еще они даже никогда не разговаривали. Наверное, думал старлей, это потому, что Маша сильно привязана к этому месту – тут родились и жили все ее предки до черт знает какого колена – а Бурову просто все равно, лишь бы жена и дочь были рядом.

Отец Маши – настоящий абориген Старо-Рыбацкого, из древнего народа саамов, или лопарей, хотя второе название местные почему-то не любили. Мало их осталось, во всей области полторы тысячи еле наберется. Вот и в поселке тоже есть община – крохотная, конечно, но все же. Со своим музеем, кстати.

Задумавшись, Буров не заметил, как доплел до конторы. В дежурке его уже ждал Федотов – виновато прятал взгляд и мекал что-то невразумительное. Старлей только рукой махнул – что с него взять? Мелкий еще, да и помощников других все равно нет. Кто будет держать большой штат полиции в такой дыре? Участковый и помощник – это уже много.

Буров хотел немного пожурить мальца для профилактики, но Федотов ошарашил его первым.

– Матвей Иваныч, звонили тут, я только пришел еще. У Рылова какая-то дичь, я не понял ничего. То ли дом разнесли, то ли еще что. Идти надо.

* * *

– Это не дичь, Саня, это трындец.

До дома Славы Рылова добирались чуть ли не бегом – после прошлого утра Буров ожидал увидеть там все что угодно. Перед глазами стояли картинки с окровавленным снегом и зверски оторванной рукой. Федотов мельтешил рядом, молчал и, похоже, тоже ничего хорошего не ждал.

Но увиденное напрочь выбило почву из-под ног. Жилище Рылова частично освещали фонари от соседнего дома, так что даже издалека старлей отметил какой-то хаос в снегу прямо под стенами мелкой кривоватой хаты. Вокруг дома валялись обломки досок и черепицы, словно ураган недавно прошел и сорвал мощными потоками кровлю. Но не это занимало Бурова, а багровые пятна на белом снежном полотне. У старлея закружилась голова.

«Так, спокойно. Разберемся».

Явно кровь, но, пожалуй, меньше, чем под окном Петрухина. Больше вроде ничего – только доски, мусор и черепица. Снег не разворошен, следов не видно.

– Эй, Слава, ты там?

Тишина. Как у Петрухина. Да что же это такое?

Буров сжал рукоятку пистолета – так часто он его не вынимал, наверное, никогда. Дернул ручку входной двери – заперто.

Бросил за спину не глядя:

– Саня, быстро окна на той стороне проверь!

По скрипу снега понял, что Федотов на этот раз в ступор не впал.

«Надо же, быстро привыкает», – подумал он отстраненно.

С левой от входа стороны все окна оказались целыми. Внутри ничего было не видно – света нет, занавески задернуты.

– Все цело! – это уже Федотов закончил проверку.

Буров без особой надежды поорал еще у окон, попинал дверь, но все без толку. Подобрал ближайшую доску, с тычка вынес стекло – звон резанул уши, а подбежавший на помощь Федотов удивленно охнул за спиной.

Старлей и сам удивился – так поспешно он никогда не работал, старался сначала сто раз все обдумать. Но сейчас не мог больше ждать, внутри все орало – медлить нельзя!

Открыв окно, Буров смел осколки и набросил на подоконник куртку, чтобы не порезаться. Забрался внутрь – пистолет из руки не выпускал, хотя с предохранителя все-таки снимать не торопился. Пока Федотов неуклюже лез следом, включил фонарик и быстро осмотрелся. В животе будто что-то провалилось.

Комната Рылова как две капли походила на хаос в квартире Петрухина. Все перемолото почти в труху, везде доски, пух из подушек, разорванное одеяло мокнет в кровавой лужице. И запах… Там не пахло, там воняло кровью и чем-то еще. Чем-то уже знакомым…

«Этот запах был у Петрухина. Точно такой же».

Но чего Буров точно не ожидал увидеть, так это здоровой дыры с рваными краями в потолке, через которую в комнату тихонько падали крупные снежинки и едва пробивался свет с улицы.

Внутренности, казалось, превратились в сплошной ледяной ком. Участковый стоял посреди разгромленного дома и не мог пошевелиться.

– Матвей Иваныч, гляньте…

Темная фигура Федотова виднелась на противоположной стороне комнаты. Старлей с трудом заставил себя сдвинуться с места – ноги не хотели идти, мышцы налились металлом. Помощник посветил телефоном на стену и многозначительно посмотрел на начальника. Теперь увидел и Буров – на стене красовалась воронка с частичками дроби. Крови рядом не было.

– Он стрелял. Только в кого?

Ружье валялось неподалеку – приклад сломан, дуло смято так, словно какой-то ребенок месил пальцами податливый пластилин.

Когда оцепенение немного спало, старлей кое-как еще раз осмотрел весь дом. Дверь закрыта изнутри на ключ и на защелку, окна заперты. Через крышу к нему, что ли, пришли? И где сам Рылов?

От Славы не осталось ничего. Только кровь, хотя и поменьше, чем в петрухинской квартире. Буров боялся опять наткнуться на какую-нибудь часть тела, но на этот раз повезло. Если можно так сказать, конечно.

Звонили опять соседи – через дорогу от Рылова. Под утро семейство разбудили крики, перепугали мелкую дочку. Потом звук выстрела – и тут же сильный грохот, треск, словно соседний дом бульдозером сносили. Сразу набрали в дежурку, вот и вся история.

– Ничего не видели? У вас окна же сюда выходят, – поинтересовался Буров.

Соседка Рылова чуть замялась, зыркнула куда-то назад в комнату.

– Да нет, мы же спали. Всё так быстро случилось, перепугались все.

Из-за спины женщины выглянула девчонка лет шести, завороженным взглядом уставилась на грозного, с ее точки зрения, старлея. Затеребила пальцами мамин халат.

– А я все видела!

– Иди спи давай, чего ты там видела! – шикнула на нее мать, замахала руками.

Буров вздохнул. Присел на корточки, улыбнулся девчонке.

– Ну-ка, давай-давай, рассказывай.

Девочка помедлила, заскромничала, но все-таки выдала:

– Я видела, как дядя улетел.

Мама закатила глаза, а Буров почему-то похолодел.

– Как это улетел?

– А вот так! – Девчонка посмотрела на потолок и ткнула в него пальцем. – Взял и из крыши вылетел. Я сама видела, точно-точно!

III

Рыбзавод, главное рабочее место в поселке, доживал последние дни. Рыбы в Баренцевом море меньше не стало, но рыбаки старались загонять улов на сторону – теперь так получалось куда выгоднее, а потому завод быстро остался без сырья. Буров в экономике ничего не понимал, да и не пытался в нее вникнуть, но почему-то ощущал смутную тоску от мысли о том, что Рыбзавода скоро не станет. Это даже как-то странно, неестественно – он же всегда тут был, как без него?

Но сейчас все лишние мысли старлей постарался задвинуть подальше. Вместе с Федотовым они делали единственное, что им еще оставалось, – опрашивали местных, пытаясь понять, что случилось с Петрухиным и Рыловым.

Оба трудились на Рыбзаводе, оба холостые, пьющие (хотя кто тут не пьет), оба пропали буквально за сутки при крайне странных обстоятельствах. Должен же хоть кто-то чего-нибудь знать!

В город Буров позвонил первым делом. Долго подбирал слова и объяснял, что за чертовщина у них творится. Там, кажется, поняли, но помочь пока ничем не могли. Держитесь, через пару дней дороги расчистят, техника уже трудится. Вот и весь ответ.

Держитесь… Да, надо держаться, чтобы окончательно не сойти с ума.

Опросы на Рыбзаводе дали намек на зацепку – выяснилось, что Петрухин и Рылов постоянно кучковались с еще двумя похожими типами: Санькой Черновым и Женькой Куликом. Все четверо на заводе не появлялись несколько дней – и вот это заботило старлея больше всего.

Как назло, Чернов с Куликом жили на разных концах поселка. Чернов один, в старой трехэтажке, почти такой же, как и у Петрухина. Кулик – с женой в частном доме.

Можно было вместе отправиться сначала к одному, потом уже к другому, но Буров не хотел медлить, поэтому сам собрался к Саньке Чернову, а помощника отправил к Кулику, только дал последние напутствия.

– Что бы там ни было – жди меня на месте, понял? И звони сразу. Тормозить будешь – сам прибью!

Снегопад усилился, белая пелена накрывала поселок, но ему это даже шло. Не видно стало грязи и мрачных построек, хотя Буров вдруг поймал себя на мысли, что эта самая пелена может скрывать за собой и что-то еще – недоброе. То, что унесло сразу двоих, оставив за собой погром и ведра крови.

К необъяснимому старлей относился примерно так же, как и ко всему остальному, – нейтрально. Может, и бывает что странное на этом свете, а может и нет. Пока не столкнешься лично – не узнаешь. С богом то же самое. Буров читал, что таких, как он, сейчас называют агностиками, но сам считал себя реалистом. Зачем выдумывать?

Однако о событиях, происходящих в последние два дня, он вообще не знал, что и думать и с какого конца к ним подойти. С одной стороны, старлей своими глазами видел следы бойни у Петрухина и Рылова. С другой – не понимал, как такое возможно.

Где-то рядом завыли собаки, залаяли, заставляя нервно озираться и ускорять шаг.

Когда трехэтажка Чернова вынырнула перед ним из снежной завесы и темноты, старлей вновь почувствовал холодок внутри. Что его там ждет? И что он может сделать, чтобы утром не найти еще одну или две разгромленные квартиры?

У Чернова горел свет. Буров выдохнул – хороший знак. Хотя с чего он вообще взял, что Саньке тоже что-то угрожает?

Чернов открыл дверь не сразу. Весь помятый, перегаром несет, борода до груди уже. Мутные серые глаза без интереса вперились в участкового, сам рукой за косяк держится, чтобы не рухнуть на пол прямо на пороге.

– Надо че? – выдавил хрипло.

Буров не стал церемониться – втолкнул Чернова внутрь, закрыл за собой дверь. В комнате было не продохнуть от сигаретного дыма, окна закрыты, духота. На столике у телевизора стоял початый пузырь, нехитрая закуска.

– Поговорить надо. Ваньку Петрухина и Славу Рылова хорошо знаешь?

Чернов тяжело плюхнулся на диван с жжеными сигаретными ранами на шкуре. До красноты растер лицо ладонями.

– Ну знаю, и че?

– Ниче. Давно видел?

– Не помню. Дней пять не видал, – прохрипел Санька и вдруг выдал со злобой: – Да че тебе надо-то?!

Буров глубоко вздохнул. Так, спокойно, надо собраться.

– Люди говорят, ты с ними постоянно ошиваешься. Еще с Женькой Куликом. Чем занимаетесь?

– Да ничем! Отдыхаем, гуляем, чего пристал!

Чернов распалялся все больше – глаза у него покраснели, смотрел он зло и с наездом. Буров понял, что добиться от него чего-то внятного будет сложновато.

Так и вышло – расспросы ни к чему не привели. Санька отчего-то нервничал, злился и дышал перегаром. Минут через двадцать старлей плюнул на это дело и пошел к двери, бросив напоследок:

– Если врешь – лично в Мурманск в обезьянник отвезу. Времени не пожалею.

От духоты и запахов Бурову поплохело. Вылетев на улицу, он долго не мог надышаться стылым, но чистым воздухом. В кармане зажужжал телефон.

– Я у Кулика, Матвей Иваныч! – заорал в трубку бодрый Федотов. – Живой-здоровый черт. Но темнит чего-то, я чую. Идите-ка вы сюда, а? Дожать его надо.

– Скоро буду, – коротко буркнул Буров и собрался было уже идти, но вдруг застыл на месте, похолодев от неожиданно накатившей тревоги.

Что-то было не так. Прямо здесь и сейчас.

От догадки у старлея тугим кольцом сжало горло. Запах. Слабый, но отчетливый. Тот самый запах. Смесь какой-то псины, сырости и вроде бы травы. Затхлости, старости. Все сразу намешано, но с другим точно не перепутать. Ведь не было же его, когда к дому подходил? Или был?

Не успел Буров развернуться и шагнуть обратно к подъезду, как по ушам сиреной ударил кошмарный вопль.

Вытаскивая на ходу ПМ, старлей спуртом ломанулся в полумрак подъезда. Из квартир уже начали показываться головы напуганных жильцов, но участковый видел перед собой одну цель, что маячила большим прямоугольным пятном впереди – дверь комнаты Саньки Чернова, который истошно орал у себя и не замолкал ни на секунду.

Забег до квартиры показался Бурову вечностью. Старлей забарабанил кулаком по дереву, толкнул несколько раз плечом, но эта дверь оказалась покрепче петрухинской.

– Что встал, давай быстро сюда! – заорал он на рослого заспанного мужичка, который как раз появился из соседней квартиры. – Вместе давай! И-и-и, раз!

Мужичок, на удачу, сообразил быстро – по команде вместе со старлеем впечатался плечом в полотно. Дерево хрустнуло, и оба влетели в квартиру, чуть не сбив друг друга с ног.

– Стой тут! – рявкнул Буров мужику, а сам ловко снял пистолет с предохранителя и бросился в комнату.

Старый прожженный диван превратился в бесформенную древесную массу с обрывками ткани. Стол разломан в щепки, водка из разбитой бутыли на полу постепенно смешивается со свежей кровью. В нос шибанул тот самый противный запах.

Но не это вогнало Бурова в ступор. Он остолбенел, открыв рот, вглядываясь в то, что никогда в жизни не рассчитывал увидеть. Хотелось сжаться, упасть на пол и тихо скулить.

Чернов обнаружился в комнате около окна. С багровым месивом вместо лица, он был настолько залит красным, что походил скорее на освежеванную тушу, чем на человека. Почти оторванная правая нога болталась на каких-то ошметках мышц и ткани около паха.

Но Чернов все еще жил. Из того, что раньше было ртом, а теперь напоминало красный кривой разрез на черепе, тихонько вырывался стон.

Странно, но окончательно добило Бурова другое. Чернов не валялся на полу и даже не стоял, хотя и это было бы невозможно. Он левитировал в полуметре от пола: руки безвольно повисли вдоль тела, голова запрокинута назад, кровь ручейками стекает на грязные доски пола.

Санькина нога конвульсивно дернулась, словно он пытался шагать прямо в воздухе.

Буров не знал, сколько бы еще так простоял, если бы Чернов вдруг не задвигался. Он дернулся всем телом назад, голова свалилась на грудь. В тот же миг со старлея словно спало оцепенение, да так резко, что он чуть не выронил пистолет.

Только сейчас он разглядел, что Чернов в комнате был не один. Черный, полупрозрачный силуэт возвышался до самого потолка, как бы нависая над телом Саньки. В этой непонятной массе смутно угадывалась большая голова с неровными наростами.

Не понимая, что делает, Буров молча прицелился и отправил в силуэт три пули – одну за другой. В ушах зазвенело от выстрелов.

Тело Чернова резко полетело назад – окно разлетелось, разбрасывая осколки стекла и брызги крови.

В лицо ударил поток холода. Все стихло. В разгромленной комнате, помимо старлея, теперь не было никого.

* * *

– Быстро хватай Кулика и тащи в дежурку. Вместе с женой! Да мне насрать, что он подумает! Давай, Федотов, шевелись. И ждите меня.

Буров галопом мчался к дежурке, поскальзываясь на заледеневшей дорожке. Он запихал в карман телефон, хоть и не с первого раза – пальцы дрожали и плохо слушались.

– Такого не бывает. Херня какая-то.

Он не думал, что когда-нибудь увидит в Старо-Рыбацком окровавленный труп. Что будет разбираться с убийством – тут слишком мало народу, все друг друга знают. Но вот их уже три, этих трупа. Точнее – ни одного, потому что непонятно, где они сейчас, но они точно есть. А еще где-то есть тварь, которая все это учинила.

Старлей до сих пор не мог точно понять, что же он видел. Громадный силуэт, аморфный какой-то. Темный. Что это вообще? Неизвестная науке тварь или морок? Голограмма? Нет, голограмма такого не натворит.

Когда Буров с диким взглядом выбежал из квартиры Чернова, то перепугал весь подъезд. Поймал знакомого мужичка, наказал ему сторожить дверь и никого внутрь не пускать. Постращал немного, хотя мужичок и так от него шарахался. Уже на улице Буров понял почему – когда достал телефон. В отражении на темном экране он смутно узнал свое ошалевшее лицо, забрызганное черновской кровью.

Старлея чуть не вывернуло. Он наскоро растер кожу снегом, с отвращением выкинул покрасневшие снежные комки. Пока бежал к дежурке – несколько раз оглядывался, словно ожидал, что эта тварь нагонит его и нападет сзади. Хотя, наверное, и правда ожидал.

Добираться до дежурки ему было куда дальше, чем Федотову от дома Кулика, поэтому он смутно надеялся, что увидит свет в конторе, когда наконец-то туда дотопает. Но понял, что ошибся, заметив темные окна. С замершим сердцем достал телефон и набрал Федотова – еле получилось, пальцы просто не попадали по кнопкам.

Томительные гудки, и наконец в трубке раздался звонкий голос помощника.

– Да здесь мы уже, Матвей Иванович, вон я вам рукой машу.

И правда – три фигуры вынырнули из-за угла дома. Участковый выдохнул.

Тощий и длинный Женька Кулик понуро плелся за Федотовым, а рядом семенила его полненькая жена Светка.

– Так, быстро все внутрь! – замахал руками Буров. – Шевелитесь!

Федотов перешагнул через порог первым, потянулся к выключателю.

– Обожди! – Старлей схватил помощника за рукав и добавил чуть тише: – Пока без света обойдемся, понял?

Санька кивнул, но как-то неуверенно. В его глазах даже в полутьме хорошо читалось непонимание.

«Я тоже ничего не понимаю, Саня. Я тоже».

Кулика с женой усадили на лавку у стены, сам Буров схватил ближайший стул и поставил перед напуганными посельчанами.

Тянуть не стал – сразу выложил все, что думал.

– Значит так, Жень. Времени у нас нет. Вчера пропал Ваня Петрухин, прямо из квартиры. Сегодня Слава Рылов. Но ты и так в курсе, правильно говорю?

Кулик сглотнул и мелко кивнул.

– Хорошо, – продолжил старлей, устало плюхнувшись на стул. – Так что спрашиваю сразу: ты чего-то знаешь? Вижу, что знаешь. Давай не будем тянуть кота за это самое и ты просто все расскажешь. Вперед.

Женька нервно взглянул на жену, на Федотова. В глаза Бурову он глядеть, похоже, опасался. Но все же выдавил:

– Не знаю я ничего.

Буров потер веки пальцами, придвинул стул поближе к Кулику.

– Короче, я только что от Чернова. Спрашивал его о том же, о чем и тебя. И знаешь что? Он больше ничего уже не расскажет. Никогда. – Старлей заметил, как от этих слов Женьку перекосило. – Понял меня? Ну и как? Тоже будешь ждать, когда от тебя одни ошметки на полу останутся? Ну?

В дежурке повисла тишина. Буров видел, что Кулик борется с собой. Он точно что-то знает. Старлей ткнул наугад, это понятно, но похоже, что не промахнулся.

– Да хер с ним. – Женька зло лупанул кулаком об колено. На Бурова он старался не смотреть. – Знаю я. Только ты не поверишь.

– Я сейчас в черта лысого поверю! Не тяни уже!

– Ну… В общем, это с неделю назад было. Заработать мы хотели. Знаешь, на западе там, к норвегам ближе, от немцев всякие бункеры остались? В Великую Отечественную еще понастроили. Короче, мы оттуда металл тащили. Это третья ходка была.

– Так, погоди, – вмешался Буров. – Какой металл к едрене фене? Там туристов тьма каждый год, все уж облазили сто раз и стырили давно. Что вы там тащили?

– А вот то! Там одно место затопленное было. Ну и… Да не знаю, вода отошла или еще че, короче, Ванек заметил. Вскрыли дверь, полдня пилили. А там нетронуто все – трубы, провода. Вот и тащили. А потом…

Кулик остановился и закашлялся. Федотов протянул ему кружку с водой. Напившись, Женька продолжил:

– А потом еще кое-че нашли. Саня Чернов нашел. Но я брать не хотел! Говорю: пацаны, ну на кой? Че это за фигня?

– Что нашли-то? – не выдержал Буров.

– Да не знаю я! Тварь какую-то. Мелкую. Типа мумии. В тряпки завернута, с младенца размером. Рожа страшная, рога торчат. Но не разваливается, крепкая. В ящике лежала. Ну Санька и говорит: надо брать, у меня знакомый в Мурманске есть, ученым продадим. Вот. Дорого такое стоит, говорит. Я брать не хотел! Да кто ж меня слушает? Саня вытащил из ящика эту хрень и… Ну, плохо нам стало. Чую, прям так плохо, что хоть падай. Ванька по стенке сполз, Слава блеванул там вообще. И вот слышу будто голос в голове: не бери, плохо будет.

– Но вы взяли.

– Да не хотел я! А Саня да, все равно потащил. Вышли на воздух – отпустило вроде. Так и принесли в поселок. А вчера Ванька звонит, несет фигню какую-то. Что она скоро придет, он знает. Че знает? Я говорю: проспись, дурила! А утром уж услышал все…

Буров почувствовал, что перед глазами поплыло. Только сейчас он понял, как устал за этот день. Выгорел.

– Где она? Эта штука?

Женька тяжело вздохнул. Светка молча глядела на него пустым взглядом.

– В гараже у Сани. Домой ее никто брать не захотел.

– Где гараж? Ключи есть?

– У Сани ключи. Были… А гараж за ДК, пятнадцатый номер. Синий и мелкий такой. Могу показать.

– Какое показать, тут сиди! – Буров обернулся к Федотову: – Не выпускай их пока, свет не включай. И так все видно. Ждите, я скоро.

* * *

Дом культуры встретил его как обычно – неприветливо, хмуро, будто с укоризной глядя темными проемами глаз-окон. Но сейчас даже он казался Бурову не таким уж неприятным – да, все еще страшный, но свой. Привычный и понятный.

Пятнадцатый гараж нашелся быстро. На двери – старый навесной замок, который старлей без особого напряга снес фомкой, прихваченной из дежурки. Внутри пахло пылью, землей и прелой бумагой. Полки были завалены старыми ненужными книгами, тряпками, банками не пойми с чем внутри.

А на полу у дальней стенки стоял деревянный ящик, прикрытый дерюгой. Даже от входа Буров ощутил едва уловимый, но знакомый запах, от которого сжалось сердце. Да, это оно.

Старлей не сразу решился сбросить ткань с ящика. Думалось, что как только он ее коснется, то нечто из ящика крепко схватит его за руку, вопьется острыми уродливыми когтями в плоть.

Буров замотал головой, прогоняя морок. Собравшись с духом, стянул пыльную дерюгу и посветил фонариком в ящик.

Кулик не врал. Эта штука и правда страшная – запавшие пустые глазницы на овальном черепе, обтянутом сухой коричневато-желтой кожей. Вместо носа – две узкие прорези, рот широкий, буквально до ушей. А самих ушей нет, форма головы напоминает человеческую. Из черепа вверху торчат обломанные рога, не такие, которые рисуют у демонов или бесов в книжках. Скорее оленьи, что ли. Ветвистые и запутанные.

Остальное тельце скрыто пеленкой. Только маленькие лапки торчат – скрюченные и, да, с когтями.

Первой мыслью было взять эту штуку с собой. Но участковый быстро одумался – зачем ее тащить куда-то, что это даст? Кроме него, Кулика с женой да Федотова о ней никто больше не знает. Лучше ее вообще не трогать. Но что тогда делать?

«Сжечь, да и все».

Это мысль, но отчего-то Бурову она не понравилась. Он и сам не понимал, что его остановило. Внутри все вопило – сжечь, хоть вместе с гаражом, поскорее! Но если не поможет? Что тогда? Обратно ее уже не вернуть.

Надо с кем-то посоветоваться. Но с кем? Не с Федотовым же. Кулик тоже ничего больше не знает. Хотя… Какие еще варианты?

Буров достал телефон, сфотографировал уродца. Кому бы показать?

Так ничего и не решив, старлей сунул телефон в карман, захлопнул дверь гаража и отправился обратно. Сил думать уже не было, к тому же его до сих пор донимала простуда, а однажды он поймал себя на мысли, что все ужасы последних дней – это просто глюки от температуры. Ну какие силуэты, уродцы-мумии? Откуда это здесь? Тут люди-то жить не хотят!

Если позвонить в город и все рассказать, его там просто сочтут сумасшедшим. Или бухим. Так что не вариант. Может, плюнуть на все? Пусть с Женькой Куликом будет то, что будет. А все дела потом достанутся людям из Большого города. Он сделал все, что мог.

С такими невеселыми мыслями Буров и вернулся в дежурку. Мрачный Кулик при его появлении оживился, вскочил с лавки.

– Ну, видел? Там оно?

– Там. Садись, сегодня тут ночуете.

Рукой поманил к себе Федотова, показал ему фото уродца. Саня задумчиво почесал репу и присвистнул.

– Это что за фигня?

– Знал бы – тебе бы не показывал.

За спиной хлопнула дверь, заставив сердце Бурова провалиться в пятки. Резко обернувшись, он уже схватился за пистолет и хотел крикнуть Федотову уводить Кулика с женой хоть через окно, но быстро осекся.

– Маша, ты чего это?

Жена стояла на пороге, осторожно вглядываясь в полумрак дежурки непонимающим взглядом. Облегченно выдохнула, когда услышала голос старлея.

– Чего-чего, ночь на дворе, тебя все нет, телефон не берешь. Думала, случилось уже что.

Буров чертыхнулся про себя. Он настолько погрузился во всю эту хтонь, что забыл снять телефон с беззвучного, а вибрацию не почувствовал. Стало стыдно – Маша и Лерка наверняка переволновались.

– Все нормально, дел много. Свет еще отрубили. Вон и Федотов тут. Ты иди домой, когда все закончим – сразу соберусь.

Вдвоем они вышли на улицу, где их сразу же окружили крупные снежные хлопья. Снегопад все усиливался – если так пойдет и дальше, то опять нагрянет буря, а дороги не расчистят еще с неделю.

– Как там Лерка? Спит уже?

– Спит. – Маша поежилась, поплотнее запахнула куртку. – А это у тебя что такое?

Буров сообразил, что так и сжимает в ладони телефон с фоткой уродца на экране. В темноте светящийся дисплей выделялся, как яркая луна на чистом небе.

– Да так, не обращай внимания. Местные где-то откопали.

Маша нахмурилась, присмотрелась. Охнула, прикрыв ладошкой рот.

– Луот-хозик!

– Чего? – опешил Буров.

– Ну… Да показалось, наверное, – отмахнулась жена, но увидев настойчивый взгляд старлея, все-таки добавила: – Похоже на Луот-хозик. Ее так всегда рисуют. Отец мне в детстве про нее рассказывал. Это у саамов дух такой. Вроде божества. Да неважно.

Божество? Вот только божества ему еще не хватало.

– Расскажешь? – Старлей взял Машу под локоть, посмотрел ей в глаза. – Я потом объясню. Но мне это важно.

Маша заметно растерялась. Буров понимал, как глупо сейчас выглядит, но остановиться не мог.

– Да я не знаю больше ничего. Это у общины надо спросить, я только в детстве про нее читала. А знаешь… Спроси у нашего нойды.

– Нойды? Это который вроде шамана?

– Да какой он шаман! – засмеялась Маша. От этого звука на душе у Бурова стало полегче. – Это раньше шаманами были, а сейчас… Ну вроде старейшины. Но он точно должен знать.

Старейшина, значит. А, бес с ним, что еще делать-то?

– Ладно, где он живет?

IV

Буров чувствовал себя полнейшим идиотом, когда подходил к дому нойды. Еще пару дней назад он шпынял местных алкашей и разнимал пьяные драки, а теперь посреди ночи плелся к саамскому шаману поговорить о местном духе. Но при этом он понимал, что без дела сидеть все равно не сможет. Что он там недавно думал – плюнуть на все? Нет, не в его это характере. Уж если начал, то надо доводить до конца. Даже если это выглядит полным бредом.

Внешность нойды его удивила. Он четко представлял себе этакого седовласого старца с мудрыми глазами в традиционных одеждах, восседающего в центре домика с бубном в руках и в окружении связок с сушеными травами и медвежьих шкур на стенах. Ничего такого не было – шаман оказался невысоким мужичком лет сорока, с добрым и простым лицом, а жил он в совершенно обычном доме – без трав, медведей и бубна. Это даже немного разочаровало.

Похоже, что сам нойда заметил растерянность в глазах участкового, понимающе улыбнулся, но ничего не сказал. Он легко согласился поговорить, хотя время к этому явно не располагало. Яков (или по-саамски – Ёак, как представился шаман) провел Бурова в небольшую комнатку с книжными полками и письменным столом в углу, усадил у обогревателя.

– Простите, что так поздно, но время не терпит. Вот, посмотрите, – Буров протянул нойде телефон с фотографией уродца на экране.

Шаман вгляделся в фото, медленно кивнул, узнавая.

– Да, похоже на Луот-хозик. У меня есть ее изображения. Хотите, покажу?

Яков порылся на книжной полке, достал невзрачный томик. Полистал немного, нашел нужное место, ткнул в него пальцем.

– Вот.

Со страницы на Бурова смотрела увеличенная копия мумии-уродца. Точно такая же голова, черты один в один. Лапы похожие, только мощнее, и когти больше. А еще… Ее фигура здорово напоминала силуэт, который старлей видел в квартире Чернова.

«Неужели это все реально? Какие духи, какие боги, елки-палки».

– Кто она? Ваша богиня?

Нойда улыбнулся, бросил книжку на стол.

– Нет. Это дух. Саамы верят, что они живут на земле вместе с нами: в воде и почве, в воздухе и в лесу. Много их, и у всех своя роль. Есть и боги: Пейве-солнце, Торден-громовержец, Сторюнкар – повелитель всего живого. Но Луот-хозик – дух. Ее зовут Оленьей хозяйкой. Олени всегда были очень важны для саамов, без них мы бы не жили, а потому и Луот-хозик почитали пуще всех других.

Буров потер пальцами виски. Оленья хозяйка… Это она устроила кровавую бойню? Дух оленеводства?

– Вижу, что не просто так вы пришли ко мне, – продолжил Яков тихим голосом. – Чую, что беда случилась, и она тому причина.

Старлей не знал, что на это ответить. Сил хватило лишь на согласный кивок.

– Да… Я так и думал. – Нойда задумчиво подпер подбородок ладонью. – Это сейчас у вас?

Яков указал на фото. Буров опять кивнул.

– Понятно. Луот-хозик – не злой дух. Но духи и вовсе не бывают целиком злыми или добрыми. Они живут так, как удобно им. Просто иногда мы для них тоже полезны. Луот-хозик присматривала за стадами, пока ей приносили жертвы и другие дары. Но те времена давно прошли.

– Что мне с этим делать? Сжечь? Выкинуть? Ей отдать?

– Это ее разозлит. Отдать… Пожалуй, но она озлоблена, ведь ее дитя украли. Я не позавидую тому, кто осмелится отдать его.

Буров сам не понял, как выложил Якову все: о трех пропавших, о Кулике, о силуэте в доме Чернова. Просто не мог больше держать это в себе. И почему-то был уверен – здесь его поймут.

Яков на минуту задумался. Казалось, безумный рассказ совсем не удивил его – взгляд шамана остался ясным и спокойным.

– Понимаете, – вдруг начал он, – сейчас все не так, как раньше. Когда-то и нас было много, и духи были сильны. Их почитали, приносили им дары. Но теперь… Кто их помнит? Даже в нашей общине стали забывать, а иные и вовсе веру сменили. Вот и спят теперь духи. Ну как медведь зимой. Разбудили вы ее. Теперь и ходит она по тундре – злая и голодная, как тот же медведь-шатун. Но сил у нее мало. Иначе сразу всех четверых нашла бы.

– Так что мне-то делать? Эта тварь же тут весь поселок перебьет!

– Она злая, но не безумная. Нашла тех, кто коснулся ее плоти и крови. Кто украл дитя. Но само дитя не нашла. Оттого и… Разобралась с ними по-своему. Нужно вернуть дитя, только сделать это с умом.

Нойда опять повернулся к полке, вытащил откуда-то из заднего ряда потрепанный сложенный листок. Развернул на столе – Буров увидел давнюю, еще советских времен карту Старо-Рыбацкого.

– Смотрите, – сказал Яков и постучал пальцем по карте. – Вот тут есть сейда-камень. Это у саамов как алтарь. Туда раньше и приносили дары духам да богам. Много было таких камней в округе, да затерялись все. Только про этот и знаю. Туда вам нужно.

Буров внимательно посмотрел на точку, куда указывал шаман. На северо-востоке от поселка, пешком туда не дойдешь, тем более сейчас. На уазике можно быстро справиться, если не застрять где-нибудь по пути.

– Нужно ей показать, что ее все еще помнят и чтут. Иначе дитя получит, успокоится, но вас разорвет. А так… Она не дикий зверь. Должна понять. Да и не может она ничего без подношений – только на вере людей и живет. И еще…

Нойда вышел из комнаты, но тут же вернулся обратно, протянул Бурову брякающие мелкие косточки на веревке – жутковатое ожерелье.

– Это для нее, – пояснил Яков. – Ей кости оленьи приносили или мясо. Нужно на сейда-камень положить. Сначала это, потом дитя. Понятно?

– Куда еще понятнее. Только чего она хочет? Ребенка вернуть? Он же мертвый давно.

– Не знаю. Может, не мертвый. Это же духи, а не люди – не забывайте. Или дитя оживить можно. Поговаривали, они умеют переселяться в другие тела. Даже в человеческие. То только Луот-хозик и ведомо.

Старлей закрыл глаза. Духи, переселяющиеся в другие тела… Это все не укладывалось в голове.

– Удачи вам. – Яков дружески похлопал его по плечу. – И не держите на нее зла. Это ее земля.

Когда участковый вышел из дома нойды, растерянно сжимая в кулаке костяное ожерелье, у него на душе воцарился странный покой.

«Да уж, не старейшина это, что бы Маша ни говорила. Шаман он и есть».

Возвращаясь к дежурке за машиной, старлей отстраненно подумал, что совсем забыл про время. Сколько сейчас? Утро уж, наверное, скоро. А доставать телефон лень.

Но все же пришлось – от звонка старлей чуть не споткнулся. Увидев на дисплее слово «Любимая», похолодел. Только бы чего не случилось…

– Матвей! Лерка пропала!

Буров присел в снег прямо на дороге. От биения сердца зашумело в ушах.

– Как – пропала?

– Так! Я от холода проснулась, смотрю – у нее окно настежь, а Лерки нет! Матвей, что делать? Я сейчас с ума сойду! Я все осмотрела, в доме, вокруг дома, орала до хрипа – нет ее!

– Так, спокойно, Маш, я уже бегу. – Буров заставил себя подняться и припустил по дороге, не чувствуя ног. – Следы под окнами есть? По следам ее не искала?

– Да нет там никаких следов! Я проверяла! Я ничего не понимаю, Матвей… А вдруг медведь? А?

– Да какой медведь! Из окна ее вытащил? С чего ты взяла?

– Тут шерсть какая-то у окна и зверьем воняет. Матвей, я больше не могу…

Шерсть и вонь. «Она злая, но не безумная». Значит, увидела его у Чернова и все поняла. Не важно как. И теперь хочет меняться.

– Успокойся и жди, – бросил в трубку. – Я знаю, где она. И скоро верну.

* * *

Ему не хотелось прикасаться к этой мерзости, но выбора не было. Засунув уродца под мышку (он оказался неожиданно легким), Буров выбежал из гаража, кинул сверток в машину и прыгнул за руль.

После разговора с Машей внутри у Бурова не осталось ничего. Только пустота, никаких эмоций. Все сгорело, все, но это ему сейчас и было необходимо, иначе бы он так и остался сидеть в снегу, сжимая мертвой хваткой телефон и обливаясь слезами. И никому уже не помог.

Машина тряслась на дороге, скрипела старым металлом. Он старательно вглядывался во тьму перед собой, но припустившая пуще прежнего метель сильно мешала, запутывала. Старлей вел уазик почти интуитивно – все-таки он неплохо изучил местность за столько лет жизни в Старо-Рыбацком.

Мысли в полном беспорядке крутились в голове. Как эта штука вообще оказалась у немцев? Зачем она им? Изучали, что ли? А потом забросили. Или Луот-хозик их тоже покарала? Но тогда почему не нашла дитя?

Неужели она его не чует? Ведь нашла тех троих. Нашла его, Бурова, хотя он эту тварь не крал. Так почему? Может, она его чует только тогда, когда он рядом с живыми?

Когда уазик выехал из поселка, Буров свернул на восток. Здесь еще была какая-никакая дорога, но буквально с километр придется ехать по чистой тундре, занесенной снегом. Ничего, недалеко. Если припрет – пешком по сугробам полезет. Найти бы только камень. Старлей примерно понимал, где его искать, но в темноте и в метель можно в метре от него пройти и не заметить.

Машину тряхнуло, словно ее толкнули сзади. Буров глянул в зеркало и сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.

За уазиком по дороге неслась черная масса – она четко выделялась среди белых хлопьев снега. Бесформенная тварь опять боднула машину, да так, что у старлея еле получилось не вылететь в сугробы.

Нашла, учуяла. Может, отдать ей уродца? Нет, надо к камню, если сейчас заберет, может Лерку не вернуть. И его грохнет. Хотя черт с ним, пусть грохнет, но если Лерку не вернет…

Буров вперился взглядом в лобовое стекло, стараясь не спускать глаз с дороги. От утробного воя позади спина словно покрылась ледяной коркой.

Уазик снова подбросило – заднее стекло треснуло, а участковый подлетел на сиденье и на миг растерялся. Заорал от злости:

– Да что тебе надо, тварь!

Заднее стекло целиком вдавилось внутрь, в салон хлынул стылый воздух. Краем глаза Буров увидел в зеркале, как темная масса будто отрастила конечность и впилась когтями в борт. Старлей вжал педаль газа и резко вильнул рулем из стороны в сторону, сбрасывая тварь.

Дорога заканчивалась, пора было с нее съезжать. Машина влетела в свежий снег, разбрасывая белые комья. К счастью, такие сугробы уазику давались неплохо, но Буров не знал, хватит ли везения до самого камня.

Сзади опять завыли. Черная масса теперь преобразилась в человекоподобный силуэт – старлей рассмотрел руки и ноги, а еще увенчанную жуткими рогами голову. Две красные точки блестели на месте глаз.

Вернулся страх – захотелось бросить все, как есть, и забыться. Лишь бы не видеть эту тварь, которая сверлила его полным ненависти взглядом, не чувствовать этот запах, предвещающий даже не смерть, а нечто похуже.

Мощный удар в очередной раз подкинул уазик, и Буров понял, что на этот раз ничего сделать не сможет. Машина сильно накренилась вправо, пошла юзом, и наконец мир перевернулся. Все закружилось перед глазами, старлея замотало внутри салона – он сильно ударился лбом и приложился носом к рулю.

Когда все затихло, он обнаружил себя сидящим вниз головой. Рядом валялся уродец в пыльной пеленке. Старлей схватил его, с трудом открыл дверь – ее перекосило, но хотя бы не заклинило полностью. Выбравшись наружу, Буров со спокойной отстраненностью понял, что жить ему осталось недолго.

Уазик на смятой крыше валялся посреди тайги. Камень был где-то рядом, но и тварь тоже – кто и куда доберется быстрее?

Наплевать. Он не будет стоять и ждать смерти.

Кровь из раны на голове заливала глаза. Буров протер лицо снегом – это даже немного освежило. И уверенно зашагал дальше, прижимая к груди сверток с уродцем.

Он глазам своим не поверил, когда впереди, сквозь снежную крупу, увидел его. Сейда-камень. Ошибиться сложно – здоровый булыжник возвышался в голой тундре, как скала. Шаман был прав.

Переставляя ноги из последних сил, Буров кинулся к камню. Несколько раз запинался непонятно за что, падал в снег, поднимался, но упорно приближался к алтарю. Когда до камня оставалась жалкая пара шагов, старлей понял, что идти больше не может.

Что-то вцепилось ему в горло ледяной хваткой. Потащило вверх, отрывая ноги от земли. Дыхание перехватило, сердце пронзило стужей и страхом.

Он почти ничего не видел из-за кровавой пелены перед глазами и плохо чувствовал тело. Перед взором замаячили два красных огонька.

Она все-таки успела быстрее.

Сначала Луот-хозик напоминала тот же самый темный силуэт, но через мгновение начала медленно проявляться. Буров смутно отметил поросшее густой шерстью тело, ветвистые, но какие-то хаотичные в своей переплетенности рога. И широкую смрадную пасть.

Но самое жуткое крылось не в этом. На уродливом лице старлей рассмотрел обычные человеческие глаза, которые теперь не светились красным – и это пугало больше всего остального.

– От… пусти, – прохрипел Буров. – Забирай.

Собрав последние силы, старлей вытянул руки со свертком. Его била дрожь, он боялся уронить уродца на снег, а потому настойчиво пихал его матери.

– Бери же!

Хватка на горле исчезла. Буров грузно свалился в снег, плюхнулся на спину, все еще прижимая к себе мумию. Уродливая тварь шагнула в сторону, странно двигая длинными тощими ногами. Старлей понял, чего от него ждут.

Все тело болело, он замерз, а рана на лбу дико саднила. Из носа тоже текло – его старлей рассадил об руль. Хотелось остаться на снегу и тихо умереть.

Рука нашарила в кармане костяное ожерелье. Надо собраться. Последний шаг – и все. Надо Лерку вернуть. Надо. А там можно и помереть.

Поднявшись на ноги, он шагнул вперед, потом еще раз. Наступил на что-то жесткое, глянул вниз и отшатнулся.

У камня плечом к плечу лежали три тела. У одного мертвеца не хватало руки, другой потерял ногу. Мертвые остекленевшие глаза слепо смотрели в снег.

Вот куда ты их унесла. Сама себе в жертву притащила.

Страх вновь ушел, остались только отвращение и злоба. Буров вытянул руку, нащупал холодный камень, старясь не касаться обезображенных трупов. Бросил на алтарь ожерелье, аккуратно пристроил сверху мелкого уродца. Готово.

С трудом развернувшись, старлей уставился на тварь. Луот-хозик не двигалась.

– А теперь верни мне дочь. Ты получила, что хотела.

Страшный удар сбил Бурова с ног. Он отлетел в сторону, прокатился по сугробам, плечо разрезало сильной болью. Перед глазами потемнело.

Он отключился, но ненадолго. Смутно слышал жуткий вой где-то рядом, завывание метели и тяжелые шаги. А потом все стихло. Луот-хозик оставила его умирать.

Мышцы не слушались, но Буров все равно попытался сесть. Левая рука повисла плетью, корка крови стягивала кожу на лице. Мельком глянув на алтарь, старлей не увидел больше мелкого уродца и тел под камнем. Все забрала Луот-хозик.

Рядом тихонько заскрипел снег. Буров и хотел бы обернуться, но уже не мог. Будь, что будет.

Снег скрипнул ближе. Чья-то теплая ладонь коснулась лица.

– Папа?

Маленькое тельце прильнуло к нему. Буров неуклюже обнял дочку рукой, зарылся носом в ее волосы.

Пахло домом. А еще чем-то животным, сыростью и травой.

Дмитрий Лопухов. Черная аркада

Саша опаздывала. Она пробежала между стендов с приставками, на секунду задержалась у стойки со старыми журналами – увидела обложку «Страны игр», в которой когда-то напечатали ее первую статью, – и наконец попала в лекторий.

На разбросанных по комнате бинбэгах и ковриках сидели люди – все юные, моложе Саши. В глазах рябило от разноцветных костюмов и футболок. Стоял свойственный переполненному помещению со скверной вентиляцией запах – китайская синтетика, пот, дезодоранты, пыль.

По Саше скользнуло несколько взглядов – удивленных, озадаченных, неприязненных. Ей было не привыкать: среди обычных посетителей игровых выставок и фестивалей она заметно выделялась. Высокая – настолько, что в школьные годы ее всегда ставили на уроках физкультуры первой в ряду одноклассников. С копной рыжих волос. За рост и прическу ее долго дразнили одуванчиком и микрофоном. Хворосту в огонь добавляла и патологическая худоба. В детстве Саша налегала на выпечку в тщетной надежде поправиться, но, казалось, несметные калории шли не в объемы, а опять в проклятый рост.

Она была некрасивая, с длинным носом, тяжелой челюстью, тонкими губами, монгольским разрезом глаз. У Саши отпечаталось в памяти, как громогласная соседка сказала маме: «Лицо – суть говнецо, воду с него не лакать, главное, чтоб сиськи проросли». Но и с надеждами на бюст тоже пришлось распрощаться – вопреки пророчествам книг для девочек-подростков, ее груди так и остались пологими холмиками, не пожелав делаться могучими горами…

Лектор скучно бубнил, а Саша протискивалась сквозь нагромождения пуфиков. Наконец она плюхнулась на бинбэг рядом с растрепанным брюнетом. Торчавшие во все стороны вихры, клочковатая щетина и измятая рубашка выдавали человека, то ли не слишком уважительно отнесшегося к мероприятию, то ли развлекавшегося всю предшествующую ночь.

– Климов, – кивнула брюнету Саша.

– О, Саша, – улыбнулся он ей в ответ.

У Климова недоставало куска переднего зуба, отчего улыбка выглядела немножко глупо.

– Ого, вот это потусил.

– А? Что? А!.. Ты про зуб… Да уж, вечеринка огненная была, конечно.

– Подрался?

– Ну так.

– Не поверишь, но смотрится довольно мило, как у ребенка. Ладно-ладно, молчу. Ты давно тут? Есть интересное? Про что будешь писать?

Климов вел блог про ретрогейминг – писал о старых игровых системах, об отживших свое аркадных автоматах, допотопном железе. Саша впервые увидела его на форуме, когда он яростно спорил о процессорных разъемах и чипсетах. Слова эти казались Саше тарабарщиной: она обожала футуристические дизайны забытых консолей, тактильные ощущения от джойстиков, простодушие игр ушедшей эпохи. Саше было неуютно в трехмерных онлайновых блокбастерах – зато нравился компактный комфорт изометрических лесов и лаконичное изящество пиксельных улиц. Она публиковала в журналах лиричные обзоры на старые RPG и бит-эм-апы, – и читатели любили ее статьи. Единственное, с чем у нее были проблемы – это с «железом»; Саша плавала в вопросах аппаратной поддержки спрайтов, путала видеоконтроллеры, косячила с битностью процессоров и формой сигналов звукогенератора, называла прецизионную отвертку претенциозной.

Волнуясь, Саша сочинила искреннее письмо Климову, и, к собственному удивлению, – Климов с форумчанами общался высокомерно и недружелюбно – получила ответ. Так и завязалось их сотрудничество, похожее, по едкой характеристике Климова, на «союз расчетливых аутистов». Климов консультировал Сашу по техническим вопросам, правил матчасть статей и настраивал эмуляторы консолей, а Саша называла Климова экспертом в области ретро-железа и постоянно ссылалась на его блог…

– Не о чем тут писать, – поморщился Климов, – одно барахло, я на свалку более ценные железяки выносил. А подписи – это, блин, капец. Лежит Matrox Millennium II, под ним бумажка: «Самый быстрый 3D-ускоритель своего времени». Тут, блин, просто бальзамируй и закапывай. Дебилы.

– Понятно, – Саша кивнула.

– И вообще, ты глянь вокруг – какие тут, блин, гики. Хипстеры насмотрелись «Теории большого взрыва», накупили футболок с худи и слетелись позировать для соцсетей. Я видел, как пацан в толстовке «Атари» показывал девочке с синими волосами – вон, кстати, она сидит – Panasonic 3DO и говорил, прикинь, что это видеомагнитофон для… – Климов сделал трагическую паузу, – для игр. Видеомагнитофон, блин, для игр.

Сидевшие вокруг люди с неодобрением посматривали на Климова; парень с дредами, глядя Саше прямо в глаза, укоризненно покачал головой. Саша почувствовала себя виноватой.

– Во-первых, ты не можешь знать точно. Возможно, тут полно таких, кто отлично шарит. А даже если и нет, – горячо зашептала она Климову, – что плохого, если людям нравится воображать себя гиками? Я в детстве тоже много кем себя представляла…

– Принцессами? Не смеши, здесь другое. Некоторые, вообще-то, за это, ну, за свою гиковость, жестко огребали. Ты знаешь, что это такое: урок физкультуры в общеобразовательной школе, когда ты самый мелкий и хилый в классе, увлекаешься только компьютерами, а все остальные…

– Какой еще общеобразовательной школы, Климов? Ты же в лицее учился.

– Блин, ну я не совсем про себя, я… образно!

Со всех сторон зашикали, и Климову пришлось замолчать.

Лектор тем временем продолжал свой заунывный рассказ: от историй про динозавров и терапсид перешел к человеческому мозгу.

– …Мы знаем, что шумерские клинописные знаки были, так сказать, пиктографическими, то есть изображали окружающие человека объекты. Знак «бык» буквально был головой быка – перевернутая равнобедренная трапеция с двумя рожками. А «бог» – это, так сказать, схематичный рисунок звезды…

Климов затих и прислушался, и у Саши появилась возможность оглядеться. Тут оказалось много девушек с разноцветными волосами и пирсингом – миленьких, вовсе не плоских дылд с копной сена на голове, – и некоторые из них нарядились в костюмы игровых персонажей; парни были в гиковских футболках, каждый третий с дредами или с маленьким пучком-гулькой на затылке. Да, большинство из них совершенно не походили на забитых ботаников, но что в этом такого уж плохого, Саша не понимала: в конце-то концов мода уже переварила и гранж, и панк, и контркультуру, так чего бы ей не переварить и это.

– …И для клинописных знаков мозг начал использовать нейронные цепи, которые ранее нужны были для распознавания объектов. Произошли, так сказать, радикальные изменения в области зрительных ассоциаций, моментально сформировались дополнительные связи со зрительными областями в затылочных долях и языковыми в височных и фронтальных. Мозг адаптировался: из-за пиктограмм человек стал, так сказать, сверхчеловеком.

Под монотонный голос лектора Саша едва не задремала, но вспомнила, что ей нужно будет написать обзор фестиваля. Она полезла за смартфоном, чтобы занести в заметки тезисы: «притворяются гиками», «Panasonic 3DO назвали видеомагнитофоном» и «пиктограммы – сверхчеловек», но случайно открыла телефонную книгу.

«Мама» – и невидимые руки сдавили грудь, стало тяжело дышать. Саша не смогла заставить себя удалить номер из памяти сим-карты, и теперь он, словно безмолвный призрак, перебирался из каждого ее старого телефона в новый.

Мама в одиночку растила дочь в тяжелые девяностые, пахала на трех работах и была самой лучшей и единственной подругой. Несчетное число раз Саша рыдала ей в плечо: «Я длинная, мама, я плоская, я „одуванчик“, мама, урод с шапкой дурацких волос, зачем я вообще?» А мама обнимала, утешала, тащила в кафе и в кинотеатр. Одноклассники не звали Сашу на дни рождения и никогда не приходили к ней – хотя Саша и пыталась раздавать приглашения и даже, поборов ужас, звонить – но мама всегда устраивала такие праздники, что Саша на целый день забывала, что она одинокий «микрофон» и плоская «доска». Как-то под самый Новый год мама принесла пахнущую морозом и чудесами коробку с «Денди» – и они так заигрались, что прошляпили и Ельцина, и бой курантов, и праздничный концерт.

Мама умерла, когда Саше только-только исполнилось восемнадцать: оторвался тромб. Они шли по улице, и мама вдруг остановилась, словно вспомнила о чем-то неотложно важном, а потом осела в затянутую корочкой льда лужу. В памяти застыли грязное пятно на бежевом мамином пальто, серые брызги на машине скорой и всеохватывающее чувство беспомощности. Сбылся самый большой Сашин кошмар – она осталась одна.

– …чтобы работать с условными объектами из игр, точно так же начали по-новому использоваться старые связи и нейронные цепи. То есть геймер по сравнению с обывателем – это тоже, так сказать, сверхчеловек. И с этим я вас всех с удовольствием и поздравляю!

Климов пихнул Сашу локтем и обвел рукой зал:

– Не, ну ты только погляди, блин, на этих сверхлюдей!

Лекция закончилась.

* * *

Они сидели в фуд-зоне фестиваля. Саша придумывала, о чем же ей все-таки написать. Типовую статью про выставку, костюмы, атмосферу сочинять перехотелось. В воображении вдруг родилась задумка сделать материал, который мог бы понравиться маме и маленькой Саше. Такой, словно из детства, когда они вдвоем листали, хохоча и вырывая друг у друга из рук, свежий номер «Великого Дракона».

Мимо прошли двое парней, один орал и размахивал руками:

– И это, прикинь, мой шланг… Нет, шлангище! Не! Шлангенциркуль!

– Сверхчеловек, – с пониманием кивнул Климов.

– Слушай, ну не все же они такие, – раздраженно ответила Саша.

– Да знаю, – неожиданно смиренно сказал Климов. – Это я так, бухчу просто. Чего такая кислая-то? Статью обдумываешь?

– Ох… – Саша не знала, как рассказать все то, что у нее сейчас вертелось в голове. – Да, статью… Я, знаешь, хочу написать как-то по-другому. Чтобы не просто, ну, то-се, выставка, приставки, лекции, люди с гульками, косплей, а как-то… Мне, что ли, знак какой-то нужен, озарение…

Климов внимательно слушал, а Саша не могла подобрать правильные слова.

Кто-то деликатно кашлянул за их спинами.

– Вы простите, что я невольно подслушал… – Это был лектор, зануда в мятом, подобранном не по размеру пиджаке, нелепых очках и с порошей перхоти на плечах. Выглядел он лет на шестьдесят – довольно необычный возраст для таких мероприятий. – Вы, так сказать, журналисты и ищете тему для статьи, верно?

Климов закатил глаза, но Саша, наоборот, вся обратилась в слух: вдруг это как раз тот самый знак?

– Напишите про страшные игровые легенды. Столько там мифов. Мозг человека уникальный, везде ищет жуткое для удовольствия – так уж натренировались нейронные цепи, да. Вот, так сказать, и все. Простите. – Лектор несколько раз нервно кивнул головой, почесал висок – перхоти на плече сразу же прибавилось, – потом неловко приподнял и опустил руку, прощаясь, и пошел к выходу.

– Это что такое было? – восхитился Климов. – Во фрик-шоу!

– Ты же сам хотел настоящих гиков, – парировала Саша. – Вначале говоришь, что вокруг одни позеры, а потом видишь человека с… коммуникативными проблемами, и все, сразу фрик. Я, знаешь ли, тоже разговаривать с людьми нормально не умела, и перхоть у меня бывает.

– Да ладно, чего ты, – Климов успокаивающе поднял ладони, – я же больше так, ну, просто брюзжу…

– И идея хорошая, – продолжала Саша, – я видела какие-то заметки про страшные компьютерные легенды на форумах и в «Даркере», но большой материал в журнале – точно нет. Знаешь, я хочу сделать такую статью – с расследованием, поисками, фотографиями, чтоб прямо дух захватывало. – Идея из тлеющего в сознании Саши уголька обращалась в бушующий пожар. – Чтобы какая-нибудь девочка вместе с мамой ее читала, кутаясь в плед, и от страха и удовольствия прям дрожала. Чтобы…

– Как в детстве, – догадался Климов.

– Да, – воинственно кивнула Саша, и копна волос всколыхнулась, как пламя на ветру.

– Слушай, те статьи так мощно пробирали именно потому, что мы были маленькими. Стояли, как бы это сказать, времена, прости за пафос, цифровой невинности, никакого еще тиктока, ютуба, мемов…

– Напишем в соавторстве? – Саша не слушала Климова, в ее голове уже начинали формироваться наметки для будущей статьи. – Я про игры, а ты – про железо, всякую чертовщину с процессорами и джойстиками. Нам ведь давно уже надо было что-то сделать вместе, а то все эти ссылки, консультации… Пора!

Климов сглотнул – Саше показалось, что тому стало тяжело дышать, – а потом отчаянно и быстро, словно боялся упустить момент, закивал.

* * *

– Большинство историй очень так себе, – расстроенно говорила Саша, – слушай, я даже и не знаю, почему эта идея показалась мне хорошей.

Уже несколько дней они с Климовым рылись в Интернете и опрашивали людей в соцсетях, но ничего отличающегося от набора классических страшилок не накопали.

– А как ты хотела? Чтобы мы, не знаю, как Малдер и Скалли надели огромные пальто и отправились в забытое богом село ловить деда, который припаял к корове джойстик и побил мировой рекорд в «Пэкмене»?

Саша пожала плечами. Она попыталась восстановить в памяти ощущение, будто залезла с ногами на диван, а рядом мама читает ей вслух статью из журнала, но… ничего не получилось.

– А вообще же можно не искать, а просто придумать, – предложил Климов. – Вот смотри. В восьмидесятых «Нинтендо» планировала сделать сеть электронных лотерей для своей приставки NES, но там мутноватая ситуация была, им запретили – дети и азартные игры, всякое такое. А могла бы получиться штука, сильно обогнавшая свое время. Что, если написать, будто какой-то концерн, корпорация, неважно, выкупили эти разработки, довели до ума и сделали многопользовательскую игру, для которой вообще не нужно было бы подключение к телефонной линии.

– И?

– Да погоди, я думаю! Пусть бы они выпустили ее на черном картридже без наклейки, и каждая приставка, на которой игру запускали, становилась частью демонической схемы. Похищения, странные жертвоприношения, а потом все, как всегда, замяли и забыли. И вот, типа, к нам в руки попал один такой картридж…

– Крипипаста какая-то. – Саша поморщилась. – И вообще – сочинять в журналистике неэтично.

– И что? Люди такое любят. Нафотошопили бы скриншотов: пентаграммы всякие, пиксельные фото, пропавшие дети. Ты бы написала, как во время игры раздался звонок телефона, и ты не сразу сообразила, что городской номер отключен уже пять лет…

– Издеваешься?

– Есть немного.

– Ладно, я поняла. Действительно, пора завязывать. Вон, ты из-за этой чуши не можешь свой тусовочный зуб починить. Отбой.

– А?.. Тусовочный зуб? Ах да. Слушай, может, что-то еще подвернется. Здорово же работаем. Давай еще пороем, а если ничего, то дальше, ну, как сама уже решишь. Я, если что, всегда могу выдумать пару историй про дьявольский шестисотшестидесятишестиразрядный – еле, блин, выговорил – процессор или про школьника, который обнаружил новую таинственную расу в третьих «Героях», из-за глюка перенесся бы в игру, возликовал, а потом…

– …Стал самым слабым юнитом в этой расе и бессмысленно помер, убитый крестьянином?

– Смотри-ка, у тебя и самой отлично получается.

– Ага. Высокие журналистские стандарты.

И они засмеялись.

* * *

…Это был уже пятый раз, когда Саше и Климову рассказывали про сатанинский аркадный автомат. Впервые это случилось на очередном конвенте. Парень с дредами и в футболке с «Теорией большого взрыва» («Блин, Саш, это же просто комбо!» – восхищался Климов) уточнил, не они ли собирают жуткие игровые байки.

– Мы, мы… – усмехнулся Климов.

Однако оказалось, что такой истории они с Сашей еще не слышали.

Когда-то давным-давно некие партийные чины этого города заинтересовались оккультизмом. И им потребовалось умертвить шестьсот шестьдесят шесть детей («Куда ж без этого», – кивал Климов). И жертвы должны были пойти на этот шаг добровольно. Инженер собрал аркадный автомат – абсолютно черный, с черными кнопками («И черными проводами и платами», – кивнул Климов, а Саша строго на него зыркнула). Автомат запускался, на экране загоралась надпись: «Готов пожертвовать собой во имя человечества?» И советские подростки, воспитанные на героических историях и мечтах о подвигах, конечно, нажимали «Да». Начиналась игра, очень сложная, увлекательная. Но победить в ней было невозможно и бросить играть тоже. А проигравшего убивало ударом пропущенного через панель управления тока. Партийцы загубили шестьсот шестьдесят пять подростков. А потом в ДК случился пожар, заговорщики погибли, автомат пропал.

– История шикарная, – восторженно говорила Саша, – в ней есть все, что нужно для страшилки. И сатанисты, и заговор, и злые чиновники – воплощение недоверия к властям, и исчезающие дети, и загадка – пропажа автомата.

– Моя любимая вариация, – отвечал Климов, – когда от лица свидетеля. Помнишь: «Мы с другом приехали во Дворец культуры, друг сыграл, его убило, на экране загорелось шестьсот шестьдесят пять, и я задумался…» Серьезно, он задумался! Странно, кстати, что я в детстве не слышал такую страшилку. Явно новодел.

– Я тоже не слышала. И в Интернете не нашла. Наверное, это какое-то локальное творчество. Тем интереснее! Твой тусовочный зуб еще потерпит? Работаем?

– Тусовоч… А, да, конечно, потерпит.

– Ну и отлично, вообще я уже привыкла к тому, как ты шепелявишь и по-дурацки выглядишь. Это правда довольно мило.

В дверь отчаянно колотили. Сашу выбросило из мутного сна – снились пожирающие людей аркады и сочащиеся кровью приставки, – и она ошарашенно села на кровати. Потом, как была, растрепанная, с голой грудью и в пижамных штанах бросилась в коридор. «Затопила! Соседей затопила!» – трепыхалась пугливая мысль.

За дверью стоял Климов:

– Ты чего не отвечаешь, трубку не берешь? – заорал он. – Надевайте свое оверсайз-пальто, агент Александра, выезжаем расследова… Ой, блин!

Климов, казалось, сперва и не понял, что Саша стоит перед ним полуголая, потом до него дошло, и он зажмурился.

– Не смотрю!

– Климов! – заорала Саша. – Я подумала, что пожар, теракт какой-нибудь или еще хуже – соседей затопила. Там такой лютый дед живет. Ты не мог позвонить? – негодовала она, натягивая майку.

– Да я звонил, писал еще, блин, со вчерашнего вечера, – оправдывался Климов.

– Елки, да, – Саша взяла мобильник, – на беззвучном, а я что-то затупила. Ладно, рассказывай, чего там за расследование?

Оказалось, что Климов еще вчера опубликовал в блоге просьбу помочь с легендой про черный автомат. И помимо кучи шуток неожиданно получил адрес. Отправитель утверждал, что именно там, в ветхой брежневке, хранится сатанинская аркада. Хозяин – создавший автомат инженер – будет рад ее показать. Идти надо завтра – то есть уже сегодня – утром.

– Ого. И ты поверил? – Саша металась по квартире, чистила зубы, пыталась привести в порядок копну волос и на ходу мастерила бутерброд.

– Нет, конечно. – Климов засмеялся. – Но какое же это, блин, охренительное продолжение истории: послание от незнакомца, загадочный адрес. Идти надо обязательно.

– А вдруг там расчленитель какой-нибудь? – Саша уже обувалась.

– В обычной халупе на Ломоносова? В этом доме «Пятерочка» и детский сад, старушки небось на лавочках сидят, откуда там расчленитель.

Старушки у подъезда не сидели, но где-то неподалеку шумели и галдели дети. На козырьке над входом росла трава. Одно из окон почему-то было заложено кирпичами. «Наверное, сдали под склад», – подумала Саша.

На этаже оказалось чисто, хотя и пахло кошками и вареным луком. Дверь открыл немолодой мужчина – Саша его сперва не узнала, но, когда тот отступил в глубину коридора и попал под свет лампочки, вспомнила. Это был неопрятный лектор с фестиваля – тот, что рассказывал про клинописные знаки и посоветовал тему статьи.

Вид с порога открывался удручающий: пожелтевшие двери с обломанными пластиковыми ручками, покосившийся шкаф, рваный палас. Стены со вспучившимися обоями были облеплены фотографиями улыбающегося мальчика.

Саша почувствовала себя неловко: они приперлись с какими-то глупостями к человеку, которому явно нелегко живется. Приключение перестало казаться веселым; картинка с женщиной, читающей вслух дочери статью, поблекла.

– Меня, так сказать, зовут Петром. А вы, дайте угадаю, из-за аркады?

– Офигеть! – Климов ошалело уставился на Петра. – Автомат существует?

Петр улыбнулся.

– Господи, нет, конечно. Это же городская легенда. Вообще, я и вправду работал инженером на радиотехническом заводе. Мощное было производство, прямо у нас собирали аркады «Морской бой» и «Звездный рыцарь»… Ох, чего это я, вы проходите, а я чай поставлю. Пол холодный, тапочки вон там стоят… А это сынок мой, сейчас бы был вашим ровесником. Уже двадцать лет как умер.

– Простите, нам так жаль… – Саша рассматривала фотографию, на которой Петр играл в приставку с сыном: нелепые свитера, смешные прически, очень друг на друга похожи. Саша вспомнила, как точно так же играла с мамой, и на грудь тотчас словно лег тяжелый камень.

Петр нацепил огромные очки с толстенными, как бутылочные донышки, стеклами – глаза его сразу сделались комично большими – присмотрелся и всплеснул руками:

– Ох, вы же журналисты с фестиваля? Простите, без очков все расплывается, не признал. Взялись все-таки за статью, да?

– Да, спасибо за идею. Мы вас обязательно упомянем. И как вдохновителя, и как, если не возражаете, одного из героев легенды…

– Да-да. Вы проходите пока, а я все-таки чаю, так сказать…

Саша разулась – Петр скользнул по ней взглядом, потом чуть пожевал губами, в глазах его на мгновение отразилось удивление, будто он не ожидал, что девушка и без каблуков останется столь же высокой. Саша улыбнулась – она к такому уже давно привыкла.

Саша и Климов двинулись прямо по коридору, прошли мимо запертой двери, ведущей, очевидно, в маленькую спальню, и попали в комнату побольше. Там они обнаружили телевизор с выпуклым кинескопом, мебельную стенку, потрепанный диван, журнальный столик в пятнах, два неудобных кресла.

– Боже, мы как будто во времени перенеслись. Я таких бабушатников уже лет десять не видел, – покачал головой Климов.

– Как ты сказал? Бабушатников?

– Ну запущенных советских квартир: горка, серванты, старинный телик… А, пардон, вот почему такой. Мужик шарит, на жэкашке-то нормально не погоняешь, – Климов указал на стоявшую возле комода приставку.

– О, Nintendo 64, – удивилась Саша. – И, вроде, в отличном состоянии. Картриджи, четыре джойстика. Интересно, зачем ему четыре?..

В комнату вошел Петр.

– Я поставил чайник, – сказал он, потом увидел, что Саша и Климов рассматривают приставку и добавил: – Приставка сына. В те годы такую достать было непросто.

– Еще бы, – Климов кивнул. – Я бы году в девяносто восьмом душу за нее продал. А это еще и лимитка. А картриджей сколько…

– Вы, ребят, не смотрите, что я сейчас такой, – начал Петр, присаживаясь на диван. – Я ведь хорошим инженером был. Хохму хотите? К нам на завод в конце восьмидесятых Аракава приезжал…

– Минору Аракава? Глава американского подразделения «Нинтендо»? Серьезно?

– Он самый. Его тогда много куда возили, какие-то, что ли, контракты подписывали. Пришел он в наш отдел, а я-то особо не знал, чего они там у себя ворочают, совсем еще зеленый, дай, думаю, похвастаюсь. И показал ему игру «Ну, погоди». Мол, мы тут тоже не лаптем компьютеры собираем. Он в руках покрутил, запустил, гуд, говорит, вери гуд. А я ж и не знал, что это, так сказать, точная копия их Game&Watch… Ох и отчебучил! Но все хорошо сложилось: я и в командировки к ним ездил, и работал в Японии, в Канаде, много где. Оттуда и привез сыну, вот, приставку…

– Чумовая история! – восхитился Климов. – А все-таки, что там с аркадой, которая током убивала? Откуда вообще эта байка взялась?

– Да городская легенда же. Ко мне часто приходят, спрашивают… А мне и приятно поговорить с молодежью. Вы, кстати, не хотите поиграть? – Петр указал на приставку. – Мы с сыном постоянно рубились, аж глаза красные, что у меня, что у него делались. Смотрим в зеркало, смеемся: ну точно два вампира.

Саша скользнула взглядом по нелепым очкам Петра, по его заштопанной жилетке и шерстяным носкам и ощутила приступ жалости. Ее мама, наверное, сейчас была бы примерно такого же возраста.

– Во что играем? – с преувеличенным воодушевлением спросила она, стараясь, чтобы не задрожал голос.

– Отлично, – похвалил Петр после того, как они сыграли десяток партий в «Бомбермена». – А то бывают, знаете, такие: я великий игрок, все на свете прошел, а на деле и джойстика в руках не держали, насмотрелись видео в Интернете. Или в современное не пойми что играют…

– О! – обрадовался Климов. – Позеры! Блин, меня от них тоже воротит.

– Я за чаем. – Петр суетливо выбежал из комнаты.

– Слушай, чумовой мужик, – признался Климов. – Вот вообще не думал, что так душевно посидим. Надо ему помочь, что ли, как-то. Написать про него. Может, будут чаще с лекциями звать, а то у него явно с деньгами неладно.

– Да, – Саша кивнула. – Как странно получилось, искали материал, а нашли человека.

Петр вернулся с подносом. Вкус чая Саше показался неприятным, но расстраивать хозяина она не захотела. Климов тоже морщился, но пил. Потом беседовали: Петр вспоминал о работе, поездках и сыне. Было уютно, спокойно, и Саша не заметила, как внезапно отключилась.

* * *

Саша пришла в себя и первым делом ощутила холод. Она покрутила головой – рядом сидел Климов, его запястья были пристегнуты хитрой системой из ремней и карабинов к ручкам кресла, глаза закрыты. Саша дернулась пару раз и поняла, что тоже обездвижена.

Когда глаза привыкли к полумраку, она обнаружила, что находится в комнате с законопаченным оконным проемом. Вдоль стен – вытянутые коробы, соединенные паутиной проводов, а сами стены и потолок покрыты бугристым картоном. За спиной – источник приглушенного света. Жужжали кондиционеры.

– Это безэховая камера. – Саша вздрогнула от неожиданности, а потом поняла, что слышит голос Климова. – Смотри, у этого урода комната обшита лотками для яиц. Есть дебильная легенда, что это лучшая на свете звукоизоляция.

Саша невольно подумала, что все как в старых играх: солнышко, облака и клумбы, гуляет мальчик с собачонкой, открывается дверь домика – внутри темнота и бродят скелеты.

– Психопат, блин, – выругался Климов, потом попробовал крутнуться на своем кресле, и у него получилось. – Ох, е…

Саша тоже попыталась повернуться и сразу же увидела то, что так потрясло Климова. На огромном столе лежала куча соединенных между собой устройств, потрескивали маленькие вентиляторы, светился монитор. От этого нагромождения, выглядящего как распотрошенный вивисектором робот, тянулись провода к стоящим вдоль стен ящикам.

– Климов, что это? Чего он тут собрал? – Саша с трудом сглотнула слюну, во рту пересохло. Она пару раз прикусила губу, проверяя, не сон ли это.

– Не знаю, – голос Климова дрожал. – Безумие какое-то, случайный набор железа. Я вообще не понимаю, зачем и как он все соединил. Вперемешку материнские платы, контроллеры, сетевые карты, приставочные порты, графические ускорители, все жутко старое. Да он же просто шизофреник! Это как из нормальных букв писать абракадабру.

– Слушай, а если он возомнил себя сатанистом и пытается собрать черную аркаду?

– Да что же вы говорите такое. – Дверь на мгновение открылась, и в комнату вошел Петр, Саша заорала, но полоска света тут же исчезла и крик беспомощно утонул среди картонных клеток для яиц. – Никакой я не сатанист. Черная аркада – нелепица, я ее придумал, чтобы заманивать геймеров. Двадцать лет назад я их в компьютерных клубах отслеживал, а потом вот сочинил байку, и она уже дальше сама, так сказать, жить пошла… Я очень тоскую по сыну, простите меня, пожалуйста. Я объясню.

Петр сел за стол, начал что-то быстро набирать на клавиатуре. По монитору побежали буквы. Потом он обернулся к Саше и расстроенно сказал:

– Вы такая высокая… Плохо-то как, не уместитесь. Максимум сто семьдесят семь заходит. Я думал, это из-за каблуков, а вы и сама вон какая каланча. Простите. Зато с вами полный порядок, – Петр посмотрел на Климова.

– Да что же это такое! – простонала Саша.

– Имеете право знать, имеете, – закивал Петр, экран монитора отразился в его нелепых очках. – Не знаю, слышали ли вы, но «Нинтендо» еще в восьмидесятых пыталась создать сеть на основе приставок. Якобы для лотерей и медицинских тестов…

– Да елки-палки! – почти восхищенно выкрикнул Климов. – Я же прямо про это недавно и говорил, там вот явно что-то не так было!..

– На самом деле там использовались такие, как бы это, не очень этичные наработки из сферы биологической обратной связи… Многие из, так сказать, плодов раскупили медицинские компании. Слыхали, может, про слуховой стволомозговой имплантат? Все это появилось, когда пытались сделать контроллер на основе волн мозговой активности. А впрочем, простите, это опять во мне занудный лектор пробудился.

«Попробовать выскользнуть из ремней? У меня тонкие запястья…» – размышляла Саша. Попыталась – не вышло.

Климов, казалось, заслушался рассказом Петра.

– Вы же помните мою лекцию? Мы проверяли энцефалограммами, делали МРТ – все реально. Как когда-то мозг изменился, чтобы понимать клинопись, так и сейчас перестроился мозг геймера. Образовались дополнительные связи со зрительными областями. Вот тут, тут и тут, – Петр потыкал пальцем себе в голову. – «Нинтендо» исследования свернули и распродали патенты… А я из командировок целый мешок чипов привез.

«Кресло очень старое, что, если начать извиваться? Может, не выдержит? Надо сказать Климову. Только бы псих отошел…»

– …И вот этому я уже не могу найти никакого объяснения. Как человек науки и техники, я просто решил закрыть глаза. Как закрывают на все чудные, так сказать, до поры до времени феномены. Этот интерфейс позволяет мне видеть сына.

– Да вы совершенно, абсолютно, бесконечно сумасшедший. Это такой же бред, как и черная аркада или черный, блин, картридж.

– Да какой же сумасшедший, вот, смотрите… – Петр подтащил кресло с Климовым к монитору и торжественно нажал на пару клавиш. Экран заполнил белый шум, сквозь который обрисовался контур чего-то похожего на искаженную голову. Изображение дрожало.

– С каждым разом все лучше, – пояснил Петр.

– Это паразитный шум, трансляция с чьей-то камеры, блин, какой бред! – Климов уже просто орал. – Еще не поздно…

– Так я докажу! – обрадовался Петр. – Смотрите. – С этими словами он достал микрофон, одновременно похожий на огромный венчик и на прическу Саши, и прошептал в него: – Коля? Коленька? Ты там?

Нечеткий контур на экране дернулся, голова словно бы кивнула, и изображение тут же пропало.

– Вы видели? Видели? Еще несколько лет, и мы сможем общаться, а там дальше, глядишь, и… Это же такое будет открытие! Я так много ему должен сказать. – Петр вдруг обессиленно опустился на стул и зарыдал. – Боже, мне так стыдно… Но как иначе? Мне так больно быть одному.

– Вы псих, сумасшедший идиот, – бормотал Климов. – Это случайный контур среди белого шума, это же просто…

– Я хочу воды, – громко сказала Саша.

– Ох, да, конечно, извините, – засуетился Петр. – Вы же после препарата, представляю, какая жажда… Я сейчас, сейчас. – С этими словами он нажал на несколько клавиш – контур исчез, открылся экран с кодом – и выбежал из комнаты, на ходу вытирая слезы.

– Саша, он точно психопат. Знаешь, на чем все это написано? – Климов смотрел на монитор. – Это, блин, «Бейсик»! Не «Вижл», обычный «Ку-бейсик» – тут миллионы строк кода. Это не может работать даже в теории. Чтобы обращаться ко всей этой груде устройств и интерфейсов, нужен, не знаю, язык ассемблера…

– Климов, слушай внимательно, я сейчас попробую сломать кресло, а ты… – Саша не успела договорить, в комнату вернулся Петр со стаканом и каким-то сложным медицинским прибором в руках, напоминающим одновременно стетоскоп и ножницы.

– Это для невролиза, – пояснил Петр, поднося Саше ко рту стакан. – Я подключу вашего друга к системе…

– Что? – не поняла Саша. – Подключите к системе?

– Да-да, как остальных. Сейчас покажу, сразу поймете, – закивал Петр, метнулся к стене и открыл один из стоящих там ящиков.

Внутри лежал ссохшийся человечек – возможно, подросток. В тусклом свете сложно было что-то разглядеть, но казалось, что к его телу и голове через дырки в ящике идут провода и трубки.

– Он не страдает, не волнуйтесь. Он мертвый, по сути, – успокоил Сашу Петр. – Работают только несколько участков. Это знаете, как соленоиды, катушки индуктивности в белом веществе. Нервные волокна вроде сердечников, а миелиновая оболочка, так сказать, обмотка. А остальное я все выключил. Капельницами поддерживаю функ…

– Это что такое? – Саша чуть не задохнулась.

– Саша, – простонал Климов. – Этот шизоид делает интерфейс из плоти. Он подключает железо к головам этих…

– Верно! – подхватил обрадованный Петр. – Как раз к зрительным и затылочным долям. Там у геймеров и образовались нужные связи. И вот с их помощью…

Саша не могла проверить в реальность происходящего: обоссанный кошками подъезд, щебечут птицы, в соседней квартире сидит у телевизора старушка, диван затянут в целлофан – чтобы бедовые внучата не попортили, на полках коллекция куколок из соломы, а за покрытой яичными лотками стеной безумец мастерит интерфейс из плоти.

– Не понимаю… как это, что… – У Саши плыло перед глазами.

– Саша, он же проверял нас на «Бомбермене»! – Крик Климова вернул Сашу в реальность. – Вот почему он не любит позеров и тех, кто шпилит в мыльное кинцо! У них не сформировались связи – в новых играх мало условностей, все объекты как настоящие. Он таких не может подключать! А мы с тобой… Он же специально идею подкинул. И адрес этот стопудово он сам прислал. Он же, блин, как на рыбалку на фестивали ходит.

– Точно! Я и прислал, да. – Петр радовался как ребенок. – Вы понимаете. Тут только настоящие геймеры старой закалки. – Он с гордостью обвел рукой ящики. – Некоторые уже почти двадцать лет работают.

Потом он повернулся и шагнул к креслу.

– Будет больно, – извиняющимся голосом сказал он и принялся расстегивать Климову пуговицы на рубашке.

– Отвали от него! – завизжала Саша и начала неистово дергаться, пытаясь расшатать ветхое кресло.

– Простите, простите, – твердил Петр, залезая под стол и с трудом вытаскивая оттуда похожий на гроб короб. – Хорошо, что вы, так сказать, низенький. Я когда их заказывал, еще и не думал, что взрослые так много играть станут и тоже сгодятся. Черт его знает, что мне с вашей подругой делать. Ноги разве что ампутировать, у меня тут есть для этого…

– Саша, – Климов всхлипнул. – Сашенька.

– Климов, я сейчас, сейчас! – закричала Саша и увеличила амплитуду движения.

Петр тем временем обрил машинкой висок Климова, вогнал туда толстую иглу, включил что-то жужжащее.

– Саша, – голос Климова стал тише. – Зуб мой, тусовочный зуб…

Саша дергалась и кричала с такой яростью, что у нее опять закружилась голова.

– Я не на тусовке его… Это я дома случайно кружкой себе заехал. Я вообще и не хожу на вечеринки, мне не с кем… – Климов застонал и умолк. Петр возился в его голове, как механик во внутренностях автомобиля. – А ты сказала, что я со сколом милый, ну я и решил… пусть остается… Лишь бы ты… Я бы их все себе… переломал, чтобы… – Щелкнули хирургические ножницы, и Климов замолчал теперь уже навсегда.

Саша обернулась: в голубоватом свете монитора рана на виске Климова выглядела как жерло вулкана с подтекающей пиксельной лавой – словно на горном уровне старой приставочной игры.

– Вот и все, теперь подключаем, уже ему не больно, так сказать, уже ему и никак, – суетился над телом Петр.

Саша перестала извиваться. Все вдруг стало ей кристально понятно – и отчего едкий Климов всегда был с ней так мил, и почему соглашался помогать ей в авантюрах, и то, как он смотрел на нее, и даже то… У Саши перехватило дыхание – она опять потеряла человека, который был с ней – с «одуваном», «микрофоном» и «доской» – на одной волне.

Петр уже упаковывал Климова в коробку и скреплял стяжкой пучки трубок и проводов. Саша бросила взгляд на усталое лицо безумного инженера, на его слезящиеся глаза под нелепыми очками, на заштопанную жилетку и рваные шерстяные носки крупной вязки, и такая ярость наполнила вдруг ее тело, что от следующего нечеловеческого рывка старое кресло развалилось.

– Это вы чего… – начал Петр, но не успел договорить. Саша схватила со стола первый попавшийся острый инструмент и с размаху всадила его Петру в глаз. Что-то брызнуло ей на онемевшие от ремней руки, Петр нелепо охнул и осел.

– Гад! – орала Саша. – Доставай его! Быстро!

– Уже нельзя, нельзя, – скулил Петр, пытаясь удержать в глазнице вытекающую кашицу. – Я подключил, он теперь только так… Он же мертвый по факту. Да и как я тогда с сыном-то буду? Простите меня, простите…

Саша со всей силы ударила коленом в голову Петру, тот жалобно крякнул и распластался на полу. Потом она безвольно опустилась в кресло и закрыла глаза.

Саше чудилось, что сегодняшнее утро – когда она почти голая, ничего не соображающая, открыла Климову дверь – случилось целую вечность тому назад. Зато день, когда мама беззвучно осела в покрытую ледяной коркой лужу, казалось, был еще вчера.

«И вот я опять совсем одна», – подумала Саша.

Она открыла глаза, достала из кармана мобильник, чуть поколебалась и набрала полицию. А потом представила, как удаляет мамин номер из контактов, как становится офлайн в болталке Климов, как мир делается бесформенным пятном на бесконечном бежевом пальто. Саша зажмурилась, услышала в трубке голос и… сбросила звонок.

* * *

Успокаивающе гудели вентиляторы. На экране дрожали два отделенных друг от друга изображения – сегодня это удалось впервые. Пристегнутый к креслу Петр набирал что-то на клавиатуре – все пальцы на его руках, кроме мизинцев, были неаккуратно ампутированы. Рана на месте правого глаза уже давно зажила, но Саша заметила, как из-под повязки что-то сочится. «Ох, не осложнение бы», – подумала она.

Саша поставила сумку на пол, положила на стол пачку йогурта и батон – ей предстояло накормить Петра и сводить в уборную, но к этим процедурам она давно уже привыкла. Тем более, Петр старался развлекать ее байками из своей инженерской жизни. Саша стыдилась, что покромсала для перестраховки Петру руки – он явно ничего дурного бы не предпринял, не сбежал и не напал, а с целыми пальцами печатал бы куда быстрее. Казалось, что месяцы, проведенные в таком состоянии, Петра совершенно не расстроили – он старательно работал над кодом, а когда Саша уходила, мог в награду потратить немножко времени и на сына.

Саша взяла микрофон, вгляделась в нечеткие контуры, потом сказала:

– Привет, мама, я тебя люблю. Я не уверена, слышишь меня или нет, и вообще ты ли это, но с некоторых пор я стала неисправимой оптимисткой. Мама, я очень по тебе скучаю, вот правда, каждую минуточку… Я не говорила это, когда должна была, так что постараюсь исправить хотя бы сейчас.

Она чуть-чуть помолчала, потом перевела взгляд на другую фигуру.

– Климов… Ох, Климов… Прости, что я тебя во все это втянула. – Голос ее задрожал. – Ты вообще офигенный, хотя и невероятный зануда, конечно. Не нужно было придумывать про какие-то тусовки, потому что я и без того…

Изображение поплыло, силуэты стали похожи на искаженные вороньи головы, а потом пропали.

– Связи все равно не хватает, кодом не получается выправить. Мы ведь трех человек теперь, так сказать, транслируем, – расстроился Петр. – Нужно мощности…

– Да-да, – кивнула Саша. – Как раз этим занимаюсь.

Донесся приглушенный звукоизоляцией звонок. Саша махнула Петру и вышла из комнаты.

На пороге стоял упитанный подросток в очках, его круглое лицо было взрыхлено прыщами разной спелости.

– Никому не говорил? – спросила Саша строго. – Переписку удалил? Друзьям не разболтал?

– Божечки, нет! Удалил! – заверил он. – Родителям ни слова, а друзей у меня и нету… Неужели тут правда хранится черная аркада? Ух, какая ты высокая… То есть прости, я не это…

Саша понимающе кивнула.

– Аркада в той комнате. Но покажу ее, только если побьешь меня в «Бомбермена». Ты взаправду хорош в старых играх?

– Да я вот с таких пор!.. – возмутился парень, показывая ладошкой на высоте колена. – Я, если хочешь знать, твои тексты уже много лет читаю! С них все и началось. А статья про черную аркаду – это чистый космос. Мы с мамой и папой на вылазку ездили, в палатке от дождя прятались, вслух читали – ух, жуть! А вообще, – парня прорвало, словно он наконец-то встретил того, кто готов был его выслушать, – меня в школе травят, типа, не рублю в рэпе, шмотки из колхоза, жиртрест, задрот прыщавый…

– Я поняла, – Саша успокаивающе похлопала его по плечу. – Иди в комнату, включай приставку, а я пока… – Она заколебалась, сердце как будто прижало тисками, слова застряли в горле, вспомнились удушливые школьные дни, «одуваны», «доски», «микрофоны»; почудилось правильным сейчас же прогнать парнишку, закончить все, вернуться в пустой мир к пятну на бежевом пальто и…

– Чего? – нетерпеливо уточнил пацан.

– …а я пока заварю нам чай.

Артем Гаямов. Десятый вал

1

Лед расползался по стене. Искрился инеем и выпускал все новые морозные щупальца, жадно вгрызающиеся в крашеный бетон. Зловеще потрескивал, подбираясь сразу и к загаженной плите, и к заваленной грязными тарелками мойке, и даже к едва успевшему вскипеть чайнику. А мобильный в этот самый момент, будто поддразнивая, запел голосом Цоя: «Белый снег, серый лед».

– Алло.

– Жилин, у меня проблемы.

– Поэтому ты сменила номер? Опять.

– Сменила, не сменила – они все равно находят.

– Кто они?

– Коллекторы. Кто же еще?! Названивают, гадости говорят. К матери заезжала, так там весь подъезд исписан – должница, сука, мразь и так далее. Сколько у тебя денег?

– У меня? Нисколько. Сегодня пенсию сниму.

– Жилин, ну что ты как дед?! Пенсию – слушать противно. Тебе всего сорок.

– Так что теперь? Пенсию не получать?

– Да получай, получай свою пенсию. Только я тебя про деньги спрашиваю. Тыщ двести хотя бы.

– Откуда их взять-то? Работы нет. Каждые пять минут всех на удаленку отправляют. Здоровому не устроиться, не то что с инвалидностью.

– Жилин, что ты сопли развел?! Сам два метра в длину, метр в ширину, чисто шкаф, а туда же – пенсия, инвалидность. Не поможешь – так и скажи. Хочешь, чтоб твою жену, мать твоих детей изнасиловали и убили вонючие коллекторы – так и скажи!

– Бывшую жену. А детей у нас нет. Да и как я помогу? Ну, хочешь – приеду, морды набью?

– Нет, Жилин, это мы уже проходили. Мне нормальная помощь нужна. Нормальная, понимаешь? Законопослушная помощь. Продай чего-нибудь или кредит возьми.

– Это мы уже тоже проходили.

– Ну не знаю тогда. Старуху какую-нибудь охмури.

– В смысле?

– В смысле, бабке одинокой мозги запудри. Они щас все зашуганные с этой самоизоляцией. Прикинься волонтером. Помоги там с продуктами, с лекарствами неделю-другую, а она на тебя квартирку перепишет. Только обязательно говори, что ты привитый.

– Я и так привитый.

– Ой, Жилин, какой ты правильный! Аж зубы сводит! Ладно, пока.

Жилин косо глянул на стену – ледяные щупальца слабели и таяли, поблескивая каплями воды, холод стремительно отступал, капитулировал.

– Ир, поговори со мной еще чуть-чуть.

– Вот еще! Поможешь, тогда поговорим. Чао!

2

На лестничной клетке под открытым настежь окном яростно металась швабра. Пахло морозом и гнилью в равных пропорциях. Жилин хмуро поежился и, указывая на распахнутую створку, многозначительно заметил:

– Не май месяц.

– Ште?

Швабра замерла, узкие глаза зло уставились снизу вверх. Под этим колючим взглядом Жилин машинально оправился и как можно солидней повторил:

– Я говорю – не май месяц.

– Ни май. Дикабр.

– Вот именно, а вы – окна нараспашку. У меня на кухне стена, смежная с лестницей, – вся ледяная.

– Прям ледом пакрылас? – Уборщица коротко оскалила серые зубы, а потом картинно поморщилась и пояснила: – Ваняет. Вес падъест праванял. Нада праветриват.

Тряпка смачно плюхнулась в ведро, грязная вода выплеснулась Жилину на ботинки, и швабра снова заелозила по полу. В груди что-то возмутилось, разгорелось, забурлило. Захотелось выматериться, разораться, проклятое окно заколотить гвоздями, а уборщицу с серыми зубами хорошенько макнуть в ее же серое ведро. Но уже через секунду запал пропал сам собой. Жилин шагнул в распахнувшуюся пасть лифта и нажал шершавую, исцарапанную единицу.

Кабина бодро рванулась вниз, но вдруг замедлила ход, задумалась, а потом и вовсе застыла, повиснув между этажей. Лифт ломался так часто, что давно было пора ходить по лестнице, но Жилину, в общем-то, нравилось застревать. Нравилось представлять, что железная паскуда заглотила его живьем и теперь неторопливо переваривает. Вот-вот с потолка польется разящий машинным маслом желудочный сок, пол покроется блестящей слизью, а металлические стены задрожат и примутся жадно сосать из Жилина все, что только можно, – витамины, микроэлементы, силы, мысли, чувства и воспоминания. До тех пор, пока не останется одна лишь куча дерьма. И тогда двери откроются.

– Ой!

Продрав глаза, Жилин обнаружил, что стоит, привалившись к стене. Из открытых дверей растерянно таращилось морщинистое лицо с честными голубыми глазами. Увидев, что человек очухался, старушка поспешно натянула маску.

– Ничего, я привитый.

Жилин сам не понял, зачем это сказал, и, выходя из лифта, рассеянно почесал макушку.

– А я тоже, я тоже, – с готовностью подхватила старушка. – Вакцинировалась и хожу себе спокойно – и в магазин, и в аптеку, и за пенсией. А вот деда моего не заставишь – сидит сиднем и слушать не желает. Ни про ковид, ни про прививки, ни про что.

Она старательно вглядывалась в Жилина, будто пыталась вспомнить, как его зовут, хотя знакомы они не были. Сталкивались иногда в лифте или у почтовых ящиков, но никогда раньше не разговаривали.

– У вас на этаже не воняет?

– Ой, не знаю. – Старушка на миг задумалась и дернула плечом. – Может, воняет, может, нет. А должно, да? Может, я принюхалась?

– Мусорник забит, – твердо заявил Жилин. – Службы прочищать должны. А эта, – он махнул рукой вверх, – только и знает, что проветривать.

– Ну проветривать тоже надо, – добродушно закивала старуха, входя в лифт. – Я своему деду вечно твержу – открой, мол, окошко, подыши воздухом. А он хоть бы что – в телевизор уткнется, и как с гуся вода.

Она все талдычила про своего деда, даже когда кабина уже закрылась и, гудя, понеслась наверх. А Жилин сбежал по ступенькам и столкнулся в дверях подъезда с уборщицей.

– Как? – Он удивленно остановился. – Вы ж только что наверху мыли.

– Ште? – Узкие глаза зло уставились снизу вверх.

3

– Мужчина, вы кого ждете?

– Я в сто двадцатый, к Иван Игнатичу.

– В сто двадцатом санобработка, а Иван Игнатич принимает на втором этаже. Кабинет двести семь. С табличкой «офтальмолог».

Медсестра сказала это с интонацией «какие же все тупые», и Жилин почувствовал себя неловко, а по дороге в искомый кабинет даже покраснел. Действительно, почему было самому не догадаться, что его лечащий психиатр перебрался на этаж выше и заделался офтальмологом?!

– Заходите, милости просим. Что ж вы, мой хороший, опаздываете? А часики тикают, доктор ждет. Присаживайтесь.

Иван Игнатич, лысый круглолицый коротышка, всегда держался крайне радушно, вечно улыбался и коверкал слова уменьшительно-ласкательными суффиксами. Жилину он казался этаким тюзовским Дедом Морозом, под маской которого прячется усталый, пьющий актер, ненавидящий и свой театр юного зрителя, и всех юных зрителей в придачу.

– Ну, как поживаете? Как здоровьице? А то таблеточки сильные принимаете – побочечки могут выскакивать. Галлюцинациями не страдаете?

– Нет.

– Настроеньице не скачет?

– Нет.

– Мысли странненькие не посещают?

– Нет.

– Сонливость внезапная?

– Нет.

Жилин машинально твердил это «нет», уже даже не слыша вопросов, и опомнился, только когда Иван Игнатич ласково пожурил:

– Милый мой, кончайте отнекиваться, выключайте автопилотик. Раз у вас все так хорошо и радужненько, давайте просто поговорим. О вещах отвлеченных, нейтральных. К примеру, что вам снится?

– Снится? Мне? Ну так, – Жилин пожал плечами и принялся яростно скрести ногтем сиденье своего стула, а когда проковырял обивку насквозь, смущенно прикрыл дырку рукой. – Ирка снится, Чечня снится. Снится, что иду без маски, а вокруг все заразные – кашляют, чихают, сморкаются, да еще орут – слюной брызжут.

– Ну такое щас многим снится. – Психиатр беспечно отмахнулся. – А вот как насчет чего-нибудь странненького? – Скрипнув креслом, он подался вперед. – Такое, что вроде и ваше, а вроде и чужое какое-то. Необычное, понимаете меня?

– Необычное? – Жилин почесал затылок, а потом, словно забыв, где находится, встал и прошел к окну. Сказал не оборачиваясь: – Волна снится. Огромная, размером с дом. Набегает издалека и так ме-е-едленно, будто в рапиде. А люди сидят и смотрят. Как в театре, только вместо сцены – волна. Она уже прям над ними нависла, а они все сидят и смотрят.

– Кошмар, значит?

– Кошмар? – задумчиво повторил Жилин и покачал головой. – Да нет, наоборот. Во сне волна кажется чем-то хорошим. Будто бы накроет, проглотит, и тогда станет как-то… Полегче, что ли?

Он отошел от окна и сел обратно за стол, стараясь не встречаться глазами с психиатром и уже сожалея о своей внезапной откровенности. Иван Игнатич с полминуты молчал, задумчиво напевая под нос нечто среднее между Jingle Bells и «В лесу родилась елочка», а потом заключил:

– М-да, тревожненько. Амитриптилинчик придется удвоить. Щас выпишу рецептик, внизу шлепнете печать.

– А я вот читал, – прозвучало робко, сипло, и Жилин кашлянул, прочищая горло. – Читал в Интернете, что в Израиле контузию насовсем вылечивают. И не таблетками, а физиотерапией там, массажами.

Маска вдруг соскользнула с лица психиатра и растворилась в воздухе. Улыбка Ивана Игнатича стала неприятной, взгляд – ледяным, а губы, едва шевелясь, как у чревовещателя, произнесли:

– Может, вам в Интернете и лечиться? Или в Израиле.

На пару секунд повисла тяжелая пауза, а потом психиатр будто опомнился, нацепил снова привычную, разношенную маску и затараторил:

– И не хмурьтесь, не унывайте. Как говорят – здоров, не хвор, а хвор – не приговор. Всего доброго вам! Ко мне придете уже после праздничков. Да, почти через месяц. А до тех пор буду занят. Нагрузочку мне лишнюю навесили. Сами понимаете – ковид.

– Ковидик, – машинально поправил Жилин, выходя из кабинета.

4

Денег, конечно, не дали. Рыжий, похожий на гигантского хомяка парень битый час что-то вбивал в компьютер, а потом, деловито шепелявя, сообщил:

– К сожалению, в кредите отказано.

– А если в другом… – начал было Жилин.

– Нигде не дадут, – оборвал рыжий. – У вас кредитный рейтинг – красный.

Красный! А каким еще он мог быть после пяти совместных лет с Иркой?! Это с древнегреческого «Ирина» переводилось как «мир» и «спокойствие», но у древних греков, видимо, были свои, совсем другие Ирины.

Жилин шел по серым улицам, бездумно мусоля грязный, обжигающий пальцы снежок. Потом кинул его в ворону и нырнул ладонью в подвернувшийся по пути сугроб, зачерпывая еще снега. Новый снежок ни с того ни с сего растаял в руке. Да так быстро, будто попал на раскаленную сковороду. Ледяная вода скользнула между пальцев, а ладонь вдруг оказалась перепачканной кровью. Жилин вытаращился и воровато сунул руку в карман.

– Простите, вам помочь?

– Что?

– Мне показалось, у вас кровь.

Девушка стояла в паре метров. Невысокая, стройная, в коротком полушубке, джинсах и высоких сапогах. Взгляд карих глаз беспокойно метнулся в сторону спрятанной в карман руки. Лицо показалось знакомым, и Жилин прищурился, всматриваясь. Но неожиданно в этот самый миг густо посыпал снег, и девушка оказалась отделена белой завесой.

– Да нет, ничего страшного. Все нормально.

– Точно? А то я тут рядом в школе работаю, в отделе кадров. Можем дойти, вас в медкабинете перевяжут.

– Не надо, спасибо. В отделе кадров, вы сказали?

– Ну да. А что?

– Возьмете меня на работу?

Жилин тут же устыдился своего вопроса, но девушка не растерялась.

– Конечно, – она вдруг хихикнула. – Вы такой видный мужчина. Приходите завтра к девяти с паспортом и трудовой. Охраннику скажете, что в отдел кадров. К Ирине. Будете у нас обэже преподавать.

Карие глаза тепло блеснули сквозь белую пелену, и девушка исчезла в пучине снегопада. Жилин осторожно вытащил руку из кармана – крови не было.

5

Утро началось с чистого листа. В шесть часов, как в армии. И сразу зарядка, дыхательная гимнастика, контрастный душ, бритье до синевы, а затем комплексный завтрак из каши, сосисок, яичницы и крепкого кофе. В итоге к девяти Жилин был уже в отличной форме – чистый, бритый, сытый, пышущий жизнью.

– Я в отдел кадров. Меня ждут, – дерзко заявил он на входе, нависнув над седым охранником.

Старик на голову ниже Жилина под напором такой первобытной силы отступил и буркнул:

– Налево по коридору, третья дверь.

Но вчерашней девушки за нужной дверью не оказалось. Среди бесчисленных гераней, фиалок, кактусов и бог знает чего еще сидела пожилая, интеллигентной наружности женщина, уставившись куда-то сквозь монитор.

– А? Вы ко мне?

– Вообще я к Ирине. На девять.

– К Иришке? – Женщина вздохнула и скорбно покачала головой. – Иришку с ковидом госпитализировали. На ивээле лежит. Поражение легких – восемьдесят процентов. Ее делами я сейчас занимаюсь. Мария Максимовна меня зовут. А вы по какому вопросу?

– Да нет, я… Ни по какому. Спасибо. Извините.

Жилин вышел в коридор и тут же понял, что надо вернуться. Узнать номер больницы и контакты родственников, созвониться, связаться, встретиться и расспросить, что требуется, чем помочь. Ведь эта Ирина еще только вчера сама хотела помочь, и теперь нужно было сделать для нее все возможное. Ну и что, что ивээл?! Ну и что, что восемьдесят процентов?! Человек жив, а значит, надо бороться, надежда есть. Надежда умирает последней, верно? Но даже когда умирает, оставляя от себя лишь призрак, даже тогда…

– Мужчина, вы пьяный?!

– Что?

Жилин открыл глаза и обнаружил, что завалился на стену, а перед ним стоит – руки на поясе, ноги на ширине плеч – шарообразная дама с химической завивкой а-ля восьмидесятые.

– Вы зачем хулиганите?! – строго спросила она.

– В смысле?

– В смысле, ворвались в учебное заведение, обманули Федор Соломоныча, – дама кивнула в сторону седого охранника. – Кто, интересно, вас ждет в отделе кадров, хотелось бы знать? К кому вы?

– Я к Ирине. На девять, но… Мария Максимовна мне уже все рассказала. Так что я теперь, наверно, в больницу и…

– Это правильно, – дама ядовито закивала. – В больницу. Лучше в психиатрическую. Потому что никакая Ирина и никакая Мария Максимовна у нас не работают, а отдел кадров – это я, – для наглядности она хлопнула себя ладонью по груди. – И с вами мы ни о чем не договаривались. Так что покиньте учебное заведение.

– Как это не работают?! – в тон даме возмутился Жилин.

Он заглянул в кабинет и удивленно застыл – ни интеллигентной женщины, ни даже гераней с кактусами внутри теперь не было. Да как это так?! Захотелось возмутиться, взбунтоваться, рассердиться, заспорить. Упереться рогом и потребовать, чтобы и женщину, и кактусы вернули на прежние места. Но через секунду все прошло. И Жилин, рассеянно почесывая затылок, прошагал под конвоем Федор Соломоныча к выходу.

Снаружи снег творил, что хотел. То кружил медленно, спокойно, как в новогоднем мультфильме. То начинал яростно мести прямо в лицо, мигом превращая вальсирующие снежинки в злобный колючий рой. А то и вовсе обращался ледяным дождем, отчего все тротуары и дороги тут же – на радость детям и на беду старухам – становились сплошным катком. В общем, снег бросался из крайности в крайность, и будь он пациентом Ивана Игнатича, то наверняка получил бы ударную дозу амитриптилина.

Жилин шел, то и дело поскальзываясь, а встречные прохожие опасливо шарахались, понимая, что падение двухметрового амбала ничем хорошим не кончится. На углу местного супермаркета, где под навесом разместился елочный базар, послышался знакомый голос:

– Сынок, а помоги до дому донести. Сама-то не дотащу – вон какой гололед. А мой дед вообще сиднем сидит, никуда не ходит.

– До дому, бабуля, это еще тыща сверху.

– Да что ты, сынок? Тыща за елочку, тыща за «донести»?! Рядом ведь живу!

– Ну если рядом, то и сама дотащишь, бабуль, – щербатый парень-продавец ухмыльнулся. – А цены не я устанавливаю.

– Давайте-ка помогу, – вмешался Жилин, решительно забирая у старушки елку. – Благо живем рядом. А ты, коммерсант, – бросил он в сторону продавца, – прокисни.

Парень повернулся, уже открыв рот, чтобы как следует ответить, но уткнулся взглядом в широкую грудь, потом поднял глаза на квадратную челюсть. Рот закрылся сам собой, ухмылка исчезла с лица.

– Спасибо, спасибо. Дай вам бог здоровья! – зачастила старушка. Она, похоже, все силилась вспомнить имя Жилина, а честные голубые глаза над медицинской маской светились надеждой и благодарностью.

6

За предновогоднюю неделю отношения более чем наладились. Жилин стал «Олежкой» и тем, кого «Господь послал», а старуха была теперь то «бабой Любой», то просто «Никитишной».

– С моим именем-отечеством нужно сразу старой рождаться, – повторяла она и смеялась.

Они с Жилиным вообще как-то легко нашли общий язык и теперь часто смеялись. Пока шли в магазин, пока стояли очередь в аптеке, пока следили за электронным табло в Сбербанке – благо пенсию получали оба.

И пусть старушка не слишком хорошо слышала, не все понимала, но неизменно чувствовала, когда Жилин пытался пошутить, и с готовностью хохотала. А потом принималась болтать. Разглагольствовала об отварах, которые помогут «и от контузии, и от всего», ругала врачей, Минздрав и соцработников, а еще сетовала, что «Басков уже не тот», и, конечно, то и дело поминала своего деда.

– Привет ему, – каждый раз говорил Жилин, но ответного привета так ни разу и не получил.

Старик, судя по всему, был совсем не так доверчив, как жена. Нелюдимый, желчный, подозрительный – вот каким он заочно виделся Жилину. Такой мог стать проблемой, помехой на пути к заветной цели. Причем благой цели. Ведь старухиной квартиры с лихвой бы хватило, чтобы Ирка расплатилась со всеми кредиторами – и с нынешними, и с будущими. Может, еще бы и на лечение в Израиле осталось. Но об этом Жилин думал скорее мельком. Важно было, что сказать Ирке, чем обнадежить, когда она позвонит с очередного незнакомого номера. Но обнадежить пока было нечем, и оставалось только вздрагивать, если в кармане запевал Цой.

«Белый снег, серый лед…»

– Олежка, звонка от кого-то ждешь? – участливо поинтересовалась баба Люба по дороге в магазин.

– Да нет. Так.

Конечно, он ждал. Да еще как ждал! И в супермаркете, среди снующих масочников и антимасочников, решил повысить ставки – купил старухе большую банку красной икры.

– Вот. Это вам на Новый год.

– Олежка, я не могу. Ты что?! Такие деньжищи!

– Берите, берите. Отмечать надо как следует. Особенно теперь.

– Что ж, – баба Люба смущенно спрятала банку к себе в сумку, помолчала немного, будто на что-то решаясь, а потом твердо произнесла, почти приказала: – И ты приходи.

– Куда? – Жилин притворился, что не понял.

– Как куда? К нам, на Новый год. А то что ж я, одна буду эту икру есть?

– Почему одна? С мужем. Он, кстати, не рассердится, если я приду?

– Муж объелся груш, – проворчала старуха, но тут же смягчилась. – Он у меня щас все больше жиденьким питается – кашки, кефирчики. Но от икры небось не откажется. А рассердиться… пусть только попробует. Приходи, обязательно приходи, – она кивнула в сторону кармана с мобильным и лукаво подмигнула. – С барышней приходи.

У Жилина даже рот приоткрылся – баба Люба подкинула отличную идею. Как же он сам не догадался, что напрашиваться в гости нужно было не одному, а с Иркой?! Эта бестия могла расшевелить и очаровать любого мужика, даже угрюмого деда. К тому же ей, как никому другому, полагалось участвовать в начатом предприятии и быть заинтересованной в его успешности. А еще – и это самое главное – Жилин горячо желал встретить Новый год именно с Иркой. Как раньше. Как в старые добрые времена. Несмотря ни на что.

Вот только ни по одному из своих многочисленных номеров она не отвечала, и Жилин решился на крайнюю меру – навестить Иркину мать.

7

Иркина мать была не в своем уме. Мягкая, интеллигентная, спокойная на вид, она наглядно иллюстрировала пословицу «в тихом омуте черти водятся». Потому что мысли в ее голову приходили совершенно безумные, а отстаивала их Иркина мать прямо-таки с одержимостью.

– Олежек, здравствуй. Проходи-проходи.

– Да нет, я на минутку.

– Да нет, ты проходи-проходи. Щас тапочки достану.

– Я там внизу видел, надписи посмывали, да? Позвонили б мне – я помог бы.

– Какие надписи?

Иркина мать всегда смотрела куда-то сквозь собеседника. Даже сейчас, когда настороженно повернулась к Жилину.

– Какие надписи?

– Ну, Ирка мне сказала, что коллекторы в подъезде понаписали гадости всякие и… В общем, черт с ним! Стерли – и хорошо. А с коллекторами мы порешаем, не волнуйтесь.

– Олежек, – взмолилась женщина. – Ну не надо. Прошу!

– Да нет-нет, не бойтесь. Без мордобоев, ничего такого. Уладим финансовые проблемы финансовым путем. Только мне Иркина помощь нужна, а все ее эти новые номера не отвечают. Вот я и подумал, что, может, вы чего-то знаете. Она, когда последний раз звонила, сказала, что вас иногда навещает, и…

– Хватит! Хватит, Олег! Замолчи! – крикнула Иркина мать и болезненно скривилась. Позабыв про тапочки, она вцепилась Жилину в рукав пуховика и потащила в комнату. Усадила в кресло, часто зашептала на ухо: – Я же все помню. Помню, как ты Иришку любил. Да и она в тебе души не чаяла. С самой первой вашей встречи. Мне еще говорила, мол, такой видный мужчина к нам устроился, обэже будет вести. И смеется – ему самое то, говорит, у него как раз инициалы – О. Б. Ж.

– Мария Максимовна, я…

– Подожди, Олежек. Помолчи. Послушай. Досталось тебе, понимаю. И так-то жилось нелегко с контузией, с инвалидностью, а тут еще Иришка. Вот уж кто умел проблемы находить. А отдуваться тебе, верно? Мужчина, муж. А ты человек крепкий, горячий. Я ведь помню, как вы тогда ночью ко мне приехали. Оба бледные, ни живы ни мертвы, и руки у тебя в крови. Но ведь обошлось! Бог миловал! Нет, не того мерзавца, конечно, но тебя миловал. А то, что Иришка потом на развод подала, не думай, выбрось из головы. Она ведь не тебя боялась, а за тебя. Боялась, что в другой раз тебе уже сухим не выйти, отвечать придется.

– Мария Максимовна, послушайте…

– Нет, Олежек, ты послушай. Я все помню. Помню, какое у тебя лицо было, когда ты приехал, а я сказала, что Иришка на ивээл. Дурочка моя ненаглядная! А еще ведь до того-то тебя подкалывала. Привился, мол, Жилин, весь такой правильный, зубы сводит. Но ведь это она не со зла. Любя. Любя, понимаешь? А ты прими, Олежек. Ради бога, прими как есть. По-другому уже не будет!

Жилин, грустно усмехаясь, покачал головой. Можно было догадаться, что этим все кончится. Нет, он, конечно, не осуждал Иркину мать и даже жалел в глубине души. Разве человек виноват, что в голове у него все перепуталось, ум зашел за разум, а навязчивые идеи полностью завладели сознанием?

Жилин поднялся из кресла и подошел к окну. Встал у подоконника, заставленного бесчисленными геранями, фиалками, кактусами и бог знает чем еще. Потом задумчиво прошагал к серванту и вгляделся в одну из их с Иркой совместных фотографий. На Красной площади, у ГУМ-катка.

Вот они – Давид и Голиаф во всей красе. Ирка – на две головы ниже Жилина, стройная, красивая, раскрасневшаяся на морозе – стояла в коротком полушубке, джинсах и высоких сапогах. Карие глаза тепло блестели.

Рядом с сервантом на стене висела репродукция Айвазовского в дешевой «позолоченной» раме под старину. «Девятый вал». Вершина творчества прославленного живописца, жемчужина Государственного Русского музея, выдающееся полотно о борьбе со стихией и т. д. и т. п. Несколько человек, потерпевших кораблекрушение, отчаянно вцепились в обломок мачты, а на их головы вот-вот обрушится мощная, разрушительная волна. А там, позади волны, из-за туч уже выскальзывает солнце, но увидят его лишь те, кто выстоит, выдержит натиск природы.

– Девятый вал, а за ним – надежда, – задумчиво произнес Жилин.

Он снял картину и перевернул, прочел на обороте – «Ирке от Жилина. Июнь 2015».

– А что, если нет надежды? – глухо спросила Иркина мать. – И после девятого вала десятый. А потом одиннадцатый. И ни спасения, ничего.

– Ладно, Мария Максимовна. – Жилин повесил картину на место. – Вы простите, я пойду. Ирке надо помочь, и если вы не знаете, где она, то…

– Знаю. Знаю, где она. На кладбище. Ириша на кладбище.

Даже эти страшные, безумные слова она сказала, глядя куда-то сквозь. Сказала глухо, без выражения, безразлично. А вот Жилин такого уже не выдержал – терпение лопнуло, лицо перекосило злобой.

– Дура! – яростно выкрикнул он, подскочил к Марии Максимовне и замахнулся, собираясь ударить.

А та только зажмурилась, сжалась в комок, как собачонка, и все так и стояла, когда Жилин уже захлопывал за собой дверь.

8

Снегопад бушевал весь день, и к вечеру город оказался погребен под белой толщей. Дороги сровнялись с тротуарами, во дворах будто сами собой выросли снеговики, а припаркованные вдоль домов машины оказались забаррикадированы метровыми снежными насыпями, оставшимися после проезда снегоуборщика.

Цивилизованный григорианский мир готовился встречать Новый год, и всё вокруг притихло в томительном ожидании. В окнах мигали гирлянды и телевизоры, на темных балконах вспыхивали огоньки сигарет, где-то за домами уже вовсю грохотали фейерверки, бесцеремонно руша волшебную «михалковскую» тишину.

«Говорят, под Новый год, что ни пожелается…»

Навстречу в продолжение стихотворения показался метр с кепкой мужичок в костюме Деда Мороза. Весь вываленный в снегу, с перекошенной белой бородой и зажатой в руке красной шапкой, он удивленно уставился на Жилина снизу вверх, словно на какого-то ледяного тролля, а потом с пьяной искренностью посетовал:

– Из-за леса, из-за гор навернулся я в сугроб.

Жилин ничего не ответил, только оттолкнул пьяного в сторону. Тот повалился в снег, но не обиделся и, лежа на спине, затянул «Кабы не было зимы».

– Мама, смотри – Дедушка Мороз! – обрадовался какой-то карапуз у подъезда. Чуть подумал и добавил: – Отдохнуть прилег. А он к нам, да?

– Надеюсь, что нет, Лешечка. Идем домой.

Жилин пребывал в отвратном настроении, совершенно не понимая, что делать дальше. Дозвониться до Ирки по-прежнему не получалось, а ее дура-мать чуть не заставила поверить в свои сумасшедшие бредни. Может, безумие было заразным, как ковид? Или еще заразнее? Может, важней надевать не медицинскую маску, а шапочку из фольги? Или что там теперь носят конспирологи и параноики? Хотя нет, вряд ли. Как говаривал Папа из Простоквашино – с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют.

В подъезде привычно пахло морозом и гнилью. Жилин успел сунуть ногу в закрывающиеся двери лифта, и внутри увидел вездесущую уборщицу с пухлым пакетом в руках. Поначалу даже не узнал ее без швабры, а когда узнал, то не нашел ничего лучше, чем буркнуть:

– Опять окна пооткрывали.

– Ваняет. Нада праветриват.

Неприязнь явно была взаимной, находиться в обществе друг друга не хотелось ни Жилину, ни уборщице. Поэтому, когда поднимающийся лифт дернулся и замер с закрытыми дверьми, оба встревоженно вздрогнули, уборщица – сильнее.

– Нелся, нелся, ни смагу, – пробормотала она и застучала пальцем по кнопке диспетчера. – Але. Лиф сасрял. Сасрял лиф!

– Застрял лифт? Принято. Высылаю мастера, – деловито отозвалась диспетчер и почему-то хихикнула.

– Ага, – хмуро заметил Жилин. – Высылает она, конечно. Пьют, небось, с этим мастером, а нам здесь час сидеть.

– Нелся час! Ни смагу! – перепуганно вылупилась уборщица.

Растерянно засуетилась, заметалась на месте, а потом вдруг кинула пакет в угол и, безостановочно твердя «нелся» и «ни смагу», принялась раздеваться.

– Эй, ты что?! Чокнулась?!

– Нелся. Ни смагу.

Под ноги полетела зимняя спецовка с наименованием жилконторы, следом серая шерстяная кофта, а поверх нее вишенкой на торте упал лифчик. «Уборщицы топлес» – такой слоган годился для рекламы какого-нибудь элитного жилого комплекса, но совсем не скрашивал нынешнюю ситуацию.

– Да стой, дура! Прекрати раздеваться!

Чувствуя себя абсолютно по-идиотски, Жилин инстинктивно отступил и вжался в стену. Брезгливо подумал: «Еще и горбатая», словно, кроме горба, его все устраивало. А уборщица согнулась в три погибели на манер гюговского Квазимодо и, взглянув на Жилина, жалобно выдавила:

– Ни магу тирпет.

Она схватила свою спецовку и торопливо закусила рукав, когда горб вдруг шевельнулся. Уборщица взвыла и скрутилась в комок. Тощие обвисшие груди прижались к коленям, лицо исказилось невыносимой мукой, серые зубы болезненно оскалились. Горб шевельнулся снова, наливаясь – ему явно хотелось чего-то большего.

– Глюки. Просто глюки. От таблеток, – задыхаясь, прошептал Жилин и, не переставая таращиться на скрюченную уборщицу, застучал наугад по всем кнопкам сразу.

– Але. Да. Я же сказала – мастер идет, – включилась диспетчер. Прозвучало это довольно пьяно.

Горб тем временем с нарастающей силой рвался наружу. Яростно бился под кожей, а та все натягивалась и натягивалась, пока наконец с хрустом не лопнула. Уборщица снова взвыла, не разжимая зубов, и из ее спины плюхнулся на пол сгусток плоти. Зашевелился, задергался, разбухая и обрастая очертаниями.

Тут Жилин уже не выдержал и зажмурился. Застыл, будто перепуганный ребенок, с ужасом вслушиваясь, как что-то гадко чавкает, сипит, хрипит и булькает. И совсем уж диким в сочетании с этими мерзкими, болезненными звуками показался голос диспетчерши. Она, похоже, забыла выключить связь и теперь игриво, с придыханием убеждала кого-то в динамике, что «не такая».

Когда Жилин решился открыть глаза, уборщиц в лифте было две, и обе торопливо одевались. Одна, с окровавленной спиной – в свое, разбросанное. Другая, поблескивающая слизью – в одежду из пакета. Точно такие же штаны, шерстяную кофту и спецовку с наименованием жилконторы.

– Ни нада… – начала первая.

– Пажалста, – попросила вторая.

– …никаму гаварит.

– Это…

– …ниабхадимаст.

– Па-другома…

– …ни справитса.

– Не скажу, – буркнул Жилин, опасливо переводя взгляд с одной на другую.

Теперь, когда обе оделись, очень хотелось убедить себя, что они просто близняшки. Самые обычные близняшки.

– Не скажу, – повторил он. Чуть подумал и добавил: – А вы окна не открывайте. Суки.

С потолка вдруг хлынула жгучая, кислая жижа. Жилину ошпарило глаза, он вскрикнул, поперхнулся и потерял сознание.

9

«Белый снег, серый лед…»

«Прям ледом пакрылас?»

«Здоров, не хвор, а хвор – не приговор».

«Вакцинировалась и хожу себе спокойно… А вот деда моего не заставишь…»

«А над городом плывут облака…»

«Мне нормальная помощь нужна. Нормальная, понимаешь?»

«У вас кредитный рейтинг – красный».

«А я вот читал, что в Израиле…»

«…По имени Солнце».

«Девятый вал, а за ним надежда».

«Ириша на кладбище».

«Надежда».

«На кладбище».

«Надежда».

«Белый снег, серый лед…»

Поначалу Жилин даже не понял, что у него звонит мобильный. Решил почему-то, что песня играет по радио. А когда сообразил и рванулся рукой в карман, телефон уже затих. Номер был незнакомый. Жилин торопливо перезвонил – тишина. Ну то есть буквально тишина – ни гудков, ни сообщения о том, что «абонент не абонент». Ирка, наверняка Ирка.

Жилин стоял, прислонившись к какой-то двери, а когда всмотрелся, понял, что это дверь его собственной квартиры. Отпер ключом и, рассеянно почесывая затылок, вошел. На куртке обнаружились следы рвоты, во рту отдавало кислятиной. Значит, его просто вырвало в лифте и все?

«Таблеточки сильные принимаете – побочечки могут выскакивать».

– Таблеточки сильные, – повторил Жилин вслух и неожиданно понял, что будет делать дальше.

Не подумал, не предположил, даже не решил, а именно понял. В мыслях все уже было сделано, со всем покончено, и теперь оставалось только повторить это на практике.

Жилин стремительно прошагал в кухню. Из холодильника достал непочатую бутылку водки, из аптечки – пузырек антидепрессантов. Водку открыл и выковырнул ножом дозатор, а таблетки растолок массивным гранитным пестиком и высыпал получившийся порошок в бутылку. Коротко покосился на стену – ледяная.

Ну ничего, ничего. Скоро все кончится. Не будет ни льда, ни амитриптилинчика. В Израиле все подлечат. Хотя при чем тут Израиль? Все это ради Ирки. Только ради Ирки.

Жилин несколько раз встряхнул бутылку, размешивая порошок. Наступало время встречать Новый год.

10

– Олежка! Пришел! Вот молодец! Дед, у нас гости! Ну заходи, не стой! Дед, Олежка пришел! – Баба Люба радостно засуетилась в дверях, а потом выглянула на лестничную клетку и с тревогой спросила: – А барышня где ж?

– Да вот никак созвониться не можем.

Жилин вошел внутрь и тут же мысленно поклялся дышать только ртом – в квартире даже сквозь маску воняло просто невероятно, аж глаза слезились.

– Созвониться не можем. Она позвонила, я взять не успел. Теперь я звоню, она не берет, – в доказательство он вытащил мобильный и показал старухе историю звонков.

– Олежка, так у тебя ж он выключен.

– Да? – Жилин рассеянно повертел телефон в руках, разглядывая черный экран. – Разрядился наверно, а я не заметил.

– И у меня, – с готовностью закивала баба Люба, – и у меня такое без конца случается. Чего-то не заметишь, перепутаешь, а потом смотришь и думаешь – вот же дура ты старая, Никитишна! Щас вон в студень заместо яиц скорлупу положила, сижу теперь вылавливаю. Студень, конечно, вчера надо было варить, а так я запамятовала про Новый год, сегодня спохватилась. Ну ничего – как супчик похлебаем, верно?

– Верно, верно, – согласился Жилин. Он взмахнул зажатой в руке бутылкой водки и заговорщически понизил голос. – Я тут беленькой захватил, чтоб с вашим дедом отметить. Надеюсь, не откажет. Как его, кстати, по имени-отчеству?

– Да какое там отчество?! Деда Вова и все. А насчет беленькой… Ну не знаю. Предложи, конечно, только он у меня больше как-то сладенькое любит. Вот йогурт малиновый сегодня кушал.

– А мы с ним выпьем горькой, чтоб стало сладко, – неуклюже пошутил Жилин, и старуха радостно рассмеялась.

– Ладно, иди-иди, поздоровайся, – она подтолкнула его в сторону комнаты, – а я пока на кухне салатики дорежу.

Амитриптилин с алкоголем, особенно крепким, категорически не сочетался. Жилин знал, что сам-то он сдюжит. В конце концов, «два метра в длину, метр в ширину, чисто шкаф», как любила повторять Ирка. Но вот старику практически гарантировался инсульт. А дальше либо смерть на месте, либо госпитализация в новогоднюю ночь – прямо в лапы пьяных усталых врачей. Да и вездесущий ковид для непривитого деда никто не отменял.

Жилин понимал, что все эти страшные мысли не его, чужие, а сам он будто думал их со стороны. Тем легче было сделать вид, что все нормально. Притвориться доброжелателем и втереться в доверие к старику.

– Здрасьте, деда Вова, – бодро начал Жилин еще из коридора. – Давно хотел с вами познакомиться. А меня Олегом зва… – Он растерянно застыл в дверях с окоченевшей на губах улыбкой и застрявшим в горле «ть».

Свет в комнате не горел. Только гирлянда бешено мигала то красным, то зеленым, то синим, освещая сидящего в кресле старика. Освещая его пустые глазницы, и безжизненно приоткрытый, будто оплавленный рот, и едва держащийся на своем месте нос, и просвечивающие сквозными ранами щеки.

Окно было нараспашку, в комнате стоял мороз, поэтому тучи жирных мясных мух пребывали в некоей дреме – сидели, облепив стены, и время от времени прыгали с места на место или падали вниз. От вони мороз, впрочем, не спасал. Забывшись, Жилин случайно вдохнул носом и пошатнулся, чуть не потеряв сознание. К горлу прилила тошнота. Бутылка выпала из руки, стукнулась об пол, но не разбилась.

– Что ж ты, Олежка?! Раскокаешь! – воскликнула баба Люба, ловко протиснувшись в комнату. – А ты, дед, сидишь, как не у себя дома! Новый год вот-вот. Телик включай!

Она вытащила из-под руки старика пульт, щелкнула по кнопкам. Экран вспыхнул, и на всю комнату запело что-то задорно-праздничное.

– Страсть как любит всякие программы, – старуха весело ткнула пальцем в сторону телевизора. – Особенно Малахова. Сядет, уставится, не оттащишь. Ой, да что ж это я, дура старая?! – Она хлопнула себя ладонью по лбу. – Деда ж надо в порядок к застолью привести. Как Новый год встретишь, так и проведешь. Верно, Олежка? Щас приду, щас приду.

– Глюки, – прошептал Жилин. – Просто глюки. От лекарств.

Баба Люба тем временем вернулась, держа в руках небольшую миску и столовую ложку. Прошла в комнату, наклонилась к трупу, расстегнула надетые на нем рубаху, брюки и старательно заскребла ложкой по телу, скидывая что-то в миску. Продолжалось это, наверное, добрых пять минут. Мухи сонно гудели, снег залетал в открытое окно, снаружи трещали петарды, из телевизора звезды шоубиза наперебой желали всего наилучшего.

– Во, видал! – Старуха вернулась к Жилину и сунула миску ему под нос. Внутри копошились опарыши вперемешку с кашеобразной гнилой плотью. – Приходится эти штучки убирать. Ну а что сделаешь? Старость не радость. Это щас их еще поменьше стало. – Она тряхнула миской с опарышами. – Раньше жуть как много было, а теперь уже не так. Значит, стало быть, на поправку дед пошел, да? И вот проветриваю – тоже помогает. Как ведь говорят? Солнце, воздух и вода.

Старуха расхохоталась, Жилин тоже засмеялся. Засмеялся и тут же забыл, что заставило его смеяться. Рассеянно почесал затылок, покрутил в руках бутылку водки, отвинтил крышку, сделал несколько глотков. Горькая! Чуть подумал и отхлебнул еще.

– Да куда ж ты?! – возмутилась баба Люба. – Раньше времени-то! И деду не предложил. Дед! Водочки с нашим гостем выпьешь?

Она подошла и наклонилась ухом к самому рту трупа, напряженно прислушиваясь.

– Что говорит? – глухо спросил Жилин.

– Что? – Старуха на миг растерялась, часто заморгала честными голубыми глазами, но тут же нашлась. – А что тут говорить? И так ясно. Сначала нужно президента послушать, а потом уже пить эту вашу отраву. И окошко пока закрой, Олежка. А то тебя вон уже от холода всего колотит. Закрой, закрой совсем.

Жилин осторожно, стараясь не тревожить мух, прошел через комнату. У окна, подставив лицо обжигающему ледяному ветру, снова хлебнул водки. Всмотрелся вдаль и за домами, за фейерверками, за стеной снегопада увидел исполинскую волну. Почти не удивился и не испугался, а скорее обрадовался – наконец-то!

– Олежка. А я все правильно делаю?

Прозвучало робко, боязливо, и Жилин представил, как старуха смотрит ему в спину своими честными голубыми глазами. Кивнул не оборачиваясь.

– Правильно.

Волна приближалась, набегала. Неслась, уничтожая все на своем пути, сотрясая землю, круша дома, заглатывая взмывающие в небо фейерверки. Гигантский хищный гребень яростно пенился, будто зараженный бешенством. В комнате погас телевизор, потухла гирлянда и даже мухи зашевелились, почуяв неладное. А Жилин расставил руки в стороны, встречая волну и собираясь обнять ее, как старого приятеля.

На губах уже играл вкус моря, гул разъяренной воды нарастал, давил на уши, распирал изнутри, становясь невыносимым. И последнее, что удалось расслышать, было:

«Белый снег, серый лед…»

«Белый снег, серый лед…»

0

«Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле…»

– Жилин…

– Толька, молчи. Береги силы.

– Жилин… а как…радио… уцелело?

– Молчи, говорю. Не знаю, как. Советское, наверно, еще. Взрывоустойчивое.

– Жилин… не смеши… не могу… смеяться.

– Не смейся. И не говори. Береги силы. Тебе крепко досталось.

– Жилин… а ты… как?

– Я ничего. Нормально. Только башка гудит.

– Не храбрись… Ты… блевал… только… что.

– Поблевал и перестал. Молчи, Толька. Заткнись наконец. Потерпи, к нам уже летят.

– Жилин… а я… на море… хочу.

– Поедешь. Еще поедешь. Только молчи.

– Знаешь… сесть… на берегу… и рисовать… как… Айвазовский… Девятый… вал… Волна… а за ней… солнце… надежда…

– Нарисуешь еще, Толька, все нарисуешь. И получше Айвазовского. Все еще наладится.

– Я… знаю… Жилин… наладится… обязательно… нала…

Дмитрий Карманов. Колпашевский обрыв

30 апреля 1979 года, город Колпашево, Томская область

– Труп, – подтвердил Ушков.

Хотя это было очевидно всем троим. Лицо в воде, руки неестественно вывернуты, ноги запутались в кустах прибрежного ивняка – живым такой человек быть не мог.

Григорьев сопел и переминался с ноги на ногу. Он не хотел лезть в ледяную воду, но чувствовал, что придется. А Нина Павловна стиснула зубы и подумала: «Ну почему именно в мою смену?»

Нет, она не первый год работала следователем. И в Томске почти каждую весну вылавливали из Томи «поплавков-подснежников», сгинувших подо льдом зимой и выплывающих с ледоходом. Но тут, в крохотном Колпашево, в ее первую весну, да еще и накануне праздника…

– Ну, – кивнул Ушков Григорьеву, – полезли?

Здесь, в районе речпорта, Обь разлилась широко, и рыжие плети тальника оказались наполовину в воде. Сверху казалось, что труп лежит на мелководье, но, едва спустившись, Ушков сразу ухнул по пояс в мутную жижу. Выматерился, но вполголоса – все-таки наверху женщина. Он вообще как судмедэксперт не должен сам тягать клиентов, но что поделать, если вся опергруппа – он, сержант-водила да эта новенькая.

– Григорьев, ет-тить тебя, давай помогай!

Вдвоем они вытащили тело на берег. Оно оказалось неожиданно легким, почти невесомым, как высохший майский жук. И здесь же, еще до погрузки в машину, Ушков понял, что с трупом что-то не так. Мужчина? Женщина? Не понять – голова будто в известке, сожравшей и волосы, и черты лица. Но судя по одежде – холщовые кальсоны и грязная рубаха-косоворотка – все-таки мужчина. Косоворотка? Однако. И вдобавок полотенце – обычное вафельное полотенце на шее, свернутое валиком и завязанное на узел.

Но это еще не все. Труп был сдавленным, словно угодившим под пресс – между льдин его, что ли, зажало? И кожа. Коричневая, задубевшая, как у мумии. Все это совсем не походило на обычных утопленников – белесых, разбухших, тяжелых. Пожалуй, никогда прежде Ушкову не доводилось видеть таких мертвецов.

– Причина смерти? – Нина Павловна отвела взгляд от трупа.

– Вскроем – и увидим. Хотя…

Ушков присел на корточки и пригляделся к голове покойника. Затем натянул перчатку и очистил его затылок от грязи. В задней части черепа виднелась аккуратная дырочка.

– Похоже, огнестрел.

В отделении творился дурдом. Нина Павловна пыталась дозвониться в горпрокуратуру, но утыкалась в короткие гудки. Потом телефон у нее отобрали, а майор Семин тут же выловил ее из кабинета:

– Ниночка, милая, хватит линию занимать. У нас тут все с ума посходили – три вызова, один дурнее другого. Весеннее обострение у них, что ли… Возьми внизу у дежурного адреса, пробегись по ним. Только надо сегодня. Конец месяца, завтра Первомай, сама понимаешь.

– А что за вызовы, Сергей Петрович?

– Да ерунда какая-то. Якобы мертвые по городу ходят.

– Мертвые?

– Ну да. Чепуха, конечно. Но люди звонят, сообщают. И заявления. Надо реагировать. Возьми бланки, опроси.

Семин махнул рукой и пошел к себе.

Шагая в дежурку, Нина Павловна подумала, что майор прав и ходячие покойники – это, безусловно, ерунда. Но все-таки хорошо, что он сказал ей об этом уже после возвращения с места находки прибрежного трупа. Тот коричневый мертвец все никак не выходил у нее из головы.

Учительница русского языка и литературы, степенная дама с седым пучком на голове, поджимала губы после каждой фразы.

– Урок сорван. Полностью.

Молчание. Поджатые губы.

– Кем сорван? Почему? – Нине Павловне приходилось вытягивать ответы чуть ли не силком.

– Заглядывал. В окно.

И снова пауза и рот, похожий на куриную гузку.

– Кто заглядывал?

– Мертвец этот.

Нина Павловна вздохнула:

– Опишите его, пожалуйста. Как можно подробнее. Что вы запомнили?

– Голый череп, черные глазницы.

– Все? Больше ничего не помните? В какое окно он заглядывал? Сюда, на второй этаж?

– Сюда, да.

Нина Павловна подошла к окну. Рамы и стекла целы. Внизу – ни уступов в стене, ни следов.

– Но как он сюда забрался?

– Не знаю. Залез как-то.

– А вы что? Что предприняли?

Учительница напряглась еще сильнее:

– А что я? Я по инструкции. Дети перепугались, девочкам у окна плохо стало. Всех вывела, сообщила завучу. Скорая… Милиция… Все как полагается.

Нина Павловна покачала головой и достала бланк опроса. Похоже, ничего больше здесь не узнать. Четвертый месяц она в Колпашево, все здесь друг друга знают, а она – чужая. Чужая для всех.

Но все же. Мертвец в окне второго этажа?

Нина Павловна распахнула дверку милицейского «бобика-канарейки» и взвизгнула от неожиданности. На переднем сиденье скалился свернутой набок челюстью человеческий череп.

А на водительском сиденье скалился лучезарной улыбкой сержант Григорьев.

– Не пугайтесь, товарищ следователь!

Нина Павловна почувствовала, что щеки горят, наливаясь пунцовым стыдом. Товарищ следователь, ага. Визжит, как глупая трусливая баба.

– Что это, Григорьев?

– Череп, Нина Павловна. Экспроприирован в качестве вещественного доказательства!

Надуваясь от гордости, сержант рассказал, что пока следователь возилась с опросом учительницы, он наскоро поспрашивал любопытную детвору, окружившую милицейскую машину, и выяснил, что Пашка и Мишка Степановы раздобыли где-то человеческий череп («Настоящий!» – восклицали первоклашки), насадили его на палку, а после пошли пугать друзей и знакомых. И конечно, добрались до школы.

Палка, второй этаж – картинка мгновенно сложилась. Нина Павловна потрогала череп. Нет, не муляж. И действительно человеческий. А вот челюсть явно не родная – больше по размерам, да и другого оттенка. К верхней части ее прикрутили обычной проволокой, так, чтобы рот можно было открывать и закрывать. Получилось жутковато.

Она перевернула череп. Дырка. Маленькая круглая дырка сзади.

Дом был небедный. Стены в коврах – не типовых советских, а плотных, набитых, пахнущих настоящим югом. Лакированный сервант с баррикадами хрусталя за мутным стеклом, цветной «Рубин», часы с кукушкой, кресло-качалка, телефонный аппарат – все говорило о том, что у хозяина жизнь, в целом, сложилась. Разве что – Нина Павловна подметила это сразу – ни на стенах, ни на столе, ни на шкафах не было фотографий. Вообще никаких.

– Садитесь, – старик подвинул стул.

Пожалуй, он еще старше, чем показалось ей вначале. Одуванчиковые волосы, седая щетина и выцветшие глаза, выражение которых не разобрать за толстыми линзами очков. И руки. Морщинистые трясущиеся руки. Что это – старческий тремор? Или, может быть, страх?

Нина Павловна присела. Терпко пахнуло землей и рассадой, выставленной на подоконнике.

– Это я звонил. Воробьев моя фамилия. Алек… – его голос прервался, – Алексей Антонович.

Старик достал паспорт и положил перед следователем. Пальцы по-прежнему мелко дрожали.

Нина Павловна ждала продолжения.

Воробьев молчал. Он то раскрывал рот, чтобы что-то сказать, то снова его захлопывал, становясь похожим на рыбу, выброшенную на сушу.

– Алексей Антонович, сегодня вы звонили в отделение?

Старик мелко закивал.

– Сообщили о том, что к вам кто-то пришел, верно?

Он зажмурился. Сквозь очки были видны пигментные пятна на старческих веках.

– И кто же это был? Кто к вам пришел, Алексей Антонович?

Старик дернул кадыком и прошептал:

– Они…

– Они? Кто – они?

Воробьев помотал головой, будто отгоняя наваждение. Вопрос повис в воздухе. Нина Павловна вздохнула.

– Вы не возражаете, если я от вас позвоню?

В горпрокуратуре опять было занято. Зато на Кирова ответили сразу же, как будто майор Семин только и ждал ее звонка.

– Ниночка, ты где? Опрашиваешь? В Песках? Бери Григорьева и машину и дуйте к нам, немедленно!

– Что-то случилось, товарищ майор?

– Случилось, Ниночка! Еще как случилось! Тут такое творится!.. – Голос вдруг заглох, как будто трубку зажали рукой.

– Товарищ майор?

– Да, тут я. Скажи Григорьеву, пусть на Ленина не суется, едет по Портовой и Пушкина. А то там люди… Толпа людей. И трупы…

– Трупы?

– Да, трупы! Очень много! Больше, чем нас…

9 мая 1979 года, город Томск

Этих двоих Иван Ефимович приметил еще в Моряковке. Они ходили по пирсу, рассматривая теплоходы и останавливаясь у каждого, и у маленьких «трехсотых» толкачей, и у кургузых «восьмисотых» буксиров, пока не прилипли к его любимцу, родному дому и верному товарищу – мощному «ОТ-2010», красе и гордости Западно-Сибирского речного пароходства.

Не то чтобы они были необычными, эти двое. Наоборот, внешне они были такими же, как все вокруг, – посмотришь, и глазу не за что зацепиться. Слишком обычными. Поэтому он их и приметил.

А здесь, в томском речном порту, они оказались уже на его судне. Деловито, никого не смущаясь, протопали по лестницам на самый верх, в рулевую рубку. Как знали, что капитан Черепанов сейчас именно там.

Иван Ефимович вовсе не хотел подслушивать, о чем эти двое говорили с капитаном. Да и не слышны со второй палубы были их голоса. Но вот густой бас Владимира Петровича до старпома иногда долетал.

«…Это речной теплоход, он не предназначен…»

«…Да как я вам это сделаю? Как вы себе представляете?..»

«…Вы не понимаете, товарищи…»

«…Все так серьезно? ЧП? Ах, даже катастрофа?..»

«…А что с пароходством? Согласовали?..»

Потом капитанский рык стал тише, и слов уже было не разобрать. То ли его попросили понизить тон, то ли он сам решил, что предмет разговора не стоит доносить до ушей экипажа.

Вскоре он вышел, недовольный, багровый, но притихший.

– Я в партком. Вызывают. – Он стрельнул глазами в одного из визитеров. – Ефимыч, за главного.

Вернулся он злым и молчаливым. Поймал вопросительный взгляд старпома и отмахнулся:

– Потом, Ефимыч.

– В рейс-то идем? В Каргасок?

– Да, с составом. Четыре баржи гравия. Утром выходим.

Иван Ефимович кивнул, решив, что капитан все расскажет, когда сочтет нужным. Но тот остановился и добавил:

– Организуй каюту, у нас два пассажира. И еще. Скажи Копейкину, чтобы проверил буксирный трос. Должен быть готов к работе.

Пассажирами, конечно, оказались те двое, что наведывались на теплоход еще днем. Они поднялись на борт вечером, все такие же неприметные и скромно одетые, с совершенно одинаковыми чемоданами. На ужин не вышли – повариха принесла им еду в каюту.

И лишь поздно вечером, когда Иван Ефимович курил последнюю перед рейсом папиросу на корме, к нему подошел один из них.

– Не возражаете, Иван Ефимович? – поинтересовался он, вставая рядом и опираясь ладонями на фальшборт.

Старпом пожал плечами и слегка подвинулся.

– Меня зовут Петроченко, Николай Иванович, – представился пассажир. – Могу показать удостоверение, но, полагаю, это лишнее.

Иван Ефимович опять промолчал. И лишь мысленно попытался угадать звание собеседника. Судя по возрасту и манере держаться, майор или полковник. Впрочем, порядки в той организации, которую представлял Петроченко, могли и измениться с тех пор, как Иван Ефимович сталкивался с ней в последний раз.

– Сегодня у нас был разговор с вашим капитаном, Владимиром Петровичем. Беседовали в кабинете начальника речпорта в присутствии товарищей из парт-организации. Черепанов дал согласие на участие теплохода в одном важном мероприятии.

– И что за мероприятие? – поинтересовался Иван Ефимович.

– Об этом вы узнаете позже. Или не узнаете. Мы настоятельно рекомендовали Владимиру Петровичу не брать вас в этот рейс, оставить в Томске.

– Что?! – на этот раз Иван Ефимович действительно удивился.

– Для вашего же блага, – поспешно заверил майор или полковник.

– И что ответил Черепанов?

Комитетчик вздохнул:

– Он сказал, что «ОТ-2010» либо идет с вами, либо не пойдет вообще.

Иван Ефимович помолчал, переваривая информацию. Папироса горчила, и он щелчком пальцев отправил ее за борт. Красная искорка прочертила дугу и исчезла в темной воде Томи.

– И зачем вы мне это рассказываете?

– Мне кажется, Иван Ефимович, вы могли бы и сами отказаться от участия в рейсе. По собственному, так сказать, желанию.

– С чего вдруг?

– Дело в том, что по пути в Каргасок теплоход сделает остановку. Думаю, на несколько суток. В Колпашево.

– Колпашево?

Сердце, казалось, пропустило удар. Конечно, нельзя работать на Оби и миновать Колпашево. Но всякий раз проходя мимо, вглядываясь в излучину реки, ему хотелось надеяться, что этого места больше не существует. Что Колпашево оказалось страшной сказкой, кошмаром далеких лет, который ему всего лишь приснился.

24 сентября 1937 года, поселок Колпашево, Нарымский округ

Пароход подходил все ближе, и Иван жадно вглядывался в очертания поселка, который теперь должен стать его домом. Крутые берега, подмываемые Обью, глиняные откосы, чахлые кусты, уже пришибленные осенними морозами – и домишки. Буро-коричневые, сплошь деревянные, налепленные над рекой, как птичьи гнезда, грязные, беспорядочные, унылые. Глазу не за что зацепиться – серая влажная плоть реки, серый клочковатый ватин неба и втиснутое между ними глинистое недоразумение, в котором почему-то живут люди.

В котором теперь будет жить и он.

Почему же он здесь? Почему не в Томске, с семьей?

Иван вспомнил бревенчатый дом на окраине города. Черемухи под окном. Высокие зеленые ворота, на которые вечно залазили кошки. Скрипучие сени с запахами засушенных с лета трав. Вспомнил, как вся семья собиралась за ужином – большой кастрюлей картошки, сладковатой, перемороженной, но как же хорошо, если эта картошка была.

У Ивана и братьев было право сидеть за общим столом в комнате. А вот женам и детям места не хватало – и они ждали на кухне. Ждали, когда в комнате поедят и принесут им. Кроме братьев за главным столом сидели дядя Гриша, худой, морщинистый, со спитым лицом и водянистыми глазами, дядя Миша, толстый, одышливый, трясущий щеками-брылями, и конечно, Дед.

Иван не знал отца. От матери остались лишь смутные детские воспоминания или, скорее, ощущения. Но Дед был всегда – суровый, несгибаемый, держащий власть в семье стальной хваткой. И не дай бог было кому-то прогневать Деда и получить от него ложкой по лбу – такой удар мог свалить и взрослого мужика.

Чем он, младший, тщедушный Ванька, не пошедший в Деда ни статями, ни характером, мог помочь семье прокормиться? Все друзья детства, с которыми они когда-то гоняли по переулку, оказались в могилах или в лагерях либо готовились туда отправиться. Остался Витька, весь синий от наколок, водившийся с местными медвежатниками и шниферами. Да еще Антоха, который когда-то учил Ваньку резаться в ножички, а нынче ловко орудовал остро заточенной «бабочкой» и собирал молодежь, чтобы подмять под себя весь Мухин Бугор.

Ивана же никогда не привлекала воровская романтика. Он потыкался по городским заводам – сходил на соседнюю «Красную Звезду», Дрожзавод, Лесозавод, на южные кирпичные заводы и даже на городскую бойню, но понял, что не возьмут. Город хирел, работы не было. И тогда кто-то посоветовал ему пойти в Дзержинку. Там людей не хватало.

Курсы подготовки промелькнули быстро, потом была стажировка – он даже носил в дом какие-то деньги и все до копейки отдавал Деду. А после грянуло распределение – и где-то в Новосибирске решили, что он, Иван, будет служить не в родном городе, а в поселке в трехстах верстах ниже по течению Оби. В Колпашево.

Семья осталась в Томске, с Дедом. Тащить их было некуда, Ивану самому нужно было обжиться на новом месте и хоть как-то встать на ноги. Он даже не плакал, прощаясь. Лишь после, когда редкие огни города скрылись в речном зябком тумане, на глаза навернулись слезы. Наверняка от стылого осеннего ветра, предвещавшего скорые сибирские холода.

Иван поднялся по деревянной лестнице, скользкой от глины. Площадь над пристанью была полна народу – пароход встречал чуть ли не весь поселок. Он смотрел на лица колпашевцев – мрачные, землистые, с глазами, будто спрятанными под шапками – и не мог представить, что он сам может стать таким же. Веселились только дети – они носились в толпе, одетые в безразмерные пальтишки и старые отцовские кепки.

И вдруг, ощупывая взглядом одинаковые хмурые физиономии, Иван наткнулся совсем на другое лицо – светлое, задорное и веселое. Белобрысый парень широко улыбнулся, шагнул к нему и протянул руку:

– Александр. А ты, как я понимаю, Иван.

– Да… А откуда…

Александр с заговорщическим видом подмигнул:

– Работа такая – все знать. – И тут же рассмеялся: – Да ладно, не напрягайся. Карточку твою видел в личном деле. Послали тебя встретить. Пошли в контору. Вещей много?

Иван мотнул головой и подхватил свой неказистый чемоданчик.

– Далеко идти?

– Да ну, ты что. Это ж Колпашево, тут все рядом. Вон там, за углом, широкая улица – видишь? Это Стаханова. А по ней пару шагов до Дзержинского, и там, на углу, наш городок. Поселим тебя сначала там, в общежитии. Ну а потом – сам выберешь дом. Любой.

И он вновь подмигнул, будто призывая оценить шутку. Иван ради приличия улыбнулся.

Знакомство с новым начальником не задалось. В просторном, но захламленном кабинете Ивана встретил лысый человек с неподвижным, будто парализованным лицом и внимательными глазами. Он не стал представляться, но Александр еще по дороге рассказал, что всех новичков первым делом смотрит сам Николай Иванович Кох, главный инспектор колпашевского спецотдела, царь и бог для обитателей городка на углу Стаханова и Дзержинского, а то и всего округа.

– Что умеешь? – быстро спросил Кох, закончив разглядывать прибывшего.

– Наружное наблюдение, учет, регистрация и контроль, борьба с германской разведкой, – начал перечислять Иван сданные дисциплины.

Кох поморщился и дернул рукой. Иван замолк.

– Наган в руках держал?

– Н-нет…

– Плохо. Сейчас научим.

Он достал пистолет, открыл барабан, вставил патроны и защелкнул застежку.

– Все просто. Взводишь курок, целишься, жмешь крючок. Понятно?

Иван повторил те же действия и кивнул.

– Отлично, – Кох растянул губы в улыбке. – А теперь пойдем.

Они прошли по этажу и спустились вниз, к ряду железных дверей со смотровыми окошками. Кох заглянул в одно из них, отпер дверь и вошел.

В камере воняло потом и мочой. На голой шконке сидели двое – бородатый мужик в крестьянской одежде и парень в линялой гимнастерке. Они едва успели поднять головы, как Кох от самой двери, не целясь, уложил бородатого.

Иван замер, оглушенный.

В мгновение тишины, последовавшей за выстрелом, бородач обмяк и повалился назад, на железные прутья кровати. Пуля вошла ему четко в середину лба.

– Стреляй, – приказал Кох.

Иван поднял пистолет.

– Ну, давай. Как учил.

Молодой парень вскочил, бросился в угол камеры и забился там в истерике.

– Ну же! – крикнул Кох.

Заключенный кричал почти по-звериному, закрывая голову ладонями и пытаясь вжаться, втиснуться в угол.

– Да стреляй же, твою мать!

Ивану казалось, что еще чуть-чуть – и он сам потеряет сознание. Рука, держащая наган, онемела – он не чувствовал ни крючка, ни пальца.

Кох сплюнул и выстрелил сам. Крик прекратился.

Обратно шли молча.

– Двое в пятой, – бросил Кох охраннику в конце коридора. – Прибери.

1 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Еще не дойдя до кабинета, Нина Павловна нос к носу столкнулась с Ушковым. Судмедэксперт выглядел задумчивым.

– Как там наш труп? – спросила Нина Павловна. – Вскрыли?

– Какой труп? – Ушков озадаченно почесал голову.

– Ну тот, вчерашний. Которого мы из воды вытащили в Песках.

Он развел руками:

– Так нет его уже, этого трупа.

– Как нет? Куда делся?

– Исчез. Прихожу утром проводить вскрытие – и нет его. Спросил у Сан Саныча, тот не в курсе, никаких распоряжений не давал. Записей в журнале тоже никаких, что совсем странно.

– Может быть, КГБ?

Ушков пожал плечами:

– Наверное. Если не они, то останется предположить, что труп сам встал и ушел.

Не смешно. Нина Павловна вошла в кабинет и сразу же набрала горпрокуратуру. Удивительно, но Вадим Миронович был на работе, несмотря на праздник. Она рассказала про казус с пропавшим трупом и попросила справиться в КГБ, не забирали ли его они. Тот пообещал уточнить.

Уточнить… КГБ, как известно, справок не дает, но прокуратуре могут и ответить. Нина Павловна достала папку с документами, твердо решив заняться делом и плотно поработать. Но остановилась, едва коснувшись веревочных тесемок. Мысли были заняты другим. Тем, что творилось там, на углу Ленина и Дзержинского. Там, где берег обрывался и круто уходил в реку. Там, куда она не пошла вчера. Но ей, черт возьми, надо наконец пойти и увидеть все собственными глазами.

Повернув на Ленина, она удивилась обилию людей. Конечно, на первомайскую демонстрацию вышел почти весь город, но сейчас, когда марши и лозунги отгремели, а трибуны перед горисполкомом начали разбирать, толпа не редела.

И лица. Обычно после демонстраций встречаешь совсем другие лица – веселые и чуть хмельные, даже у тех, кто не пил. Сейчас же горожане казались мрачными, испуганными и целеустремленными. И все, все до единого, шли в одном направлении.

Туда же, куда и она.

Оцепление. Ну конечно, всех ребят сегодня вытащили, но милиции не хватило, и где-то синяя форма разбавлялась штатскими рубашками и куртками, на рукавах которых краснели повязки дружинников. А там, дальше, уже строили забор, строили наспех, сколачивая из обычных досок. И отдельной стопкой лежали заготовленные для развешивания объявления: «Опасная зона!»

А люди все подходили. Сзади напирали. И чем ближе к оцеплению, тем плотнее становилась толпа. Нина Павловна искала глазами знакомые лица среди милиционеров, нашла парня, который мелькал у них на Кирова, но тот ее не признал. Пришлось показывать корочку, как чужой.

– Вы осторожнее там, у края, – предупредили ее дружинники, пропуская за оцепление, – осыпается.

Она и не собиралась рисковать. Здесь берег высокий, до реки – метров пятнадцать, если сорваться вниз – это как с пятиэтажки хлопнуться. Но любопытство брало верх. Аккуратно, маленькими шажочками, она подошла к кромке обрыва и заглянула за нее.

Конечно, ей все рассказали – те, кто побывал здесь вчера. Она была уверена, что шока не будет, что она взрослая женщина, многое повидавшая, а вовсе не впечатлительная юная особа. Но к такому она все-таки готова не была.

Обь в этом месте подмывала берег снизу, и в этот раз в реку сошел большой земляной пласт, обнажив все уровни почвы, будто коржи гигантского слоеного пирога. Только вот пирог этот был с человечиной.

Сверху примерно на метр все было укрыто землей, потом проглядывала полоса известки, а дальше – трупы. Изломанные, сплюснутые, спрессованные друг с другом человеческие тела, слой за слоем, слой за слоем, разделенные тонкими участками дерна и извести. Их было много, очень много, слишком много для Колпашево – сотни, а то и тысячи безымянных мертвецов, чью гигантскую могилу потревожила река. И если верхние покойники почти истлели, оставив лишь кости и черепа, то чем ниже к воде, чем глубже в песчаный берег, тем лучше сохранились тела. Обь обнажила не скелеты, а людей, мертвых людей с застывшими растопыренными пальцами, согнутыми локтями и даже лицами, сохранившими мимику и эмоции. И на всех этих лицах отражалось одно и то же – бесконечный, инфернальный ужас.

Часть могильника уже обрушилась, и внизу, у кромки воды, образовалась глинисто-песчаная груда, из которой торчали обломки, кости, руки, ноги, старые валенки, рукава, штанины и просто обрывки ткани.

– Феденька! Феденька! – заголосил вдруг где-то сзади надтреснутый старушечий голос. – Вон там мой Феденька! Люди, смотрите! Что ж это такое!.. Заплатка вон там у него, заплатка! Я же сама ее пришивала, сама! Сорок лет назад, но помню! Все помню!..

Причитания резко прекратились. Наверное, старушку увели. Точнее, «приняли». Нина Павловна поморщилась – слишком неуместен был профессиональный жаргон здесь и сейчас, когда она смотрела на могильник, не в силах отвести взгляд. И ей казалось, что лица, мертвые лица, тоже смотрят на нее.

За плечо тронули. Она вздрогнула всем телом и быстро обернулась. Сзади стоял сержант Григорьев.

– Нина Павловна, – сказал он, – нужно ехать. Срочно вызывают. В горком партии.

Добирались долго. Лавировали между людьми, запрудившими улицы. А сирену Григорьев то ли не додумался включить, то ли просто не решился. Так что начало речи Шутова – первого секретаря городского комитета КПСС – они не услышали. Но все и так было понятно.

– Таким образом, товарищи, необходимо тщательно довести до населения, что в найденном захоронении трупы принадлежат военным дезертирам, скрывавшимся в наших краях во время Великой Отечественной…

Григорьев, внимательно слушавший выступающего, тряхнул головой, как обескураженный пес.

– Откуда столько дезертиров? – прошептал он в ухо Нине Павловне. – Их же там больше, чем все население Колпашево во время войны!

Она шикнула на него, чтобы не мешал слушать.

– Оснований для паники нет, товарищи, – продолжали вещать со сцены. – В сложившейся ситуации всем вам, нашему партийно-хозяйственному активу, необходимо сохранять спокойствие и успокаивать население. Пресекать слухи и авторитетно заявлять о расстрелянных дезертирах…

– Ну какие, какие дезертиры?! – Григорьев вновь не удержался и зашептал. – Вы же видели, Нина Павловна! Там женщины, видели? Там даже детские трупы есть!

– Близко к обрыву не подходить, есть вероятность дальнейшего обрушения. Для предотвращения этого мы предприняли ряд действий, направленных на изоляцию данного места. Также хотелось бы отметить, что входить в контакт с трупами запрещается. Есть, так сказать, опасность заражения. Санэпидемстанция проинформирована, готовят дезинфекцию.

Оратор потянулся к графину с водой, налил половину стакана и выпил.

– Есть ли вопросы, товарищи?

Зал безмолвствовал. Вопросов, конечно, ни у кого не оказалось.

Расходились тоже молча. «Как на похоронах», – подумала Нина Павловна и передернулась от сравнения.

Уже выйдя на улицу, она заметила Вадима Мироновича и подошла к нему, поздоровалась.

– Как там запрос по нашему трупу? – спросила она. – Ответили что-нибудь в Комитете?

– Да, ответили, – кивнул прокурор. – КГБ про ваш труп не в курсе, никаких изъятий не делали. Да и вообще им сейчас некогда отдельными трупами заниматься, когда весь город на ушах…

Григорьев, стоявший рядом, попробовал пошутить:

– Значит, наш таки сбежал?

Нина Павловна веселье не поддержала, Вадим Миронович тоже промолчал и сухо попрощался. Григорьев же как будто ничего не заметил.

– Ну что, едем? – спросил он. – На Кирова?

В машине ожила рация. Из отделения передали, что опять поступают сообщения о ходячих трупах. Григорьев перешучивался с дежурным, а Нина Павловна ехала, размышляя о том, что массовый психоз в такой ситуации совсем неудивителен.

Погрузившись в свои мысли, она чуть не пропустила действительно важное сообщение.

– Найден мертвым в своем доме? – переспрашивал Григорьев. – Воробьев? Кто это?

Нина Павловна вдруг вспомнила. Дом, кресло-качалка, рассада на подоконнике. И старик в очках с толстыми линзами.

– Я знаю, кто это, – сказала она.

11 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Крепились долго. На берегу заранее вкопали в землю «мертвяк», большое бревно, к которому привязали канат. А уже за него зацепили буксирный трос с теплохода.

Копейкин посмотрел на эту конструкцию, покачал головой и вынес вердикт: «Лопнет».

Так и случилось. Стоило «ОТ-2010» дать полный ход, как трос повело в сторону, да так сильно, что сверху, на берегу, снесло забор, огораживающий территорию. И всем вдруг стало очевидно, что надежды удержать большой «двухтысячник» перпендикулярно такому течению реки всего одним тросом не оправдались.

Пару минут теплоход балансировал, как гигантский налим на туго натянутой леске, а потом со звонким треском трос лопнул. Махину понесло по течению, а наверху, в рубке, Черепанов матерился так громко, что, наверное, было слышно даже на берегу.

– Ефимыч, ты какого хера стоишь там?! Уснул?! – крикнул он старпому, высунувшись из рубки.

Иван Ефимович и в самом деле пребывал в странном состоянии. Внутри как будто все оцепенело, замерло, мешало двигаться и действовать. Еще вечером, когда они поставили баржи на якорь у Колпашево, а сами двинулись к пристани, он будто стал чужим сам себе. А сейчас им сказали крепиться напротив того самого места.

Над рекой поднимался высокий обрыв, который он хотел забыть, но, конечно, не смог. И пусть наверху все поменялось, пусть Обь отожрала у города десятки метров, пусть не высился там деревянный дом с забором, колючей проволокой и сторожевыми вышками, место было то самое.

Прав оказался Петроченко. Надо было остаться в Томске.

К ночи подогнали еще один буксир, поменьше, всего лишь «восьмисотый», который тоже зачалили к берегу. С его помощью организовали вторую точку крепления – трос зафиксировали на носу «ОТ-2010», так чтобы Обь не сносила его по течению.

Теплоход подошел вплотную к яру, кормовые прожекторы ударили в оголенный срез обрыва – и тут Иван Ефимович увидел все в мельчайших деталях. Хотелось закрыть глаза. Хотелось проснуться. Хотелось рухнуть на колени и заплакать. Но он стоял и смотрел.

Дизеля взревели и дали полный ход. Туша теплохода содрогнулась, винты загребли обские воды, и мощная струя ударила под песчаный обрыв.

Сначала не происходило ничего. Но потом нижний слой, из-под которого отбойной волной вымывало песок и талый грунт, стал обваливаться. Полетели в воду мерзлые глыбы, а вслед за ними – первые трупы. Одиночные и сцепленные, в одежде и почти голые, они падали в воду, всплывали, и водовороты волн захватывали их, кружа в медленном танце. А потом, после второго, третьего, четвертого круга, людские тела затягивало, наконец, в винты теплоходов, которые перемалывали их, как в гигантской мясорубке, выплевывая на поверхность мириады пузырьков, лоскуты одежды и куски, обломки, ошметки того, что когда-то было людьми.

Из-за рева машин и грохота винтов было не слышно, как подошел Петроченко – тот самый то ли майор, то ли полковник. Иван Ефимович повернулся к нему, раздвинул онемевшие губы:

– Вы же говорили, это всего лишь санитарная операция?

Петроченко кивнул:

– Да. А что это, по-вашему?

– Вы же уничтожаете… Вы убиваете их повторно.

Петроченко пристально посмотрел в глаза старпому. Долго, не отводя взгляда.

– Это и есть санитарная операция. Мы всего лишь убираем за вами, Иван Ефимович.

Обвалился очередной пласт, обнажив новые темные прямоугольники. Иван Ефимович посмотрел вверх. Будут еще. Он знал, что за ними появятся другие ямы, заполненные мертвецами. А потом – новые и новые.

Из воды, как поплавок, вынырнул один из трупов. Он был словно высушен и будто из-под пресса, но лицо – лицо сохранилось полностью. Густая темная шевелюра, белая – до сих пор белая! – рубаха и бледно-розовые, в аляповатый цветочек, подштанники.

Иван Ефимович зажмурился.

3 ноября 1937 года, поселок Колпашево, Нарымский округ

Хотелось зажмуриться. Но Иван понимал, что нельзя. Не положено.

Промахи случаются. Особенно у новичков. Для того и выдают запасной патрон. Один запасной патрон на десять приговоренных. Один раз из десяти можно промахнуться.

Можно. Но как же трудно, когда человек, в которого ты стреляешь, вдруг все понимает. Он идет по дощатому настилу якобы в баню. Но там, в конце пути, никакой бани нет и никогда не было. Там только яма, яма с мертвецами. И вот ты стреляешь из укрытия, стреляешь близко, наверняка – и он умирает, так ничего и не поняв. А если промахнешься, если он обернется, если взглянет тебе в глаза…

Иван промахнулся. Человек на настиле вздрогнул, сгорбился и медленно, очень медленно стал оборачиваться. Густая черная шевелюра, ярко-белая рубашка, выделяющаяся в полумраке двора, и эти дурацкие розовые в цветочек подштанники. Наверное, их смастерила жена, перешила из старого платья или наволочек…

Иван оборвал эту мысль. Не думать, не думать о тех, кто по ту сторону прицела. Есть запасной патрон, и второй выстрел должен быть точным. Только бы он не закричал, только бы не заметался по двору – в таких попасть трудно. А еще один промах – и станет гораздо, во сто крат сложнее…

– А что, если я промахнусь дважды? – спросил Иван еще тогда, в первую неделю. Спросил у Сашки Карпова, того парня, что когда-то встречал его у парохода.

– А на этот случай, Ваня, есть особый порядок действий. Петля и мыло.

Иван затряс головой:

– Я не смогу…

– Сможешь. Патроны – штука ценная, и мы должны экономить их для нашей Родины, а не тратить на врагов народа и прочее отребье. Да не тушуйся, Ванька, – он толкнул его в плечо, – тебе даже понравится. Вот мы с ребятами как-то…

И он подробно, во всех скабрезных деталях рассказал, как они тренировались на молодой парочке влюбленных, которых привели на расстрел, но пообещали помиловать, если те на глазах у надзирателей совершат половой акт со связанными руками. Пара сделала все, что им приказывали, а сразу после обоим на шеи накинули петли и задушили.

Иван до сих пор ни разу не использовал петлю, хотя она была приготовлена. И сейчас, глядя на оборачивающегося мужика в розовых подштанниках, он мысленно молился, чтобы и в этот раз его пронесло.

Мужчина обернулся. Мужчина поднял глаза и увидел, откуда стреляли. Он все понял. Он не стал метаться или убегать, не стал плакать или просить пощады. Он выпрямился во весь рост и взглянул в лицо смерти, спокойный, гордый и даже величественный, несмотря на свои нелепые подштанники.

В этот раз Иван не промахнулся.

1 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Дом не изменился ничуть. Все те же ковры, сервант, хрусталь, телевизор, часы с кукушкой и кресло-качалка. Нина Павловна профессиональным взглядом пыталась найти отличия от картинки, которую сохранила память, – и не находила. Все осталось на своих местах – точно в таком же порядке, как и вчера, в их первый приезд.

Только место хозяина за столом пустовало. А с потолка тянулась петля. И старик, неподвижно висящий в ней, был больше похож не на человека, а на предмет. На неодушевленный пыльный мешок.

– Очки, – сержант Григорьев кивнул на повешенного.

Нина Павловна посмотрела в лицо старику. Да, он был в тех же очках с толстыми линзами, что и вчера.

– Кто же, собираясь вешаться, наденет очки? – спросил Григорьев.

Нина Павловна хмыкнула. Сержанту явно не терпелось чем-то заняться – они в доме уже час, а ничего не происходит.

– Сходи-ка опроси соседей. Может, кто что видел.

Фотограф закончил снимать. Тело сняли с веревки, но не удержали – и старик завалился на пол. Ушков достал перчатки, неторопливо надел их и присел на корточки у мертвеца.

Все молчали. За окном ходил от дома к дому Григорьев, стучась в соседские двери. Он лучезарно улыбался, будто на променаде в санатории, а не на выезде с трупом.

– Посмотрите-ка, товарищ следователь.

Нина Павловна присела к судмедэксперту. Он аккуратно повернул голову старика. Открылась морщинистая шея в синяках и с багровым следом от веревки. Хотелось поморщиться, отвести взгляд, но нельзя давать слабину. Такая уж это работа. И не думать, не думать о том, что еще вчера она прямо здесь разговаривала с этим человеком.

– Видите? – Ушков приложил свою ладонь к пятнам на шее. – Вот здесь – след от большого пальца, тут – средний, мизинец. Почти совпадает, да?

Нина Павловна неуверенно кивнула. Подняла взгляд на эксперта:

– Вы хотите сказать, что он был не повешен, а задушен? А потом его, уже мертвого, повесили? Инсценировка?

Ушков встал, стянул одну за другой перчатки и только после этого ответил:

– Я, товарищ следователь, пока ничего не хочу сказать. Сделаем вскрытие и все увидим.

– Хорошо. Тогда ждем, дело не закрываем.

Дверь хлопнула, и в дом почти ворвался Григорьев, возбужденный и довольный, как пес после прогулки.

– Есть свидетель!

Свидетелем оказалась сухонькая старушка из дома напротив. Родилась она, судя по всему, еще до революции, хотя точный возраст ее так и не смогли выяснить – сама она не помнила, а паспорт искала четверть часа, пока Нина Павловна не махнула рукой и не разрешила записать данные со слов.

– Так кого вы видели, Татьяна Михайловна?

– Кого-кого… Игната и видела. Пришел к Лешке, ходил-ходил вокруг дома…

– Игнат? Что за Игнат? И примерное время не помните?

Старушка сбилась, замолчала. Поскребла седые волосы.

– Ну как время… Ну вот как, значит, я суп-то поставила, в окошко гляну – ходит.

– Хорошо. Ходил у дома, а что потом произошло?

– Потом в окошко стучал к нему, Игнат-то. Стукнет-стукнет, ждет. Еще стукнет – опять ждет. А Лешка-то – он того… Ни гугу… Не открывает, не выходит.

– Так-так.

– Ну вот, значит. Потом я отвлеклась, суп подоспел… Да и больно уж долго стучал он, Игнат-то. Ну а потом слышу – вроде все, не стучит. Дверь открылась, закрылась. Ну и все…

– Больше ничего не видели? Как выходил?

– Нет, не видала. Чего не видала, того не видала, врать не буду.

– Татьяна Михайловна, а что вы про Игната этого знаете? Фамилия? Где живет?

– Фамилию-то помню. Ермошкины они. Точно Ермошкины. И Игнат, и жена его… Дай бог памяти… Марина вроде. Ну, она еще раньше его померла. А жили они…

– Стоп-стоп. Что значит, раньше его померла?

– Ну то и значит. Марина-то эта года за два до Игната преставилась. А Игната еще до войны забрали. Ну и… того… Расстреляли. Все знают. Старики-то, кто остался, все знают…

13 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Мыли уже третьи сутки. Обрыв крошился, земляные комья падали и падали в реку, в береге образовалась уже целая бухта, куда смог бы поместиться весь теплоход, а трупы все не кончались.

Привели второй «двухтысячник», чтобы ускорить работу. Несколько раз буксиры срывало, тросы не выдерживали. Как выдерживали люди, Иван Ефимович не понимал.

Помогал спирт. Его стали выдавать сразу. А на второй день, когда куратор из Комитета заметил, что в рационе отсутствует мясо, на камбуз завезли свиные полутуши.

Иван Ефимович спирт в рот не брал, да и на мясо смотреть не хотелось. Даже когда ветер дул в другую сторону и запаха, идущего от могильника, не чувствовалось.

Впрочем, мясу не радовался никто. Особенно после того, как поварихе стало дурно и она в полузабытье выволокла на палубу и выкинула за борт еще не тронутую свиную полутушу. Та плюхнулась в реку и присоединилась к безмолвному танцу трупов в воде, увлекаемых течением от винтов и к винтам. Пока и ее не размолотило лопастями, выбросив на поверхность куски свинины вперемешку с кусками человечины.

В мясорубку под теплоходами попадали не все трупы. Многие, сделав несколько кругов между буксирами, вырывались на волю, попадая в течение Оби и уплывая куда-то дальше, на север. И когда Иван Ефимович выходил на палубу, он долго вглядывался в тела, пытаясь – и боясь – узнать кого-то еще.

Подошел Копейкин, встал рядом, достал беломорину и с наслаждением затянулся. Закашлялся, показал папиросой на уплывающие тела:

– По всей области разнесет, ей-богу, Ефимыч! Я тут в городе был, разговорился с местными.

– И что говорят?

– Да что… Говорят, трупы находят везде – в заводях, в кустах, на заливных лугах… В сетях вот. Один мужик с Каргаска сказал, что на налимов теперь долго не будут рыбачить – мимо них несло мертвецов, к которым налимы присосались, по несколько штук к каждому.

Копейкин перегнулся и сплюнул за борт. Качнул головой, поморщился:

– Дерьмовая работа у нас нынче, да, Ефимыч? Но тем ребятам в лодках еще херовее…

– В каких лодках?

– А вон, видишь? Цепью стоят.

Иван Ефимович пригляделся, напрягая все свое стариковское зрение. И вправду – ниже по течению виднелась цепь моторок с людьми.

– Зачем они?

– Так ловят. Этих, – он показал папироской на танцующих в воде мертвецов, – кто от нас уплыл. Им выдали багры, да железных чушек подвезли со «Вторчермета». Тащат этих из воды, привязывают к ним железяки и топят. Говорят, они мокрые, склизкие, в руках разваливаются, но топить надо… Та еще работенка.

– Бывает и хуже, – пробормотал Иван Ефимович.

25 февраля 1938 года, поселок Колпашево, Нарымский округ

– Работка есть для тебя, – Кох держал в руках листок серой бумаги. – Пришла шифрограмма из Новосибирска. Надо заготовить двадцать быков.

Иван недоумевающе воззрился на начальника, пытаясь понять, всерьез он или опять шутит. Но застывшее лицо Коха оставалось непроницаемым.

Зато Сашка Карпов понимающе ухмыльнулся.

– Делите, – бросил Кох. – Пятерых я возьму на себя, по пять – Сашке и Лехе, а еще пять быков – с тебя, Иван.

Он достал из шкафа толстые книги в самодельных переплетах и водрузил на стол. Посмотрел на непонимающего Ивана и пояснил:

– Здесь списки жителей всего округа, со сведениями. Выбирайте.

Только теперь до Ивана стало доходить, что речь идет не о крупном рогатом скоте и не о заготовках мяса. И мясокомбинатом, бойней и одновременно скотомогильником служит их организация. А заготавливать надо не говядину, а человечину.

Четверых он кое-как, мучаясь и сомневаясь, но нашел. Одного якобы видели при армии Колчака, другого характеризовали как кулака и противника коллективизации, еще двое – поляки, подозреваемые в шпионаже. Пятого же Иван, хоть тресни, не мог определить.

Сашка Карпов, легко справившийся со своей порцией, заглянул ему через плечо:

– Ну и чего тут думать? Бери Смирнова. Он директор школы, шибко грамотный, работал еще при прежней власти. По-любому в чем-то да виноват!

Тут Лешка Воробьев, доселе молчавший, поднял голову и неожиданно возразил:

– Смирнова? Михаила Георгиевича? Не надо его. Он хороший человек.

Карпов взвился:

– Чего ж в нем хорошего? Он меня на второй год оставлял, кровосос!

– Значит, так учился, – не сдавался Лешка. – А мне он помог. У меня, когда мать умерла, никого не осталось. А Михаил Георгиевич мне все сделал, понимаешь? И талоны на питание, и на работу устроил… Эх… Мировой мужик, не трогайте его! Дочки у него две…

– До-о-очки, – передразнил Карпов. – Ладно, Ваня, не тяни резину. Списки к утру нужны – если не сдашь, впишем директора школы. Дочки там или не дочки – разберутся…

Всю ночь Иван мучился, думал, перебирал фамилии и характеристики. В поселке он уже многих знал в лицо, и они, эти лица, вставали перед ним. Хотелось схватиться за спасительную мысль, что если он выберет невиновного, то там, дальше – разберутся, расследуют, отпустят. Но он понимал, что ошибка – его ошибка – может стоить кому-то жизни.

Утром он сдал список, включив в него незнакомого священника из соседнего поселка Тогур. Доносов на того не было, но поп есть поп, как любил говорить Карпов. Разберутся и отпустят. Наверное.

Кох хмуро взглянул на фамилии, забрал листочки и помахал перед ними еще одной шифрограммой.

– К восьми утра завтра – с нас еще двадцать быков.

Иван охнул. Кох вопросительно посмотрел на него.

– Николай Иванович, так где ж их взять-то?

Кох перевел взгляд на Сашку:

– Карпов, объясни товарищу.

– В настоящий момент ведется проработка контрреволюционной националистической организации, созданной по заданию японской разведки, – отрапортовал он.

Кох поморщился:

– Хватит уже японцев, наелись. Что там у нас еще?

– Готовимся к раскрытию эсеро-монархической повстанческой террористической организации, действующей на территории Нарымского округа.

– Неплохо, – Кох щелкнул пальцами. – Работайте.

Хуже всего было в «расстрельные» дни. Когда приходила баржа с новыми заключенными, собранными со всего округа и даже дальних городов области – Новосибирска, Томска, Кемерово и Сталинска. И здесь, во дворе тюрьмы, приговоренные шли один за другим, как на конвейере, ступая по доскам, заскорузлым от въевшейся крови. Иван не смотрел на них. Он видел одни лишь затылки. Он целился в затылки. Он не хотел никого узнать.

И лишь после, когда приходилось спихивать в яму тех, кто не упал в нее сам, когда свежую партию нужно было поливать известкой и закидывать землей, он невольно видел. Видел Михаила Георгиевича, школьного директора, которого так хотел спасти Лешка. Видел начальника пристани, у которого в гостях он совсем недавно пил чай с сушками. Видел знакомых и почти знакомых. Видел женщин. Видел подростков. Видел детей.

– Николай Иванович, но почему женщины? Почему мы расстреливаем и их?

На каменном лице Коха невозможно было что-то прочесть. Лишь глаза наполнились укоризной.

– А что, Фанни Каплан, которая стреляла в Ленина, была мужчиной? Или заслуживала снисхождения из-за своего пола?

Иван потупился. Вопрос действительно был глупым. Однако его мучило и другое.

– А как же дети? Почему дети?

На сей раз скулы начальника дрогнули. Его гипсовое лицо как будто вдруг пошло трещинами. Деформировалось, исказилось. Не сожалением. Не состраданием. Ненавистью.

– Почему дети? – рыкнул Кох. – А ты сам, Ванька, не понимаешь? Не понимаешь почему? Чему тебя там вообще учили, в этом твоем Томске?

Сашка Карпов замер. Лешка Воробьев вжал голову в плечи. Лишь Иван набрал воздуха в грудь, чтобы что-то ответить, но не успел. Кох продолжил гневную тираду:

– Это же звереныши! Ублюдки! Драконье семя! Оставишь детей – детей врагов народа – и они вырастут. Они начнут мстить за отцов и матерей. Не-е-ет. Нет, Ванька! Нужно очистить! Нужно выжечь все, выжечь под корень! Чтобы потом – потом – нормально строить светлое будущее!

Начальственный голос отгремел, и стало тихо. Каждый боялся пошевелиться.

– Вопросы? – Гипсовая маска вновь вернулась на лицо Коха. – Нет вопросов? Работаем.

Он вышел. Тоскливо стучали ходики на несгораемом шкафу с документами.

Первым подал голос Карпов:

– А он прав. Во всем прав. Мы сейчас эти, как их… Ассенизаторы! Говномесы то есть. Расчистим все говно – и заживем нормально.

Он уселся расслабленно, заложив ногу на ногу. Улыбнулся мечтательно:

– Я вот в лес уйду. Справлю избу где-нибудь и начну жить нормально, охотой. Я ведь и на лыжах хорошо умею, даже соревнования выигрывал – вон Леха подтвердит. И белку бью влет, и соболя… Могу – ей-богу – сесть на пенек, взять вот такую палку, один конец на землю, второй – себе на грудь. И засвистеть по-особому. Бурундуки слышат и бегут по мне. Ползут по палке к самому лицу, а я их ловлю. Петелькой такой хитрой, из конского волоса…

Он засвистел, показывая. Молодцевато тряхнул светлым чубом.

– А ты, Лешка, что будешь делать после?

Воробьев вздохнул, поправил очки с толстыми линзами. Иван подумал, что он отмолчится, но того, видимо, тоже потянуло на откровения:

– А я пойду в сельскохозяйственный учиться. В Новосибирске недавно открылся. Стану селекционером, как Вавилов, буду новые сорта выводить. А если нет… То хотя бы рассаду…

Карпов хихикнул. Леха покраснел, но продолжил:

– А что такого? Мамка научила… Любила она это дело… Справлю дом, огород обязательно. Куплю себе кресло-качалку, заживу нормально…

– Кресло-качалку? – Карпов уже не мог сдержать смеха. – Кресло-качалку, вот умора!

2 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

Трупы. И звонки. Опять трупы. Звонки о трупах. Этот май точно запомнится всему личному составу колпашевской милиции трупами и звонками.

– Нина Павловна, еще звонок!

Ей вдруг остро, нестерпимо, до боли в висках захотелось наорать на дежурного. Просто наорать, истерично, по-бабски, взахлеб. Но товарищ следователь лишь устало повернулась к пареньку у телефона.

– Шульгин, я же говорила. Уточняешь, есть ли дырка в задней части черепа. Если есть – фиксируем место обнаружения, сообщаем дружинникам, те разбираются. Если мы будем выезжать на каждый…

– Нет-нет, – дежурный мотнул головой, – тут другое…

Нина Павловна приняла трубку:

– Слушаю.

– Мне… нужна… помощь…

От голоса веяло даже не страхом, а жутью. Холодной, отчаянной жутью. Как будто звонили не из дома, даже не из могилы, а чуть ли не из ада.

– Что случилось?

– Они… пришли… Они… лезут ко мне… Стучали в дверь… Весь день стучали в дверь… А теперь – в окна… Заглядывают прямо в окна…

– Кто – они?

Звонивший замолчал. И от этой тишины кожу Нины Павловны – от спины до шеи – продрало морозом.

– Диктуйте адрес. Выезжаем.

Она передала трубку дежурному – аккуратно, двумя пальцами, как ядовитую змею.

Уже на выходе она столкнулась с Ушковым.

– Как там наш вчерашний? Этого хоть вскрыли, не убежал?

– Вскрыли, Нина Павловна.

– И что? Как результаты? Самоубийство?

Ушков покачал головой.

– Результаты странные, но однозначные. На шее – не только травмы от веревки, но и… Помните, те синяки? Так вот, это частичное обморожение тканей. Как будто его жидким азотом хватали.

Нина Павловна замерла.

– Так смерть от обморожения? Или удушения?

– Ни то ни другое. Причина смерти – нарушение целостности миокарда в результате острого инфаркта. Разрыв сердца, проще говоря. Сильный испуг.

14 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

На корме, у самого борта, рядом с буксировочным тросом, стояли двое. Женщина – кажется, молодая, хотя со спины не разобрать. И девочка лет, наверное, четырех или пяти.

Иван Ефимович дернулся, как от зубной боли. Поднялся в рубку, толкнул дверь.

– Свечников! Что за бардак на судне?

Вахтенный поднял опухшее от недосыпа лицо:

– А что такое?

– Пассажиры на корме. Метр от троса, ни касок, ни хера! Тебя кто технике безопасности учил? Сорвет опять – и что? Под суд пойдешь?!

Свечников хмыкнул и выскочил за дверь. Заглянул капитан:

– Ефимыч, ты чего разбушевался?

– Грубое нарушение техники безопасности, Владимир Петрович. Мама с дочкой рядом с тросом.

– Какие еще, на хер, мама с дочкой?! На борту? Кто разрешил?

Рядом мгновенно появился Петроченко, куратор от КГБ. Капитан стрельнул на него глазами:

– Ваши?

Тот покачал головой. И пристально посмотрел на Ивана Ефимовича.

Вечером старпом поймал такой же взгляд и от капитана.

– Разобрались с пассажирами, Владимир Петрович?

Черепанов вздохнул:

– Свечников все перевернул – никого.

– Не нашли?

– Никого на борт не пускали. Да и откуда им взяться – посреди Оби. Разве что из этих…

Он кивнул за борт. Кто такие «эти», было понятно и так. Другими словами мертвецов, танцующих в воде между буксирами, не называли.

– Завязывал бы ты со спиртом, Ефимыч.

– Я не пью, Владимир Петрович.

Сон не шел, хотя вахта кончилась час назад, и Иван Ефимович просто валился от усталости. Но дошел до койки – и ни в одном глазу.

Рык дизелей из машинного отделения всегда успокаивал. Но не в этот раз. Иван Ефимович лежал и помимо воли прислушивался. Потому что сквозь ровный шум двигателей пробивалось что-то еще.

Шаги. Шаги за переборкой каюты. Взрослые, но легкие. И еще одни. Совсем детские, частые.

Капитан прав. И если женщину с берега теоретически мог притащить кто-то из команды, такие случаи бывали, то ребенку на борту делать нечего. Это не пассажирский теплоход, а рабочий буксир.

Но ведь кто-то ходит прямо сейчас, там, на палубе. Шаги приблизились и притихли. Теперь они совсем рядом, за стенкой. Тихий-тихий скрежет. Скребутся в окно? Или он засыпает и ему только чудится?

Стук. Легкий, но явственный. Настоящий стук в окно.

Иван Ефимович встал. Прокрался к стеклу. Выглянул.

Никого.

А шаги уже с другой стороны – у двери. Все те же – легкие взрослые и быстрые детские.

Подошли. Остановились. Ждут.

Он шагнул к двери и распахнул ее настежь.

И снова никого.

Прямо за дверью – никого. Но там, дальше, на палубе, они все-таки стояли. Стояли спиной к нему, держась за поручни и смотря куда-то за горизонт. Женщина, молодая, с короткой и небрежной мальчишеской стрижкой. И девочка. Да, совсем маленькая, и пяти нет, наверное.

Женщина как будто не заметила ничего и продолжала смотреть вдаль. А девочка – то ли услышала, то ли поняла, то ли как-то почувствовала, что Иван Ефимович открыл дверь. И медленно-медленно, как во сне, стала оборачиваться на него.

12 сентября 1938 года, поселок Колпашево, Нарымский округ

День начался как обычно. Ведро, тряпка, хлорка и десять метров досок, пропитанных кровью. Доски должны быть чистыми, чтобы те, кто по ним идут, думали, что это действительно путь в баню.

Но запахи. Все портили запахи. Запах крови, которой пропиталось все вокруг. И трупный смрад, которым несло из ям. Их было не перебить – ни хлоркой, ни карболкой, ни тем, что после каждой партии ямы присыпали известью и землей.

Что думают те, кто идут по этим доскам, насквозь пропитанным кровью, идут к смердящим ямам, заполненным во много слоев свежей, протухшей и совсем уже гнилой человечиной?

Потом была партия. Обычная, самая стандартная партия в десять человек. И одиннадцать патронов.

Бритые затылки. Одни лишь бритые затылки в прицеле. Он – рабочий на конвейере, по которому двигаются детали, заготовки для наполнителя ям. Он должен делать свою работу. И делать ее качественно.

На четвертом по счету затылке произошел сбой. Производственный брак. То ли Иван немного отвлекся, то ли осужденный невпопад дернулся, но пуля не попала в голову, а лишь чиркнула по уху, раскровавив всю раковину.

Он остановился, обернулся и крикнул: «Мама!» И Иван вдруг понял, что это парень лет пятнадцати, совсем еще ребенок, с яркими, совсем не в цвет сентябрьского неба, голубыми глазами.

На него и ушел запасной патрон.

Пятый, шестой, седьмой и восьмой номера прошли без осечек и промахов. А девятый и десятый вышли вдвоем.

Молодая женщина. Несуразная, худая, неровно бритая под мальчика и одетая в какие-то тюремные обноски. И ее дочка. Лет четырех или пяти, тоже одета в не пойми что и худая настолько, что идти сама, не держась за руку мамы, она не могла.

Потому и пустили их вдвоем, а не как обычно.

Иван замер от неожиданности. Потом встряхнулся, привычно взял затылок в прицел и снова задумался.

В кого стрелять раньше? В девочку – и мама осознает, что дочь мертва? Или в женщину – и тогда она умрет на глазах у ребенка?

Три секунды. Всплыло из учебы: минимальное время между выстрелами – три секунды. Плюс прицелиться…

А они все шли, взявшись за руки. И уже – уже сделали пять лишних шагов. А каждый шаг увеличивает дистанцию и шанс промахнуться. И запасной патрон истрачен. Если что – придется душить. Эту тонкую женскую шею или детскую цыплячью – собственными руками.

Руками, которые вот-вот начнут дрожать.

Все. Больше медлить нельзя – ни единого мига. Он взял в прицел женщину и нажал спусковой крючок.

Точно. Она упала на доски.

А девочка… Девочка, тряся мамину мертвую руку, медленно, почти как во сне, стала оборачиваться на Ивана.

2 мая 1979 года, город Колпашево, Томская область

– Карпов, Александр Данилович, – продиктовала Нина Павловна сержанту, старательно заполняющему бланк.

Мужчина, сидящий напротив, был крепким, моложавым пенсионером. И дом у него был под стать хозяину – крепкий и надежный. Медвежья шкура вместо ковра, ружье на стене.

– Вы охотник, Александр Данилович?

– Да, с детства хожу. Медведь, волк, рысь. Ну, понятно, лисы-зайцы всякие. Бурундуков вот даже умею по-особому приманивать, свистом…

– Ясно. Так кто к вам стучал-то?

Лицо пенсионера мгновенно посерело, от улыбки не осталось и следа.

– Мертвецы, – прошептал он севшим голосом.

Нина Павловна подняла бровь.

– Я понимаю, звучит глупо, – пенсионер заговорил быстрее, словно опасаясь, что его прервут. – Но это правда, товарищ следователь. Там, на обрыве… Ну вы знаете, на Старой Милиции… Там вскрылся могильник, и они вылезли… Сорок лет ждали, а теперь пришли мстить…

– И где же они? Григорьев, вы осмотрели территорию вокруг дома?

– Так точно, Нина Павловна, – отозвался сержант. – Ни живых, ни мертвых не обнаружено.

– Спрятались, – зашептал старик. – Вас увидели… Я не сумасшедший, поверьте. Я ведь не один такой, к кому они… Лешку, Лешку Воробьева уже взяли… Вчера… Вы же должны знать, да?

– Товарищ Воробьев умер от естественных причин, – произнесла Нина Павловна уверенным тоном, хотя у самой перед глазами всплыли пятна обморожения на шее повешенного.

– Нет, не верю, – он замотал головой. – Спасите меня, а? Заберите к себе в отделение, там же есть охрана, решетки? Посадите в камеру, наконец.

– Как я вас в камеру-то посажу? На каком основании? Успокойтесь, оставайтесь дома, запритесь, в конце концов. Никто вас не тронет.

Но пенсионер, казалось, уже не слышал ее.

– Я им не дамся, – тихо сказал он, смотря в пустоту.

Уже дома ее потревожили поздним звонком.

– Карпов, у которого вы сегодня были, помните? Застрелился. Соседи сообщили.

– Спасибо, что проинформировали. Опергруппа готова?

– Да, выезжает. Все сделаем и доложим. Спокойной ночи, товарищ следователь.

Нина Павловна положила трубку. Достала початую бутылку коньяка и стакан. Хотя бы немного. Чтобы согреться в этой холодной казенной квартире.

Сейчас она особенно чувствовала одиночество. Несколько месяцев в Колпашево, а друзей так и не появилось, все остались в Томске. Если бы и ей разрешили остаться там, в родном городе… Если бы не отправили сюда…

Вновь, как чертик из табакерки, выскочил декабрьский день, который она гнала из памяти. Тот парень в отделении – наглый пэтэушник, воняющий водярой. И не надо было ей с ним возиться, там делов-то – хулиганка, пятнадцать суток максимум. И он, понимая, что ничего ему не будет, куражился в пьяном угаре:

– Что ты, с-сука, мне сделаешь? Я рабочий класс!

Да, разозлилась. Да, распорядилась поместить его не в общую КПЗ, а в одиночку. И да, радовалась, слушая его бессильную ругань за стеной.

Сначала он матерился. Потом пошли пьяные слезы. Надсадные просьбы его выпустить. Просто крики. А после – стоны, показавшиеся Нине Павловне смешными в своем притворстве.

Она работала, уходила обедать, потом вызвали на совещание. Вечером было тихо.

Тогда, с некоторым злорадством, она решила, что урок усвоен. И попросила привести его и оформить.

– А в какой он? – спросил дежурный.

– Во второй.

– Во второй? В нее ж нельзя сейчас. Она не отапливается.

Стояла обычная сибирская зима. Днем было за тридцать, а к вечеру еще похолодало.

Нина Павловна рванулась туда, в камеру. Сама, отобрав ключи у дежурного, открывала замок, ломая ногти.

Парень лежал в позе эмбриона. Он промерз насквозь, как говяжья туша на рынке. Она трясла его, пыталась разбудить, но он был твердый и ледяной. Даже волосы слиплись в один мерзлый ком.

Она представила, как он, час за часом, замерзал, кричал, звал, плакал, стонал, потом свернулся, сжался в комочек, чтобы сохранить хоть немного тепла…

Ее прикрыли. Делу не дали хода. Но сослали куда подальше из Томска – с глаз долой…

Нина Павловна пила коньяк, не замечая глотков, обжигающих горло. Стало совсем зябко, не спасал ни плед, ни алкоголь. Холодный нынче май.

Там, на улице, кто-то ходил, кто-то хрустел замерзшими лужами. Прямо под ее окнами, низкими окнами первого этажа. В комнате свет, а в стеклах – беспроглядная тьма. Она не хотела смотреть туда, в эту тьму. Заставляла себя отворачиваться, но вновь и вновь цепляла взглядом черный прямоугольник. И вглядывалась. Вглядывалась, холодея замирающим сердцем.

Там не было ничего, кроме черноты. Но если представить, если только на миг представить, что там, в этой тьме, вдруг проступит заиндевевшее лицо со смерзшимися волосами…

12 сентября 1938 года, поселок Колпашево, Нарымский округ

Иван ворвался в кабинет Коха, распахнув двери настежь.

– Как?! Как же это?! Вы… вы чудовище!

Он сам не понимал, что говорит. Но надо, надо было выплевывать хоть какие-то слова, застрявшие в горле комком рвоты. Чтобы забыть, как та девчонка трясла уже мертвую маму за руку и оборачивалась, оборачивалась прямо на него.

Кох не изменился в лице. Лишь в глазах появилось незнакомое жесткое напряжение.

Только сейчас Иван заметил, что все еще держит в руке наган. Он схватился за рукоять второй ладонью и направил его в грудь начальнику. И лишь мгновением спустя вспомнил, что барабан пуст.

Все одиннадцать патронов израсходованы.

Кох как будто прочитал эту мысль на лице Ивана.

– Ну что, Вань, надо веревочку доставать? Только меня-то ты ею не задушишь, я и сам кого угодно прикончу.

Его рука легла на рукоять револьвера. И не было никаких сомнений, что тот заряжен.

– Но одну проблему ты решил. – Кох ухмыльнулся. – А то я как раз сидел и думал, кого вставить в очередную двадцатку быков.

В камере смертников Иван оказался в одиночестве. Новую партию еще не привезли, а предыдущую он прикончил сам.

Ни отвлечься, ни поговорить. Оставалось ходить от стены к стене, гадая, в каком углу на этот раз ему почудится та самая девочка, поворачивающая лицо к нему.

Поздно вечером его подозвали к двери. За решеткой смотрового окошка оказался Леха Воробьев, тихий и напуганный.

– Коха вызвали в Новосибирск, – сипло прошептал он. – И ребята говорят, что не вернется, его тоже включили в список.

Иван молча слушал.

– Мы с Сашкой вот что подумали, – продолжал Воробьев. – Записи Коха остались, из списка тебя еще можно вычеркнуть. Не совсем отпустить – на спецу все знают, что тебя посадили. Но не знают, за что. Заменим статью на легкую. Отсидишь лет пять, потом вернешься. Все лучше, чем в яму, правда?..

23 мая 1979 года, город Томск

Все заканчивается. Закончились бесконечные вахты у Колпашевского обрыва. Закончились трупы в могильнике на месте старого здания НКВД. Последней полостью, вымытой винтами теплохода, оказалась выгребная яма под бывшим сортиром во дворе тюрьмы.

Все заканчивается. Даже то, что кажется бесконечным. Даже лагерные дни закончились, и тогда, в холодном пятьдесят третьем, он так же возвращался домой в Томск, догадываясь, что дома у него уже нет. Была лишь надежда – нет, не на старый бревенчатый дом с зелеными воротами и черемухами за окнами – а на то, что завершится, наконец, ежедневный мысленный спор с Лехой Воробьевым о том, что в яму, как ни крути, все-таки было бы лучше…

И на то, что останутся там, на ледяной Колыме, молодая женщина с короткой тюремной стрижкой и ее дочка, которая оборачивалась. Каждый раз оборачивалась, пока он не просыпался, будя криками соседей по бараку.

По возвращении в Томск всю команду их теплохода повезли в КГБ, подогнав к причалу два рафика. Черепанова же усадили в черную «Волгу», и Иван Ефимович видел, что всегда спокойный капитан нервничал, не понимая, что им предстоит.

Но все обошлось. В Комитете им жали руки, выносили протокольные благодарности от имени Андропова и даже вручили ценные подарки. Капитану дали дорогой приемник «Томь», а Иван Ефимович оказался обладателем металлических часов «Полет» на черном кожаном ремешке.

И так хотелось верить, что все закончилось.

Он отпер дверь в пустую квартиру, всегда дожидавшуюся его из рейсов. Разделся в прихожей. И там же присел, прямо на чемодан, не решаясь войти в комнату.

Потому что догадывался, что не закончилось ничего. И там, в комнате, его ждут.

Когда он, наконец, вошел, женщина сидела спиной к нему. Тюремные обноски, короткая стрижка. Он запомнил каждый волосок на ее затылке. Она не обернулась, лишь вздрогнула всем телом от захлопнувшейся двери – как тогда, при расстреле.

А вот девочка стала оборачиваться. Медленно. Она всегда это делала медленно. И кошмар должен закончиться в тот момент, когда лицо уже почти видно. Он ведь всегда заканчивается, этот кошмар.

Но не в этот раз.

Девочка повернулась полностью. И тогда, и сейчас. Он увидел ее – побелевшие щеки, круглые от ужаса глаза и раскрытый рот, выталкивающий навстречу пуле единственное слово. «Папа!»

Максим Кабир. Ползать в стенах

Ползать в стенах Хану научил Марко. Шел девяносто восьмой год, и им обоим было по двенадцать лет. Что-то непонятное творилось в стране, в телевизорах, в семьях, родители запрещали без нужды выходить за порог. Тогда Марко Крстович придумал ползать.

В первый раз Хана продвинулась на несколько метров. Струсила, запаниковала, вообразила волосатых пауков. Во второй раз было попроще, они добрались из ванной Марко в ванную Ханы. Квартиры Крстовичей и Максимовичей располагались рядом.

Хана изумленно рассматривала свою ванную сквозь прутья. С высоты почти трех метров полотенца, этажерка, корзина для белья казались чужими.

– Ты что, подглядываешь, как я купаюсь?

– Н-нет. Я же не извращенец.

– Еще какой извращенец.

Потом, намыливаясь, Хана косилась на металлическую решетку под потолком. От мысли, что приятель может наблюдать за ней, тряслись поджилки, но Хана почему-то не задергивала душевую шторку.

Марко называл это «делать Брюса Уиллиса». Он ненавидел американцев, но обожал американские боевики, особенно «Крепкий орешек».

Они жили в огромном некрасивом доме с видом на пустырь. В подъездах смердело мочой. Дворы оккупировали подростки с агрессивными псами на поводках, хлеставшие ракию и подначивавшие собак устраивать бои.

– Что вы здесь торчите? – спросил их папа вчера. Хана пугливо пряталась за отцовскую спину. Подростки вальяжно расположились на ступеньках. Бетон перед ними был захаркан. Из магнитофона пел Курт Кобейн. Лифт все никак не спускался.

– А тебе какое дело? – чавкнул жвачкой блондин с вытатуированным на запястье кондором. Он обнимал прыщавую девушку и презрительно ухмылялся. Кондор парил у передавленной лифчиком груди.

«Только не спрашивай: „что?“» – взмолилась про себя Хана.

– Что? – спросил папа, клонясь к подросткам левым ухом.

– Ты тугой?

– Вали своей дорогой!

– Забери этого глухаря, малая!

Подростки расхохотались. Папа плохо слышал, его контузило на войне. Хана стеснялась папы.

– Что они сказали? – допытывался папа в лифте. Потолок кабины украшали сожженные спички. Кнопки расплавились. «Убей янки!» – взывало граффити.

– Они не тебе, – врала Хана в папино ухо.

Марко сказал, труба ведет аж до мавзолея Тито.

– Глупости! – усомнилась Хана. – Это же не подземелье! Мы на одиннадцатом этаже. Закончится дом, закончится и труба.

– А т-ты включи фантазию.

Она включила.

– Прямо к мавзолею?

– П-прямо в с-саркофаг!

Ночью родители Ханы ссорились. Мама говорила полушепотом: «Я скоро сойду с ума». «Что?» – спрашивал папа. Хана жмурилась и грызла уголок наволочки.

Марко заявился днем. Была суббота.

– Т-ты одна? Отлично!

Без приглашения прошел в ванную. Вынул из курточки отвертку.

– Ты плакала?

– Нет. У меня аллергия.

– Это с-смертельно?

– Не знаю, – Хана улыбнулась. Сложно было не улыбаться, глядя на нескладного, рыжего, с утиным носом Марко Крстовича. – Ты что удумал?

– Откупориваю п-портал. – Приятель взобрался на полку этажерки.

– Сдурел? Ну-ка слезай немедленно!

– Не волнуйся. – Он отвинчивал и прятал в карман болты железной решетки. Квадратная в сечении кишка из бетона пролегала над ванной, раковиной и унитазом.

– А от тебя ползти нельзя?

– У меня б-батя з-запил. Теперь неделю будет дома к-куковать.

Папа Марко был коммунистом и писал статьи для «Борбы». Отец Ханы работал на литейном заводе. Коммунистов и лично товарища Крстовича обзывал предателями.

– Чтоб назад вставил, понял?

– Готово! – Марко осклабился. – Вашу ручку, красавица.

Вентиляционная шахта пронзала здание насквозь. Пятнадцать подъездов, – посчитала Хана, – тридцать квартир, по две на этаже с этой стороны. Марко помог, и она протиснулась в нору.

– Брюс идет! – Марко, извиваясь, присоединился к Хане. Высунувшись в ванную, снял с полки решетку и поместил ее обратно в нишу. Решетка держалась и без болтов.

В вентиляции было пыльно. Мягкие катышки под ладонями напоминали тополиный пух. Хана подумала о книжках, которые зачитала до дыр: «Хроники Нарнии» Клайва Льюиса. Она мечтала о платяном шкафе профессора Керка, через который можно попасть в мир льва Аслана, фавнов и говорящих бобров. Выяснилось, что у нее под носом есть такой шкаф. Туннель в неведомое, будоражащий и манящий.

Марко щелкнул фонариком и подкрутил ребристый корпус, чтобы свет стал совсем тусклым. В высоту, как и в ширину, шахта достигала сантиметров пятидесяти. По ней легко было перемещаться на четвереньках.

– П-ползем на с-север? – предложил Марко.

– А где тут север?

– Сзади тебя.

– Ну нет. Ты первый ползи.

– Т-тогда юг!

Поползли. Бетон был шероховатым. Пыль изгваздала джинсы. Бледно-желтый отсвет двигался впереди, скользя по стенам цвета мокрого асфальта. Хана опасливо выискивала насекомых, но ничего такого в туннеле не было. Уж насколько грязным казался подъезд, но тараканы в доме не водились.

Путь в вымышленную Нарнию представлял собой в основном задницу и истертые подошвы Марко.

Через пять метров ребята напоролись на две одинаковые скважины внизу и вверху, толщиной с бедро Ханы. Они соединяли шахту одиннадцатого этажа с вентиляционной системой всего здания.

– С-смотри. – Марко направил фонарик на стену, и луч прошил бетон. Потому что в нем было зарешеченное отверстие, такое же, как то, через которое Хана и Марко проникли в вентиляцию. Хана догадалась, и волнующее тепло разлилось по телу: за решеткой – чья-то ванная. Луч елозил по змеевику и отражался в кафеле. Если хозяин квартиры сейчас откроет дверь, то обнаружит рассеянный свет, стекающий из-под потолка.

– Ты тут уже был? – спросила Хана.

– Ага. З-здесь живет одна блондинка. У н-нее д-д-дойки, как у П-Памелы А-Андерсон. И н-н-нет волос на п-п-письке.

– Извращенец, – прошипела Хана.

Марко извернулся и продолжил ползти. Хана не отставала. Сразу за ванной оказалась кухня, ярко озаренная солнцем.

В груди у Ханы приятно защекотало.

«Как же круто! – подумала она. – Мы как невидимки из фильма!»

Решетку декорировала паутина, но чужая обитель просматривалась отлично. Заграничный холодильник, календарь с гоночным автомобилем, ваза с конфетами на столе.

Жаль, внизу никого не было, и кухня быстро наскучила путешественникам.

– Т-ты не устала?

– Еще чего.

Они двинулись к следующей квартире. Хана, повинуясь внезапному порыву, сказала:

– У меня нет аллергии. Я плакала.

– П-почему?

– Мы уезжаем. Насовсем.

Марко застыл, и Хана едва не впечаталась в его зад.

– Переезжаете в другой дом?

– В другую страну. В Россию.

Марко пополз, не отреагировав. Хана сказала:

– Моя мама русская. В Ростове живет тетя, я ее никогда не видела.

– Ч-чем твой папа б-будет заниматься в э-этом Р-Ростове?

– Папа с нами не поедет, – тихо сказала Хана.

– А з-знаешь, – резко и излишне громко выпалил Марко, – я т-тоже уеду. Т-только не в-в-в Россию, а в-в С-С-ША.

– Ты же не любишь американцев.

– Я б-буду шпионом.

Хана хмыкнула. Марко погасил фонарик. Из зарешеченного квадрата в туннель проникал электрический свет. Журчала вода. Ребята сгруппировались у отверстия. Хана бегло оглядела сосредоточенного Марко и перевела взор на решетку.

В ванной кто-то был. Хана не видела человека, но отчетливо слышала, как он кряхтит. Сердце забилось сильнее. А раскатистый, басовитый звук испускаемых газов и последовавшее сопение заставили подавиться слюной. Прямо под ними мужчина тужился на унитазе!

Хана пальцами прищепила нос. Марко выпучил глаза, гримасничая. Хана пихнула его плечом: пошли отсюда! Он повиновался. Мелькнуло оконце на кухню. Заструились шершавые стены. Отойдя на приличное расстояние от «газовой камеры», Марко прокомментировал:

– В-вот это канонада!

– Как тромбон! – подтвердила Хана.

Хотелось, чтобы приключение не кончалось. Чтоб они выбрались из потайного лаза в Доме цветов или даже во чреве станции «Вуков споменик» и пошли есть мороженое. А завтра снова вернулись в шахту следить за блондинкой с дойками и пердящим дядькой.

– Х-Х-Хана, – прошептал Марко изменившимся голосом, – б-без тебя у м-меня не б-будет друзей.

– Ты дружишь с Младеном и Вуком, – возразила Хана.

– Они придурки.

– Ты тоже придурок, – Хана улыбнулась.

– З-знаешь…

Но она не узнала. Так и не узнала, что он пытался сказать этим своим странно взрослым голосом во мраке.

Перебивая на полуслове, залаяла собака. Не сговариваясь, Хана и Марко проползли мимо чьей-то темной ванной к чьей-то светлой кухне и, сгрудившись, увидели источник тявканья. Йоркширский терьер нарезал круги по линолеуму, истерично лая на вентиляцию.

– Он нас учуял! – шепнула Хана. – Хороший песик.

Терьер оскалился.

– Ты чего? – Женщина в махровом халате, с обмотанной полотенцем головой, вошла на кухню – Хана отпрянула. – Проголодался?

Терьер запрыгал, отрывисто гавкая, указывая кормилице на незваных гостей.

«Интересно, – подумала Хана восхищенно, – подними она голову, заметит нас за решеткой? А если заметит – завизжит? Потеряет сознание?».

Женщина насыпала в миску собачий корм.

Марко потормошил зазевавшуюся Хану. Стараясь не шуметь, они поползли по трубе.

– Я тут еще не б-был. В шестом п-подъезде.

Хана поразилась, как далеко они забрались.

– Ого! – сказал Марко.

Оконце, к которому они приблизились, было неярко освещено. Решетка отсутствовала. Сообразив, как сильно они рискуют, Хана прикусила язык и импульсивно дернула приятеля за рукав. Он просигналил глазами: все в порядке! Прополз на метр, позволяя Хане заглянуть в проем.

Дверь была отворена, и солнечный свет падал в коридор из кухни. Дно ванны покрывал слой чего-то черного. Веяло затхлостью, засорившейся канализацией, гниющими овощами. Приставив палец к губам, Марко включил фонарик и поводил лучом по ванне. В ней будто мылся нефтяник. Вязкая субстанция измарала эмалированную поверхность, на бортиках темнели потеки цвета смолы. Луч зацепил кафель, жирный, в отпечатках рук.

Марко деловито уполз к следующему световому квадрату. Хана, поглазев на лужу, отправилась за ним.

Решетки не было и здесь. Не было стола и холодильника, календарей, комнатных растений – всего того, чем люди украшают квартиры, чтобы отвлечься от угрюмых подростков во дворах и зловонных луж в подъезде. Осторожно высунув голову, Хана разглядела под собой мойку и газовую печь в саже.

– Тут никто не ж-живет, – констатировал Марко.

Обычная история. Счастливчики съезжали. Желающих приобрести жилье в неблагополучном районе становилось все меньше. Неблагополучным называла их район мама.

Марко сел, спустив ноги из шахтного отверстия в квартиру.

– Погоди! – воскликнула Хана. – А вдруг живут? Алкоголики или наркоманы…

– Да т-ты оглядись.

Она огляделась. Шторка издырявленной тряпкой стекала с карниза заодно с гирляндами паутины. Линолеум и подоконник припорошила пыль. На кухню явно месяцами никто не входил.

– Айда? – предложил Марко.

Хана сглотнула.

– Айда.

Это было круче, чем шпионить за соседями. Каждая клеточка Ханы трепетала от страха и наслаждения. Адреналин выпрыскивался в кровь, опьяняя, как вишни из наливки бабушки Сары, которые Хана съела тайком на Рождество. Марко катапультировался практически бесшумно. Подал Хане руку. Она оперлась кедом о мойку и приземлилась на пол. Хана и Марко стояли посреди чужой кухни, зачарованно озираясь.

Здесь царило запустение. Пыль напоминала пепел сотен выкуренных сигарет. Оконное стекло никогда не протирали. Между мойкой и печью валялось мусорное ведро с прилипшим к пластмассе картофельным очистком, а в паучьем коконе притулился взлохмаченный веник.

– П-приберемся, и можно жить. Обустроим штаб!

Хана вообразила, как они с Марко чаевничают, утомившись от генеральной уборки. А чтобы было интереснее и страшнее, вообразила, что в квартиру нежданно врывается риелтор в сопровождении потенциальных покупателей.

Из ванной тянуло гнилостным запашком. Обои отклеились, обнажилась белесая шпаклевка. Коридор, в точности как у Максимовичей, изгибался буквой «г». С потолка свисал огрызок провода.

– Мог бы найти штаб получше.

– И найду, – заверил Марко. – Это на п-п-первое в-в-в…

Он замолчал. Хана посмотрела на него, замершего столбом, а потом переместила взгляд туда, куда Марко таращился. В проем межкомнатных дверей.

Единственным предметом мебели в гостиной был стул. И на стуле, лицом к подросткам, сидел человек. Мужчина в серых штанах, сером пиджаке, с большими серыми руками, сложенными на серых коленях, с серыми волосами, торчащими над лобастой серой головой.

Хана ахнула.

Мужчина не шевельнулся. Его веки были опущены, а рот приоткрыт, и Хана видела ряд серых зубов. Одутловатое лицо будто припудрили цементной крошкой.

«Это пыль!» – поняла Хана. Мужчина порос пылью.

– Он ч-что? – от страха Хана стала заикаться, точно передразнивала приятеля. – Он не ж-живой?

Произнести «мертвый» не повернулся язык. Мужчина сидел, как примерный ученик на уроке, колено к колену, стопа к стопе. Ноги босые, серые, с омерзительно длинными ногтями. Хана подумала, эти ногти цокали бы об пол при ходьбе.

– Д-да, – выговорил Марко завороженно. – У-у-умер, и н-н-никто не з-з-знает.

– Надо сказать родителям.

– Н-нет. С-с-сделаем а-анонимный звонок.

Хана кивнула. Она не хотела смотреть на труп, но смотрела. Прежде она видела мертвых людей лишь вскользь: в гробах, выставленных у подъездов, окруженных старухами в траурной одежде.

Казалось, мужчина спит. Сколько ему? Моложе папы. Лет сорок пять.

Как-то Хана подслушала разговор взрослых. Папа рассказывал дяде Гордану про войну, про то, как в Банской краине его отряд проник в дом сепаратистов и нашел повесившегося македонца. «Никогда не забуду, как от него воняло и сколько там было мух», – сказал папа.

Хана втянула ноздрями воздух, но почувствовала только запах застоявшейся воды из ванной. И мухи не роились, как в ночных кошмарах, мучавших Хану после подслушанного папиного откровения.

Будто прочитав ее мысли, Марко спросил:

– П-почему он н-не разложился?

– Давай скорее уйдем, – сказала Хана.

Но еще минуту оба пялились на труп. И, наверное, оба думали о гипотетическом убийце – хотя на теле мужчины не было ран и это походило на естественную смерть – об убийце, который прячется где-то в недрах выморочной квартиры.

Не сговариваясь, они решили воспользоваться нормальным выходом, их поманила дерматиновая обшивка двери. Хана дернула щеколду, та поддалась, оставляя на пальцах маслянистую влагу. Заскрипели петли, и в унисон заскрипели голосовые связки за спиной.

Хана обернулась.

Хозяин квартиры покинул стул. Он возвышался позади Марко, ошеломительно высокий, не изменившийся в лице, большеголовый, как монстр Франкенштейна из старого фильма. Закрытые глаза и открытый рот, серый язык за серыми зубами. Лицо под пудрой пыли не могло принадлежать живому человеку, но он двигался.

Хана завизжала.

Серые руки приняли Марко в свои объятия. Обхватили грудину и запечатали ладонью крик. Оторвали от пола. Марко брыкнул ногами, отчаянно сопротивляясь. В его выпученных глазах застыл ужас. Отвертка выпала из кармана, стукнувшись об пол.

Вот что Хана запомнила. Чудовище Франкенштейна держит извивающегося Марко, словно не позволяя натворить глупостей, а вокруг сгущаются сумерки.

Хана рванула дверь и помчалась прочь. По ступенькам вниз, на улицу, мимо парней, разразившихся хохотом, в свой подъезд, в свою квартиру.

Папа сгорбился у телевизора и не слышал, как она влетела, как бабахнула дверями спальни.

Лежа в постели, дрожа и источая холодный пот, Хана думала о Марко и молилась богу, мечтала вырубиться и осознать, проснувшись, что это был сон, и они не ползали в стенах, и нет никакого серого человека с кожей, покрытой пылью, с ногтями, способными вспарывать животы.

Отец Марко позвонил вечером, узнать, куда запропастился его сын.

* * *

Аня не представляла масштабов катастрофы, пока на канале Собчак не вышло это чертово видео. Хватило полчаса, чтобы понять: это конец. Конец ее репутации и карьере. Она не очистится: проще сменить имя, внешность и пол, и сферу деятельности, конечно. Ни один продюсер не даст ей денег. Ни один уважающий себя актер не согласится у нее сниматься.

Отныне она персона нон грата в любом приличном месте.

Телефон булькал, принимая сообщения. Аня зашвырнула его в ящик стола. На мониторе Ксения Анатольевна с нескрываемым удовольствием пинала труп.

– Вы говорили, что бросили пить.

– Двести пятьдесят шесть дней назад.

– В сторис вы писали «двести семьдесят дней»… В понедельник.

– Разве? У меня плохо с цифрами.

– Аня, мы же взрослые люди.

– И что? Я перепутала.

– Аня, вы сейчас выпившая?

– Нет!

– От вас пахнет алкоголем.

– Это такие духи.

– Очень интересно. Скажете потом, что за духи, я тоже буду пользоваться. Клянусь, мы не готовились, но случайно у нас есть с собой алкотестер…

Аня застонала у ноутбука. Количество дизлайков, простыни издевательств в комментариях, само название ролика: «Максимович: перверсии, скандалы и алкоголь» красноречиво говорили о ситуации.

– А детектор лжи вы не захватили? Я вам не подопытная свинка, Ксюша! И мы не на допросе!

Аня наивно полагала, что предстанет перед зрителями радикальным творцом, анфан террибль русского кинематографа, но вместо террибля в ролике два часа запиналась и завиралась пьяная косноязычная идиотка. Как в меме «ожидание и реальность», где слева – Ларс фон Триер, а справа – Максимович, в какой-то момент облившая себя кофе.

– Наркотики тоже в прошлом? Как и алкоголь? Или прямо в прошлом?

Начав с комплиментов, с вопросов о сербском менталитете и эмиграции, Собчак усыпила бдительность Ани. И ударила исподтишка.

Википедия сообщала, что Аня Максимович родилась в восемьдесят шестом году в Белграде. Спасаясь от бомбардировок, переехала с мамой в Ростов, позже – в Москву. Три года училась во ВГИКе на факультете режиссуры у Абдрашитова, была исключена за прогулы. Неоднократно заявляла, что жизнь в общежитии дала ей больше, чем учеба. В две тысячи пятнадцатом выступила режиссером, продюсером и сценаристом психологически-остросоциального веб-сериала «Муравейник». Сериал, снятый в жанре мокьюментари якобы скрытыми камерами, установленными в квартирах героев – обыкновенных москвичей, – получил миллионы просмотров и хорошие отклики в прессе. В восемнадцатом году Аня Максимович поставила первый полнометражный фильм, откровенную драму «Чужаки».

На «Вике» разделы «Чужаки», «Скандал» и «Алкогольная зависимость» были втрое больше биографической справки.

Иногда Аня думала, что маме повезло: инфаркт убил ее раньше, чем дочь вляпалась во все это дерьмо.

«В „Чужаках“, – писал популярный обозреватель, – тридцатидвухлетняя Максимович повторяет сериальный трюк со скрытыми камерами, отстраненно наблюдая за жизнью героев, или за тем, что в ее представлении является жизнью: бесконечными скандалами, пьяным сексом и бытовым насилием».

«Максимович препарирует мелкое, укоренившееся в рутину зло, – писал кинокритик. – Ее фильм – о рукоприкладстве, абьюзе и шейминге – надо распространять как учебное пособие».

«Они там, простите, гадят и совокупляются на камеру! – потрясал кулаком депутат Государственной думы. – Там в сортирах камеры – они на нас, россиян, гадят! Кому мы премии даем? Извращенцам? Порнографам?»

Собчак спросила в лоб, не хочет ли Аня поменяться местами с объектом наблюдения и обижает ли ее прозвище «королева визионизма», ведь визионизм, по сути, то же самое, что и вуайеризм – сексуальная девиация, побуждающая подсматривать за ничего не подозревающими людьми в замочную скважину.

Аня догадалась, к чему ведет Собчак.

– Они – актеры! Они знали о камерах, это прописано в сценарии, в договоре!

– Олег Давыденко… Вы не так давно расстались, верно? Он был вашим партнером и играл главную роль в «Чужаках». Олег Давыденко заявляет, что его шокировал фильм, потому что речь об откровенных сценах не шла…

– Олег Давыденко лжец! – Невооруженным глазом видно, как Аня трезвеет в кадре. – Камеры работали круглосуточно! Все три месяца, что длились съемки, мои актеры были в курсе, что живут, спят и трахаются на съемочной площадке! Они все половозрелые люди!

– То есть это – месть со стороны господина Давыденко?

– Месть и пиар. Пусть подает в суд, а не болтает языком.

– Ну, он был хорош в сами-понимаете-какой сцене.

– Это магия кино, – скалится Аня. – Показывать то, чего нет.

– Вы лукавите…

Аня шлепнула по пробелу, затыкая Ксении Анатольевне рот. Стиснула зубы в бессильной злобе. Ее выставили дурой, любительницей рыться в грязном белье под предлогом игры в арт-хаус.

Вам же нравится подглядывать? – сквозил между строк завуалированный вопрос. – Вас это возбуждает?

Аня опустошила стакан. Виски согревало. Она действительно не употребляла спиртное девять месяцев, но сорвалась из-за расставания с Олегом. Тупой эгоистичный сукин сын! Днями напролет светил перед ней хозяйством, но притворился оскорбленным, когда его не заслуживающий внимания причиндал мелькнул в фильме. Еще и уговорил бездарную актрисулю, свою нынешнюю пассию, всюду трепаться о диктаторских замашках Максимович и о том, как она унижала съемочную группу…

«Извращенка! – говорила актрисуля, демонстрируя фолловерам силиконовую грудь в декольте. – Мне даже ее жалко…»

– Да подавитесь вы все! – Аня плеснула в стакан «Джонни Уолкера». Голова кружилась от виски и выкуренного косяка.

Она ткнула курсором, закрывая вкладку. Показалась страничка соцсети с полусотней непрочитанных сообщений. Аня пробежала по ним глазами – насмешки, слова сочувствия от поклонников и друзей, – скривилась и собиралась было выключить ноутбук, но фраза на сербском привлекла внимание. Аня клацнула мышкой и развернула диалоговое окно.

Лука Максимович, а точнее кто-то с его аккаунта, написал:

«Ваш папа умер сегодня утром. Похороны состоятся в четверг».

В тот же день с ней связался сербский юрист. Аня унаследовала квартиру в Белграде.

* * *

На похороны Аня не успела. Да и не пыталась особо успеть. Она сомневалась, что фальшивое горе у гроба что-либо даст ее отцу, матерому атеисту, а папина подруга сказала в телефонной беседе: Лука позаботился о своем погребении, денег не надо, приезжайте посмотреть квартиру и подписать документы.

Было дивно вновь говорить по-сербски. В Ростове, на птичьих правах в доме сестры, мама перешла на русский. Чтобы не забывать родной язык, Аня почитывала в оригинале Милорада Павича и Иво Андрича, но без практики словарный запас оскудел.

В мае – отец уже неделю как разлагался в земле – Аня забронировала билеты. Трезвая, взволнованная, разглядывала клубящиеся за иллюминатором облака. Двадцать с лишним лет назад Максимовичи бежали в Россию от надвигающейся войны. Сегодня Аня бежала на Балканы: от Собчак, чертова фильма, повышенного внимания прохожих и от бывшего любовника.

Для интервью она надевала платье популярного московского дизайнера; из аэропорта имени Николы Теслы выпорхнула в стоптанных кедах, черных джинсах и красной толстовке с надписью Devil. К капюшону были пришиты мягкие рожки. Худая женщина, макияж маскирует круги под глазами – метки бессонных ночей. За спиной нетяжелый рюкзак. Шажок – и слилась с толпой. Никто ее здесь не знает. Никому она здесь не нужна.

Изобретатель Тесла задумчиво смотрел на Аню с динаров, которые она приобрела в пункте обмена валют. Киоскер снабдил проездной карточкой, и шаттл-бас покатил в центр, к площади Славия.

Первый взгляд на сербскую столицу был взглядом туристки. Избалованную Москвой Аню встречали обветшалые фасады, постсоциалистический бардак. Бросалась в глаза безвкусная мешанина застройки: вперемешку старинные черепичные крыши, небоскребы-миллениалы, «коммиблоки», православные церквушки. Русский дух, выраженный в кириллице, цветах флага, магнитиках с Путиным. В матрешках, алкоголиках, похмеляющихся у памятника Николаю Второму, в панельных коробках, изуродованных кондиционерами, спутниковыми антеннами и застекленными вразнобой балконами.

Но постепенно место туристки заняла девочка, вскормленная этим по-своему уютным городом.

Белград изменился. Двадцатый век здесь подытожили восемьдесят тысяч тонн взрывчатки, кассетные бомбы, превращавшие дома в пыль. Буш-младший или Дональд Трамп могли восприниматься карикатурными злодеями, но Аня ненавидела Билла Клинтона, играющего на саксофоне, извиняющегося за Монику, смеющегося рядом с Ельциным. Это симпатичный Билл проектировал руины, оставлял черные проплешины на теле ее города. Спустя два десятилетия разрушенные дома сносили и отстраивали, но до сих пор сохранились покалеченные остовы, стыдливо прикрытые баннерами патриотического содержания.

Белград стал совсем другим, как папа после войны. Но что-то менялось в лучшую сторону. Отгрохали в византийском стиле пышный собор Святого Саввы. Снесли цыганский поселок, которым маленькую Аню – Хану тогда – пугали подружки. Реставрировали набережную, высадили платаны, вычистили старый город. Туристы наводнили улицу Князя Михаила, местный аналог Арбата. Влюбленным парочкам и хипстерам в кафе было не до бомб.

Что-то же, наоборот, осталось прежним. Теплоходы, курсирующие по Дунаю. Старенькие трамвайчики, минские троллейбусы. Сладость баклавы – пропитанного сиропом слоеного пирога. За соседним столиком серб пыхтел сигарой, и дым окуривал посетителей ресторанчика. Обедая, Аня думала об отце.

Лука Максимович выплывал из прошлого сутулым, скованным, немногословным человеком. Скупой на эмоции, навсегда испуганный хорватским военным конфликтом, он всех подозревал в предательстве: демократов, сторонников Милошевича, соседей, коллег. Клеймо предателя получила жена, спасавшая дочь от точечных ударов коалиции. Пока они паковали вещи, он расхаживал по кухне, бормоча: валите! Никто вас не держит! На коленях приползете, предатели!

Даже Хану он не простил. Она скучала, писала письма из Ростова. Отец не ответил ни на одно. Вернее, ответил, но через восемнадцать лет, будто выжидал, чтобы супруга умерла. Хана уставилась потрясенно в телефон. Олег прижался сзади эрегированным членом, Аня высвободилась.

– Что случилось? – спросил Олег, протягивая ей косяк.

– Или это галлюцинации, или мне написал батя.

Совместить в одном предложении отца и социальные сети – сложная задача. Но в семьдесят лет (Аня была поздним ребенком) Лука Максимович зарегистрировался в «Фейсбуке» и отыскал дочь. Рассказал, что рыбачит на пенсии, познакомился с женщиной, окончательно оглох. Ни намека на извинения за то, что пропал, – наверное, он ждал извинений от Ани.

Папа приглашал в гости. Выслал фотографию со здоровенным лососем. Ане было не до Сербии – настоящее било ключом. Они переписывались более-менее регулярно, поздравляли друг друга с праздниками.

И вот его нет.

И нет ни чувства утраты, ни пустоты. Погожий день. Голубое небо. Сладкий пирог.

Из ресторана Аня позвонила папиной подруге, Бранке. Вызвала такси и отправилась, покусывая нижнюю губу, в спальный район с двухсоттысячным населением: Нови-Београд.

Дом, в котором она прожила двенадцать лет, громоздился посреди загаженного пустыря. Словно натовские «Томагавки» выжгли квартал, но так было задолго до крылатых ракет. Аня и не представляла, насколько это место мрачное.

Урбанистический крепыш в четырнадцать этажей родился при диктатуре Тито: будущие родители Ани въезжали в новенький жилой комплекс. Годы истрепали дитя советского модернизма, истерли грубую фактуру.

Чтобы казаться выше, здание забралось на пригорок и раздавило его своим весом. Вдобавок оно опиралось на колонны, которые вместе с наружной стеной технического этажа образовывали длинную галерею. По этой галерее Хана любила носиться, оседлав велосипед. Сегодня колонны напомнили ей зубы, а само здание – череп без нижней челюсти. Нечто некомфортное, брутальное; архитектурный монстр с полотен сюрреалиста Бексиньского.

Здесь властвовал бетон. Бетонными были лавочки, клумбы, кадки с хилыми деревцами, нефункционирующий фонтан. Бетонная лестница вела к магазинам и подъездам, бросая тень на бетонный оголовок бомбоубежища. Часть окон закупорили фанерой. Жильцы спасались бегством: не только от войны, но и от мыслей о самоубийстве, которые не могли не посещать в этом гетто.

Аня смотрела, задрав голову, и не услышала, как уезжает такси. Солнце вдруг спряталось за тучами, по издырявленной твердыне поползла тень.

«Снять тут кино? – подумала Аня рассеянно. – Позвать Олега на главную роль?»

Она поднялась по замшелым ступенькам. Новшества ограничивались пластиковыми рамами и современным хранилищем мусора. Социалистический заповедник мог гордиться своим постоянством.

Аню обуяла ностальгия. Вывеска «Канцтовары» пробудила в памяти аромат гуаши и восковых мелков. Заколоченное досками «Мороженое» – вкус пломбира. Она обернулась, словно ожидала увидеть саму себя, играющую в галерее. Коридор, похожий на тюремный, кутался в полумрак. Колонны изрисовали граффити: теги, символы банд, портрет Гаврилы Принципа, лозунги: «Косово – это Сербия!» и «Цигани смрде».

Отворились стеклянные двери подъезда, девушка в хиджабе подозрительно прищурилась на Аню и пошла по галерее, превращаясь в призрак.

Аня испытала когнитивный диссонанс, прочтя свою фамилию на домофоне: с перевернутой буквой «ч». Будто ей приснились Москва, Собчак, ВГИК, режиссура, и она не покидала Белград, и скоро начнется война.

Аня поймала себя на том, что выискивает среди жильцов фамилию «Крстович». Крстовичей не было. Она шмыгнула в подъезд.

* * *

Дверь открыла пожилая сухощавая женщина с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет. Бранка Четкович, последняя пассия отца. Аня удивилась, ощутив на талии ее руки, на груди – лицо. Оторопело погладила Бранку по спине.

– С возвращением, Хана.

Бранка отступила, впуская ее в квартиру. Изучала гостью, пока та разувалась. А Аня изучала прихожую. Хоть убей, не могла вспомнить, были ли при ней эти голубые обои, собирающий пыль искусственный плющ.

– Смотрите, смотрите, – умилилась Бранка. – Все ваше!

«Не все, – подумала Аня, озираясь. – Половина, сказал адвокат».

Отец завещал часть жилплощади госпоже Четкович. И кто Аня такая, чтобы осуждать его выбор или злиться на человека, доглядевшего папу вместо родной дочери?

– Вспомнили? – спросила женщина, следуя за Аней по пятам.

– И да и нет. – Аня пыталась вписать в эту небогатую старомодную обстановку отца. Как он спит на диване, поджав мосластые ноги, как сутулится возле телеэкрана, проклиная немо кривляющихся политиков, как каркает «что?» безразличным теням. Тени в углах Аня, кажется, впрямь вспомнила. И только их.

– Он о вас часто говорил.

– Правда?

– Хвалился, что вы окончили престижный университет.

«Не окончила», – Аня провела рукой по полке над телевизором. С фотографий в копеечных рамках улыбалась первоклашка Хана. Хвостики топорщатся асимметрично, клонится к асфальту тяжелый букет хризантем.

– …что вы кино снимаете.

– Снимаю, – согласилась Аня.

– А о чем кино-то? Я бы посмотрела в Интернете, но оно, наверное, по-русски.

– Не многое потеряете, если не посмотрите.

– Ну, зачем вы так? Уверена, мне понравится. Особенно если там любовь есть!

Любовь…. В голове возник стоп-кадр: эрегированный член Олега.

– Ой, – всполошилась Бранка, – вы же проголодались с дороги! Я, уж простите, похозяйничала по привычке. Суп сварила, испекла хлеб.

– Я поела в центре. Как папа умер?

– Как все, – Бранка вздохнула.

– Он болел?

– Болел потихоньку. Кости, знаете, позвоночник. Но он не жаловался. Я его ругала, чтоб на рыбалку свою не ездил – с таким-то здоровьем! Мало ли…. А он в коридоре упал. Я скорую вызвала, госпитализировали. В больнице и умер Лука. На второй день. Так что нет, не страдал он.

– Спасибо. – Аня посмотрела в светлые до прозрачности глаза женщины.

– Да чего там! – смутилась Бранка. – Я считаю, Бог все видит. Я хорошо к людям, и люди – ко мне. Вдруг встречусь еще с вашим папой на небе?

– Он в Бога не верил, – сказала Аня на пороге комнаты, некогда бывшей ее вотчиной. Папа перетащил туда двуспальную кровать и выкинул книжный шкаф.

– Главное, чтоб Бог в нас верил, – парировала Бранка. – Может, по чуть-чуть? За знакомство?

– Не откажусь.

– Другой разговор! – И Бранка спросила уже из коридора: – А вы Никиту Михалкова знаете? Его фильмы у нас показывают. «Солнечный удар» – ох, большое кино!

– Нет, не знаю.

– Врангель ведь у нас похоронен. В церкви Святой Троицы.

– Какой Врангель? – Аня вошла на кухню. Бранка сервировала стол: хлеб, овечий сыр, бутылка без этикетки.

– Генерал ваш. Вы «Солнечный удар» видели?

– Нет.

– Обязательно посмотрите. Шедевр.

Аня подумала, что «Чужаки» и «Муравейник», ее детища, вызовут негодование госпожи Четкович.

– Присаживайтесь. Ваш стул. Все ваше. Вы надолго в Белград?

– Нужно дела утрясти. – Аня приняла рюмку, понюхала.

– На яблочках, – похвалилась Бранка. – Ну, за раба Божьего Луку.

– За Луку.

Ракия обожгла горло. Аня закусила сыром.

– А я вас прекрасно помню. – Бранка утерла салфеткой губы. – И вашу маму. Такая красотка была! Вы в нее удались.

– Вы где-то рядом живете?

– Так в этом же подъезде. Двумя этажами ниже. У меня сын вас старше лет на пять. Ромео, беленький такой.

– Простите…

– Да что нас запоминать-то? – засмеялась Бранка, наливая. – Мы – соринки.

– Бранка, – Аня подняла взгляд. Над кухонными ящиками стена выдвигалась квадратной трубой. Зарешеченное окошко словно прыгнуло на Аню, словно заговорило с ней голосами мертвых. – Бранка, вы помните Крстовичей?

– Хм. Кто такие?

– Они жили напротив. Я дружила с их сыном Марко.

– Марко… который в полиции работает?

– Нет. Марко, который пропал без вести давным-давно.

– Ох, деточка. Как нас бомбили – столько детей пропало!

– Он исчез раньше. Осенью девяносто восьмого.

Бранка выпила и покивала, хмурясь. Вторая порция вошла в Аню, как водичка.

– Крстовичи. Конечно. Мальчик-заика.

– Это он.

– Съехали его родители, родная. Не дождались сыночка и съехали. Район тут, знаете… преступление на преступлении. В нулевых младенца прямо у лифта похитили. Мама по телефону разговаривала, оборачивается, а коляска пустая. Еще в подземном гараже труп девчонки нашли. С глазами выковырянными.

– Господи…

– Ему и молимся, чтоб защитил. Продать-то квартиру – не проблема. Но сколько за нее дадут…

– Сколько бы ни дали.

– Вы, естественно, своих оценщиков пригласите. Поговорите с юристом…

– Я завтра к нему поеду.

– Правильно. Но я вам так скажу: пятьдесят тысяч – это потолок. Рассчитывайте на сорок-сорок пять.

– Но здесь квадратов…

– Да-да, квартира большая. В новом районе за однушки шестьдесят гребут. Но этот дом…

– Что ж. Сорок так сорок. Все честно разделим, – Аня не привыкла говорить о деньгах. Финансовые вопросы выбивали ее из колеи.

– Я вот про что. – Бранка зазвенела рюмками. – Вам же все равно – давайте я вашу половину выкуплю. Деньги сразу, наличными – сын скопил. И вам быстрее, и я к квартире прикипела. А лоб мой тридцатисемилетний пусть сам живет, девок водит – он до девок охоч. – Бранка хихикнула. – Но двадцать пять не потяну. Двадцать две – да.

– Я только за. Но… – Аня замялась.

– Я не давлю! Вы подумайте, проконсультируйтесь. Найдете цену выгоднее – не обижусь! Свое предложение я сделала.

Аня с удовольствием проглотила ракию. Двадцать две штуки баксов, упавшие с неба – совсем неплохо! – Она умудрилась сварганить сериал за полтора миллиона рублей, взятых в долг у дружественных чуваков с ТНТ.

– Я подумаю, – сказала Аня. – И дам вам ответ.

– А язык-то вы не забыли! – Бранка по-свойски приобняла Аню. – Ох, ударил в мозг дистиллят! А мне оболтуса кормить – жрет за двоих.

– Да и мне пора. – Аня достала телефон.

– Куда? – озаботилась Бранка.

– В гостиницу.

– Вы оплатили номер?

– Нет пока.

– Родная, вы дома. Вот ключи. Зачем мотаться туда-сюда?

– Ну… – Аня поколебалась.

– Простыни чистые в гардеробе. Все убрано, – «убрано мной», – подразумевала Бранка. – Вон Ромео мой в Крагуеваце гостиницу по Сети выбрал, заехал, а там – бордель.

– Если вы так считаете, – Аня сдалась без боя. Ракия действительно била в голову. Лень сморила, щеки горели румянцем. Бранка рассказывала об отце, о похоронах, о жизни в Сербии. Аня слушала, переносясь во времени, из двадцать первого века в двадцатый и обратно. К имени, мигая, как сломанная неоновая вывеска, то добавлялась, то исчезала буква «Х».

* * *

У Ханы Максимович был друг Марко. Рыжий, с утиным носом, он заикался, а волнуясь, заикался сильнее. Он научил Хану «делать Брюса Уиллиса». Вентиляция была устроена таким образом, что дети могли проползти с одного конца дома в другой, наблюдая сквозь решетки, чем занимаются обитатели одиннадцатого этажа в каждом из подъездов на этой стороне здания.

А потом Марко пропал. И Хана сочинила байку, в которую истово уверовала. Будто ее друга украло чудовище Франкенштейна из экранизации Мэри Шелли…

Бранка удалилась, пожелав хорошего вечера.

Стоя на пороге ванной в нижнем белье, Хана рассматривала вентиляционное отверстие.

Детская психика защитилась от травмы, смоделировав сказочную ситуацию. В архив памяти угодил беллетризованный файл. История трансформировалась по мере взросления. К четырнадцати годам Аня убедила себя, что в пустой квартире прятался никакой не мертвец, а наркоман. Наркоманов в их районе всегда хватало, шприцы скапливались у входа в подземный гараж и возле бомбоубежища. В шестнадцать Аня решила, что та странная квартира ей вовсе приснилась. Марко исчез при совсем иных обстоятельствах, она не была свидетельницей его похищения. С годами и «делание Брюса Уиллиса» казалось сном. Аня плохо разбиралась в архитектуре, но разве шахта вентиляции не должна выходить наружу кратчайшим путем? Какой смысл прокладывать ее параллельно фасаду? Что она в таком случае вентилирует?

Зеркало отразило сосредоточенное, разрумянившееся лицо. Аня расстегнула лифчик, сняла стринги и залезла в ванну. Зашумела вода. Папа оставил немного геля во флаконе.

Намыливаясь, Аня прикрыла глаза. Перед внутренним взором встал четкий образ: девочка двенадцати лет, потерявшая друга, верящая в монстров, дрожит от страха под душем. Ей мерещится, что из зарешеченного оконца кто-то смотрит на нее, кто-то перешептывается, и голос шелестит в шахте, словно крылья нетопырей.

– Марко? – спрашивает девочка тихо. – Ты там?

Тень скользит по кафелю и всасывается в оконце. В стенах ползут мертвецы.

Аня тряхнула волосами, прогоняя наваждение. Папа был аккуратистом, поэтому этажерка забита чистыми полотенцами. Аня вытерлась, надела трусы и пошлепала босыми пятками по ламинату. Солнце клонилось за горизонт, окрашивая квартиру в багровые тона.

Тоска подкралась и прицелилась клешней. Но не успела атаковать. В замочной скважине, хрустнув, провернулся ключ. Аня содрогнулась от неожиданности, сорвала кофту со спинки кресла и прикрыла наготу. Входная дверь заскрипела.

– Здравствуйте! – раздался мужской голос.

– Одну секунду! – крикнула Аня. Попятившись вглубь гостиной, она нацепила кофту. Нога никак не попадала в штанину. Хмель давал о себе знать, и Аня беззвучно чертыхалась.

– Тук-тук-тук! – В дверном проеме мелькнула белобрысая голова.

– Подождите! – выпалила Аня, раздражаясь. Влезла, наконец, в джинсы и вжикнула молнией.

В папином коридоре прихлебывал пиво из бутылки жилистый блондин с физиономией хорька. Аня просканировала предвзятым взглядом сандалии, спортивные шаровары, надпись «Црвены Звезды» на футболке. Требовательно изогнула бровь:

– Вы кто?

– Ромео, – наивно ответил блондин. – А ты, случаем, не Джульетта? – он хохотнул.

Злость вскипела в Ане.

– Вы – сын Бранки? Она не сказала, что квартира занята? Откуда у вас ключи?

– Эй-эй, Москва, не части! – Блондин примирительно поднял руку. – Ключи мне твой старик дал. Я ему тяжести помогал носить, за продуктами бегал. По-соседски, по-христиански.

– Нужно было позвонить, – смягчилась Аня.

– Мы тут люди простые. Зла не держи.

– Хорошо, Ромео, – «ну и имечко!» – Аня подбоченилась. – Вы что-то хотели?

– Да так, – сосед пожал плечами. Близко посаженные глаза бесцеремонно оценивали фигуру Ани. Она вспомнила, что не надела лифчик, под кофтой проступали напрягшиеся соски. – Поболтать заскочил. Развлечь гостью.

– Я не скучаю. И ко мне вот-вот придут друзья.

– Да ладно? – У блондина были желтые зубы, прореженные металлическими коронками. – Друзья тоже снимают кино?

Ане не нравилась ухмылочка Ромео. От нее разболелось в висках.

– Снимают. Так что, простите, вы не вовремя.

– О’кей. Вас понял! – Блондин качнулся к дверям и хитро сощурился. – А пока мы ждем друзей, выпьешь со мной пива?

– Вы меня не услышали? – гнев заклокотал в груди.

– Да ладно! Не скромничай, – Ромео шагнул к Ане. Она сделала шаг назад. По бутылочному горлышку потекла пена. – Ты же любишь выпить. Я читал интервью.

– Сейчас же уйдите, – отчеканила Аня, бледнея. – Я не стану повторять.

– Ой, какие мы грозные. – От Ромео пахло потом и перегаром. Асимметричное лицо усеивали родинки. – В Сербии так не принято. Если предлагают выпить – отказываться нельзя. Посидим, расслабимся. Или, по-твоему, мне не о чем говорить в приличной компании? По-твоему, я фильмов не видел?

– О господи, – утомленно выдохнула Аня. Достала из кармана телефон. – Я звоню вашей маме.

– Да ухожу я! – Ромео поставил бутылку на тумбу. – Я только спросить хотел. Вот кино твое – оно о чем?

– Мое кино, – отчеканила Аня, – есть в Интернете на пиратских сайтах. Скачайте и составьте собственное мнение.

– Так я смотрел, – Ромео почесал запястье с блеклой наколкой: синим кондором. – Что я тебе скажу? Бред какой-то. Это говно, а не фильм.

– Прекрасно. – Цифры двоились в глазах, никак не получалось разблокировать мобильник. – Я вас услышала.

– Тебе по кайфу подсматривать? Посмотришь на мой стояк?

– Ну, все! – ахнула Аня. – Я вызываю полицию.

Ромео осклабился и махнул руками. Левой выбил телефон. Правой ткнул Аню в живот. Воздух вышибло из легких. Она согнулась пополам, но Ромео взял ее за затылок и заставил выпрямиться.

Как-то в Ростове Аня подралась с одноклассницей, измывавшейся над ее акцентом. Одноклассница была крупнее и ударила Аню в солнечное сплетение. Тот хук не шел ни в какое сравнение с болью, которую причинил ей Ромео.

– Что, сука, прикольно тебе?

– Не надо…

Он намотал ее волосы на кулак и потащил в гостиную. Толкнул так, что Аня пролетела через всю комнату и врезалась в батарею.

– Хотела мою мамку поиметь?

Глаза Ани наполнились слезами. Она не верила, что это происходит в реальности.

Ромео вынул из штанов серебристый предмет, и щелчок выбросил в сторону скорчившейся Ани лезвие.

– Кто ты такая, сука? Моя мамка жопу вытирала этому глухому ублюдку. Ты на похороны не приехала. Но за бабками – тут как тут. На готовенькое.

– Помогите! – завопила Аня, и Ромео вторил ей:

– Спасите! Убивают! – Он засмеялся. – Ори на здоровье. Здесь всем плевать.

– Мне не нужны ваши деньги. – Аня вжалась в чугунные ребра батареи. – Отпустите меня, я уеду в Россию.

– Это вряд ли. Ты поедешь со мной.

– Куда?

– В лесок. Тут недалеко. Покуражимся и поедем. Раздевайся. Раздевайся, сука, или я срежу твои шмотки вместе со шкурой.

– Хорошо, хорошо. – Она встала, вспоминая рассказ Бранки о девочке, которую нашли в подземном гараже с выковырянными глазами. В поле зрения попал журнальный столик: стеклянный круг на плетеной основе. – Я разденусь. – Аня поковыляла вперед, так, чтобы столик оказался между ней и подонком.

– Тебе захочется еще. – Ромео сунул пятерню за резинку спортивок.

«Лучше сдохнуть!» – Аня схватила ничем не закрепленную столешницу и выставила перед собой как щит. С этим щитом она ринулась на Ромео и в последний момент бросила тяжелое стекло в ошарашенную харю. Столешница не достигла цели, но, падая, рубанула по стопе Ромео Четковича. Тот вскрикнул и присел. Аня шмыгнула в коридор, к двери, дернула ручку, обломала ногти о цилиндр накладного замка. Дверь не поддавалась.

– Нужен ключ, – просипел Ромео, хромая навстречу. Стальное жало торчало из кулака, губы кривила похабная ухмылка. – Иди, получишь свой ключик.

Аня вскрикнула отчаянно. Оттолкнулась и побежала в ванную. Хлопнула дверью, надавила на кнопку защелки. Ригели послушно вошли в запорную планку.

Ошеломленно таращась на дверь, Аня пятилась, пока ее ягодицы не вдавились в рукомойник.

Обезумевшее, колотилось сердце. В коридоре запиликал телефон, и слух уловил отдалившийся голос Ромео:

– Все в порядке. Под контролем. Да не верещи ты, ну.

Аня подняла глаза к потолку, к условному Богу в поднебесье. К оконцу над головой.

* * *

Решетка, некогда отвинченная Марко, легко выскользнула из ниши. Аня прислушалась, балансируя на этажерке, как на стремянке. Ромео болтал по телефону – с мамашей, Аня не сомневалась. Скоро он придет, чтобы выломать пинком дверь, чтобы погружать в незадачливую жертву фаллические предметы разной степени остроты.

Выход был один.

Аня поставила решетку на полочку и ухватилась за край отверстия. Изнутри повеяло сквозняком. Аня уперлась коленом в кафель, подтянулась, грудью легла на бугристый бетон. Ступня заскользила по плитке, но Аня удержалась и, извиваясь всем телом, вползла в кроличью нору.

То ли шахта монотонно гудела, то ли шум рождался в черепной коробке. Пульс зашкаливал. Аня сместилась влево, высунулась из оконца, чтобы подобрать решетку и вставить ее на место. Она вообразила изумленную крысиную морду Ромео, как он обшаривает ванную, в поисках пропажи заглядывает в бачок и унитаз. Он, конечно, поймет, куда делась добыча. Но бросится ли вдогонку? Он достаточно худой, достаточно бешеный, чтобы броситься.

Тусклый свет просачивался в шахту сквозь кухонное окошко, а дальше была тьма. Аня приглушила панику, заставила себя думать о ноже, кариозных зубах Ромео и девчонке с вырезанными глазами. Она вдохнула затхлый воздух и поползла по прямой кишке этого социалистического рая. Кофта задралась, бетон царапал нежную кожу, обжигал холодом пах. Аня отталкивалась пятками и мысленно повторяла: это просто такой сон. Я проснусь в своей кровати, в Москве. Это не взаправду.

Ужасно не хватало Марко, ползущего впереди. Локти истерлись в кровь. Трусики слезли, обнажив ягодицы. Спустя вечность правое плечо коснулось чего-то металлического. Решетка ванны с прилаженным вентилятором. Тьма за стальными жалюзи.

В памяти аукнулось: З-здесь живет блондинка. У н-нее н-н-нет волос на п-п-письке.

Аня шмыгнула носом. Из ноздрей капало.

Воздуховод кухни заткнули гофрированной трубой, соединяющей шахту с вытяжкой. Аня просунула в гофру руку, точно в рукав, и помахала эластичной трубой.

– Помогите, – сдавленно выговорила.

Черта с два! Отдышавшись, она полезла вперед. Казалось, локти изодрались до кости. Казалось, бетон эпилировал холмик лобка. Казалось, сзади ползет, оскалившись, с ножом в зубах, Ромео.

Аня провела пальцами по стенке и нащупала стальные пересечения прутьев. Погруженная во тьму ванна дяди Пердуна. За ней – кухня, озаренная закатным светом, безлюдная, но давшая робкую надежду.

– Помогите! – выдохнула Аня, прижавшись губами к решетке. – Я здесь! Помогите, вызовите полицию!

Аня врезала кулаком по прутьям и расплакалась.

«Соберись, – шепнул голос в голове. – Н-не хнычь».

Аня заскрипела зубами. Она бороздила мрак, будто пловец в затопленной штольне. От кухни к ванной – пустой и темной, от ванной к кухне, где ее когда-то облаял йоркширский терьер.

– Помогите мне! Кто-нибудь, помогите!

– Н-никого н-нет дома, – сказала тьма печально.

Аня сморгнула слезы.

– Марко! Ты тут?

Ответом был полный злобы рык, разнесшийся по воздуховоду. Ромео нашел кроличью нору. И, судя по звукам, узкоплечий и тощий Ромео прямо сейчас протискивался в нее, чтобы догнать беглянку. Аня скинула оцепенение и поползла как червь. К блеклому квадрату, вырезанному в первозданной тьме.

Сон про пустую квартиру не был сном. Она смотрела потрясенно в залитый закатным багрянцем коридор за отворенными дверями ванной. Шок длился мгновение. Не имея запасных вариантов, Аня вывалилась из шахты и неловко приземлилась на четвереньки. Затравленный взгляд скользнул по ванне, заполненной на четверть вонючим черным смальцем.

Аня перешагнула трухлявый порог, чувствуя, что может упасть без чувств: отслоившиеся обои и сгнивший плинтус расплывались, размазывались, как в психоделическом мультфильме, словно Аня закинулась наркотой. Пятки оставляли следы на слое пыли.

«Он за углом, – кричал внутренний голос. – Он ждал тебя все эти годы».

Коридор изогнулся. Красноватый свет лился на вздувшийся линолеум из гостиной. Впереди маячил выход. Дверь в лоскутьях исцарапанного дерматина.

«Не оборачивайся. Не смотри туда».

Аня таращилась под ноги. Мерещилось, удары сердца способны разбудить жильцов во всем подъезде. Если только подъезд заселен, если здесь не все квартиры такие: устланные пылью, с тенями, затаившимися, словно хищники в засаде.

На полу, в уменьшающейся полосе света, лежала отвертка. Аня наклонилась и стиснула ледяными пальцами ребристую рукоять. На периферии зрения мелькнула тень, кто-то встал в дверном проеме, заслоняя истаивающее солнце. Этот кто-то пах цементом. Возможно, он был тут всегда. До того, как возвели здание. До социализма. До кельтов и римлян.

– Не трогайте меня, – прошептала Аня.

Существо заскрипело, как мел о школьную доску. И будто незримая сила взяла Аню за голову и повернула: смотри! Оно нависало над ней утесом, прикидывалось человеком, мужчиной средних лет. Взгляд Ани вскарабкался по вороту рубашки, кадыку, гладко выбритому подбородку и канул в раззявленный рот. Все было серым: рубашка, шея, безразличное лицо, язык. Голосовые связки порождали скрипучий звук. Пыль гримировала хозяина квартиры.

Он протянул к ней свои огромные неловкие руки. Аня зарыдала и ткнула отверткой. Металлический стержень легко погрузился в горло мертвеца.

Кровь не хлынула из раны. С таким же успехом Аня вонзила бы нож в головку твердого сыра. Серый человек окольцевал толстыми пальцами рукоять и вынул отвертку из горла. Обронил на пол.

Растопыренная пятерня медленно поплыла к жертве. Аня больше не сопротивлялась.

Мальчик явился из-за пелены слез, из царства теней и шорохов. Он заскрипел, вторя звуку, издаваемому серым человеком: словно две калитки на проржавелых петлях открылись от сквозняка. Мальчик протянул серую руку и взял мертвеца за локоть.

Аня прислонилась к стене. Она смотрела, зажав ладонью рот, как переговариваются на языке рассохшихся половиц и старых деревянных лестниц два припорошенных цементной крошкой фантома, два творения Франкенштейна, большое и маленькое. Волосы мальчика, не повзрослевшего ни на день, утратили свою рыжесть, обретя взамен цвет пустых городов и брошенных жилищ, бомбоубежищ и разрушенных надежд. Глаза прятались под веками, а одежда – та же, что была на нем двадцать один год назад, собрала пыль столетий.

– Марко… – прошептала Хана.

Мальчик не удостоил ее взором. Он развернулся и пошел в сторону ванной, и мужчина послушно двинулся за ним. В ненасытные сумерки, туда, где в шахте чертыхался, подползая все ближе, Ромео. Длинные ногти мертвецов скреблись о линолеум.

Хана смотрела вслед неуклюжим фигурам, покуда те не исчезли из виду. Потом она вытерла слезы предплечьем, открыла дверь и вышла в подъезд.

Она ехала в лифте, глядя невидящими глазами на надписи, призывающие к убийствам людей, и думала, что будет, если ползти дальше и дальше по вентиляции: пусто́ты с сидящими смирно – до поры до времени – чудовищами? Или мавзолей на том конце и саркофаг припорошенного пылью диктатора? Или солнце и сливочное мороженое в награду?

А шахте вовсе не было конца, она пронзала толщи миров, одинаково угрюмых и безотрадных, и те, кто по ней ползли, ужасались, глядя на живых сквозь решетки, и полагали, что их собственная участь не так страшна, как вот это вот все.

Анна Елькова. Ася

Не все события являются вымышленными, а совпадения – случайными.

Qwed: всем доброй ночи!

DramaQwed: доброй.

Kukumber: как ты?

Svetlana: привет!

Серое окошко заполнялось всплывающими разноцветными облачками, отражаясь на сетчатке уставших глаз. Чат лениво двигался вверх, заползая под сонные ресницы.

Ася хлебнула остывший кофе и поморщилась. Подтянула ногу на стул и уперлась подбородком в колено.

Qwed: Kukumber, спасибо, солнце, я хорошо:3

Kukumber: Qwed, не надо меня так называть, пожалуйста.

Qwed: Kukumber, лол. Ну, я ж ничего такого. Просто для приятного общения.

Kukumber: Qwed, мне такое общение не приятно. Так бывает.

Qwed: Kukumber, ну, хорошо, как скажешь. Не поймешь вас, вроде хочешь как лучше, а получается хрень.

AngelaUvarova: Qwed, тебя просто попросили не называть ее «солнце», в чем проблема? Не всем нравится сюсюканье.

Ася протянула руку к клавиатуре. По подушечкам пальцев пробежали красные линии подсветки.

DramaQween: Qwed, кого это «нас» не поймешь?

Qwed: AngelaUvarova, да-да, ясно, расслабьтесь уже.

Qwed: DramaQween, вас – это девушек) То с лаской к вам надо, то на дружеское обращение агритесь. На кривой козе не подъедешь.

Ася хмыкнула.

DramaQween: Qwed, дружбанов своих «солнышками» зови. Что ты забыл в мейл-фри чате, ласковый наш?

Qwed: DramaQween, началооось) Вообще-то я в чат поддержки пострадавших от сталкинга заходил. Я не знал, что его феминистки присвоили)

DramaQween: Qwed, кто тебя преследует, солнце? Поллюции?

Qwed: DramaQween, хе-хе. Ты в курсе, что обесценивание – это плохо? Ты будешь отрицать, что мужчин тоже могут сталкерить? Девочки же такие одуванчики, да? Вы меня тут за слово «солнце» чуть не загрызли, страшно подумать, сколько в вас агрессии. На вас косо посмотришь – ножом еще пырнете. Сидят, жертв из себя строят. Довели пацанов своих, и чур мы в домике.

Клавиши мягко и упруго клацали под быстрыми пальцами. Это приятное ощущение всегда унимало дрожь, когда в чат с ноги залетал очередной сетевой упырь. Вскормленные одним или несколькими из бесчисленных женоненавистнических раковников, вдохновленные, голодные, они рано или поздно натыкались на Асин маленький чат в «Телеграме» и выпрашивали внимания. Некоторые мимикрировали под девушек, но опытные участницы даже без ее помощи достаточно быстро находили у шпионов тестикулы и подвергали коллективной порке. В какой-то степени Ася была им даже благодарна. Принимая на свои шкуры накопленную девочками агрессию, они поддерживали здоровый климат чата. Но этот был уж слишком душным.

DramaQween: Qwed, да, масенький, злые фенозепамки тебя обидели. Сходи поплакать в другой чат.

Ася взяла в руки мышку и выбрала функцию «заблокировать». Закинула голову назад, хрустнув шеей. Квакнуло личное сообщение. Она криво улыбнулась, уже зная его содержание.

«Привет, жирная сексистская мразота! Решила баном анально огородиться, иначе я бы тебя слил?)))»

«Да, очень боюсь тебя, мась. Ты меня раскрыл».

«Мне прям приятно, что тебя сталкерят, шкура. Ровный пацан, сто процентов. Желаю ему успехов в отпиливании твоей тупой башки)))»

«Красиво горишь, мась».

Заблокировать.

Ася прополоскала рот остатками кофе и вышла из «Телеграма». Завтра нужно не забыть заказать сахар. И, может, выпить что-нибудь. Как давно она уже не пила? Год? Кажется, да.

Она встала, чувствуя, как кровь устремилась в затекшие мышцы с неприятным покалыванием. Отнесла кружку на кухню и оставила в раковине. Умылась холодной водой. Стрелка на часах приближалась к двум.

Ася сделала еще кофе. Сегодня была годовщина их знакомства. В этот день два года назад он подсел к ней в кофейне с муссовым пирожным и пристально следил за тем, как она его ест. Тогда это показалось ей романтичным. Он запомнил эту дату. И ее заставил запомнить.

Она остановилась в коридоре. В темноте. В такой поздний час можно было даже услышать собственное ровное дыхание. Ася стояла и свыкалась с мыслью, что в темноте никого нет. Убеждала себя, что из мрака не высунется рука, пальцы не сомкнутся на горле, не ткнут в глаз. Убеждала до тех пор, пока не поверила.

И тогда подъезд взорвался.

Кружка прыгнула в руке, подбрасывая кофе в воздух. Ася замерла, вытаращив глаза, и бросилась к двери, скользя по мокрому линолеуму. Отодвинула металлический кружок и поняла, что глазок залеплен чем-то с другой стороны. В подъезде шипело. Она ощутила, как паника стиснула череп и заставила колени подогнуться. Это газ? В само́м подъезде? Почему не слышно голосов? Почему никто не проснулся? Вдруг у соседей?

Ася прижалась лбом к двери и несколько раз выдохнула. Руки начали сражаться с замками, губы шептали проклятья. Грохот был такой, что она бы не удивилась, увидев за дверью развалины. Но в квартиру хлынул вонючий дым.

Она закашлялась и замахала рукой перед лицом. Лампочка на потолке не горела, но с лестницы верхнего этажа проникал слабый свет. Шипение стало громче. Нырнув носом в воротник футболки, Ася приоткрыла дверь шире и сквозь сизую завесу увидела на полу огонек, разбрасывающий тусклые искорки. Он словно взбирался по невидимой нити и громко шипел, медленно зарождая в ее голове узнавание. Она услышала, как этажом выше открылась дверь, выпуская на лестницу встревоженные голоса, и в тот же миг что-то оглушительно лопнуло. В последнюю секунду Ася потянула дверь на себя.

Сверху испуганно взвизгнул женский голос. Что-то напоминающее град хлестнуло по двери и обожгло живот. Ася ввалилась спиной в коридор и села на пол. В ушах стоял звон.

* * *

Самарин, зевая, заполнял протокол нечитабельными каракулями. Ася пила кофе через соломинку, пряча от него дрожащие руки под кухонным столом, изредка поглаживая пластырь на животе. Осколок бутылки, в которую была помещена петарда, она достала сама. Попади он не в живот, а в глаз, было бы сложнее, но Ася старалась об этом не думать. Она смотрела, как весенняя слякоть течет с ботинок участкового на пол, и кусала трубочку.

– Ну, спрашивать, кого вы подозреваете в содеянном, думаю, излишне, – вздохнул наконец Самарин и посмотрел на нее так, словно она смертельно его утомила.

– Правильно думаете, – проговорила Ася, не поднимая глаз.

– Он как-то предупреждал об этом? – он показал ручкой на лежащий между ними телефон.

– Нет.

– А когда писал в последний раз?

– Два месяца назад.

– Точно?

– Мне не нужно это уточнять, Федор Михайлович. Когда тебя преследуют, ты автоматически запоминаешь такие вещи.

Самарин кивнул, поджав губы.

– Я проведу с ним беседу, – сказал он так, словно делал одолжение.

– Уверена, на него подействует.

– Послушайте, – раздраженно наклонился к ней Федор, – я делаю, что могу. Не я эту кашу заварил.

– И не я, – выплюнула Ася. Голос опасно завибрировал. Она почувствовала нарастающее желание выбить из-под участкового табурет и вытереть натекшую мутно-коричневую лужу вечно недовольной мордой, на которой читалось, что Федор не согласен. Нет, он был уверен, что именно Ася заварила эту кашу, и если раньше страдала только она, то теперь еще и другие. Она повела себя неправильно, и потому у хорошего мальчика с положительной характеристикой поехала крыша. Она перебирает женихов, отнимая у Федора драгоценное время.

– Я поговорю, – твердо сказал он, поднимаясь. – Буду держать вас…

– До свидания, – обрубила его Ася, воткнув острый взгляд ему в лицо. Порез ныл все сильнее.

Самарин закатил глаза и ушел, пачкая пол. Хлопнула побитая осколками дверь. Стук пульса в висках начал напоминать барабанный бой. Телефон квакнул, включив экран блокировки, и показал текст полученного сообщения с неизвестного номера: «Если ты это читаешь, значит, все еще жива J».

* * *

Утро началось с будильника и мыслей о вчерашнем происшествии. Ася окуклилась в одеяле, впуская в голову воспоминания, задающие хмурое настроение на весь день.

– Проведу беседу, – буркнула она, мысленно казнив участкового через повешенье. – Беседу, бл…

Она прекрасно знала, чем это закончится. Саша отыграет удивление и оскорбленную невинность, и Самарин уйдет с чувством выполненного долга. Как десятки раз до этого и еще сотни – после, если экс-кавалер не угробит ее раньше.

Ася села. К руке прицепился хвостик зеленой пряжи из шарфа, длина которого стремилась к бесконечности: вязание часто помогало заснуть. Она убрала клубок и спицы в сторону и заметила, что футболка красным пятном прилипла к животу.

Год назад заявление не приняли, потому что от нее пахло вином. Согнувшаяся над бумагой, с трудом державшая ручку, с синеющей шеей и почти выдавленным глазом, Ася пахла вином, выглядела развратно благодаря подаренному им на годовщину нижнему белью и не вызывала доверия. А словесный салат про ролевые игры и легкий БДСМ, приправленный мужской солидарностью и доверительным «ну женщины, вы же знаете» – вызывал.

Она поморщилась, аккуратно отлепляя засохшую корку. Втянула воздух сквозь зубы от боли и бросила это занятие.

Последующие заявления тоже ничего ей не дали, хотя алкоголем от Аси не пахло. Может, Самарина смущало, что она не плакала. Не нравилось ее синее пальто или рыжие волосы, то, как требовательно она смотрела на него, ожидая, когда он начнет делать свою работу. Не нравились ее регулярные визиты по ничтожному поводу. Ну, пишет какой-то дурачок гадости в Интернете, ну, хулиганит по мелочам. Любит же парень! Радоваться надо! Пусть приходит, когда убьют. А до тех пор она оставалась для Самарина пьяной бабой, закатившей истерику после пары невинных шлепков по заднице. Мягче быть надо, а не заявления строчить.

Ее передернуло. Есть не хотелось, как и во все предыдущие дни после Сашиного «возвращения», но нужно было встать и запихнуть в желудок хоть что-то. И переодеться.

Футболка оторвалась от кожи вместе с пластырем. Ася выругалась, сняла ее и швырнула в стиральную машину. Порез тут же наполнился кровью. Тяжелая капля поползла вниз и затекла в пупок. Смочив ватный диск перекисью, она провела по животу снизу вверх, вытирая липкую дорожку и бурые корки, прилипшие за ночь. Выбросила диск в унитаз, смочила новый и прижала к порезу. Чистым он как будто выглядел длиннее, чем ночью. Ей казалось, осколок оставил разрез около полутора сантиметров, а сейчас словно увеличился до двух. Впрочем, разве можно быть уверенной, когда прикидываешь на глаз?

Ася наклеила пластырь и надела толстовку. Разблокировав телефон, внесла номер, с которого пришло последнее сообщение, в черный список. Потянула плашку, проверяя уведомления. Кошке Сашке и еще пяти пользователям понравился ваш комментарий. У Авдеев Игорь сегодня день рождения, не забудьте его поздравить. Андрей Иванов и Max Surkov ожидают вашего ответа. С Андреем она дружила со школы, а у Макса отсутствовала аватарка. Покусав губу, Ася развернула сообщение.

Щеки вспыхнули, словно кто-то дал ей пару оплеух. На прикрепленном фото соблазнительно изгибалась полуобнаженная девушка на фоне плаката Nine Inch Nails. Она озорно улыбалась, закусив кончик языка, и сжимала ладонями грудь с бледной россыпью веснушек. У девушки были ее веснушки. Ее татуировки, ее белье винного цвета. Но отсутствовала верхняя часть головы.

«А мама знает?» – гласило сообщение под фотографией.

Асе показалось, что легкие сжались до размера грецкого ореха. Это же послание было продублировано в «Телеграме» и «Ватсапе» от таких же ноунеймов, но с другими фото. Впивающиеся в кожу гартеры, призывно раскинутые ноги, ягодицы и грудь, расчерченные на квадраты черной капроновой сеткой, замелькали перед глазами в мутной пелене.

Боль вонзилась в живот раскаленным лезвием, пробралась глубоко внутрь и заворочалась в кишках. Ася согнулась пополам, изо рта вырвался сдавленный хрип. Мысли заметались, наскакивая друг на друга. На несколько секунд она словно перенеслась во времени на год назад. Пол под ногами вздрогнул. Стены затряслись, будто по квартире ходил великан, начали сближаться, намереваясь ее раздавить. Эхом от них отразился звон бьющейся посуды. Ей пришлось опустить глаза вниз, чтобы убедиться, что кровавое пятно, расплывающееся на брюках, которое она чувствовала кожей, лишь плод ее воображения.

Ася задохнулась. Боль выжигала в ней дыру, точно кто-то ковырялся внутри раскаленным прутом. Паника высосала из груди весь воздух. Ася зажмурилась и начала медленно считать от десяти до одного, пытаясь вернуть контроль над телом.

Телефон в руке загудел. Перед глазами поплыли цифры незнакомого абонента.

Восемь… семь…

Ася села на пол, опершись спиной на кровать, обняв себя поперек живота. Телефон замолк, дав ей пару секунд передышки, и загудел снова, высветив уже другой номер.

Шесть…

Она сбросила звонок. И следующий. И еще один.

Пять…

«Возьми трубку», – высветилось сообщение на экране.

Гудение буравило мозг. Ей казалось, телефон засунули прямо в черепную коробку.

«Возьми трубку. Возьми трубку. Возьми. Трубку».

– За щеку возьми! – вскрикнула Ася и зажала уши руками, уронив телефон на пол. Десять… девять…

«У меня есть еще фото. Гораздо больше шлюшьих фото. Хочешь, чтобы твои мама и папа ходили и отклеивали их со столбов?»

Семь… шесть…

Ася не могла думать. Не могла даже убрать телефон подальше, спрятать под одеяло. Он гипнотизировал, как авария на дороге. Она боялась отвести глаза, будто, пока она не смотрела, могло случиться что-то плохое. Гораздо хуже того, что уже было и что происходит сейчас.

«Хочешь, чтобы их отправили твоим работодателям? Выложили во всех городских группах? Раздать их бойцам из МГ? Мне бы не хотелось. Тебе бы этого не хотелось. Возьми трубку, Ася. Ответь на звонок».

Четыре… три…

«Серьезно? Даже в наш день ты не хочешь угомониться? Неблагодарная сука. Вот кто ты. Сука, возьми сраную трубку!!!»

Огненный шар подпрыгнул к пищеводу. Ася упала на четвереньки и поползла, а потом побежала в ванную, где ее вывернуло.

* * *

Ася высморкалась и бросила бумажный платочек в урну. К вечеру рвотные позывы улеглись и в желудке образовалась сосущая пустота. Уведомления на телефоне были выключены во всех мессенджерах. Важные люди могут позвонить. Неважные – подождут. Последнее, что она сделала перед этим – написала маме, чтобы не удивлялась разного рода фотографиям, которые могут посыпаться на ее несчастный аккаунт в «Одноклассниках». И, несмотря на то, что Маргарита Павловна знала о том, что ее дочь уже взрослая и у нее есть половая жизнь, которую никто не вправе осуждать, Ася несколько минут тупила над курсором, подбирая правильные слова и тихонько плавясь от накрывающего стыда. Как на такое отреагируют ее друзья и все, до кого этот поехавший мерзавец сумеет дотянуться, она даже думать не хотела, поскольку каждая подобная мысль вызывала болезненный спазм в желудке.

Хотелось забраться в какой-нибудь угол, куда никогда не проникает солнечный свет, и тихонечко там умереть, чтобы никто не заметил. За неимением такового Ася погрузилась в работу и за восемь часов встала из-за компьютера всего четыре раза: чтобы сходить в туалет и открыть курьеру. Она не теряла надежды, что потерянный аппетит найдется.

Перед сном Ася заглянула в чат. Долго ковыряла ногтем заусенец, то занося руку над клавиатурой, то убирая. От желания выговориться сводило челюсть, но она не могла выбраться из кокона отравляющего стыда и недоверия. Она была уверена, что за словами поддержки будут скрываться ехидные смешки. Да, дура. Слала фото мужику, зная, чем это может закончиться в случае неудачного разрыва отношений. Получай, что заслужила, и не ной. Самарин наверняка так бы и подумал. И что толку, если тебя поддерживало маленькое сообщество таких же пострадавших, когда в реальной жизни окружали люди вроде Самарина.

Они сидели даже в кабинетах психологов. Выслушивали пострадавших, делали пометки, плохо изображали сочувствие и вводили под кожу токсичные порции стыда и чувства вины, предлагали «поискать причины в себе» и «не беситься с жиру», ведь «в хосписах доживают онкобольные, вот им действительно плохо», и после мирно спали, пока их жертвы медленно умирали от отравления.

Ася решительно свернула окно мессенджера и открыла гугл. Пальцы быстро забегали по клавишам:

«Фантомные боли после выкидыша, боли при посттравматическом стрессовом расстройстве».

Разрез стал больше. Теперь Ася в этом не сомневалась, хоть и отказывалась верить. Однако утром намертво приклеенный пластырь уже не мог его скрыть. Порывшись в ящике стола, она приложила линейку к плоскому напряженному животу. Рана достигала трех сантиметров и трех миллиметров.

Ася выхватила из стакана ручку. Перемерила еще несколько раз, жмурясь, смаргивая утреннюю муть с глаз. Записала цифру в блокнот и, почувствовав, что ноги не держат, опустилась в рабочее кресло. Порез тут же раскрылся, и Ася рывком выпрямила спину, словно он мог прямо у нее на глазах поползти дальше, как стрелка на колготках, до самого лба. Потом склонила голову и очень медленно согнулась.

Края раны снова разошлись, как маленький безгубый рот. Она четко увидела границу слоев кожи, тонкого жирка и уходящей вглубь темно-красной плоти. Боли не было. Не было крови. Было тошнотворно жутко смотреть на себя внутри и не понимать, как могло не быть ни одного, ни другого.

Ася застонала от отвращения и быстро выпрямилась. «Рот» захлопнулся, чмокнув, и выдавил прозрачные вязкие капли, хотя только что, она могла поклясться в этом, был абсолютно сухим. Ася подцепила каплю и растерла пальцами. Она не была вязкой и не пахла неприятно. Уж воспалившуюся рану и выделения из нее она бы узнала. Такая рана болит, горит и сочится гноем. А это, скорее всего, сукровица. Значит, она затягивается. Нужно просто не трогать лишний раз.

Воспрянув духом, Ася повторила вчерашнюю процедуру обработки, заменив перекись на хлоргексидин, и наклеила уже два пластыря.

* * *

Ей снились похороны. Саша опускает маленький белый гробик в неглубокую яму, холодный ветер надувает его ветровку пузырем на спине. Каменное, серое лицо, раздраженные движения, будто его заставили закапывать картошку, а не мертвого ребенка. Его ребенка. Которого он сам же и убил.

Ася видит, как к лакированной коробочке будто тянется бельевая веревка, но шквальный ветер, бросающий волосы в лицо, мешает рассмотреть. Когда же, наконец, она фокусирует на ней взгляд, то понимает, что она скользкая, живая, смазана кровью и тянется к гробу из ее живота.

В голове проносится дикая мысль, что пуповину не обрезали в больнице и нужно срочно найти что-то острое, иначе она так и останется здесь, прикованная к могиле, когда все разойдутся. Ася кричит об этом Саше, но голос будто тонет в бушующем вокруг шторме. Неужели он сам не видит пуповину, зажатую крышкой, мечущуюся из стороны в сторону? Она осматривается, ища поддержки, и понимает, что кроме нее, Саши и ветра, на кладбище никого нет. Даже мамы с папой. Как случилось, что в эту тяжелую минуту она осталась один на один с утратой и виновником этой утраты?

Саша бросает последнюю горсть земли и поднимает на нее тяжелый обвиняющий взгляд. Ася пытается что-то сказать, указать на спиралевидную трубку, все еще соединяющую ее с похороненным эмбрионом, пытается извиниться за то, что не смогла, не сохранила, но не слышит звука своего голоса. Презрительный, разочарованный взгляд ползает по ней скользким червем. Кусок льда падает в желудок, когда Саша отводит глаза, и Ася перестает чувствовать что бы то ни было. Она вглядывается в безэмоциональное Сашино лицо, жадно выискивая хоть какую-то реакцию на ее, Асино, присутствие. Существование.

Он обходит могилу и удаляется, так и не взглянув, не сказав ни слова, миновав ее словно пустое место. Не слышит криков, слез, просто уходит, оставляя ее совсем одну посреди бури. Ася падает на колени и начинает разрывать свежую землю руками, чтобы достать, вернуть себе зародыш, поместить обратно, зажать рану руками, чтобы он не выскользнул. Тогда стихнет ветер, вернется Саша, тогда все будет хорошо, все снова будет хорошо…

* * *

Пробуждение было похоже на разряд тока, пропущенный по позвоночнику. Ася чувствовала под ногтями могильную землю, слипшиеся в корки слезы на ресницах. Мысль о расползающемся порезе вошла в мозг нагретой добела спицей. Сердце заколотилось в груди, словно рыба в предсмертной агонии. Бежать. За линейкой, в ванную. Измерять, записывать, обрабатывать. За ночь она могла увеличиться, загноиться, закровоточить, за…

Ася заскулила, поняв, что не может двинуться. Даже шевеление пальцем посылало тревожные сигналы, словно и его было достаточно, чтобы случилось что-то ужасное. Непоправимое, смертельное. Вдох, и она разойдется по шву, как ветхая одежда. Выдох, и рассыплется на тысячу кусков. Тело, сухое, ломкое, не хотело слушаться. Скрутилось в панической судороге, как осенний лист.

Ася замерла в мягкой ямке под одеялом, прислушиваясь к каждому ощущению. Нужно быть начеку, обратиться внутрь себя, чтобы вовремя отследить начало катастрофы, заметить раскол, остановить ползущую трещину, не дать себе распасться.

Она прекрасно понимала: на порез такого размера уже следует накладывать швы. Заклеивать его похоже на нелепую попытку залепить дырку в зубе хлебными мякишем. Она делала так в детстве, чтобы избежать похода к стоматологу, но ей уже давно не семь. Она знала, что само не рассосется. Что игнорирование проблемы ее не решает. Ей нужно в больницу, нужна консультация хирурга, нужен кетгут[1].

А еще очень нужно в туалет. Игнорирование мочевого пузыря не предохраняет от его разрыва. Впрочем, если ее опасения насчет пореза подтвердятся, Асю даже не придется резать, чтобы его заштопать.

Грубыми мысленными командами она заставила ноги высунуться из-под одеяла и понести тело в ванную. Снаружи его тут же начал колотить озноб. Пятно на футболке было мокрым, холодным и ничем не пахло. Пластырь сполз от легкого касания и отделился от кожи, поблескивая паутинкой пропитанного слизью клея. Несмотря на ее обилие, порез не затягивался. Нисколько. Он был таким же, как вчера: ровным, мокрым и странным. Стоило убрать пластырь, как он хищно приоткрылся, будто…

Асе было знакомо это сравнение, но сегодня она не решилась произнести его даже мысленно. Ассоциация прозвенела в ухе тревожным колокольчиком, поднимая дыбом волоски вдоль позвоночника.

Едва касаясь, она провела кончиками пальцев по тонким краям, разгоняя мурашки по животу. Чувствительность не пропала, но боли не было. Осмелев, она чуть надавила с обеих сторон, готовая к неприятным ощущениям, даже кровотечению, но ничего не произошло. И это пугало больше, чем гной или кровопотеря. Рана должна болеть. Даже если в ней нет инфекции, рана такой глубины и размера должна болеть!

Ася сглотнула. Шея начала звенеть от напряжения в наклоне. Она развернула к себе небольшое зеркало на стиральной машине и поймала в нем нужный ракурс. Сухой язык прошелся по губам и ткнулся в стиснутые зубы.

Палец осторожно скользнул по смазке в рану, ощупав подушечкой гладкую внутреннюю стенку и не ощущая никаких волокнистых неровностей. Будто трогал слизистую ткань, а не рассеченное мясо. Он погрузился на полфаланги, не встретив никакой преграды, словно плоть там, внутри, расступалась.

Воздух шумно вышел из лопающихся от долгой задержки дыхания легких. Порез в зеркале проглотил вторую фалангу, словно естественное анатомическое отверстие. Будто оно так было задумано и находилось на своем месте.

Мокрый чавкающий звук замер в остановившемся для Аси времени и остался в ушах, хоть по громкости не превосходил вздох соседки за стеной. Следом она ощутила легкое давление стенок, и палец вошел целиком в горячую, пульсирующую мякоть. Провалился в мокрую сосущую темноту, которой не хватало только зубов, чтобы его перекусить.

И время пошло. Побежало, понеслось в ритме колотящегося сердца. Испуганный вопль разжал зубы. Ася выдернула палец, пока он не коснулся «дна», хотя уже сейчас была уверена, что никакого дна у дыры нет, ведь иначе она давно бы уже пощупала свой желудок. Страх накатил рвотным позывом. Проглатывая один жгучий ком за другим, Ася шлепнула на живот сразу пять пластырей, криво наслоив их друг на друга, выбежала из ванной и забилась под одеяло.

* * *

Из липкой душной полудремы ее вырвал телефонный звонок. Дернувшись всем телом, Ася со страхом посмотрела на экран и выдохнула.

– Да, Кость, привет, – хрипло сказала она, стараясь усмирить бухающее молотом сердце.

Вместе с ответным приветом в комнату ворвались звуки внешнего мира.

– Что, как дела у тебя? – громко спрашивал Костя, стараясь перекричать едущие рядом автомобили.

– Как сажа.

– Всегда любил тебя за жизнерадостность!

– Кость, у меня нет настроения на хиханьки.

– Понял. И принял. Тебя весь день онлайн не было. Да и вчера, впрочем. Вот я и…

– Забеспокоился, успеешь ли трахнуть мой труп, пока не остыл?

– Да я не мерзлявый, чего уж. Настроения у нее нет.

– Слухи о моей смерти сильно преувеличены, верни презики в аптеку.

– Не примут, я уже надел. Ась?

– Ну?

– Это мурло мне писало сегодня.

Ася почувствовала, как задеревенели сухожилия.

– И?

– И я так понял, не только мне. Оно фотки твои рассылает. Тебе друзья писали наверняка, и я писал, но, повторюсь, ты не онлайн.

Капля крови расцвела на кончике языка.

– И как? Подрочил? – хихикнула она сквозь жеваную губу.

– Не успел. Короче. Не лезь сейчас в ВК. Никуда вообще не лезь. Руки на стол. Я буду у тебя через пятнадцать минут.

Пластырь медленно отошел от кожи.

– Ася, я не шучу. Убери телефон подальше.

Костя повесил трубку, и на дисплее повисли уведомления, как позорные плакаты. Более десятка сочащихся похотью сообщений в Ватсапе. Сальные дифирамбы, предложения встреч на материальной основе. Не менее двенадцати кавалеров ожидали ответа в Телеграме.

ВК вылил на нее ушат помоев в виде насмешек и угроз. Среди них обеспокоенные сообщения друзей смотрелись, как блуждающие огоньки над смрадной болотной жижей. «Сдохни, шлюха!», «Ходи и оглядывайся!», «Сколько в жопу принимаешь?» – произносили в ее воображении вонючие слюнявые рты. «Поговори со мной, Ася», – прочла она Его спокойным голосом, прежде чем сообщение поплыло в мареве набежавших слез. Голосом врача-психиатра, успокаивающего буйнопомешанного, которого сам же довел до приступа.

По коже словно ползали тараканы. Хотелось содрать ее с себя и сжечь, только тогда можно очиститься. С губы продолжал течь металлический ручеек.

Послышался звук, с которым рвется старая тряпка. Ася согнулась пополам, обхватив живот, роняя изо рта смешанную с кровью слюну. Боль расстелила перед глазами звездное небо.

Она попыталась выпутаться из одеяла, свесилась с кровати вниз головой и упала на ковер, по-прежнему обхватив себя рукой. Безумная мысль, что если отпустить, то внутренности немедленно вывалятся, казалась все менее безумной с каждой накатывающей волной. В воспаленном воображении Ася ползла по полу, чтобы открыть Косте, оставляя за собой пустой мешок желудка, крупные фасолины почек, кольца кишечника…

«…твою бесполезную матку», – услужливо шепнул на ухо Саша.

Да. И ее.

Череп будто наполнился горячей водой. Ася сплюнула набежавшую в рот желчь и подтянула себя к зеркальной дверце шкафа. Не с первой попытки встала на колени, упершись свободной рукой в пол. Отражение набросилось на нее, как бугимен из темноты. Оно дернулось, распахнув большие выцветшие глаза: боль и ужас хлынули из них, вымывая краску. Ася смотрела, как это серое исхудавшее существо взялось за край футболки и резко задрало ее до самого подбородка, с трудом понимая, что оно повторяло ее движения.

Она все больше напоминала выпотрошенную рыбу. Разрез крался вверх между проступающими ребрами, рассекая натянутую фарфоровую кожу, отчего походил на жуткий боди-арт. Края чуть просвечивали розовым, наливались красным, ныряя вглубь, и обрывались в непроглядную тьму. Ася всматривалась в нее, чувствуя, как рассудок тонет в густой черноте. Слезы щипали солью на краешках губ. Интересно, она все еще дышит обычным путем? Можно ли дышать дырой в животе? Через нее будет вываливаться еда? Пора ли вызывать скорую?

Ледяная крошка набилась под кожу при мысли, что ЭТО придется показать врачам. Как она объяснит? Что расскажет? Что маленькая ранка раскрылась, будто в нее вставили молнию? Ася уже сейчас слышала свое неуверенное блеяние, видела, как практикантов водят к ней в палату для изучения такого интересного, почти мистического случая. И тогда одному из них покажутся знакомыми Асины татуировки и веснушки, он задумчиво проверит закладки в телефоне и расплывется в радостной ухмылке: «О, а я тебя знаю! Ты мне так и не ответила, сколько в жопу принимаешь?»

И в этот момент в темноте что-то зашевелилось. Не зрением, но осязанием Ася ощутила, как ее распирает изнутри, наполняет, грозя переполнить. Раскаленный гнев набухал в глотке чудовищного рта, выламывая наружу ребра, иссушил слезы, подбросил тело на ноги.

Ася метнулась к рабочему столу, дернула ящик, едва не вырвав его, и схватила моток синей изоленты.

* * *

– Ты в курсе, что у тебя вся дверь порепана?

Костя ввалился через порог, объятый свежей весенней сыростью и запахом мятных леденцов, оттесняя Асю в коридор холодной дутой курткой. Поставил на пол какую-то ношу, прикрытую фланелевой пеленкой, и посмотрел на нее сверху вниз внимательным цепким взглядом.

– Где?

– Что? – Она моргнула и отступила на шаг, словно он мог ее съесть.

– Телефон твой. – Он оглядел Асю с головы до пальцев босых ног. – Тебе плохо? Ты зачем в соцсети выходила? Я же предупреждал. Давай сюда его.

Трубка легла в большую сухую ладонь. Ася убрала руку в карман черного «кенгуру» так же, как прятала от Самарина, надеясь, что объемистая кофта хорошо скрывает болезненную худобу, и пошла в кухню варить кофе.

Костя расположился у стола, шмыгая потекшим на улице носом, и перебирал пальцами по экрану, хмуря брови. Ася прочла по скривившимся носогубным складкам плохо сдерживаемое омерзение и быстро отвернулась к плите. Уши вспыхнули, все слова, все мысли куда-то испарились. Зачем, почему она обрекает себя и его на это? Позволяет ему пачкаться в этой грязи, к которой он не имеет никакого отношения. А потом насыпала две ложки сахара в его чашку и поняла. Уже два года прошло с тех пор, как они в последний раз сидели вот так, сменяя тему за темой, а руки до сих пор помнят его порцию сахара и молока. Сколько раз она, забываясь, готовила кофе Саше по вкусам Кости, уже после того, как тот исчез из ее жизни…

Ася почувствовала, как ошпарило грудь и живот, как пропитывается кофта, и съежилась от гавкающих в ушах слов: «Сама пей это говно!» Словно призрак прогремел цепью за спиной, вонзая ледяные пальцы ей в горло. Застарелый страх прокрался под кожу, высушил слюну. Сейчас швырнет на пол, крикнет прямо в ухо, намотает волосы на кулак, чтобы смотреть и пожирать взглядом ужас с ее лица.

Она подпрыгнула от громкого кашля и повернулась. Дотронулась до сухой кофты на груди, погладила шею. Костя сосредоточенно жевал губу, глядя в экран, не подозревая, что только что провел сеанс экзорцизма. Она улыбнулась. Он здесь, потому что должен здесь быть.

– Так, ты идешь нах…р, – бубнил себе под нос Костя, громко тыкая в экран. – Ты тоже к едрене фене. Так, а ты… фу, блин! Тебе колдую понос и кашель одновременно. Я пончиков купил.

Он наклонился к рюкзаку и вытащил картонную коробку. Ася поставила перед ним чашку и аккуратно села на свободный стул.

– Ешь, – он впихнул ей в руку масляное колечко теста в шоколадной глазури. – Ешь, говорю, от тебя одни глаза остались.

– Это ты меня еще голой не видел, – нервно хохотнула она и через секунду поняла нелепость сказанного. Грудь затряслась от истерических смешков. Ася захрюкала, пытаясь не выпустить их, зная, как жалко и безумно они будут звучать, и закрыла лицо рукой. Да, количество людей, не видевших ее голой, за последние двенадцать часов резко сократилось, но даже причастившихся тела ей все еще было чем удивить. Ася вытерла набежавшие от смеха слезы и вгрызлась в предложенное лакомство, только чтобы заглушить рвущуюся наружу истерику.

– Откормим тебя, и никто не узнает. – Костя подмигнул ей из-за краешка чашки. – В общем, я все почистил, неадекватов вбанил. Но перед этим заскринил. Сброшу на флешку, отнесешь в полицию. Заскринил и посты в пабликах, кинул жалобу, потребовал удалить. Если шкура дорога – удалят. Если нет, напишу в поддержку попозже.

Ася жевала.

– От него тоже были сообщения. Ну, с фейков, естественно, но я уверен, что это оно.

Ася проглотила сладкую кашицу. Желудок никак не откликнулся на угощение. Будто исчез.

– Почему ты не сказала?

Вина скользнула по глотке кровавым сгустком, хотя никакого осуждения в Костином тоне не было. И темнота внутри жадно распахнулась, истекая вязкой слюной, поедая ее.

– Что я могла тебе сказать? – Она набивала пончиком освободившийся рот.

– Мне? Мне ты всегда могла сказать все, Ась. Я всю жизнь у тебя вместо друга-гея, только не гей.

– Сильное заявление.

Костя не улыбнулся. Не хмыкнул, не отпустил колкость в ответ. Жалость и печаль поломали его брови, вызывая у нее неукротимое желание то ли разрыдаться, то ли сбежать.

– Одно мне скажи. Он бил тебя?

– Кость, ну что ты начинаешь…

– Ясно.

В его глазах промелькнула тень, и он со вздохом откинулся на спинку стула. По животу потекло. Ася скрипнула зубами, представив, как катается по полу от очередного приступа боли, и взмолилась, чтобы трещина сразу поломала грудную клетку, посылая литры крови в легкие. Лучше так, чем наблюдать, как Костя мечется по кухне, вызывая скорую. Как задирает толстовку, чтобы помочь, и видит, во что она превратилась. Обмотанные липкой лентой ребра судорожно сжались, будто растущую пасть можно было сдержать.

– Я не могу представить, как это. Не буду разводить балаган, притворяясь, что понимаю тебя. Меня отец всего раз нахлестал, ты помнишь наверное. И мне было очень стыдно. Я б, скорее, таракана сожрал, чем признался. Рассказывать о том, что с тобой жестоко обошлись, это то еще говно.

Ася медленно положила недоеденный кусочек пончика перед собой и собрала пальцем крошки, боясь вздохнуть. Костя поймал ее руку. Теплый импульс пробежал через запястье к локтю, плечу, шее. Давно забытое человеческое касание согрело, обезболило, начало обволакивать… и потухло глубоко внутри. Пропало, провалилось, утекло. От чувства этой пустоты взвыла болью каждая клетка. Ностальгическая картинка уютных посиделок со старым другом рассыпалась на острые осколки. Кухня, Костя, кофе, цвета, запахи – вернулось все, кроме нее. Ее самой здесь не было. Лишь полупустая оболочка притворялась, что ест и пьет, имитировала дыхание и кровообращение, сохраняя пристойный вид только благодаря крепкому скотчу.

Костя придвинул стул и склонился к ней, перебирая холодные пальцы.

– Что я могу для тебя сделать? – Он поднял на Асю глаза. Добрые, живые.

«Наполнить», – оглушительно зашипело у нее в мозгу. Ася испуганно вздохнула, съедая его мятное дыхание, чувствуя, как оно впитывается в язык. Настойчивый, требовательный толчок изнутри угодил в преграду из липкой ленты, и Ася чуть не упала вперед, а следом возникло чувство неистового голода, превратившего Костино лицо в размытые цветные пятна. Она вырвала руку и вскочила, заплетаясь в собственных ногах. Костя встревоженно поднялся следом, протягивая руку, чтобы поймать ее, если упадет, и Ася увернулась от нее, словно эта рука собиралась ударить. Что-то толкалось, ворочалось в животе, будто там бесновалось животное. Прожорливая голодная тварь, в чей рацион явно входил Костя.

– Матушка, ты чего? – Он замер, разглядывая ее согнутую фигуру.

– Какую-то дрянь съела на днях, – ложь слетела с губ одним дыханием. – Или нервное, не знаю. Испугалась, что вырвет прямо на тебя.

Импровизированная повязка вдавливалась в кожу. Ася похолодела, понимая, что изолента начинает скользить и отклеиваться из-за выступившего пота.

– Ну, я не против. Мне даже нравится, когда девушки на меня блюют. И я ни в коем случае не столкнусь после этого с эректильной дисфункцией, и мне не понадобится помощь психолога. Так что в любое время, Ась. Уверен, что пончик выйдет не менее аппетитным, чем вошел…

Как же она соскучилась по этой белиберде! Она любила эту белиберду. Она любила его. И улыбнулась, чтобы он скорее ушел.

– Принесешь мне флешку завтра, ладно? Я сегодня что-то совсем расклеилась…

– Как скажешь.

Костя вышел в коридор и вернулся уже в куртке. Достал что-то из кармана.

– Купил тебе новую симку. – Он положил конверт на стол. – Предупреди, кого надо, о смене номера. Аккаунт в ВК я закрыл, закрыл личку. С телегой и Ватсапом сама разберешься. И вот еще.

Он поставил на стол нечто, накрытое пеленкой. Внутри оказалась небольшая клетка. В опилках ворочался маленький серый зверек. Розовый нос непрерывно двигался.

– Чтобы не кисла тут одна. Можешь назвать его Саней и материть на завтрак, обед и ужин.

Ася не стала спорить. Она была готова согласиться с чем угодно, лишь бы Костя закрыл дверь с обратной стороны, был в безопасности, подальше от того, что толчками двигало ее в его сторону с такой силой, что упирающиеся ноги почти скользили по полу.

– Завтра захвачу ему еды.

– Не забудь, – кивнула Ася, мысленно взмолившись: «Хорошо, хорошо, хоть крыса, хоть корова, только беги, пожалуйста».

– Я был рад тебя видеть. Не представляешь как. Когда поправишь желудок, посидим, потрындим подольше.

Она кивнула. «Пожалуйстапожалуйстапожалуйста!»

– Все, убежал. – Он закинул рюкзак на плечо и захлопнул за собой дверь.

* * *

Ася разматывала изоленту, потирая зудящие красноватые следы. Пасть расползлась до грудины, разрезала пупок и едва слышно чавкала при смене позы. То, что все началось с крошечного пореза, сейчас выглядело неправдоподобно. Осколок заряженной Сашей бутылки будто распорол какой-то невидимый шов. Так же, как каждое его слово, каждая выходка попадала в швы на ее психике, с хирургической точностью рассекая ее на тысячу частей. И когда внутри не осталось ни одной целой нитки, настала очередь разрушаться тому, что снаружи.

Эта штука была живой и нуждалась в пище. И у Аси не было сомнений в том, какого рода пищу она предпочитала. После ухода Кости вместе с облегчением пришла тошнота. Пончик и впрямь вышел почти таким же, каким вошел.

Ася вдруг поняла, что умрет. Не когда-то в старости, а очень скоро. Возможно, завтра. Сойдет с ума и перережет себе горло.

Телефон на стиральной машине загудел. Ася автоматически вытянула шею.

«Развлеклась со старым другом?»

Прекрасно. Он следит за домом. Она сжала колено, чтобы успокоить задрожавшую ногу, и смахнула сообщение.

«Не стесняешься трахаться с ним при свете? Мне б твою самооценку».

Ася закусила губу, покрываясь красной коркой стыда, и смахнула снова.

«На фотки клюнул, небось. А потом уже поздно было. Это при мне ты за собой следила».

Ася зажала кнопку выключения так, что побелел палец. Скормила симку канализации и вставила новую. Задернула все шторы в доме, невольно проследив сходство между собой и новым питомцем, чья клетка просматривалась со всех сторон. Не смогла сдержаться, чтобы не оглядеть улицу затравленным взглядом, будто Саша мог прятаться за черным стволом ближайшего дерева, выглядывая из-за него с биноклем. Двор был пуст, если не считать одинокую фигуру с детской коляской.

Крыс жрал банан, царапался, растопыривал розовые пальцы, когда она брала его в руки. Ася поставила клетку на второе спальное место кровати, предварительно поменяв опилки. Она не любила крыс, но копошение чего-то живого поблизости немного успокаивало. Это было первое животное в доме после смерти Палтуса: длинного, вальяжного кота с шоколадной шерстью и апельсиновыми глазами, с определенного ракурса напоминавшего очень крупную гусеницу. Палтус прожил с ней восемь лет и последние полгода болел.

Смерть любимого кота совпала с вселением Саши. Он помогал хоронить, проникновенно смотрел в глаза, бесконечно обнимал, часами слушал всхлипы по ночам. Однако Палтус, чей кошачий разум даже в помутнении от надвигающейся кончины не был восприимчив к этим дешевым человеческим манипуляциям, исправно сипло шипел на него с первого до последнего дня. Знал, с кем имеет дело. А Ася таяла, ослепнув от благодарности.

– Может, не запирать клетку? – тихо сказала она крысе слипающимися губами, закрывая глаза. – Сможешь жрать меня, когда я умру. Не хочу просто впитаться в матрас. Хоть на что-то сгожусь…

Во сне она дышала землей и прорастала цветами. Черви ковырялись в трухлявом нутре, прокладывали тоннели в мясе, взбирались по жилам, скручивались клубками из склизких бледных тел в борьбе за каждый кусочек лакомства. И сквозь проеденные дыры распускались розы. Шипастые стебли, крадучись, пробирались в размягчившейся плоти, обвивали кости, пришивая тело к земле зелеными нитями. Цветки шевелили лепестками, напиваясь кровью. Целый куст вылез в глазнице, прорвав склеру, брызнув стекловидным телом, каким-то образом пощадив потухший зрачок, и капал красным. Стебли струились по лбу и виску, словно щупальца.

Ася чувствовала их прикосновения сквозь сон, ощущала шевеление личинок в животе, но проснулась вовсе не от этого.

Слух царапнул писк. Что-то глухо хрустнуло, потерлось о прутья клетки. Лопнуло, скупо окропив ее щеку. Дернувшись, Ася с трудом приоткрыла глаза, сражаясь с засасывающим сном. Мимо нее проползло мутное пятно, пачкая простыни. В ноздри ударил металлический запах.

Ася распахнула глаза так широко, что их прострелило болью. Тонкие красные щупальца скрутили пушистое тельце в липкий комок, выдавливая из зверька последние вязкие капли, и волокли под одеяло. Одни оплели его плотным коконом, другие гипнотически шевелились и скручивались, как ножки змеехвостки.

«Проснись! Проснись! Проснись!»

Смятое в комок животное подавало признаки жизни лишь редкими подергиваниями хвоста. Последним, что она увидела, был щуп, высунувшийся из пустой крысиной глазницы.

Ася забыла, как дышать. Руки и ноги набились ватой и лежали ненужными отростками вдоль тела. Под футболкой надулся бугорок, пропитался парой кровавых пятен и пропал. Она догадалась куда. И поняла, что это не сон, когда почувствовала, как пасть глотает.

Крик разодрал горло, зазвенел в ушах, отскакивал от стен. Она слышала его, даже когда воздух иссяк, превратив легкие в два слипшихся мешочка, а распахнутый рот перестал издавать звук. Она хотела продлить его, вывернуться наизнанку, но не могла вдохнуть, чтобы разразиться новым криком, десятками, сотнями криков, рвущихся наружу сквозь воспаленное горло. Она раздирала края пасти в разные стороны, пытаясь сделать ей больно, превратить в кровавые лоскуты эту насмехающуюся над ней вертикальную ухмылку. Черная воронка сокращалась, по стенкам бежала дрожь. Ненавидящий Асин взгляд рассмотрел белесые пятнышки зачаточных зубов, расположенных кругами. Первый круг, второй, третий… четвертый терялся в темноте, на дне которой что-то шевелилось, ворочалось, скручивалось, переваривало.

Ася сжала кулак и ударила прямо в это шевеление. В обжигающую чавкающую черноту. Ее потащило внутрь, упругие нити жадно накинулись на добычу, обвивая предплечье, завязывая тело в болезненный узел, стреляющий в позвоночник, заставив уткнуться лицом в колени, засасывая по самое плечо.

Нет желудка. Нет позвоночника. Нет дна.

Она расправила пальцы, чувствуя только гладкие мышцы горячих сжимающих стенок, понимая, что в таком положении рука бы уже вышла из спины. Паралич отпустил горло. Ася застыла, бессознательно шевеля губами между рваными вздохами, даже не чувствуя, как пасть выплюнула руку, покрытую слизью, как пищевой пленкой. В голове будто щелкнул выключатель, погасив и без того потускневшую лампочку рассудка. Она не глядя нашла в корзине с пряжей вязальную иглу и вытерла пальцы, чтобы взяться покрепче.

* * *

Судорога стянула ногу, заставив моргнуть и почувствовать, как тело ноет от холода. Ася стиснула пальцами мокрые бортики ванны и потянула стопу на себя. Розовая вода колыхнулась. Застучали зубы, добавляя ритм в убаюкивающий низкий гул водопроводных труб.

Ася попыталась подтянуться, чтобы встать, и беспомощно опустилась обратно в ледяную воду. Сил не осталось. Тонкие руки с полупрозрачной кожей казались едва ли способными поднять спичечный коробок, колени дрожали от малейшего напряжения. Если бы она не сидела, а лежала в ванне, вода вытолкнула бы ее, словно полую куклу.

Ася вцепилась в бортики, поставила пятки на дно и попробовала снова, но ноги тут же соскользнули, потеряв опору. Она сложила ладони ковшиком и поднесла ко рту коченеющие пальцы, пытаясь согреть их дыханием и не чувствуя тепла. Всхлипнула, собралась подуть снова, но горечь скривила губы. Это неправильно. Девушки ее возраста живут вовсе не так. Они приходят к маме на блины, получают второе высшее, занимаются спортом, строят карьеру, бегают на свидания, просыпаются с больной головой после вечеринок с друзьями. Не страдают посттравматическим расстройством, не боятся выйти из квартиры, не вздрагивают от телефонных звонков, НЕ ЖРУТ КРЫС, НЕ ОТРАЩИВАЮТ ЩУПАЛЬЦА, НЕ СШИВАЮТ СОБСТВЕННУЮ ПЛОТЬ ВЯЗАЛЬНЫМИ ИНСТРУМЕНТАМИ!

Вокруг дырок, скрепленных толстой зеленой пряжей, снова заклубились красные облачка, когда живот затрясся от рыданий. Горячие слезы побежали по щекам. Впервые не от боли или страха, а от глубокой, горькой жалости к себе, от скорби по себе прошлой и той, кем могла бы стать, от чудовищной несправедливости. Самая обычная жизнь без сказочных иллюзий, данная любому человеку, отобрана. Разрушена. Вытоптана. Им.

Трясущейся рукой Ася нащупала загудевший на табурете телефон. Сообщение пришло с аккаунта одного из полутора тысяч друзей, с кем она не переписывалась со дня добавления. С «мертвой» страницы без аватарки. Вовсе не подозрительно, Саш. И она открыла. Плевать. Нельзя убить то, что мертво. Открыла, ожидая увидеть на фото очередную свою эротическую инсталляцию. Но мокрые глаза уставились на старую коробку, испачканную землей. Ася нахмурилась, чувствуя едва тлеющий уголек узнавания на задворках памяти.

Можно было плюнуть, очистить историю, не реагировать на провокацию, но крючок уже был проглочен и леска натянулась. Она увеличила фотографию, поднесла экран к самому носу, чтобы узнать в потекшем пятне лейбл. Это коробка от кроссовок «Кэт». Она носила такие лет семь и никак не могла сносить. Да, у нее была такая, совершенно точно. И половичок перед дверью под коробкой у нее похожий, да и дверь…

Нет. Нет-нет-нет-нет.

– Больной ты сукин…

Ася выронила телефон. Грудь выталкивала неровные быстрые вдохи. Она рванулась вперед в попытке схватиться за кран и упала обратно. Рванулась снова, в этот раз дотянувшись до него кончиками пальцев, не замечая, как ее окутывает красное облако. Третий рывок был почти успешным: рука соскользнула, стоило ей сомкнуть пальцы, но задача уже не казалась невыполнимой. В глазах темнело и плыло, и Ася прогоняла дурноту злостью, стискивая зубы, кусая щеку и выравнивая дыхание. Еще немного, совсем капельку…

Яростно рыкнув, она выбросила тело вперед и вцепилась в кран обеими руками, давая себе не больше пяти секунд, чтобы отдышаться, и молясь, чтобы он выдержал. Мучительно медленно подогнула под себя одну ногу, потом вторую, пару раз едва не сорвавшись и прокусив от напряжения губу. Сев, наконец, на колени, Ася повернулась и отжалась от бортика на трясущихся руках, боясь в любую секунду сорваться и разбить об него лицо. Но мышцы каким-то чудом выдержали.

Казалось, ее тяжелое дыхание раздавалось в каждом углу помещения. Ноги ощутили пол, но твердости в них хватило, только чтобы стоять, потому что с первого же шага Ася впечаталась плечом в стену. Несколько минут она натягивала на себя халат, не обращая внимания на кровавые ручейки, текущие по ногам. Ее неумолимо тянуло в коридор. Через боль и бессилие. Пусть это будет последнее, что она сделает в жизни, но Ася доберется до двери, заберет коробку и откроет, чтобы убедиться.

Негнущиеся пальцы повернули ключ в замке. Дверь быстро распахнулась, вырвав ручку из пальцев, и Ася влетела обратно в прихожую от сильного толчка. Пол больно ударил в спину, выбив из нее дух, затылок стукнулся о линолеум. Ее схватили сзади за ворот халата, потащили в спальню и бросили у кровати. Перед качающимся взором мелькнули ноги в мужских ботинках, сквозь вату в ушах громыхнула входная дверь, клацнули замки.

Ася села, вжимаясь спиной в кровать и начиная догадываться, кто пришел без приглашения. Позвоночник стонал после удара, затылок нагревался и пульсировал. Испуг комом встал в горле, и она никак не могла его сглотнуть.

Саша вошел в комнату, торжественно неся перед собой коробку, и поставил ее Асе на колени, сев перед ней на корточки. Она стянула края халата на груди, не сводя с него глаз.

– Ну, привет, – улыбнулся он, явно польщенный реакцией. – Наконец-то мы увиделись. Почему ты так плохо себя вела?

Он протянул руку, почти дотронувшись до ее щеки, и Ася дернулась, будто в нее прицелились из ружья.

– Ладно. – Саша закатил глаза. – Я много думал. Хотел понять, зачем ты все это делаешь. Не отвечаешь, жалуешься своему Самарину, недоноска этого опять к себе позвала. Когда женщине показываешь слабость, у нее срывает тормоза. Она снова и снова будет пытаться тебя сломать, если уже однажды у нее получилось. Я дал тебе время разобраться с твоими тараканами, и ты приняла это за слабость.

Презрение подергивало мышцы его лица, словно он смотрел не на женщину, с которой делил постель и планировал семью, а на отвратительное насекомое. Она помнила, с какой стремительностью это презрение перерастает в ярость. Не переставая болтать, он достал из кармана складной нож и двумя небрежными движениями разрезал скотч, державший крышку плотно прижатой к коробке.

– Но из меня куколда сделать не получится, как из твоего Костика. А после того, что я твое нутро всему Интернету показал, ни из кого не получится. Считай, что я тебя перевоспитываю. Что молчишь?

Ася не расслышала вопроса. Его слова растворялись в белый шум, отходили на второй план, как паршивый саундтрек в безвкусной мыльной опере. Она посмотрела на коробку у себя на коленях, стряхнула с крышки крошки земли, приподняла. «Не смотри, – шептал ей в ухо голос Кости поверх Сашиного. – Тебе не нужно смотреть, ты же и так знаешь. Думай о том, как добраться до телефона и позвонить мне. Обмани его, отпросись в туалет, что угодно, и позвони! У него же нож, Ася, ну!»

Крышка соскользнула вбок. Она тоненько заскулила, зажмурилась и на ощупь закрыла коробку, снова скрыв истлевшие косточки и клочки потускневшей коричневой шерсти. Подтянула картонный гробик к себе, не замечая, как гладит его словно кота.

– Ты ведь и выкидыш хотела на меня спихнуть, да? – Нотки радости зазвучали в его голосе, стоило ей заглянуть в коробку. – Знаешь, люди говорят, что, перед тем как заводить детей, нужно потренироваться на животных. Может, поэтому, – он постучал пальцем по коробке, – у тебя не получилось?

Она чувствовала, что тонет. Проваливается в размягчившийся пол. В ушах шумело, будто под водой, и сквозь этот шум робко пробивался стук ее сердца. Ася не знала, где оно теперь находилось, но еще чувствовала его. Слабый орган ритмично трепетал, пытаясь вытолкнуть поступающую по венам боль, корчился и срывался в галоп.

Внутри распухала ярость, натягивая барабаном кожу живота, силясь порвать швы. Она затапливала Асю, возвращая в прошлое, разнося по телу яд воспоминаний. Девушку трясло от каждого удара, каждого унизительного слова, каждого болезненного секса. И она терпела, день за днем, ночь за ночью, глотая боль, пока та не прожгла в ней эту бездонную яму, не разъела внутренности.

Саша фыркнул, одарил насмешливым взглядом ее мешки под глазами, болезненную худобу, утонувшую в халате, и поднялся, чтобы снять куртку и пройтись по комнате походкой победителя.

Асе показалось, что живот вот-вот лопнет. Злость поломает кости, и они вопьются в мясо. Извивающийся клубок поднимался по пищеводу, растягивая горло. Она чувствовала шевеление в глотке, ощущала, как темнота вылизывает ее изнутри, поднимая крошечные волоски на теле, с хрустом выпрямляя позвоночник. Череп разламывался от давления, словно в него вставили насос и включили напор. Слизь хлынула носом, затопила рот и глаза. И когда голова уже готова была взорваться, в ней наступил полный штиль.

Ася вытерла лицо рукавом. Подняла взгляд в зеркальную дверцу шкафа. Тьма взглянула на нее в ответ.

– Ты когда в последний раз меняла постельное? – прозвучал его бодрый голос. Саша даже не скрывал своего торжества.

Она осторожно сняла с колен картонный гробик и поставила его рядом.

– При мне такого не было. Развела тут свинарник. Клетка еще какая-то вонючая… твою мать, а это еще что?

– Пока ты не снял штаны и не начал дрочить от злорадства, разреши поделиться наблюдением.

Ася перевела взгляд на его отражение, с плохо скрываемым отвращением разглядывавшее крысиную кровь на простыне.

– М? – Саша едва отвлекся, не привыкший, чтобы она ему отвечала.

– Знаешь, что лучше всего маркирует закомплексованное чмо? Ты не умеешь останавливаться. Даже когда победил всухую, тебе мало. Нужно сплясать на останках, чтобы почувствовать себя чуть меньшим ничтожеством, чем обычно.

Он медленно перевел на нее рыбий взгляд.

– Все дело в том, что, когда ты поднимаешь хвост, дабы испустить тугую струю в сторону угрозы твоему самолюбию, ее может заткнуть только хороший пинок.

– Не понял?.. – нахмурился он, словно только что с ним заговорил неодушевленный предмет, вроде табуретки или посудомойки.

– Я не удивлена. Ты ж дебил. Тебе два на два в столбик умножать надо.

Слова вываливались изо рта черными сгустками, словно в них выплескивалась поселившаяся в ней темнота.

– Как же мне повезло не родить от такого кретина! Повесила б себе на шею еще одного слабоумного, для которого палить петарды в подъездах и сливать фоточки – пик работы межушного ганглия. Счастье, что организм догадался выкинуть твои ущербные гены.

Саша тупо моргал, приоткрыв рот. Не грозный, не страшный, не опасный. Очередной додик, которых она десятками банила в чате, предварительно потыкав палочкой. Ася спокойно смотрела, как в бледных глазах отражается понимание, как сжимаются кулаки. Смотрела и ничего не чувствовала, кроме распирающей изнутри пустоты.

– Ты решила характер показать? – придушенно спросил Саша, приближаясь.

– А что, посмотреть хочешь? Давай, пока время есть. Костя скоро придет, а мне еще постельное сменить.

Пальцы крючьями вцепились Асе в плечи, и Саша поднял ее на ноги. Глаза столкнулись с уродливой маской, которую вылепил гнев на его лице.

– Нет, Саш, тебе с нами нельзя, – пошептала она в побелевшие губы. – У тебя ж стоит через раз. И тебе стыдно, и нам неловко…

Тяжелая оплеуха ошпарила щеку. Внутри ревело и металось, ломилось наружу. Нити разрезали кожу, пропитывая кровью халат.

– Сука!

– Мамка твоя сука.

Второй оплеухой он рассек Асе обе губы.

– Заткни пасть!

– Заткну, когда буду ему отсасывать. Можешь остаться посмотреть. Кто-то же должен тебе показать, как пользоваться членом, или что там у тебя…

Тычок в живот качнул ее, оборвав речь, и оставил в воздухе только разъяренное мужское сопение. Ася коротко вдохнула и повалилась на кровать. Нависнув над ней, Саша вдавливал руку глубже, с наслаждением всматриваясь в лицо, предвкушая, как на нем проступят боль и испуг. С таким выражением обычно смотрят на близкую к оргазму любовницу. Вот только вместо члена он всадил в нее нож и повел лезвием вверх, не дождавшись желаемых эмоций.

Натяжение, ставшее невыносимым, лопнуло. Ася облегченно прикрыла глаза, чувствуя, как пасть приготовилась к броску.

– Бедное больное животное, – сказала она и широко улыбнулась, демонстрируя ему кровавую пленку на зубах.

Сашу дернуло вниз. Он провалился по локоть, забавно вскрикнув, и воткнул левую руку рядом с Асиным плечом, пытаясь освободиться. Трепыхался, как муха, прилипшая лапкой к клейкой ленте, но не мог отвоевать ни сантиметра обратно.

– Что… – выдохнул он, дергаясь снова и снова. В глазах расплескалось недоумение, близкое к панике, и Ася поняла, каково это. Каково поедать тягучий, сладкий ужас, сочащийся из каждой его поры. Он мариновался в нем, как нежнейшее мясо – в пряном соусе, от вкуса которого рецепторы заходились в ликующем экстазе. Вкус, который способен воскресить и вознести в райские кущи.

– Отпусти! – Его голос сорвался, расщепился на истеричные нотки, и Ася расхохоталась, чувствуя, как зубки на стенках бездонной глотки взялись за дело, соскабливая плоть с его руки слой за слоем, волокно за волокном. Саша схватил ее за горло и вдавил, пытаясь вырваться, оторвать от себя, как пиявку.

Ася открыла рот, потянувшись к Сашиному лицу: в черном зеве металось скопище рвущихся наружу щупалец, готовых к броску. Взвизгнув, он отпустил шею, забившись, как зверь в капкане, и уперся коленями в кровать. Кровь прилила к вспотевшему лицу, раздула вены на шее. Он со стоном встал, подняв следом и Асю, ставшую продолжением его руки, оставив на смятом одеяле пояс халата.

Полы разошлись в стороны, приковав его взгляд к расщелине, разломавшей ее тело от груди до паха. Буро-зеленая нить ползла, выскальзывая из отверстий по мере того, как щель раскрывалась все шире, продолжая вбирать и обгладывать его руку.

– Твоя работа, – прошептала Ася, наблюдая, как его начинает трясти. – Нравится? Ты ей нравишься.

Саша, забыв о боли, смотрел, как края разъезжались, и рывками набирал в грудь воздух. Щупальца брызнули из расщелины, словно разжатые пружины. Зависли, образовав над ним шевелящийся купол, хищно нацеливая острые кончики. Выпучив глаза, он смотрел на сотни плотоядных трубочек, открывая и закрывая рот.

– Они тебя перевоспитают, – ласково сказала Ася.

И он закричал.

Несколько десятков щупов немедленно ринулись на звук и набились в глотку, превращая вопль в задушенное мычание. Нити потоньше начали взбираться по полусъеденной руке, перетягивали, сжимали, хрустели сминаемыми костями. Саша застонал и упал на колени, давясь шевелящимся кляпом, стиснул челюсти, пытаясь их перекусить, но двух выдавленных зубов хватило, чтобы он сдался. Его выгнуло, едва не сложив пополам, когда щупы полезли глубже, проникая в желудок. Трубчатые тельца потемнели, заполняясь жидкостью, и по Асиному телу разлилось щекочущее тепло.

Его лицо превратилось в набрякшую кровью маску. Глаза вылезли из орбит, глядя на нее с отчаянной мольбой, но в Асиной душе ничего не шевельнулось, кроме отвращения. Хотелось поднять ногу и наступить, раздавить, как таракана. И она бы сделала это, если б не знала, что тем самым окажет ему услугу. Он отдаст ей весь свой страх, все отчаяние, каждую предсмертную конвульсию, каждый хрип. Отдаст ей ее жизнь. А потом сгинет во тьме.

Оставшиеся в стороне щупальца, крадучись, обвивали корчащееся тело, трепеща в предвкушении. Тугими кольцами они легли на грудную клетку. Послышался треск. Саша захрипел, надувая носом кровавые пузыри, и схватился за ее ногу, царапая кожу, но Ася не обратила на это внимания, растворяясь в восхитительном чувстве насыщения. Стенки пасти конвульсивно сокращались, пережевывая Сашину руку, висевшую чулком, новые и новые порции поступали по щупам из его внутренностей. Щупальца неспешно окольцовывали, сдавливали, крошили кости, рвали мышцы, превращая тело в однородный податливый фарш. Жизнь уйдет из него гораздо раньше того, как его уволокут в горячую пульсирующую яму, но даже помраченным рассудком Саша понимал, что с ним произойдет. Ася видела это на донышках стекленеющих глаз, когда упругие щупы обвились вокруг головы, и наклонилась, чтобы успеть попрощаться.

– Жил говном, в говно и превратишься.

С влажным хрустом череп лопнул и сложился внутрь.

* * *

Земля чавкала, встречаясь с лезвием лопаты. Ася скинула капюшон, подставив разгоряченное лицо под весеннюю морось. Капли наливались на ветках раскидистой ивы и с тихим шорохом падали вниз. Она всегда любила это дерево. Подходя к окну, каждый раз находила взглядом сначала его в скоплении яблонь, рябин и вишен. Длинные ветви сонно раскачивались, будто плавали в прозрачной воде.

Желтая куртка ярким пятном замелькала меж деревьев. Ася оперлась на черенок, положила подбородок на руки, выдыхая легкие облачка пара.

– Солнце светит, негры пашут, – усмехнулся Костя, хрустя мокрыми корочками снега под подошвами.

Она почувствовала, как рот разъезжается до ушей.

– Подождала бы, я б помог. Труп закапывала?

– В каком-то смысле.

– Тем более нужно было меня подождать.

Он прищурился, изучая взглядом ее румяные щеки, растрепавшуюся густую копну волос, и поцокал языком.

– Ба! Какое преображение. Молодильных яблок объелась?

Ася отбросила лопату, переступила холмик и подошла к Косте вплотную. Обхватила руками и прижалась щекой к куртке, закрыв глаза. Помедлив, он обнял в ответ, ласково потрепав рыжие пряди на затылке.

– Что ты, матушка?

Мятное дыхание запуталось в волосах. Внутри царил абсолютный покой. Только заживающие отверстия от иглы немного побаливали. Когда-нибудь Костя спросит, откуда они, как и бледный маленький шрам посредине, оставленный осколком стекла. Но не сегодня.

– Ничего. Мы идем гулять.

– Гулять? Собаку на улицу не выгонишь!

– Ты и не собака!

Смеясь и переругиваясь, они выбирались из сада. Всего раз Ася оглянулась через плечо на новую могилу Палтуса и улыбнулась, зная, что никто ее больше не потревожит.

Оксана Ветловская. Испей до дна

Хозяева покинули этот дом совсем недавно. Пару дней тому назад. Посреди стола на разделочной доске были разложены засохшие, но еще не заплесневевшие ломти хлеба. Рядом – заветренные сало и колбаса. Стояла прозрачная бутылка с каким-то пойлом и глубокая глиняная тарелка, в ней – прихваченное серой коркой овощное рагу. Бросились в глаза угловатые значки по краю посудины. Крейц чуть наклонился, с интересом разглядывая вдавленные, нанесенные еще до обжига глины закорючки, но брать тарелку в руки не стал: опасно. Мало ли чем могли вымазать посуду. И уж тем более что намешали в кушанье.

Обычно подмешивали синильную кислоту либо мышьяк – то, чем крестьяне травили крыс. Впрочем, попадался и стрихнин, и ртуть, и цианистый калий. Покидающие свои дома немцы оказались изобретательны на подобные пакости. Обычным делом здесь, в Силезии, было «угощение» для советских солдат – заходишь в дом, а там стол накрыт: скатерть, шнапс в бутылке, и рюмки расставлены, и соленья-варенья, и солонина порезана, все дела – будто семья только села обедать, да так и бросила, побежав от наступающих войск. Бойцы ничего не трогали, звали медиков, те брали пробы – конечно, все было нашпиговано ядом. Некоторые такие дома с «угощениями» солдаты затем поджигали, но чаще оставляли нетронутыми, только ставили на стол табличку «Отравлено», чтобы идущие следом видели, на что фрицы горазды.

Деревянная табличка с предупреждением уже стояла и тут. На обратной ее стороне кто-то вывел чернильным карандашом: «Гитлер, подавись!»

– Пробы тут брали, товарищ полковник? – спросил Крейц у Савичева. В документах Георгий Крейц и его помощник Володька Зайцев числились в составе одной из фронтовых санитарно-эпидемиологических лабораторий эпидемиологом и лаборантом. В общем-то, эти фиктивные должности были не слишком далеки от сути их занятий.

– Чисто, – буркнул Савичев. Коммунист, атеист, крепкий кирпичный лоб, нрав будто минное поле – чуть что, сразу орет; малейшего подозрения в грабеже местных жителей или кое в чем похуже бойцы из его полка боялись как огня: трибунал и расстрел в таком случае были неминуемы. Но и справедливый Савичев был, не раз спасал от того же расстрела перед строем мальчишек-новобранцев, уличенных в трусости на поле боя. «Он же ничего, кроме мамкиной юбки, в жизни раньше не видал, а тут фронт, вы бы на его месте не побежали?!» – орал он на председателя трибунала. Никого не боялся, ни генералов, ни особистов. А вот Крейца как будто опасался: в разговоре с ним очень редко повышал голос. Для полковника Крейц был чем-то вроде неизученного природного явления – или, скорее, предмета, нарушающего все законы физики.

– Колодцы тоже чистые, – продолжил Савичев, вместе с Крейцем рассматривая снимки какой-то немецкой семьи на стенах. – Во всяком случае, медики клянутся. Причем воду все равно обеззараживали, ну, на всякий. И что вы думаете? Почти три десятка бойцов погибло в первый же день! Три десятка! Попили водички! – Полковник обернулся, и Крейц поймал себя на том, что еще никогда прежде не видел в глазах Савичева такой растерянности. Даже в прошлом месяце, когда красноармейцы раз за разом штурмовали ту крошечную деревеньку под уже почти окруженным Бреслау и все откатывались назад, и тут среди бойцов началась эпидемия неведомой хвори с галлюцинациями и обмороками. Крейц тогда долго не мог понять, в чем же дело, они с Володькой прочесали лес кругом, рискуя нарваться на неприятеля, но отыскали-таки полусмытые мокрым снегом знаки, намазанные засохшей кровью на деревьях, нашли и подвешенное на высоком дубу изувеченное тело, из которого была взята кровь – пленного ли германские умельцы запытали или своего, уже и не разобрать было. Знаки срубили, мертвого похоронили как положено, и эпидемия прекратилась.

У полковника Савичева и его бойцов был свой фронт, а у лейтенанта Крейца и его помощника – свой. И главным оружием было умение подмечать вроде бы несущественное. Вот, например, изрядная связка сухих дубовых ветвей над входной дверью. Безобидное, хоть и до странности неказистое украшение явно не обделенного достатком жилища – или все-таки амулет? Таких амулетов Крейц в немецких домах еще не встречал… Он прошел по комнатам, но больше ничего подозрительного не заметил. Вот разве что кроватей в детских – четыре, по две в каждой комнате. А детей на семейных снимках – трое. Может, просто снимки старые?

– Вы здесь закончили, лейтенант? – спросил Савичев, и его голос был как-то особенно мрачен. – Всю хату осмотрели? Пойдемте, еще кое-что покажу.

Они вышли из дома – никакая это была не «хата», а добротное, на века, родовое гнездо: с мощным каменным основанием, с фахверковым верхом, как и у всех строений здесь, некогда обнесенных крепостной стеной, частично разобранной, – от нее остались лишь подпиравшие дома фрагменты да кряжистые круглые башни. Притом город был совсем небольшим, да еще и тесным, сжавшимся, будто готовый ударить кулак. Серые от древности дома лепились друг к другу, скрывая в сумраке узенькие улочки: разведи руки, и коснешься ладонями обжигающе-ледяных стен. Двери, запертые уходившими жителями, снесены с петель. Тишина; только слышны раскаты орудий со стороны катившегося на запад близкого фронта. Даже животных не видать. Обычно в оставленных селениях бродили голодные злые псы, мычала недоеная скотина, иногда гибкой молнией мелькала напуганная брошенная кошка. Здесь – никого.

В этом опустевшем, удобном для обороны городке командование намеревалось оставить большое количество раненых под охраной танка и двух взводов солдат, в то время как техника ушла вперед. Однако после злополучных происшествий пришлось отойти в соседнюю деревню, занятую раньше, – но и там уже через сутки вся вода оказалась отравленной: колодцы, река, даже ключи в окрестностях.

– Вот так, – разводил руками Савичев. – Вчера пили – и ничего, а сегодня уже повсюду отрава. Родники исхитриться испоганить – да как такое вообще возможно? Воду издалека приходится возить! Куда прикажете девать раненых в таких условиях?

В сопровождении автоматчиков, настороженно зыркавших на закрытые тяжелыми ставнями окна и темные дверные проемы – вроде город пуст, но мало ли, вдруг откуда-нибудь фриц высунется, – спустились по переулку на площадь. Здесь Крейц снова внимательно огляделся. Площадь – одно название: островок скругленной течением времени и лоснящейся от влаги брусчатки, припушенной у стен неожиданно ярким, зеленым, сочным мхом. Ненамного шире прихожей в просторной квартире. И каменный фонтан – всего-то размером с лохань, какие в банях используют.

Напротив фонтана темнел высокий портал кирхи, такой же старинной и сумрачно-серой, как прочие постройки вокруг. И вот с кирхой определенно что-то было не так. Что именно – Крейц понять не успел: из соседнего переулка выскочил Володька Зайцев, за которым едва поспевали двое бойцов. Им было велено осмотреть ближайшие дома.

– Георгий Янович, вы эти веники над дверями видели? – азартно воскликнул Володька. – Ох, нечисто тут!

– Видел, – поморщился Крейц, пытаясь поймать ускользающую мысль.

– А фотографии? Местные ведь не всех своих детей фотографировали! Как думаете – это защита от сглаза? Но почему только одного ребенка защищают?..

Стоявшие рядом бойцы слушали их, как в таких случаях обычно бывало, в полнейшем обалдении, бросая насупленные, настороженные или полные любопытства взгляды. Да, часто Крейц и Володька вели такие разговоры, непредставимо дикие для советских людей, – хотя с виду вроде обычные офицер и красноармеец. Впрочем, это еще как посмотреть. Володька для простого бойца был на редкость нерасторопен: вечно простуженный, с красным шмыгающим носом, ботинки с обмотками вместо сапог, причем обмотки то и дело спадают, из-под них торчат штрипки кальсон, а шинель сидит как на чучеле. Крейц, напротив, был аккуратен и подтянут, с непроницаемым выражением сухого лица, бледнокож и бледноволос настолько, что издали казался седым. И хоть был он совсем молод, но мнимая эта седина и полнейшая безэмоциональность прибавляли ему лет. С одинаковым вымороженно-равнодушным выражением он мог смотреть и на прелестную девушку, и на развороченное взрывом снаряда мертвое тело.

Вдоль длинной стены кирхи прошли к хозяйственным постройкам на задах – сложенным из грубого камня сараям, почти без окон, с поросшими мхом черепичными кровлями. Здесь город резко обрывался – крутой склон спускался к реке. В заводи у берега покачивалась дохлая рыба. За отравленной рекой чернел непроглядный лес. К концу февраля снег здесь уже почти стаял, но небо уже который день было затянуто до горизонта низкими тучами, и все было темное, отталкивающе-неприветливое, мертвецки холодное.

Ворота ближайшего сарая стояли распахнутые, возле них дежурили автоматчики. Запах чувствовался уже на улице. Смрад мертвечины, столь густой, что от него, казалось, слипались ноздри. Савичев зашел внутрь и остановился, смотря на что-то у себя под ногами. Оглядываясь по сторонам, Крейц и Володька последовали за ним.

Света хватало, чтобы разглядеть не только открытый широкий люк в деревянном полу, но и то, что белело там, внизу, на глубине в пару метров.

Володька зажал ладонями рот, выпучил глаза и сделал такое движение, будто собирался нырнуть головой вниз в зловонную яму. Но удержался: выпрямился и вздохнул. Убрал руки от лица.

– Молодец, – тихо сказал Крейц, направляя вниз луч плоского карманного фонаря. – Терпи.

И в очередной раз, как и прежде в подобных случаях, подумал, что ему самому-то куда проще: все-таки он медик, да еще военный фельдшер в прошлой, обычной жизни. А вот Володька – филолог, не дело это для книжника – столько на мертвецов смотреть. Полгода тому назад Крейц его, по сути, спас. Неуклюжий, вечно что-то терявший, то ложку, то пилотку (хорошо хоть, не винтовку), Володька тем не менее никогда не забывал какую-нибудь книгу, которую таскал с собой и по вечерам читал товарищам – и однажды попался на том, что подобрал где-то Евангелие и принялся читать бойцам вслух его. До Крейца вся эта история докатилась, когда Володькой уже занялись смершевцы, а тот, наивный, еще пытался уверить особиста, что, по его наблюдениям, солдаты, слушавшие Евангелие, становились более удачливы и неуязвимы в бою: «Библейский Бог тут ни при чем, это просто сила слова – доброго слова!» Крейц показал особисту неприметную печать в документе, объяснил, что давно нуждается в помощнике, – и вскоре Володька уже потчевал проверенным веками добрым словом юного новобранца, который порой говорил не своим голосом и вообще вел себя странно – хоть и мелкая совсем сущность подселилась в мальчишку, но вреднющая, еще и не с первой отчитки ушла.

…На дне ямы горой лежали нагие тела девушек-подростков. Лет четырнадцати-пятнадцати – той поры, когда, еще не оформившись толком в женщин, девушки уже манят красотой, причем здесь красота была исконно-германская, мифическая, лорелеевская: водопады распущенных золотистых волос, тонкие точеные черты – будто бросили в яму растоптанный букет цветов.

– Какая тварина это сделала, зачем? – прошептал рядом Савичев и добавил матерное.

Крейц смотрел, и лицо его было, как всегда, безучастно-равнодушным. Его работа – очень внимательно смотреть. Подмечать каждую деталь.

– Возможно, жертвоприношение, – сказал он.

– Кому, для чего?

– Пока не могу знать, товарищ полковник.

– Так вот, лейтенант, берите столько бойцов, сколько вам нужно, ноги в руки – и вперед, – тяжело сказал Савичев. – Чтоб под каждым кустом тут рыли, но эту гадину нашли! Не сыщете – лично доложу в СМЕРШ, что плохо работаете! Потому что если об этом, – он ткнул пальцем в сторону ямы, – кто-нибудь разнюхает, то с меня маршал Конев голову снимет. Что немцы, что союзники – они же все на нас повесят! Хороша армия-освободительница, которая в тылу оставляет трупы немецких девчонок!

Маршала Савичев упомянул недаром – именно по приказу Конева еще в самом начале наступления на Силезию перед строем были расстреляны сорок солдат и офицеров, и с того дня не было в Силезии ни единого случая изнасилований или убийств мирных жителей. А что творится на других фронтах – этого Крейц не знал, да и не хотел, в сущности, знать, но однажды Савичев в его присутствии обронил, что бывает по-разному. «Вот она, проклятая Германия!» – так гласили надписи на щитах, что советские солдаты ставили у дорог на пересечении границы ненавистного рейха. И через эту границу шли и шли мужчины, чьи семьи погибли от немецких пуль, или от блокадного голода, или в огне, или под пытками; шли те, кто на собственных руках выносил из обгоревших изб трупы заживо сожженных немцами соотечественников – детей, женщин, стариков. «Убей немца! – трубили газеты праведно-надрывными статьями Эренбурга. – Мы знаем все. Мы помним все. Мы поняли: немцы не люди!» И случалось, конечно, всякое. Любая война, даже самая священная – густой замес крови и дерьма, это еще, кажется, Толстой сказал, хотя нет, гуманист Толстой выражался куда мягче. Крейц тогда все-таки не выдержал, сквозь маску невозмутимости прорвались эти слова, про кровь и дерьмо. А Савичев ответил, что хотя бы дерьма в своем полку не допустит.

Солдатский фонарь бросал ломаный круг тусклого желтого света на сваленные внизу тела, от движений руки по землисто-бледной плоти ползли тени, и казалось, будто мертвецы шевелятся, но не сами по себе – а ворочается что-то под ними, оплетая их живыми тенями, будто сетью щупалец или гигантских стремительно растущих корней.

– Надо спуститься пониже, посмотреть, – сказал Крейц, и из соседнего сарая бойцы притащили лестницу. Но посмотреть не особо-то получилось: в яме смрад оказался настолько силен, что будил тошноту даже у Крейца, ко всему привыкшего за два года фронтовой фельдшерской службы. Это был удушающий запах разложения, сырой земли и еще чего-то неопознаваемого, каких-то густых перебродивших животных соков. Кругом из щелей в кладке почему-то торчали корни росших у сарая старых деревьев – будто их нарочно оставили, когда копали подпол. Прикрывая нос и рот рукавом, Крейц осмотрел трупы вблизи. Всем немкам проткнули горло в нескольких местах, а то и вовсе вспороли. Видать, шилом орудовали или чем-то подобным, тонким, круглым в сечении, хорошо заточенным. Следов совокупления не видно. В какой-то миг почудилось, будто из раны лежавшего поверх прочих трупа скользнуло что-то гибкое, антрацитово-блестящее, вроде сороконожки – насекомое? рано же для них еще, – но сколько он ни приглядывался, больше ничего не заметил, и в конце концов, из последних сил сдерживая тошноту, выбрался наверх, ловя взгляд Володьки: таким, судорожно хватающим воздух, Володька его еще не видел.

Именно теперь, пытаясь отдышаться, Крейц понял, что́ его так насторожило в портале кирхи: рельеф над дверью. Когда возвращались, он поднялся на крыльцо церкви, чтобы рассмотреть необычное изображение, явно появившееся здесь задолго до Третьего рейха. Дерево с корнями и голыми ветвями – причем и те и другие, гибкие и вьющиеся, больше напоминали толстые щупальца. Корни спускались по обеим сторонам от двери до каменных плит крыльца, уходя куда-то ниже, в узкую щель между камнями, – прямиком в землю, в отравленную, черную, мертвую землю. Явно не христианский символ… Внутри кирхи не оказалось ничего примечательного. Крест, алтарь, все как полагается. Вот только над дверьми тоже были прилажены пучки дубовых веток.

К ночи пришли донесения, что еще в нескольких соседних деревнях вся вода стала ядовитой. Что бы ни служило источником, но очаг явно ширился. С этой мыслью Крейц заснул и спал скверно, всю ночь его тяжелую, будто с похмелья, голову навылет продувал свистящий шепот, что не прогоняли ни молитвы, ни обережные заговоры – а может, то был просто его личный давний кошмар.

* * *

«Ты не их крови, ты не с их земли. Так что же ты делаешь здесь? Зачем пришел сюда вместе с ними?»

Первые осознанные воспоминания: над его кроватью склоняется мать – ее длинные льняные волосы ниспадают на одеяло у самого его лица, и даже от самых их кончиков веет легким теплом, будто от ласкового живого огня; мать поет гипнотически-завораживающую, похожую на заклинание, колыбельную. Не на русском – на шведском. Или рассказывает сказку, тоже на шведском. Что-то про троллей и принцесс, про корабли, вернувшиеся из дальних странствий, про холодную звезду, заключенную в одинокий маяк на краю света. Именно на этом языке, казалось, напрочь забытом, навсегда оставленном в детстве, спустя двадцать лет Крейц орал что-то от боли и ужаса, когда впервые после окончания училища вытаскивал с поля боя раненого, вокруг рвались снаряды, а ему в плечо угодил осколок. Впрочем, он быстро научился молчать, а затем и вовсе надел свою ныне привычную маску абсолютного равнодушия ко всему, происходящему вокруг. Но не мог забыть, что самая сердцевина его существа – не русский, на котором он говорил почти всю сознательную жизнь, а шведский. Язык его матери и отца.

«Они чужие тебе. Зачем тебе бороться – за них, вместе с ними?»

Его отец был инженером-судостроителем, по горло нахлебался где-то революционной романтики и приехал в тогда еще Петроград участвовать в грандиозном эксперименте по строительству коммунистического государства. Романтика быстро закончилась; еще до зловещих тридцатых родителей Крейца, уже советских граждан, арестовали по чьему-то завистливому доносу – порывистый отец не умел держать язык за зубами, – а сам Крейц очутился среди ленинградских беспризорников. Тихий, домашний, ни к чему не приспособленный, почти не знающий русского языка, он прежде всего оказался крепко избит, лишился красивой, теплой, дорогой одежды, а там и погиб бы на улице от начавшегося воспаления легких, если бы не обратил внимание на странную даму, выходившую из гомеопатической аптеки на Невском. В сутолоке проспекта все перед ней расступались – не нарочно, а как-то так само получалось. Будто вокруг дамы был невидимый огонь, от которого все невольно отшатывались. Но именно к ней Крейц решился подойти, чтобы погреться у незримого пламени и произнести кое-что из немногих тогда известных ему русских слов:

– Пошалуста… Помогите…

«Почему ты в тот день обратился именно ко мне?» – позже не раз с улыбкой спрашивала его Варвара Николаевна, которую он стал звать бабушкой. И всякий раз Крейц не мог толком объяснить почему, хотя к тому времени уже прилично знал русский, почти как родной, почти. «Тепло, – говорил он, неопределенно разводя руками, – мне стало тепло», – и стеснялся добавить, что такое же тепло исходило от матери. Тем не менее Варвара Николаевна кое-что явно понимала, поскольку не только не делала тайны из своих занятий, но и ненавязчиво подталкивала приемыша к посильному участию в ее ежедневной работе. И так мальчишкой Крейц понемногу стал причастен к диковинной кухне, официально запрещенной на просторах Советского Союза: отмерять щепотки трав, следить за отварами на плитке, заглядывать в редкие дореволюционные книги, посвященные отнюдь не материалистическим наукам, с желтыми от старости, ломкими страницами. Его приемную не мать все же – по возрасту она действительно годилась ему скорее в бабушки – ленинградцы знали как «знахарку Варвару» и охотно приходили к ней на прием, в том числе жены ленсоветовцев: и сами являлись, и приводили своих сытых круглых детей – «видать, сглазил кто Ванюшу, заикаться стал», – и потому Варвара Николаевна жила в безопасности и достатке. До поры до времени.

«Что тебе сделал немецкий народ? Ничего?.. А что тебе сделал тот народ, с которым ты идешь плечом к плечу? Всего-то лишил близких?.. Всего-то оставил одного на всем белом свете?..»

Выросший среди разговоров о хворях и о способах их лечения, пусть нетрадиционных, Крейц, конечно, метил в медики – сначала в училище, потом в институт. С совсем детской еще наивностью мечтал о том, как соединит бабушкину науку с методами социалистической медицины и станет таким успешным в деле исцеления врачом, каких еще свет не видывал. И тут бабушку арестовали – и снова по доносу, и снова из зависти, – кому-то не понравилось, что гражданка невнятных занятий, «распространяющая суеверия и мракобесие», занимает целую квартиру на Мойке, тогда как столько трудящихся нуждаются в жилье. Заступавшийся за нее глава Ленсовета сам загремел по доносу, уже наступил тридцать седьмой год, и заступников больше не нашлось. А Крейца именно накануне злополучного дня что-то дернуло отнести документы не в обычное медучилище, а в военно-медицинское. Никогда он не хотел быть военным, воротило его от одной мысли о муштре и о дубовых армейских порядках, но неведомое чутье, что не раз спасало его прежде, не подвело: каким-то образом этот выбор положительно повлиял на его характеристику, и его трогать не стали. И только он выучился – как раз началась…

«Не твоя война. Уходи прочь, пока цел. Это не твоя война».

Два года фельдшером на передовой, казалось, напрочь отбили у Крейца саму способность размышлять. До размышлений ли, когда кругом болота, медпункт кое-как разбит на сухом островке, и раненых приходится переправлять в тыл на плотах, бредя по горло в воде? До размышлений ли, когда каждый день кругом страшно изувеченные люди, с оторванными руками и ногами? Весь островок пропитался кровью. Вот лежит боец, держит в руках собственные кишки и смотрит с мольбой – и единственная мысль: да хоть бы бедолага сознание, наконец, потерял, потому что обезболивающие закончились, а где санбат – да черт его знает… До размышлений ли, когда вместе с санитарами приходится грузить раненых в машину – и зимой окровавленные бойцы тут же примерзают к железным бортам. До размышлений ли, когда от командования спущен приказ помогать и найденным на поле боя раненым немцам – а эти запросто пристрелить могут, именно так у Крейца убили нескольких санитаров. Санитары на фронте гибли вообще постоянно, их вечно не хватало, мало кто переживал первые два боя. Да, не так себе Крейц представлял свое врачебное будущее… Но он приучил себя вообще не думать и вообще не чувствовать. Его дело малое – спасать людей. Уже даже не важно каких – своих, чужих… Просто спасать людей, покуда его самого еще не убили, а для фронтового фельдшера каждый миг вполне мог оказаться последним.

«Позади тебя не твоя земля и не твой народ».

Да, не чувствовать – это умение помогало. Один из санинструкторов, взрослый, семейный мужик, бывший под началом Крейца, все переживал, что у того, молодого парня, нет подруги. А на фронте у многих все было – и интрижки, и романы, и даже свадьбы, женщин вполне можно найти: те же медсестры, телефонистки. Не думать, не чувствовать – так было спокойнее, Крейцу и о женщинах не думалось, какие там женщины, когда всего несколько часов на сон – кромешно-черный, без сновидений, а дальше – кромешно-красный от окровавленных бинтов новый день, и снова ползешь с очередным раненым под пулями, свистящими над головой, и будешь ли жив в следующий миг – шут его знает… Под огнем неприятеля Крейц машинально бормотал обережные заговоры из старинных бабушкиных книг, а затем, чем черт не шутит, принялся учить им и свой медицинский взвод – и надо же, сработало, его санинструкторы и санитары больше не менялись постоянно, не гибли так часто на передовой. Все кругом удивлялись, говорили, что медвзвод стал «будто заговоренный», а он и правда был заговоренным.

Крейц же в период некоторого фронтового затишья даже присмотрел себе девушку, совсем молоденькую, новенькую телефонистку из разместившегося рядом с медпунктом поста связи – у нее были такие чудесные золотистые косы, будто у принцессы из почти забытых материнских шведских сказок. Только познакомились, разговорились, понравились друг другу – и Крейц встретил ее с особистом, а затем добрые люди не преминули донести ему, что телефонисточку вечером видели с тем же особистом, уже спустившим штаны. «Она, небось, с оккупированной территории, – пояснил всякое повидавший санинструктор и понимающе усмехнулся. – Проверяют. Найди себе другую, лейтенант». Крейц лишь поиграл желваками да и послал все это к чертям собачьим – будто у него других проблем мало. Перевязочный материал вот закончился, а они о бабах…

«Ты – один. Пусть все тут захлебнутся отравой, какое тебе до них дело?»

Некие «добрые люди» позаботились донести и особисту, что лейтенант медицинской службы Крейц учит свой взвод всякой разлагающей боевой дух антисоветчине – каким-то суевериям, молитвам, заклинаниям, возмутительно, да и фамилия у него, часом, не немецкая ли… И таким образом Крейц вскоре оказался перед смершевцами, среди которых был и тот самый, «проверявший» золотокосую телефонистку.

Крейц тогда опустил глаза, чтобы никто не заметил, что его маска равнодушия пошла трещинами от страха – и от дикой, оскаленной, озверелой ненависти.

– Действительно немец, что ли? – спросил тот самый особист.

– Швед, товарищ майор, – процедил Крейц.

– А русские народные заговоры-обереги откуда знаешь?

Тут Крейц все-таки вскинул на особиста глаза – потому как столько загадочного уважения послышалось ему в этом солидном слове: «заговоры-обереги». Не какая-нибудь там «антисоветская галиматья» – а поди же ты, «обереги».

Он подумал, что врать бесполезно, – все равно до истины докопаются.

– Из приемной семьи, товарищ майор. Моя… русская бабушка… была знахаркой.

– Вставай, покажу кой-чего. – Особист прошел в соседнюю комнату просторной избы, и Крейц, в ожидании самого худшего, последовал за ним.

Однако его не ударили, не зачитали приговор – просто оставили стоять посреди комнаты, где в ярко освещенном углу понуро сидел связанный пленный немец. Обер-лейтенант, судя по знакам различия.

– Башку подними, – сказал немцу особист, и сидевший подле переводчик каркнул по-немецки.

Обер-лейтенант вскинул голову – и сколько же опаляющей расплавленно-стальной злобы плескалось в его глазах! Собственная злость показалась Крейцу детским лепетом перед ревом и грохотом идущей на него танковой колонны. Один глаз у немца был темно-карий, другой блекло-голубой, а под ухом – расстегнутый ворот позволял хорошо рассмотреть – красовалось созвездие угловатых черных родинок.

– Что скажешь? – спросил особист Крейца. Уточнил: – Вот про него, – и махнул рукой на немца.

Пропадать – так хотя бы честно и смело, а не юля и мямля, как последний трус, решил Крейц, и произнес то, что просилось на язык:

– Так ведьмак он, товарищ майор. На нем прямо крупными буквами написано. Смотрите, как бы не проклял вас. Такой если проклянет – даже советская медицина будет бессильна…

Майор переглянулся с другим особистом, коротко кивнул, снова посмотрел на Крейца:

– Вас переводят в эпидемлабораторию. Все инструкции завтра получите.

– Служу Советскому Союзу, – только и сумел произнести Крейц, деревянной рукой взяв под козырек. Куда больше он опешил от неожиданного «вы», чем даже от самой новости.

Так и получилось, что в документах его, простого военфельдшера, внезапно произвели во врачи-эпидемиологи. Выдали отнюдь не эпидемиологические инструкции – отпечатанные очень ограниченным тиражом невообразимые брошюры, для написания которых явно использовались старые книги наподобие тех, что имелись в библиотеке Варвары Николаевны: как прогнать расшалившегося духа, как опознать и обезвредить ведьму, как снимать заклятья… Так и началась его новая служба – и его новая война.

«За что ты воюешь?.. Твой народ далеко, твоя земля нетронута, все, кто был тебе дорог, мертвы, у тебя здесь ничего нет.

Никого и ничего».

Теперь, на новой должности, времени для размышлений у Крейца стало куда больше.

«Так что тебе здесь нужно? Оставь всех их мне. Я заберу их с собой. Пусть их тела питают землю.

Мою землю.

Мою родную землю».

* * *

Едва рассвело, Крейцу привели нескольких пойманных по окрестным деревням жителей – вообще, местных оставалось на удивление мало, видимо, большинство успело далеко уйти. Через переводчика Крейц, плохо владевший немецким, расспросил их об этом городе: слыхали ли что о его жизни и обычаях, об отравленных водоемах. Однако деревенские ничего не знали, и непохоже было, что они врут. Еще Крейц внимательно всех осмотрел, паре человек, вызвавших некоторое подозрение, приказал раздеться, в том числе одной девушке (остальные женщины жалобно вытаращили глаза). Но никаких характерных знаков на телах этих двоих не нашел и велел одеваться. До умопомрачения накачанные нацистской пропагандой относительно «красных извергов», немки поверить не могли, что все так просто закончилось.

После Крейц в сопровождении Володьки и нескольких самых наблюдательных бойцов отправился поглядеть окрестный лес – в надежде найти потайные тропы, особые знаки на деревьях, ровно-круглые поляны – хоть что-нибудь, указывающее на злую волю, царившую в этих краях. А ведовская злая воля всегда себя проявит, потому что она противна природе – и человеческой, и природе вообще, – так, помнится, учила Варвара Николаевна.

– Ребята рассказывали, иной раз в дом заходишь, а немка уже сама юбку задирает и на постель ложится, мол, что угодно, только не убивайте, – сказал Володька, пока они шли по еще совсем темным, не отпускавшим остатки ночи улочкам в сторону моста. – Вот как они напуганы. И кое-кто из наших этим пользовался, ну потому что вроде как все по доброй воле… условно говоря.

– Хоть ты в это не лезь, – сухо сказал Крейц. – Потерпи уж до победы, свободных девчонок дома тьма будет.

– Я и не лезу… Но до победы еще дожить надо. Муторно мне как-то. Всю ночь редкостная дрянь снилась, – пожаловался Володька.

– А шепот чей-то не чудился? – насторожился Крейц.

– Именно шепот и снился, проклятый. Всю душу вынул. Самую пакость со дна взбаламутил…

– Плохо. Кто-то очень сильный тут засел. Как бы нам теперь его выкурить?

Они миновали горбатый каменный мост и остановились на лесной опушке. Совсем не было слышно птиц. Тихо журчала отравленная вода за спиной – с сегодняшнего утра от реки шел гнетущий и привязчивый запах тухлой рыбы. Редкие островки ноздреватого снега цветом напоминали рыбье брюхо, оттаявшую землю устилала гнилая прошлогодняя листва. В низинах между ветвей таяли клочья серого тумана. Наверняка и туман отравлен, подумал Крейц, – если и соваться в него, то только в противогазе.

– Вот ни за что не поверю, что те селяне про веники в здешней церкви ничего не слышали, – сказал Володька.

– Да запросто, – задумчиво откликнулся Крейц. – Городишки тут натыканы как грибы после дождя – и думаешь, кто-то из жителей сильно любопытствует, что делается в другом таком же маленьком городишке? Небось, некоторые тайны тут спрятаны получше, чем какое-нибудь старообрядчество в отдаленной сибирской деревне…

Оборвав себя, он прислушался. Сквозь далекие раскаты артиллерийских залпов и близкую стылую тишину со стороны зарослей пробивался дрожащий детский голосок, старательно и фальшиво выводивший какую-то незатейливую народную песню, – и это было самое дикое, что только возможно было сейчас услышать.

– Пошли, – одними губами произнес Крейц, скорее знаками приказав следовать за собой. – Тихо.

Пригибаясь под низкими ветвями, ступая как можно осторожнее, двинулись вперед. Туман рассеялся, но в лесу было сумрачно и мглисто. Сучковатые ветви корявых дубов сплетали над головой грубую сеть; ноги скользили по переплетению мокрых корней, что сплошь увили землю. Узловатые, вспученные корни напоминали набрякшие вены на старушечьих руках. Нехороший лес. Старый, больной. Много мертвых ветвей с бледными бородавками лишайников. Где-то здесь и прячется то, что следует найти, Крейц чувствовал. Где-то здесь…

– Чур мое тело, чур моя кровь, отойди, отступись, с нами Бог, – на всякий случай чуть слышно забормотал он, всматриваясь в серый просвет между кривых дубовых стволов.

Ребенок был виден издалека – лет шести, круглая белая голова и ярко-красная вязаная кофта с чужого плеча, мальчишке чуть ли не до колен. Немчик раз за разом заводил один и тот же куплет, все тише, быстро сбивался и принимался хныкать и звать мать.

– Потерялся малец, – заметил один из бойцов постарше. – Может, заберем его с собой, товарищ лейтенант? Худо будет, если в лесу замерзнет.

– Погоди, – вскинул руку Крейц. – Может, выведет куда. Давай понаблюдаем.

Мальчишка кружил на месте, явно без определенной цели. Солдаты ждали, рядом раздражающе сопел вечно мокрым носом Володька.

– Хватит уже швыркать, – шикнул на него Крейц. Происходящее нравилось ему все меньше. Может, действительно, изловить немчика да убираться отсюда? Хоть и мелковат парень для расспросов, но, может, расскажет хоть немного о том, кто его сюда притащил – или потерял здесь, – или что-то еще…

– Слышите, о чем он поет? – сказал вдруг Володька. – Перевести?

Крейц прислушался – и даже его небогатых познаний в немецком хватило, чтобы различить и понять:

Король с королевой родили детей,

Растили они четверых сыновей:

Первый – радовать мать,

Второй – отцу помогать,

Третий – отчизне служить,

А четвертый – землю кормить…

– Ловим, – скомандовал Крейц бойцам, – и убираемся отсюда. Да поживее!

Солдаты пошли окружать мальчишку. Крейц судорожно разглядывал стволы деревьев и задушенную корнями землю – если здесь находится жертвенник, то должны быть какие-то опознавательные знаки, должен быть, наконец, и тот, кто придет взять жертву…

И тут мальчишка коротко вскрикнул и упал. Он как раз забрел в ложбину между двумя пригорками, в которые изломанной артритной хваткой впились корнями частые деревья, и потому его больше не было видно. Крейц выскочил из-за дубового ствола, следом припустил Володька.

Немчика в ложбинке не оказалось.

– Где он?! – закричал Крейц бойцам. – Кто-нибудь его видит?

Солдаты бросились прочесывать ближайшие кусты и такие же ложбинки по соседству. Крейц кружил на месте, озираясь. Не мог же мальчишка сквозь землю провалиться!

Запах. Он пришел первым. Тонкая металлическая кровавая нота, что пробивалась сквозь прелость и талую сырость, – ее Крейц опознал безошибочно. Запах свежей раны, липкой крови. Запах яркий, как артериальный ключ, бивший из только что перерезанного горла… Крейц посмотрел под ноги – гнилые листья и черные корни были в свежей крови.

– Что здесь… черт, что здесь произошло… – Он заметался по ложбинке.

– Георгий Янович, смотрите. – Володька наклонился и поднял что-то с земли: тонкое, красное, будто вена. Алая шерстяная нить, тянувшаяся в кучу прелой листвы на дне ложбинки. Крейц принялся руками разгребать листву. В нос ударил запах гнили и снова – свежей крови. Длинные обрывки красной нити от почему-то распущенной мальчишкиной кофты… перепревшие листья в недрах кучи превратились в перемешанную с кровью кашу…

– Сюда, копайте же! – крикнул Крейц солдатам.

Вместе они принялись разгребать мертвую листву и вскоре наткнулись на непроницаемый панцирь туго переплетенных корней.

– И что дальше? – растерянно спросил кто-то.

– Копайте!

В корни ударились несколько саперных лопат. Дело было, конечно, безнадежным – никакой лопатой не прорубить этот матерый древесный щит над гиблой землей, но бойцы работали молча и яростно, видя ошметки кофты и свежую кровь, и вот несколько корней потоньше удалось перебить, выломать – под ними обнаружились истлевшие кости. Осколки небольшого, явно детского черепа, обломки пястных костей. Тут же – только что оторванный, еще кровоточащий детский палец.

– Да что здесь, на хрен, творится-то?! – тот солдат, что первым предложил забрать немчика с собой, наклонился, изо всех сил замахнулся лопатой и вонзил ее в лоснящийся от сырости толстый черный корень в глубине, под хрупкими костями. Из корня что-то брызнуло – густо, далеко – и прямо в глаза бойцу. Тот выронил лопату и с воплем прижал ладони к заляпанным чем-то черным зажмуренным векам. И продолжал кричать, прогоняя прочь из-под сени корявых ветвей здешнюю выжидавшую чего-то – и, несомненно, дождавшуюся – тишину. Солдат кричал так, будто горел заживо. Уж Крейц-то на фронте наслушался подобных воплей. Он опрокинул солдата на землю, принялся лить из фляги драгоценную чистую воду, пытаясь промыть бойцу глаза и с ужасом видя, что от тех остается лишь кровавое месиво.

– Шуруй к связистам, – скороговоркой сказал Володьке, – пусть свяжутся со штабом полка и вообще со всеми, до кого дотянутся! Надо прочесать этот проклятый лес и окрестности! Тот, кто привел мальчишку, не мог уйти далеко, надо его найти, только передай, деревья трогать нельзя! Запомни: деревья!

И еще Крейц успел мельком заметить, как что-то шевельнулось в выдолбленной между корней неглубокой яме – что-то гибкое, черное, похожее на змею, – но когда он обернулся, то увидел лишь переплетение корней.

* * *

– Они там, наверху, уже самому Сталину собрались докладывать!!! – впервые полковник Савичев орал на Крейца: так надрывался, что уши закладывало, и распекал его на все корки, проехавшись и по матери, и по бабке, и по всему его роду до десятого колена. – Сталину, потрох ты собачий!!! Мол, на Первом Украинском фронте наступление замедлилось по причине натуральной дьявольщины – куда ступит нога красноармейца, так там уже все отравлено!..

Крейцу оставалось лишь молчать, от злости сжимая до боли зубы. Таких, как он, «эпидемиологов» в армии мало, и разбросаны они по фронтам кто где, помощи он точно не дождется, но как тут справляться одному…

– Сутки, – наоравшись, припечатал Савичев. – Еще сутки даю, чтобы источник был найден и обезврежен. Иначе зарядят тебе, лейтенант, вот такенный пучок статей по самые барабаны! А я и мизинцем не пошевелю, чтобы тебя вытащить!

Из штаба полка Крейц вышел на ватных ногах и с таким ощущением, будто его окучили тяжелым мешком. В ушах до сих пор свербело. Что можно сделать за сутки?

«Король с королевой родили детей, растили они четверых сыновей…» Что-то слабо проклюнулось в памяти, подобно немощному ростку в темноте. Где же он слышал про детей на заклание – по одному ребенку из семьи? Каждая семья растила такого ребенка, но старалась не говорить о нем, ибо не для этого мира он был предназначен. И что-то там было про ведьму: она хранила королевство от бед, а взамен просила каждый год по одному ребенку на съедение. А во времена бедствий – наверняка больше и чаще…

Почти забытый материнский голос, полузабытый родной – не русский – язык, и совсем позабытая сказка на ночь.

Подскочил Володька, хотел что-то сказать, но Крейц прервал его:

– Володь, ты ведь филолог, ты наверняка изучал сказки, скажи, помнишь одну сказку про ведьму…

– Георгий Янович, там ребята немку в лесу поймали. Не в этом, жутком, а в другом, дальнем, почти у линии фронта. Говорят, очень странная немка, как раз по нашей части!

И Крейц перешел почти на бег.

Пленницу держали в крайнем доме злополучного городка, в том самом, где пару дней назад стояли отравленные кушанья. Сейчас обеденный стол был отодвинут к стене, а пойманную немку, связанную, усадили на стул в центр комнаты, и она по-звериному поводила головой из стороны в сторону, исподлобья рассматривая солдат. Слипшиеся в сосульки светлые волосы, грязная одежда, дикий, да что там – безумный взгляд. И все же не ощущалось в ее взгляде, пусть даже источавшем самую едкую боль и ненависть, того, что забирает жизни. Эта женщина не могла убивать сама. А вот чужими руками – очень даже…

– Зачем вы оставили своего сына в лесу? – спросил Крейц, и переводчик повторил по-немецки.

Вопрос оказался разящим, точно выстрел. Немка сморщилась, выдохнула, но не заплакала, а с неким новым яростным вниманием уставилась на Крейца.

– Зачем? – повторил тот.

– Убир-райтес, – вдруг хрипло произнесла немка на ломаном русском. – Убир-райтес с нашей земли! Вон!

Крейц сжал зубы, на худом лице обозначились желваки. Те брянские болота сорок первого, те первые его раненые, островок с кровавым камышом, парень с собственными кишками в руках – умерший, конечно, но как же тошнотворно-медленно он умирал…

– А что твой муж делал на нашей земле? Твой брат? – парировал Крейц. Хотел было машинально добавить «твой сын», но вспомнил, как раскапывал окровавленные листья в зловещем лесу.

Немка лишь нарочито и зло рассмеялась.

«„Нашей“ земле. Где там „твоя“ земля, ты, швед с советским паспортом?»

Крейц мотнул головой – мысль была явно чужая, подсказанная. Или все же его собственная?..

– Сами заварили кашу – так сами теперь и жрите, – зло сказал он. – До дна жрите!

Поймал взгляд Володьки, явно удивленного тем, что тихий и ко всему обычно равнодушный командир настолько дал волю эмоциям.

– Кому ты сына в жертву принесла, курица? – Крейц повысил голос. – Отвечай! Не ответишь мне – тобой займутся другие, и разговаривать с тобой будут уже по-другому!

Немка молчала, глядя на него злобно и даже как-то высокомерно.

– Сына, собственного сына, – повторил Крейц. – Какие же вы все-таки твари. Раз вам своих не жалко – так чужих и подавно не пожалеете, вот правда, будто и не люди вовсе…

«Это русским своих не жалко. Скорее чужих пожалеют, нежели своих. Хотя и чужим, если что, достанется на орехи… Ведь этот народ ты считаешь „своим“, да, швед?»

Крейц резко шагнул к немке, вздернул ей голову за подбородок, пристально посмотрел в глаза – ненавидящие, но обыкновенные, человеческие, – затем на всякий случай рванул хлипкую кофту с плеч (немка, разумеется, заверещала): кожа и на груди, и на спине оказалась чистой, без странных родимых пятен или еще каких-нибудь характерных отметин. Нет, не эта немка была ведьмой. Она была лишь одной из тех, кто ведьму кормит – причем кормит не первое столетие: по одному человеку из каждого поколения семьи в обмен на защиту – вроде бы не так уж много, правда? Ведь если спилить одну ветвь, дерево не засохнет? Ведь и без того кто и что только не спиливает эти ветви – войны, несчастные случаи…

«А сколько ветвей спилили с твоего дерева, швед? На той земле, которую ты называешь своей?»

– Где она живет? – спросил Крейц у немки, пытавшейся свести на некрасивой одрябшей груди края разодранной кофты.

– Убирайтес… – прошипела та.

– Где живет ведьма? – рявкнул Крейц.

Теперь на него во все глаза смотрел не только Володька, но и стерегшие немку автоматчики.

– Наша земля убьет твой народ, – с режущим акцентом, но отчетливо выговорила немка и плюнула ему под ноги. – Вон.

– Искать надо под землей, – сказал Крейц Володьке, развернулся и вышел из дома.

* * *

Двери в подземелье искали прежде всего в подвалах кирхи, затем – в самых больших и старых домах городка. Разбивали подвальные полки, откатывали пивные бочки, простукивали стены. Пока поиски были тщетны. День уже близился к вечеру; среди туч прорезалось воспаленное солнце, и вскоре розовая сукровица заката уже должна была окрасить черепичные крыши города и узкую башню кирхи. Следовало торопиться – успеть до ночи. То, что обитает под землей, ночью становится многажды сильнее.

Крейц стоял на крыльце кирхи и смотрел на рельеф дерева с ветвями и корнями-щупальцами. Где же еще может быть вход в логово? Быть может, поглядеть под опорами моста, пока светло? Или потайную дверь нужно искать где-то в лесу, там, где погиб принесенный в жертву мальчишка?

Жертва… Те девчонки в подполе сарая тоже были принесены в жертву. Так, может, вход именно там, иначе зачем было оставлять там гору тел?

Жестом позвав за собой Володьку и еще нескольких солдат, Крейц быстрым шагом направился мимо кирхи к каменным сараям на задах. Ворота по-прежнему стояли распахнутые, и по-прежнему их охраняла пара бойцов, чтобы никто не сунулся и не разнес весть по округе. И яма, разумеется, как и прежде, дышала разложением, только запах теперь был отчего-то скорее земляной – плесени, прелости, развороченной почвы, хоть и с примесью мертвечины. И деревянная лестница лежала тут же, рядом, где ее оставили.

Помнится, патологоанатом на практике в училище, на первом курсе, советовал в подобных случаях мазать одеколоном под носом, чтобы желудок не слишком сильно в узел завязывался. Но запах и впрямь стал слабее; когда Крейц спустился, то увидел, что груда тел сильно осела, трупы будто высохли – что не могло произойти всего за пару суток. И тем не менее, тела были плоскими, будто ошметки кожуры от съеденных фруктов, какими-то… выпитыми. И только длинные волосы по-прежнему искристо, драгоценно золотились под светом солдатского фонаря.

Крейц принялся ногами расталкивать трупы в стороны. Те и впрямь оказались подозрительно легкими – пустые оболочки. Круг света метался по стенам в такт его движениям, торчащие по сторонам корни, чудилось, шевелились, росли, тянулись ближе. Несколько раз Крейц останавливался, чтобы поводить фонариком вокруг и убедиться: ему всего лишь померещилось.

И вот последнее тело, как чудовищная кукла, лениво отвалилось в сторону. Под грудой трупов и впрямь оказался проход на нижний ярус подземелья: обрамленный камнем и забранный решеткой – та была сплошь в струпьях ржавчины. Из черноты за частыми прутьями веяло сыростью и холодом.

Теперь нужно было выбрать пару самых крепких и небрезгливых бойцов. А еще – сделать факелы. Огонь очищает; ведьмы испокон веков боятся огня. В ближайшем брошенном доме разломали табуреты, разодрали найденную в кладовой мешковину на лоскуты, нашли проволоку и керосин. Следовало торопиться: солнце уже садилось.

Ржавую решетку выломали со второй попытки – та вышла из петель с влажным хрустом, будто из суставов.

– Самое место, чтобы партизанам схорониться, – заметил один из бойцов.

– Тот, кто там засел, хуже любого фрица-партизана, – сказал Крейц. – Ну что, готовы? Пули тварь могут не взять. Если что – сначала тыкать в морду факелом, потом разбираться.

Солдаты переглянулись. Явно уже пожалели, что вызвались.

Крейц сунул вниз зажженный факел: пламя затрепетало под дуновением воздуха из глубин. Прыгать было совсем невысоко. В сторону реки – и, похоже, под ней – вел низкий, узкий коридор, укрепленный грубым камнем на истрескавшемся древнем растворе.

– Ни в коем случае не трогайте корни, если попадутся, – напомнил Крейц и пошел первым. За ним последовали Володька и двое бойцов.

Сначала коридор шел круто под уклон, затем выровнялся. С низкого потолка капала вода, собираясь в лужи на каменных плитах и просачиваясь куда-то ниже. Факелы шипели, но горели исправно.

Лишь на несколько метров хватало света от огня и солдатских фонариков, прицепленных к пуговице на груди, – их Крейц приказал включить, чтобы ориентироваться: если электричество разом погаснет, значит, тварь близко. За пределами пятна света – кромешная чернота, что смотрела на Крейца из-под круглого свода, будто огромный, холодный, пронзительно-зрячий зрачок доисторического существа.

«Зачем ты сюда идешь, глупый швед? Погибнуть за чужую страну, которая никогда не была и не будет тебе родиной?»

Крейц зло мотнул головой. Шипение и треск факела складывались в отчетливые слова, а те – во фразы на его родном языке, на языке его матери и отца, что приехали в чужую землю, чтобы так скоро лечь в нее костьми в безымянной братской могиле…

«Что ты здесь ищешь, наивный швед? Оправдание своей несчастной одинокой жизни? Посмертный орденок? От государства, которое тебе впору ненавидеть так, как ты ненавидишь немцев…»

Крейц яростно ускорил шаг, сжимая факел с такой силой, что ребра ножки от табурета, из которой тот был сделан, острой болью впились в ладонь. Пропитанный керосином факел отвратительно чадил. Пламя под падающими с потолка каплями шипело и шептало – или этот шепот раздавался лишь в его голове.

«Чего ты ждешь, безумный швед? Счастья после победы? Или, может, того, что на тебя, героя, однажды кто-нибудь не донесет в твоей чужой безжалостной стране…»

– Заткнись!!! – заорал Крейц в алчную и насмешливую черноту впереди. За его спиной вскрикнул Володька, и тут до Крейца дошло, что тот уже несколько минут выкрикивает что-то, чего Крейц не слышит, оглушенный шипящим шепотом в своем сознании.

Он обернулся. Лицо Володьки в пляшущем свете огня было искажено ужасом, за ним один из солдат бежал назад, размахивая факелом, второго вовсе не было видно.

– Куда… куда они? – едва выговорил Крейц, с трудом вспоминая каждое русское слово – казалось бы, такое заученное и знакомое. Нездешний шепот лился в уши, колючей проволокой звенел в голове, язвя и раня.

– Они сказали, что не хотели на фронт, – заикаясь, произнес Володька, и Крейц вдруг понял, что электрические фонари, висящие на пуговицах гимнастерок, его и Володькиной, не светят.

– Они сказали, что в руки бы не брали повестки, но боялись…

– Да их же теперь расстреляют, – язык по-прежнему едва справлялся с русскими морфемами, и с каким-то брезгливым ужасом Крейц услышал в своей речи явный акцент, который он изжил давно, еще в детстве.

Коридор был прямым, как копье, и потому вдалеке еще было видно, как убегающий прочь боец споткнулся, выронил факел – и прежде чем тот потух, угодив в лужу, Крейц успел увидеть, как из стен к солдату метнулись тонкие тени, похожие на ветвящиеся щупальца – или же на гибкие разумные корни. Они насквозь пронзили парню горло, и тут огонь в конце коридора совсем погас.

– Георгий Янович… – Володька смотрел на него дико расширенными, обращенными внутрь себя глазами, будто прислушиваясь к чему-то, слышному лишь ему одному. – Георгий Янович, я же не просто так на филологический поступил…

– Чего?! Володька, очнись, какой филологический, пошли давай, ты сбрендил, что ли?!

– Я же книги хотел писать, – сомнамбулически продолжал Володька. – А разве они мне позволят писать то, что я хочу… Они же все искромсают… В соответствии с линией партии… У нас знаете как цензура книги режет! Или не пропускает вообще!

– Какие книги, Володь! – свободной рукой Крейц затряс парня за плечо, наконец-то ощутив, как привычная речь возвращается к нему по мере того, как отступает неслышимый шепот. – Она же дурит тебя, Володь, морок наводит, чтобы ты обессилел и сдался – и тогда она сожрет тебя с потрохами! Пошли! Зайцев, твою мать! Бегом марш!

– В Советском Союзе нет настоящей литературы, – мертвенно произнес Володька, отступая назад и опуская факел. – И никогда не будет. Так зачем это все…

– Ой дура-ак! – Крейц вцепился ему в плечо и потянул за собой. – Пошли, говорю! Не слушай ее, она тебе и не такого еще наплетет!

Но Володька вдруг махнул факелом ему в лицо – так, что Крейц едва успел отскочить.

– Отойдите! – завизжал Володька. – Вы тоже из этих! Вы все донесете!

– Да никому я ничего не собираюсь… Эй, не смей бросать факел! Володь!..

Но Володька уже швырнул в него факел – со всей силы, но неуклюже, так что тот, не долетев до Крейца, ударился в стену, рассыпав искры. Света еще хватило различить, как за головой Володьки расправляются и ветвятся стремительно проросшие между камней черные корни – чтобы кинжально-острыми своими концами проткнуть парню грудную клетку – и рвануть его вверх, к потолку, и разодрать на части, разломить, как гранат, так, что факелы зашипели от брызг уже не воды, а крови.

Застыв на месте, остановившимся взглядом Крейц смотрел в багряную тьму.

«Вот теперь ты точно остался один, бестолковый швед. Иди-иди за своей смертью. Сложи-сложи голову за чужого царя…»

Крейц с удивлением осознал, что потусторонний шепот перешел со шведского (все самое больное, самое уязвимое и потаенное было связано для него с этим детским наречием) – на русский (язык его взрослой жизни, меткий как пуля и крепкий как броня). И это было так, словно незримая чаша весов его жизни качнулась в его сторону.

– Я просто спасаю людей, – сказал Крейц и поднял второй факел. – Работа у меня такая. Тебе, твари, не понять.

И пошел вперед. Не сомневаться. Сомнения – брешь, в которую и бьет проклятая мразь.

Камни кладки становились грубее. Теперь коридор под небольшим уклоном шел вверх. Тут и там из щелей торчали корни – обычные, древесные, они принимались пускать дым и неохотно тлеть, когда Крейц тыкал в них факелом.

Узкое пространство вдруг ухнуло в черноту – коридор закончился широким залом. Все кругом – пол, стены, потолок – было во много слоев увито толстенными корнями. Корни тянулись к центру, где пол был ниже и в углублении стояла вода. Из воды возвышалась обвитая корнями резная каменная колонна; света не хватало, чтобы разглядеть ее вершину. Должно быть, гнездящиеся здесь ядовитые черные корни пронизали землю на много километров вокруг. Было тихо как в могиле, даже вода не капала. Крейц слышал лишь потрескивание факелов да собственное срывающееся дыхание. Электрический фонарь по-прежнему не работал.

Он медленно прошел по залу – глухая стена и ковер из корней. И никого. Приблизился к заполненному водой углублению – вода была прозрачной, едва по колено, на дне отчетливо виднелись все те же вездесущие могучие корни.

– Где же ты, тварь? – прошептал Крейц, озираясь. – Не хочешь выходить? Ну ладно. Я тебе подарочек принес. От нашего дома, как говорится, вашему. Кто к нам с огнем придет… или с мечом, да? А, неважно. Хоть с тем, хоть с другим. Тот от огня и погибнет.

Факелы он воткнул между корней, убедившись, что те утвердились крепко. Снял заплечный солдатский мешок, загодя им приготовленный, когда еще только начались поиски ведьминого убежища, и принялся выгружать содержимое. Две больших фляги с бензином и связка динамита.

– Ваша немецкая инквизиция была, конечно, то еще гестапо, – бормотал Крейц, отвинчивая колпачок первой фляги, – но теорию там знали крепко. Сейчас проверим на практике.

Он принялся расплескивать бензин по корням. Маловато, конечно. Сюда бы хорошую канистру. Но что уж есть. Хоть бы это чертово дерево занялось как следует. Если тут все как следует не прогорит – взрыв сам по себе может и не убить тварь.

Беспрестанно оглядываясь – зал был по-прежнему тих, корни разной толщины уходили по стенам к терявшемуся во тьме потолку подобно колоннам готического храма – Крейц выдернул ближайший факел и ткнул им в облитые бензином сплетения корней. Дорожка огня побежала по кругу вдоль воды, озаряя резные бока колонны. Связку динамита он положил у стены, подальше от пламени. Надо, конечно, для верности поджечь огнепроводной шнур – тот будет гореть три минуты. Если повезет – чуть больше. Вполне хватит, чтобы бегом преодолеть расстояние отсюда до выхода на поверхность. Если, конечно, пожар не доберется до динамита раньше.

Крейц поджег от факела шнур, тот с треском занялся огнем. На мгновение Крейцу стало до тошноты страшно – полно, да выберется ли он вообще отсюда? Или задохнется в дыму пожара – дышать становилось все труднее, – либо погибнет от взрыва…

«Ты уже никогда не выберешься отсюда, жалкий дурак, – сразу ломанулся в брешь страха оглушительный потусторонний шепот. – Ты умрешь, умрешь, умрешь – и будешь кормить землю, мою землю!»

Он тряхнул головой, будто так можно было изгнать оттуда вонзившийся в сознание ядовитый шепот. И тут от толстой колонны, от опутавшей ее подобно кровеносным сосудам сети корней отделилось что-то небольшое, юркое, проворное – при этом склизко-бледное, складчатое, будто подземная личинка, но с длинными тощими конечностями. Подобно мартышке, существо стремительно скакнуло Крейцу на плечи. В свете пламени он успел увидеть, что летящая на него голая тварь – нечто среднее между древней старухой и огромным зародышем – соединяется с колонной, с корнями на ней, длинной, гибкой маслянистой черной пуповиной. В следующее мгновение тварь принялась раздирать на нем гимнастерку, силясь добраться до горла, в лицо дохнул жуткий смрад – прямо перед собой Крейц увидел крошечные, сплошь черные глаза и беззубую пасть, из которой высунулось несколько бледных острых корней-отростков. Он ткнул твари в висок догорающим факелом, та, отдернувшись, повисла у него на руке – и, упав на колени, Крейц сунул руку с вцепившейся в нее ведьмой прямо в огонь. Пламя набросилось на длинные серые патлы, охватило истекающую чем-то маслянистым пуповину. Тварь беззвучно распахивала рот – ни звука оттуда не исходило, лишь жуткий мертвецкий смрад. Палкой от догоревшего факела Крейц нагнул ее голову в самое пламя.

– Сама заварила – вот и расхлебывай теперь, мразь… вот и пей до дна.

В дыму он уже почти терял сознание. Сбил огонь с рукава гимнастерки. Рука от кисти до локтя болела нестерпимо. В свете пожара был виден черный проем подземного коридора. И он побежал из последних сил, в кромешной темноте, спотыкаясь на стыках плит – но бежал вперед, не думая о гибких острых корнях, которые в любой миг могут вонзиться в его плоть, не думая о динамите, о наверняка отравленных ранах… Бежал и бежал дальше. И когда впереди забрезжил сумеречный свет, позади глухо рвануло, сверху что-то посыпалось – земля, труха, камни? – и он потерял сознание.

* * *

Очнулся Крейц от холода. Он лежал на спине прямо под люком, и ему в лицо ярко светили электрические фонари стоявших наверху людей. Он осторожно согнул руки и ноги, поднял к лицу обожженное предплечье – волдыри в ошметках ткани. Ожог второй степени, автоматически отметил он, это еще ничего, это еще, можно сказать, легко отделался. Болели раны на плечах. Отравлены ли, смертелен ли яд?.. Скоро он это узнает. А сейчас – сейчас он хочет думать лишь о ночной морозной свежести, о высоченном, в таких пронзительных весенних звездах, небе, под которое его вытащили несколько крепких рук. Красноармейцы что-то говорили, спрашивали, к нему наклонялись разные лица. С трудом, будто сквозь вату, Крейц начал различать отдельные слова.

Выживет ли он сейчас? Доживет ли до конца войны? Переживет ли то, что будет потом – оставят ли в покое сына репрессированных?.. Да, можно с ужасом думать обо всем этом; страх – брешь, страх – яд. Но лучше подумать о том, как он однажды пройдется по набережной Невы, вдохнет теплый воздух над умудренными, многое повидавшими за два с половиной столетия камнями, пригретыми слабым северным солнцем – и отраженные в тихой воде летние облака будут так высоки и торжественны в безмятежном, забывшем о бомбардировщиках мирном небе.

Сергей Возный. Ассистент

Не помню, когда увидел его впервые. Лет в пять, наверное. По комнате стелился табачный дым, моя лежанка за ширмой давила в спину деревянными ребрами. Мама с отчимом, невидимые в темноте, кряхтели и делали что-то для меня запретное – если высунешься не вовремя, будешь битым.

Тут он и появился. Тень за лежанкой, плотнее и гуще любых теней. Игрушечный медведь, большая матрешка, другое что-то? Мягкие линии и голубой, красивый отсвет глаз – они меня и успокоили. Не бывает у чудищ такого взгляда! У новорожденных котят бывает, но про них я тогда не знал и просто улыбался этой лазури, пока не сморило.

С тех пор голубые глаза поглядывали на меня частенько. Из-под лежанки, с антресолей, из самых темных и таинственных углов коммунальной квартиры, где настоящей темноты никогда и не было. В длинном коридоре громоздились велосипеды и санки, на гвоздях висели тазы, пахло всегда пригорелой пищей и туалетной хлоркой. Мне там нравилось. Даже когда соседи скандалили меж собой, или когда отчим орал на маму, обещая «замокрить прошмандовку сучью». Бил, правда, редко – боялся милиции. По его длинным, жилистым рукам от плеч сползали синие татуировки, шрам на верхней губе прятался под усами, но улыбка дяди Лени казалась мне шикарной. Как и умение играть на баяне, вытягивая песни не хуже Валерия Ободзинского с грампластинок:

Эти глаза-а напро-отив –

Калейдоско-оп а-агней…

Будто видели они с Ободзинским то же самое, что и я.

– Он настоящий мужик, понятно? – повторял я шепотом мамины фразы, и глаза из темноты обдавали меня теплом долгожданного лета. – Он сильный, гордый, никогда не дрейфит. Еще бы драться перестал!

Голубоглазую тень я сперва никак не называл – все равно ведь не отвечает. Вообще обходится без звуков. Иногда мне слышалось сопение, будто мелкий, но старательный пес принюхивается ко всему сразу: к жареной картошке, вареной капусте, говяжьим мослам, к той самой хлорке из коридора. К папиросному дыму и перегару, часто переполнявшим нашу комнату. Со стены глядели «Охотники на привале», приколотые кнопками прямо на побелку, мама в домашнем халате хихикала как девчонка на коленях у дяди Лени, табачные пласты утягивало в форточку. Под кроватью, куда не добивает свет, сопели жадные, любопытные ноздри, о которых нельзя было рассказывать.

В один из дней дядя Леня сорвался, вдруг – врезал маме неожиданно и страшно, я кинулся выручать. Сам улетел от такой оплеухи, что голова чуть не треснула.

– Зашибу, сучий выкидыш, – сказал мне отчим неповоротливым языком и снова повернулся к маме, а я пополз из комнаты. Кричать начал только в коридоре, прибежали соседи, но дядя Леня уже успокоился. Бормотал маме что-то, прижимал ее к себе волосатой синевой рук.

Милицию вызывать не стали.

– Был он уже в этой вашей тюрьме! – развернула мама узкие плечи, уставила руки в боки, сделавшись маленькой, но яростной буквой Ф. – У него вообще жисть тяжелая, не вам его судить, понятно?! Сами-то кто?!

– Прибьет он тебя, Никитишна, – поморщился дядька Герасим, невысокий, коренастый фронтовик. – Муж не прибил, так этот уделает.

Мама хлопнула дверью, соседи остались в коридоре. Дядя Леня взглянул исподлобья, блеснула фикса, подмигнул нам обоим:

– Кипишатся сявки, волну гонят. А вот хрена им всем моржового, да?!

Этой ночью кровать за ширмой скрипела особенно громко, потом умолкла, потянуло куревом. Я уснул наконец – чтобы вскинуться от кошмара, наполненного дымом и треском пламени. Открыл глаза, но пламя было и здесь. Пополз куда-то на карачках, закашлялся, вокруг потемнело. Просто усталость… прилечь… заснуть…

Вдруг стало очень больно, и вовсе не от огня. Увидел перед собой яростную синеву глаз, полез за ними к двери, отдернул щеколду – дым повалил в коридор, и я следом. Провалился обратно во мрак, но теперь было можно.

* * *

Мама с дядей Леней угорели насмерть – об этом позже сказал Герасим. Похоронили обоих уже на второй день, комната теперь стала черной и страшной, совсем не для жизни. Приходила женщина-милиционер, говорила с соседями, на меня поглядывала строго, но сочувственно. Удивлялась, почему не рыдаю.

Я и сам не знал.

Может, чувствовал, что не один и что чьи-то глаза продолжают за мною приглядывать даже сейчас. Волшебные глаза. Мой чудесный, таинственный друг, который не бросит, если все вокруг отвернутся. Тот, в которого не поверят, но это и хорошо – он ведь только для меня.

Через несколько дней за мною приехали. Дальняя родственница мамы, совсем на маму не похожая: стройная, хорошо одетая, с длинными черными волосами и поджатыми губами. Красивая, но злая – такие вещи ребенок чувствует сразу.

– Это ты, значит, сын Людмилы? – спросила от порога, разглядывая меня с брезгливым любопытством. – Ну, собирайся, поедем с нами жить.

– А вы, извиняюсь, кто такие? – нахмурился дядька Герасим, даже со стула приподнялся. Красивая злая тетенька ему определенно понравилась, а вот крупный мужчина за ее спиной симпатий не вызвал.

– Если вы усыновлять, то покажьте-ка документы, и вообще…

– Покажем, успокойтесь. Сейчас приедет кто-нибудь из опеки, у них уже все оформлено, а мальчик пока соберет вещи. Правда же, мальчик? Меня зовут Элеонора Вадимовна, для тебя – тетя Эля. Будем жить в большой и светлой квартире.

Моего имени она так и не спросила даже для приличия. Вещей у меня набралось всего-то на полчемодана, а высокий грузный человек за спиной тети Эли оказался ее мужем, Савелием Петровичем. Для меня – дядя Савва.

– Эх, горемыка ты неприкаянный, – сказал он, когда грузились в старенькую «Победу». – Это ж надо, с малолетства и так вот сразу!

Поехали в другую часть города, где раньше я почти не бывал. Многоэтажные дома, много зелени на улицах и гаражей во дворах. Квартира мне показалась маленькой, но только в сравнении с коммуналкой. Против нашей выгоревшей комнатки это жилище было огромным – и действительно, слишком светлым. Таинственному другу здесь было негде прятаться. Он оставит меня теперь!

– Не поняла, что за слезы? – удивилась тетя Эля, и ее тонкие, модно выщипанные брови превратились в букву «М». – Тебе у нас не нравится?!

– Нра… нравится. Только мама…

– Твою маму не вернешь, особенно сопливым носом. Сейчас же иди умойся и привыкай держать себя в руках.

Тон тети Эли сделался ледяным, дядя Савва за моей спиной сочувственно вздохнул, но промолчал. Он вообще говорил очень редко и будто стеснялся своих габаритов – сутулился и сводил плечи – зато постоянно что-то делал по дому. Утром, до работы, и вечером, после. Трудился дядя Савва, по его же словам, «в народном хозяйстве», был даже мелким начальником, но при общении с тетей Элей это не проявлялось. Та преподавала музыку, и ее ученики наверняка не смели даже шептаться на уроках. Только петь и только то, что положено. Своих детей у этой пары не было.

Все детали я узнал гораздо позже, а в тот день умылся и вышел-таки гулять. Меня заметили сразу. Двое мальчишек чуть старше приблизились вразвалочку, один спросил мое имя, протянул руку, но тут же ударил в нос. Очень подло и очень больно. Кровянка хлынула в три ручья, испачкала не только одежду, но и лестничный пролет, пока я бежал, рыдая, домой. Мама бы пожалела, хоть и спьяну, а дядя Леня мог бы пойти, наказать обидчиков – но в большой и светлой квартире никто мне сочувствовать не собирался.

– А ну-ка ныть перестал! – прикрикнула тетя Эля, замораживая мои слезы. – Ты мальчик или девочка вообще? Если побили, значит, сам виноват! Не вызываешь у ровесников ни уважения, ни страха. Надо сдачи давать, а то вырастешь как мой…

И осеклась вдруг, уставилась в дальний угол квартиры. Маленький темный угол, где совсем никого сейчас не было, – но слова у тети Эли закончились, а мне вдруг стало теплее. Будто тоже увидел там лазурь чьих-то глаз. Ночью мне снился их обладатель, похожий на медведя коалу из детской книжки – такой же кругленький, забавный, с широкой мордой, но с очень длинными когтями на лапах. С когтей сочилось красное, «коала» облизывал их и рычал тихонько.

Наутро я вышел во двор, прихватив молоток дяди Саввы. Очень надеялся, что обидчиков здесь не окажется, но они, похоже, слонялись между подъездами и гаражами весь день напролет.

– Ну, ты че, козлина новенький?! Вчера не хватило?! – успел спросить один до того, как боек молотка угодил ему по лбу. Особых сил у меня в то время не было, но острая грань рассекла кожу, а страх довершил дело – пацаненок схватился за лицо, увидел собственную кровь и завопил, а второй попятился. Выше меня на полголовы и явно сильнее – но у меня был молоток, и мне точно было некуда отступать.

– Сами вы козлы! – крикнул я вдогонку обоим. – Вообще убью потом!

Обещания я, конечно, не сдержал. В детском возрасте обиды долго не живут, зато репутация «чокнутого» прилепилась ко мне на несколько лет и пошла на пользу. Никто не трогал. Предлагали дружить, но мне с ними было скучно уже тогда – я чувствовал их тупость и общее быдлячество, хоть не мог еще объяснить словами.

Я и тогда был выше их всех!

* * *

В следующий раз увидел его не скоро, уже подростком – хотя во сне он являлся регулярно. Иногда казалось, что он заглядывает мне через плечо на уроках, изучает учебники и тетради, подглядывает в душе и в туалете. После этого ломило затылок и очень болели глаза – мои собственные, не призрачные. Однажды мы спрятались в подъезде с одноклассницей Светкой, целовались взасос, и она вдруг дернулась, отстранилась.

– Че такое?

– Да так… показалось, что не ты. Твоими губами кто-то другой, и языком тоже…

– Фигню говоришь. Вот губы, иди сюда!

Она не послушалась – смотрела теперь мне за спину, пришлось оглянуться и увидеть там всего-навсего тетю Элю.

– Обжимашки-целовашки, значит? – спросила красивая строгая женщина очень спокойно, но Светка от этого тона залилась краской. – Достойное дело, и кожвендиспансеру пациентов прибавится. Или роддому. Продолжайте, ну что же вы?

Мои руки разжались, Света шмыгнула из подъезда перепуганной мышкой. Догонять я не стал, глядел на тетю Элю в упор. Впервые не опустил глаза, а внутри меня бушевало что-то яростное, непривычное, просилось наружу.

– Ну че, довольна?! Брызнула ядом?!

– Разве мы уже на «ты»? – в ее голосе прозвучало искреннее удивление. – И с каких это пор? Я не твоя мама, Андрюшенька, потому оставь этот тон при себе.

– А то че?!

– А то в детдом. Ты ведь мне тоже не сын, и вообще седьмая вода на киселе. Скажи спасибо, что живешь в приличных условиях, а не в казенной комнате, среди сирот. Людмила тоже, наверное, обожала целоваться в подъездах, потому и нагуляла тебя неизвестно от кого.

Это было слишком. Не помню, как выбежал из квартиры, не помню, куда забился и где сидел, перемежая яростные слезы матом. Лупил по стенам, снова рыдал. Очень хотелось, чтобы коала с длинными когтями явился к тете Эле той же ночью, чтобы порвал ей горло, вспорол живот, лакал горячую кровь, а она бы кричала, стонала, плакала. Убрала бы, наконец, эту презрительную усмешку со своих тонких губ. Сука, сука, сука!!!

Разумеется, ничего этого не случилось. Я вернулся со сбитыми в кровь кулаками, извинился перед тетей Элей – дважды, громко и четко – ушел в кладовку, служившую мне отдельной комнатой. В детский дом не хотелось. Лучше уж потерпеть.

Тетя Эля с тех пор оскорбляла меня не единожды – утонченно и вежливо, спокойнейшим тоном. Издевалась и явно ждала реакции. Я молчал, любопытство в ее взгляде сменялось привычной скукой. Я уходил туда, где никто не видит, и пинал до одурения стены.

Страна готовилась к Олимпиаде-80, но до нашей провинции это доходило лишь картинками в цветном телевизоре. Химически-яркими, как сон подростка. На теле начали расти волосы, голос сломался и загрубел, конечности вытягивались несоразмерно. Все чаще приходили запретные мысли, в которых не признаешься даже друзьям.

Однажды прямо передо мной грузовик переехал собаку – маленького лохматого двортерьера. Нижняя часть туловища отнялась сразу, из пасти сочилась кровь, но пес пока еще жил. Глядел безумными глазами на собравшуюся толпу и скулил тихонько.

– Добить бы надо, – услышал я собственный голос и не сразу ему поверил. Возможно, потому, что увидел под грузовиком голубовато-синий отсвет. – Ну, че вы?! Мучается же!

– Ты, что ли, добивать будешь? – покосился на меня водитель, хмурый и чем-то похожий на дядю Леню. – Гляди, малой, за язык никто не тянул!

Он сходил в кабину, вернулся с монтировкой.

– На-ка вот! По башке один раз, но метко, чтобы сразу душа в рай!

Внутри меня что-то перекрутилось, сдавило больным узлом, будто самого грузовик переехал. Ладонь на теплом железе вспотела, вся сила исчезла куда-то. Собачьи глаза смотрели с надеждой и мукой, а те, другие, уставились с голодным нетерпением.

– Звиздеть-то все могут! – проворчал водитель, забрал монтировку и стукнул с размаху. Визг, хруст, тишина.

Я кинулся прочь бегом, но хватило меня до ближайших кустов – там и вырвало. Блевал до спазмов, до желудочного сока. Парализованный пес маячил перед глазами, дорога домой прошла на автопилоте. Отряхнул штаны, кое-как умылся. Хорошо, что ни Эли, ни Саввы (про себя я теперь называл их так) дома не было, и мою перемазанную рожу никто не увидел. Очень хотелось есть, но первый же бутерброд попросился обратно вместе со сладким чаем.

Настоящие муки пришли ночью. Крутило и ломало такими судорогами, что позавидовал псу – он хоть наполовину не чувствовал боли! Блевать уже было нечем, а кричать было стыдно. Грыз подушку, пропитывал слезами, затылок мой чувствовал его взгляд и его недовольство.

Он хотел ощутить все сам – вот что! Тепло монтировки в ладони, упругую тяжесть удара, хрупкую прочность собачьего черепа, проседающую под железом. Почувствовать через меня. Я не позволил и был наказан.

«Не хочу так, не хочу, не хочу! Думал, ты друг, а ты…»

Обида, которая сильнее боли. Наверное, он это понял – судороги вдруг прошли, а взамен накатило великое спокойствие. Кайф. Захотелось смеяться в голос, будто под летним солнцем, в морских волнах, которые видел лишь по телевизору. Так я и заснул.

Садистом и живодером после этого не сделался – никаких отрываний крылышек мухам и удушения кошек. Обычная жизнь, как у всех. Олимпиада в Москве отшумела, пухлый медведь улетел на связке шариков, а мое голубоглазое чудо опять потерялось. До поры до времени. Я получил аттестат зрелости, еще два года мелькнули как сон. Заканчивал десятый класс с неплохими оценками и подумывал о мединституте.

– Ты это серьезно? – прищурилась тетя Эля в ответ на мои амбициозные планы. – В самый престижный вуз города со свиным-то рылом?! Или кубышка прикопана с деньгами на взятки?

– У меня не свиное рыло!

– Ну, это же афоризм, – смягчила она тон и взглянула внимательнее. – Физиономия твоя, пожалуй, ничего, да и сам ты… но это не отменяет вопроса по поводу денег и блата.

– У меня есть знания! Пойду и сдам!

– Ну-ну, дерзай. Надеюсь, ты еще не увлекся играми в любовь со всякими шалашовками, а то ведь станет не до учебы? В армию загремишь.

– Я не боюсь, – ответил сдержанно, но щеки начали гореть. – Отслужу, если надо.

«Игры в любовь» как раз намечались – по полной программе. С девицей по имени Кира, не особо красивой, но стройной, грудастой, острой на язык и с очень игривым взглядом. Мы познакомились в компании пару дней назад, долго танцевали под Челентано и Boney M, проводил ее до подъезда.

– Пошли к тебе.

– Ух ты, скорый какой! – усмехнулась она между поцелуями и сбросила мою ладонь со своих ягодиц. – Прям поезд-экспресс!

– Че, типа, «не такая»? До свадьбы ни-ни?

– Ну, почему же? Сегодня предки дома, а к выходным на дачу собрались… тогда и… ну все, пусти уже. Потерпишь, не расклеишься!

Терпеть было сложно, особенно под колючими взглядами тети Эли. Длинные черные волосы моя родственница собирала теперь под заколку, но на Киру она смахивала все равно. Ехидством и дерзостью тона, наверное. Напоминала лишний раз, как долго тянется неделя.

В условленную пятницу дверь Кириной квартиры открылась вполне гостеприимно.

– Выпить-то хоть принес?! Я ж неподатливая, меня еще соблазнить надо!

– Лучший в мире соблазнитель к твоим услугам, – раскланялся я шутовски. – Портвейн «Кавказ», ароматы виноградной лозы и южного солнца!

Говорить старался громко, разлил уверенно, даже хватанул свою порцию лихо, всю сразу. Будто водку. Сладкая терпкая жидкость чуть не застряла в горле, но проскочила. Я в том возрасте почти не пил, потому очень скоро пришло искристое счастье, захотелось много и красиво говорить. Даже стихи читать, если бы вспомнил. Вторая доза «чернил» пошла совсем легко, комната начала кружиться, Кира вдруг оказалась рядом, вплотную, уже в расстегнутой блузке, пахнущая сладкими навязчивыми духами и вином. Будто шлюха. Вспомнились тонкие губы тети Эли, презрительный взгляд, внутри все поджалось. И не только внутри.

– Ты чего это? – удивилась Кира, ее ладонь прервала путешествие по моей ширинке. – Еще не начал и сразу кончил?!

– Нет… в смысле, надо ж раздеться, че мы как не родные?! – попытался я взять ситуацию под контроль. – Ты ложись, я сам…

Под длинной кримпленовой юбкой оказались колготки с затяжками и девчачьи белые трусики, Кира задышала глубже, сама сняла лифчик – телесного цвета, совсем не в тему к трусам.

– Сам, погоди, – бормотал я, разглядывая все сразу, но вместо возбуждения накатывал страх. Сейчас придется расстегивать собственные штаны, а там…

– Да у тебя же совсем не стоит! – вскинула Кира брови. – Я некрасивая, да? Или ты больной?

– Нормальный!

Страх превращался в панику, за разложенным диваном маячила синеглазая тень. Девушка хихикнула, свела коленки вместе.

– Знаешь, я думала, такое только у стариков бывает! На фига ты ко мне пришел, стручок вялый?!

Моя рука метнулась сама, залепила Кире оплеуху, вторую, третью – стерла, наконец, улыбку с губ.

– Ты че?! Охренел, козлина долбаный?! Да я про тебя вообще всем рассказывать буду, какое ты чмо и не можешь ни фига…

Я хотел толкнуть ее в плечи, но ухватил за шею, и Кира вдруг замолчала. Глаза испуганно округлились, рот сделался очень большим, дыхание превратилось в хрип. Она рванулась, но я уже был сверху, прижал всем телом. Кира задергалась и сдалась. Громадный фиолетовый язык полез изо рта, над ним я отчетливо увидел шеренгу зубов и желтую пломбу на коренном.

Именно пломба меня отрезвила.

Пальцы разжались, Кира вдохнула протяжно и сипло, запахло мочой.

Меня начало тошнить.

Поднялся с распластанной девушки, взглянул на себя – ниже пояса все теперь выглядело бодрее, но ненамного. Говорят, маньяки и прочие психи от убийств кончают, только я не маньяк, похоже. Я сильный и гордый мужчина, которого нельзя унижать! Который не будет больше терпеть ни поганых слов, ни презрительных взглядов!

– Не говори никому, – сказал я Кире, и та закивала, глотая воздух частыми жадными вдохами. Взгляд девушки не отрывался от меня – теперь в нем был только ужас. Ярко-синие глаза из-за дивана хотели большего, щекотали мои пальцы, требовали закончить.

– Обойдешься, – сказал я их владельцу, натягивая одежду. – Я тебе не служу, это ты… тебя и не видит никто другой! Что ты будешь делать без меня?!

Кира прикрыла рот ладонью, попробовала отползти, размазанная тушь изрисовала ее лицо забавными клоунскими потеками. Запах мочи и пота сделался сильнее – я где-то слышал, что при удушении это все вытекает в больших количествах.

Развернулся и молча вышел.

* * *

Мой собственный страх навестил меня тем же вечером – вместе с очередной «ломкой». С очередным наказанием. Я корчился, выл тихонько, а в паузах между судорогами ожидал услышать вой милицейской сирены.

Не дождался. То ли Кира не заявила, то ли мою попытку удушения не посчитали даже за мелкое хулиганство. Прошла неделя, другая, месяц. Я закончил школу и успешно «пролетел» со вступительными – прямо на экзамене вдруг навалился сон, а мозги превратились в кашу. Даже вопросы собственного билета не смог зачитать, к удивлению экзаменаторов.

– Ладно, один-один, – сказал я, уже выйдя из духоты аудиторий обратно в жаркое лето. – Мстишь мне? Ну и дурак. Ты ж любопытный, а тут мы могли бы в живого человека залезть, покопаться.

Я произнес это в пустоту, и она мне, естественно, не ответила. Дома встретился взглядом с насмешливыми глазами тети Эли, захотелось влепить ей пощечину, аж ладонь переполнилась зудом – а ирония с лица родственницы вдруг исчезла.

– Работать буду, – заверил тихо и недобро. – До призыва перетопчусь, а потом отдохнете от меня. Совсем отдохнете.

В первый класс я пошел с восьми, потому совершеннолетие было не за горами.

* * *

Призвали меня в мотострелковые войска – в пехоту. На сборном пункте воняло перегаром, худые лысые призывники убивали время байками и анекдотами. Делились чужим армейским опытом, опасались «дедовщины». Клялись, что будут гордыми и ни за что не станут «шестерить». Я помалкивал. Мне было смешно заранее. Будто видел, как все это мамкино воинство болтается червяками на перекладине и покорно чистит унитазы зубной щеткой. Сам я ничего никому не обещал и почему-то совсем не испытывал страха. Ни на «сборнике», ни в эшелоне, ни в части, когда закончился курс молодого бойца и новый призыв перевели в общую казарму. Первой ночью многим из нас пришлось отжиматься и приседать до изнеможения, но меня не тронули – ни тогда, ни потом. Будто чуяли где-то рядом его, набирающего силу. Я особо не расслаблялся и считал эту благодать займом, который придется отдавать с процентами. Где и как? Увидим.

Осень плавно перетекала в зиму, накатывали холода. В далекой отсюда Москве умер Брежнев, новым генсеком ЦК КПСС стал суровый Андропов, начавший «закручивать гайки» с первых же месяцев. По кинотеатрам и парикмахерским в рабочее время ходили милицейские патрули, отлавливали «тунеядцев». Меня это не касалось. Я водил теперь тяжелый армейский грузовик – пригодились курсы ДОСААФ перед призывом – а все прочее время возился с этим грузовиком в гараже. Тоже закручивал гайки. Здесь и пришло внезапное озарение. Как-то раз помогали с ремонтом водителю-сослуживцу, тот завел движок и начал сдавать назад, а второй напарник замешкался. Понадеялся, что отскочит в последний момент, но на его пути оказался я.

– Ты что?! – успел он удивиться, запнувшись о мою ногу. Дальше стало не до слов. Только крик, сменившийся жутким, утробным бульканьем – колесо «Урала» переехало бедняге грудную клетку, живот под гимнастеркой вспучился, изо рта потоком хлынуло красное, густое. Надеюсь, он умер моментально. Обычный парень, мы даже не ссорились с ним ни разу – но лучше пусть он, чем кто-нибудь из друзей-приятелей. Вариант «вообще никто» в этом случае не подходил.

Глаза из тьмы под грузовиком отливали синевой пополам с зеленью – «цветом морской волны». Сытым, довольным цветом. Кажется, кровь ему понравилась больше, чем пот и моча – хотя того и другого здесь тоже было полно. Я коснулся рукой остывающего лица, зацепил красное, лизнул. Не почувствовал ничего, кроме тошноты. Лишь потом закричал, забился в истерике, почти не наигранной. Прибежали люди, оттащили меня от тела. Медик из лазарета поставил укол, и наступило спокойствие.

У закона претензий ко мне не возникло. Всех устроила версия о неловкости сослуживца, который сам поскользнулся на луже мазута – попробуй тут, среагируй! Кого-то вздрючили, разумеется. Обновили инструкции по технике безопасности, повесили на стену бокса новый плакат с хорошими, правильными словами. Я отлежал пару дней в санчасти, потом вернулся в казарму. Никто из парней меня не винил, а многие даже сочувствовали.

Через месяц дембельнулся водитель командира части, меня перевели на его, водителя, место. Спал я теперь в персональной комнате при штабе, питался в офицерской столовой, командиры взводов называли меня по имени, вполне уважительно. «Тяготы и лишения военной службы», воспетые Дисциплинарным уставом, выражались лишь в растущем пузце.

Я и тут не расслаблялся. Понимал, что его благодарность может оказаться лишь новым займом, за который придется рассчитываться еще серьезней.

В этот раз не угадал, и оставшаяся служба показалась медом – вопреки теперь уже народному армейскому фольклору. Много безделья, сытной пищи и свободного времени. В далекой отсюда Москве скончался Андропов, пришел Черненко, про которого немедленно стали травить «чукотские» анекдоты. Из-за внешности, наверное. За зимой-весной настало лето и снова осень.

Я уволился в запас – «ушел на дембель», если проще.

* * *

Домой вернулся дождливым октябрьским днем. Ключей при себе не имел, а телеграмму давать не захотелось – будь что будет. Не к маме еду. Позвонил, залязгал замок.

– Ты?! – тетя Эля открыла дверь на цепочку, и эта внезапная осторожность мне очень понравилась. Прошли времена, когда я боялся насупленных бровей и ледяного голоса. Теперь пусть она боится.

– Тебя буквально не узнать, Андрей. Так возмужал, окреп…

– Армия делает из обезьяны человека, – сказал я, снимая в прихожей начищенные сапоги – офицерские, яловые. – Я вот тут подарки привез: тушняк, сгущенка, то-се. В военторге продают.

– Подарки? – переспросила она странным тоном. – Ты решил задобрить старую, злую мачеху и привез ей дефицитных продуктов? Дальновидно, ничего не скажешь!

– А ты все такая же стерва, – сказал я и подступил вплотную. Тетя Эля попятилась, но не быстро – я успел прижать ее к себе.

– Так… это что еще такое? – Брови вскинулись суровой буквой «М», но голос и сбившееся дыхание выдали. Сколько ей лет, интересно? Сорок пять, меньше, больше? Убей, не помню, но морщинок у глаз почти нет, и горячее тело под халатом совсем не оплыло.

– Не прикидывайся, ты ж сама хочешь, – хмыкнул я и потащил ее в спальню. Сопротивлялась она не сильно, а вскрикнула только раз – когда влепил ей, наконец, оплеуху.

– Давно хотел это сделать, сука, – сказал я, сдирая халат и белье под ним. – Ноги раздвинь по-хорошему! Или еще отвесить?!

Она начала стонать сразу же, тело выгнулось подо мной, забилось.

– Не хочу, не хочу, подонок… ох-х…

Тонкие, сильные ноги обняли меня и сдавили, а после первого раза пришлось остаться в ней – не выпустила.

– Я же знал, что тебе понравится! – рычал я в ее закатившиеся глаза и распахнутый рот. – Любишь грубо, да?! Больно любишь! Сучара ты конченая, подстилка, давно тебя надо было… переворачивайся, раком вставай! Щас я тебе!..

Потом мы лежали на мокрых простынях, и сил уже не было. Все болело, как после дикой скачки.

– Ты теперь мой, понятно? Только попробуй найти себе какую-нибудь…

– Размечталась! У тебя муж есть… где он, кстати?

– Какая разница?! Ты мой, и попробуй только…

– Щас опять по морде дам. Или не дам. Ты ж от этого кайфуешь, спецом провоцируешь? Не буду ни бить, ни трахать, мучайся!

– Урод, подонок, выродок Людкин… ум-м, да, да… еще…

* * *

Поселился я в своей прежней комнате – маленькой и тесной по новым ощущениям. Дядя Савва вечером поздоровался с непонятной робостью, а ночью его жена прокралась ко мне на цыпочках. Стонов и криков, правда, сдержать не смогла, но никто до утра так и не пришел разбираться. Трусливое чмо этот Савва, хоть и ростом удался!

Мир населен баранами – теперь я был в этом уверен. Мир волков, в котором сила решает все, а еда и самки достаются самому лютому, кровожадному, «забивающему» на любые правила.

Светящихся глаз я той ночью не видел – похоже, секс ему был без интереса, а мне достался в порядке поощрения. Как солдатский отпуск. Отрабатывать предстояло позже, и в этот раз я не сомневался.

Точно знал, кто мне должен и где отыскать этого человека.

* * *

Кира, к ее несчастью, так и не переехала за два года, жила все в той же убогой пятиэтажке с гаражами во дворе. Там я и спрятался. Утром видел, как несостоявшаяся партнерша куда-то ушла, весь день проболтался между подъездом и дворовой беседкой, терпеливый, как тигр в засаде. Как сама смерть. Советские люди в то время были непуганым стадом, опасались все больше хулиганов-пьяниц и явных уголовников. С наколками, щетиной, золотыми фиксами. Симпатичный, аккуратно одетый парень внимания не привлек. Тропинка от остановки автобуса пролегала мимо гаражей, Кира вернулась в сумерках именно этим путем, кратчайшим. Вернулась не одна. Рядом плелся тощий, длинноволосый юнец, моложе ее на вид – а может, она сама выглядела слишком взрослой. Рано созревшая и перезревшая. Как раз для озабоченных сопляков.

– Может, сегодня поднимемся? – спросил юнец как раз напротив моей засады, а его жалкий тон пробудил во мне ярость. Захотелось выйти и набить морду, но Кира все сделала за меня, словесно.

– Дома с «Дунькой Кулаковой» побалуешься, и хватит за мной таскаться! Мне за таких, блин, кавалеров перед людьми стыдно!

Волосатик сгорбился, побрел как побитый пес. Остановился на краю тропы, докуривая, проводил Киру взглядом. Если бы простоял еще десяток секунд, мои планы накрылись бы, но сегодня удача была со мной – «бычок» полетел на землю, парень скрылся за гаражами, а девушка чуть замешкалась у подъезда, рылась в сумке. Тоже искала сигареты, оказывается. Нашла и двинулась в мою сторону – не хотела дымить на виду у всего двора. Тут я ее и окликнул. Робко, в духе «блин, кавалера». Другая бы испугалась, но только не Кира – это была ее территория, да и гонору за два года прибавилось.

– Ты?! – спросила почти брезгливо. – И какого тебе тут надо, стручок опавший?

– Тихо, тихо, не кричи. Я извиниться пришел, и вот… за тот раз, короче…

Показал ей газетный сверток – маленький, как раз с пачку денег. Отшагнул за гараж, поманил пальцем:

– Давай не на виду, и так стыдно.

Глупейший аргумент, но Кире хватило. Пошла за мной как телка на привязи, а увидев нож, совершенно не испугалась.

– Ты чего это?! Руками не получилось, так железку взял, чтоб страшнее? Я таких пугателей…

Клинок вошел в ее тело одним ударом – чуть скрипнул о ребра, отдал руке упругое сопротивление плоти, пробился. Кира охнула, глаза расширились – почти как тогда, но уже навечно.

– Это кайф, что ты стерва такая, – шепнул я, укладывая ее наземь. – И мне полегче, и ты по-быст-рому, да?

Выдернул нож из сердца, ударил несколько раз в живот, резанул по рукам, по лицу – так убивают психопаты или отвергнутые любовники. Нашел у тропы окурок «блин, кавалера», бросил рядом с телом. Для верности. Не ошибся ни в одном движении – сине-зеленые глаза из гаражной тьмы глядели одобрительно, а людей во дворе сегодня не было. Даже подростков с гитарами и собачников, от которых вечно не протолкнуться. Даже бабушек у подъездов. Травоядное стадо почуяло хищника и попряталось – такова его участь!

* * *

Убивать надо незнакомых – этот вывод родился во сне и остался со мною при пробуждении. Эля сегодня в мою комнату не пришла, ревновала к долгому отсутствию, следов на одежде почти не осталось, а отдельные пятна с болоньевой куртки смыл легко. Сон был наполнен багряными красками, соленым вкусом и медным запахом, но блевать уже не хотелось. Привыкать начал. Никаких угрызений совести – эта сука точно заслуживала смерти, а вот другую, совсем постороннюю, я мог и пожалеть. Хорошо, что она язык распустила!

Тем не менее – убивать надо незнакомых. Без эмоций, расчетливо, не оставляя следов ни на одежде, ни в людской памяти. Тех, кого никогда и никто не сможет со мной связать. Кайфа от смерти я не ловлю, извращенцем себя не чувствую – просто работа, как у забойщика. Как у хозяйки, рубящей голову курице.

Не знаю, связали ли преступление с волосатиком, но меня в этой смерти не обвинил никто. В принципе, мало народу помнило о моем существовании – обычный «винтик», рядовой человек громадной страны, в которой таких запчастей не пересчитать. Меня это только радовало – после армейского коллективизма я ощутил себя, наконец, невидимкой.

– Мне это на фиг не надо, – прошептал той ночью сине-зеленым глазам. – Это надо тебе! Что взамен?

Большая черная тень в углу не ответила, как и прежде, зато сон принес уверенность и ясность.

– Мне нужны деньги, – сказал я Эле наутро вместо объяснений. – Рублей пятьсот или тысячу, потом отдам. У тебя точно есть.

– Может, и есть, – поджала она губы. – И на кого ты, Андрюшенька, тратить собрался?

– На дело. Если не дашь, найду, у кого занять, но меня потом не увидишь. Спи со своим Саввушкой!

Сейчас ей хотелось меня убить и жесткого секса – одновременно. Она вздохнула, маленькая грудь колыхнулась под атласным халатом, глаза превратились в щелки.

– Ты всегда был подонком, да?! Притворялся, косил под паиньку, а сам…

Ее взгляд метнулся мне за спину, щеки покрылись мгновенным румянцем, и я уже понял, кто там.

– Слишком тихо заходишь, дядя Савва, – сказал, не оборачиваясь. – Не учили тебя, что подслушивать вредно? Можешь услышать лишнее.

Он действительно застыл на пороге комнаты – большой и сутулый увалень с обвисшими усами. В тапочках. Чистоту и порядок Эля всегда обожала – Савва даже сейчас не рискнул пройти обутым.

– Ты лицом-то не дергай, я ухожу.

– Что ж ты делаешь? – спросил он потерянно, без гнева даже. – Ты ж мне как сын… был.

– Благодарю, не надо такого бати! А уж эта мне в мамки всяко не годится.

Эля догнала за дверью, сунула пачку купюр, хищные коготки ухватили мою ладонь:

– Только вздумай надолго пропасть!

– И че тогда? Загрызешь?

Пропадать я, конечно, не собирался, прописка в то время сама по себе дорогого стоила. Как и возможность стать однажды наследником этой парочки. Родного отца я не знал вообще – судя по Элиным намекам, ублюдок сбежал еще до того, как я начал толкаться в мамином животе, не осталось ни фотографий, ни даже фамилии. Только имя, ставшее мне отчеством – если не выдуманное. Ждать от мира подарков такому, как я, не стоило точно, а потому я решил не терять ни одной песчинки.

Для начала устроился на работу. В тот самый мединститут. Простым электриком – образования не имел, но в армейке научился всякому, плюс прекрасные характеристики от командира части. Плюс – удача, которой было теперь в избытке. Все делал четко и правильно, будто кто-то меня подталкивал нужной дорогой, не давая оступиться. Работал без нареканий, приходил, если надо, по выходным, умел удачно пошутить и легко «отбрить» словами любителей кататься на чужой шее. Вдобавок начал активно посещать комсомольские собрания и там не отмалчивался. Говорунов в институте хватало и без меня, но большинство относились к интеллигенции, от студентов до профессоров – человек рабочей профессии пришелся как раз в тему. Быстро заметили, начали узнавать. С преподавателями общался вежливо, но уже по-свойски, а намеки насчет поступления они принимали как должное.

Наступил новый год, а за ним весна. В далекой Москве умер генсек Черненко, пошли гулять анекдоты про «абонемент на похороны». Очередной глава страны казался неприлично молодым даже с моих соплячьих позиций, говорил и двигался быстро, но мне до всех этих перемен дела не было.

Я думал об институте. Готовился без дураков, ночи просиживал над учебниками, отметая поползновения Эли – ее муж после нашего разговора начал сильно болеть, а роль сиделки эту стерву тяготила заранее. Как-то раз даже намекнула, что неплохо бы Савве «уйти пораньше», если кто-нибудь, знающий медицину, сделает все без накладок. Получила за это сразу и больно.

– Ты меня за животное держишь? – спросил между первой пощечиной и парой других. – Ты же слышала, что я ему как сын. Хочешь, чтобы любящего отца уморил своими руками?

С Кирой все начиналось так же – только та после оплеух стала оскорблять, а у этой хватило чутья закрыть рот покрепче. Почуяла, чем может кончиться. Глаза ее от боли и унижения стали мокрыми, а мое тело отреагировало каменным «стояком». Навалился сверху и взял псевдотетю без церемоний и ласк. Она не сопротивлялась.

– Чтоб знала, тварина, как мне предлагать такое! За урода держишь, за упыря? Ну, вот тебе, вот, вот…

Не сопротивлялась, даже когда мои пальцы легли на ее горло – лишь в прищуренных злых глазах появился ужас. Как у Киры, опять же. Я чуть сдавил и разжал пальцы. Нельзя! Дернулся пару раз, взорвался с хрипом, а Эля вдруг застонала в ответ. Понравилось?!

– Ну, ты вообще… знал, что конченая, но чтоб так…

Даже сам слегка испугался – от такой волчицы можно было ждать чего угодно. Куда уж против нее простому и доброму парню?!

Прописку терять не хотелось, но хорошие отношения в институте решили дело. Досталась-таки мне комната в общежитии – именно комната, а не «койко-место». Вещи туда перевез частично, Эле сказал, что еще вернусь. От греха подальше.

Перед вступительными экзаменами решил «подстелить соломки» – улыбки преподавателей еще ничего не значат, а терять год жизни я точно не собирался. Особенно если можно купить этот год ценою жизни чужой, совсем никчемной.

Пьянчужку нашел в одном из парков, подальше от института и общежития. Неясного возраста, теряющую себя, но еще не бродягу – с грязью и вшами я возиться не собирался. Подмигнул, поманил, показал бутылку. Со щетиной и в рабочей спецовке выглядел убедительно. Алкашка собралась искать компаньона, пришлось намекнуть, что «третий – лишний». Выпьем, закусим, приляжем в траве, где никто не видит. Глаза женщины стали маслеными, а первые полстакана развезли ее окончательно.

– Ты ж мой сладкий такой, Буратинка богатенький, – бормотала, идя за мною в кусты, а во мне поднималась, захлестывала тошнота. Не от будущей крови – от слов этой образины.

– Сядь вот так и закрой глаза, – прошептал я, когда вокруг не осталось ничего, кроме зелени. – Буду медленно тебя раздевать, сзади. Чтоб красиво.

Сам не знаю, откуда пришла на язык эта чушь, но пьянчуга уселась и зажмурилась до гримасы. Вспомнила молодость, когда нормальные парни рвались к ее телу, целовали в шею и в губы, а впереди еще было много лет хорошей и чистой жизни.

Жизни, которая не состоялась, – и нефиг теперь жалеть!

– Освобождаю тебя, – шепнул я ей сзади в ухо и чиркнул по горлу. Опасная бритва рассекла артерии и трахею, кровь хлестнула вперед тугой струей, а развернуться я жертве не позволил. Держал за плечи, пока она сипела и булькала, окрашивая траву алым на несколько метров. Потом алкашка стала мягкой, будто кукла, завалилась лицом на свои же колени, а я осторожно попятился. Вытер и спрятал бритву, надвинул кепку на лицо, пошел не оглядываясь. Где-то вдали завыла собака, потом вторая и третья – если прискачут на запах крови, поднимется шум, а если с хозяевами и обучены, то догонят меня в два счета.

Наконец стало страшно, но я не побежал. Нутром почувствовал тень в кустах и отблеск глаз – зеленых, будто у сытого волка. Какая собака рискнет приблизиться, пока этот взгляд меня оберегает?!

Махорку, впрочем, высыпал – целую пачку, заранее припасенную. На свои следы и на траву вокруг. Так оно надежней.

* * *

Поступил я без проблем – с прицелом на хирургию, конечно же. Лечебный факультет с уклоном во внутренности. Работу электрика пришлось оставить, зато комсомольскую активность я удвоил и даже утроил: новое время требовало новых речей, незамутненных взглядов, свежей крови. В переносном смысле пока еще. Вечерами штудировал газеты, смотрел регулярно новости, выписывал и учил наизусть актуальные фразы. Ускорение, перестройка, новое мышление. На собраниях разносил сотоварищей за косность и неготовность идти со временем в ногу – должность комсорга курса мне досталась легко, да и в парткоме уже приглядывались с интересом. Почти как одна из согруппниц. Некрасивая, но «упакованная» с головы до ног в натуральный импорт. Отец этой девушки занимал неплохую должность в облисполкоме, на стыке между торговлей и медициной, и сирота-голодранец вряд ли выглядел зятем его мечты. Пока что. Незримая рука продолжала меня подталкивать нужным курсом, дорога виделась на годы вперед. Самое главное – я действительно оказался талантлив. Учился азартно и весело, получал «автоматы» по большинству предметов, кипел энергией. Тайная сторона моей жизни спряталась, до поры, в темноте.

Он наелся, похоже. На несколько лет вперед. Не тревожил меня и совсем ничего не требовал.

Савва все-таки слег – обнаружили опухоль в подреберье размером с яблоко, признали неоперабельной. Пытались лечить терапевтически, но без толку. Начал быстро худеть, превращаться в живой скелет. Я бы мог попросить за приемного отца, предложить на обмен очередную никчемную жизнь, только знал откуда-то, что не получится. Потому и не пробовал. Зачем же его дразнить, если все прочее идет хорошо и гладко?

С дочкой солидного исполкомовца мы задружились на третьем курсе – к тому времени моя перспективность стала заметна всем. Деликатесы и сладости висели на Веронике килограммами жира, но молодость и легкий характер сводили этот недостаток к нулю. Не говоря уж о статусе ее папы. Пузатый мужчина с лицом бульдога отнесся ко мне настороженно, но коньяк и мое обаяние взяли даже эту крепость. «Для души» я завел себе вариант попроще – девчонку из бухгалтерии. Худую, брюнетистую, острую на язык. Похожую… да, на Элю, разумеется. Никакой другой тип женщин меня не возбуждал.

Жизнь вокруг ускорялась – в соответствии с курсом Горбачева – и менялась так же стремительно. В городе вдруг появились новые люди, кооператоры и рэкетиры, по лесам устраивали «разборки», дрались руками и палками, но все чаще гремели выстрелы. Родился спрос на неболтливых медиков, способных извлечь в кустарных условиях пулю и собрать переломанную конечность. Студенты – вдвойне хорошо, нас ведь никто не проверял после очередного громкого дела с пальбой. Начали поступать предложения, появились деньги. Все больше и больше.

Умер Савва. Вот его было искренне жаль – одного из немногих в поганом мире, кто хоть как-то меня любил. Похороны вышли скромными, «для своих», оплатил я все из собственного кармана, а тем же вечером оказался в Элиной постели. Особого кайфа не получил – любовница-подделка была теперь гораздо лучше оригинала. Ярче, острей, интересней.

– Наконец-то ты можешь вернуться, – сказала Эля, когда отскрипели пружины матраса и пришло опустошение. – Мне надоело спать одной, так что давай, Андрюшенька, перевози вещи. Иначе выпишу.

– Да пошла ты, – ответил я так спокойно и ласково, что она не сразу поняла. Продолжала еще по инерции гладить мой живот.

– Выписывай, хрен с тобой. Я все равно единственный наследник. Даже если завещаешь другим, суд в мою пользу решит, понятно? А будешь много звиздеть, вообще в психушку определю. У меня знакомых много, признают невменяемой, и лежи потом, слюни пускай.

Ее пальцы напряглись, коготки царапнули, но тут же опомнилась, убрала руку. А потом вдруг, к моему удивлению, всхлипнула:

– Зачем ты так? После всего, что у нас было, так вот!..

– Утю-тю, сейчас расплачусь. Это ж не ты меня, сука, шпыняла с малолетства, да? В детдом не ты сдать грозилась?! Гляди, а то сам тебя в дом престарелых определю. Завяла, дорогая тетушка, плохо выглядишь.

Это был почти оргазм. Сбывшаяся фантазия, похлеще всех прочих. Собрался и ушел не оглядываясь – квартира и прочее никуда от меня не денутся.

Свадьбу с Вероникой загадали на лето, сразу после сессии. Из общаги я давно переселился в съемную квартиру, «шабашки» с криминалом продолжали приносить доход, а сановный будущий тесть в эту тему не вникал. Заранее понял и принял условия новой реальности. Начались перебои с продуктами, алкоголь давно продавался по времени и собирал огромные очереди у гастрономов, но меня это все не затрагивало. Умереть с голоду я не боялся точно.

Боялся, что сорвется свадьба. Брюнетистая Катя из бухгалтерии походила на Элю не только внешностью – сучья натура лезла из нее все сильнее, а финалом стал «залет», разумеется.

– Извини, дорогой, таблеточка не сработала, – сообщила мне Эля-дубль с узнаваемой вредной улыбкой. Той самой, что так заводила меня до сих пор. Дальше пошел разговор о будущей нашей жизни, который мне даже вести не хотелось. Заставил себя под мутно-зеленым взглядом из темного угла… Улыбался, поздравлял, трогал живот, совсем еще впалый, девичий. Лежали рядом, придумывали имена будущему ребенку. Мужские и женские. На моих губах застыла гримаса, но в полумраке она походила на улыбку, надеюсь.

Заманивать Катю пришлось виртуозно – стервы всегда обладают сильнейшим звериным чутьем. Помогло лишь то, что меня она принимала за гладкого карьериста, ни на что не способного, кроме разговоров. Презирала наверняка. Насмехалась, пока я не слышал, с такими же суками-подружками! За это я позволил себе разгуляться – в пустом весеннем лесу, куда мы выбрались на «романтическую вылазку».

– Это игра такая? – спросила Катя совсем беззаботно, когда увидела нож. – Разбойник и пленница? Прикольно, давай попробуем!

Смеялась и визжала, пока я срывал с нее одежду, выбежала из палатки, запнулась нарочно. Была уверена, что стану «насиловать» – эта гадина тоже любила эксперименты на грани мазохизма.

– Ой, – сказала озадаченно, когда лезвие чиркнуло ее по щеке. Даже сейчас ничего еще не поняла.

– Открой-ка ротик, я его заткну, – прохрипел я тоном опереточного бандита, сунул ей кляп из тряпок, а потом и руки связал. Катя уже не смеялась, бледная кожа под светом луны покрылась пупырышками.

– Да не дрожи, это не больно, – сказал я, делая первый разрез. Уселся сверху голый, кровь из брюшной полости обрызгала мне живот и все, что ниже, а нож уже действовал сам, будто не я его направлял. Дергаться и мычать моя жертва закончила не скоро. Наверняка осознала, в чем именно ошиблась. Уверен, просила бы о пощаде, каялась… не знаю. Не хочется об этом думать. Без того слишком часто она потом мне снилась, и горячая ненависть мешалась с любовью – просыпался в слезах, хрипел, стонал.

Может, она и правда любила меня безумно, потому и устроила все это? Будь проклята в таком случае! Сама виновата!

В тот момент еще было не до рыданий, а мутно-зеленые глаза вели меня как маяк и подсказывали. Я отрубил трупу голову и пальцы. Увез их подальше, выбросил в мусор, а тело осталось закопанным. Никто из Катиных близких про поездку не знал, как и про сами наши отношения – интрига же, «служебный роман». Никто, как и прежде, не явился ко мне с расспросами.

Был человек – и нет человека.

* * *

Свадьбу сыграли весело, щедро, с «совковым» шиком. Солидные гости говорили солидные речи, дарили пухлые конверты, украшения, бытовую технику. Пухлая невеста в белом платье походила на пирожное «корзиночка», но глядела влюбленно. Дальше был Крым, горбатые улочки Ялты, хребет Аю-Дага, теплое море с медузами и мягкое тело жены. Дряблое уже с юности. Совсем не похожее на живой огонь по имени Катя.

Хорошо, что спала Вероника крепко – не слышала ночью мой хрип сквозь слезы.

Вернулись, переехали в свежеподаренную квартиру, быт потянулся тягучий, как сопли. С зачатием не получалось. Вера бегала по врачам, а мне было все равно. Я давно уже ничего не просил ни у Бога, ни у природы – а выпрашивать ребенка у него казалось полнейшей дуростью. Да и куда нам спешить, собственно? Тридцати еще нет!

Диплом получил через год. За два месяца до путча, при котором Горбачева заперли в Крыму, а по всем телеэкранам крутилось «Лебединое озеро». За полгода до распада СССР.

– Вот и наше время пришло! – сказал мне тесть, когда все более-менее утряслось. – С исполкома меня попрут, там теперь дерьмократы, но и хрен на них! Будем бизнес мутить! Ты парень шустрый, в Москве себя точно покажешь!

Столичный филиал новорожденной фирмы занимался все тем же – торгово-закупочной деятельностью. С медицинским уклоном. Голодной, нищей стране не хватало всего и сразу, от одноразовых шприцев до серьезной аппаратуры. Прописку, наконец, отменили, жилье в Москве за баксы казалось почти бесплатным, а уж этих бумажек у нас теперь было выше крыши.

Везло мне отчаянно. На зависть всем конкурентам – если не знать, какую цену имело это везение! Четыре раза меня пытались убить, дважды задерживали, помещали в кутузку, потом выпускали. Сфабрикованные дела разваливались, подкупленные следователи «врубали заднюю», у киллеров заклинивали пистолеты и не срабатывали взрывные устройства.

Вот самому мне теперь убивать приходилось часто. Изощренно. С воображением. Голодный город Москва придал ему аппетита, а прятать следы здесь было гораздо легче. Особенно парню вроде меня – на такого не подумаешь. После каждой удачной сделки и сорвавшегося покушения одевался попроще, выезжал в отдаленный район, а то и в пригород, брал с собой алкоголь для будущих жертв. Брал бахилы, перчатки, ацетон, чтобы смыть следы. Даже в такие моменты я оставался медиком – скрупулезным и талантливым хирургом, умеющим как спасать, так и убивать. Затягивать муки надолго, пока в зеленых с желтизной глазах из тьмы не проступала сытость, а меня не окатывала, наконец, волна спокойствия. Уверенность, что и дальше все будет закачиваться хорошо.

– Спасибо за операцию, дорогой Ассистент, – шептал я с улыбкой, и глаза отсвечивали теплом. Новое прозвище ему нравилось. Как и хирургия. Может, у Джека Потрошителя в Лондоне тоже был кто-то рядом, могущественный и голодный? Потому и не поймали его? Кто-то совсем незлой, но склонный к исследованиям. Очень любопытный.

Резал я, впрочем, не скальпелем, а ножом, и намеков милиции на свою профессию давать не собирался. Побольше рваных ран и бессмысленной жестокости. Пусть ищут психа. Настоящие маньяки – тупое похотливое зверье, тайно мечтающее быть пойманным, но все это было не про меня.

Я лишь хотел удачи и счастья. Платил за них то, что требовали!

Вероника ни о чем не догадывалась – родила, наконец, погрязла в пеленках с какашками, стала вовсе бесформенной, а мое постоянное отсутствие не огорчало ее совсем. Как и отсутствие интима. Я нанял няньку, обставил квартиру бытовой техникой, подключил даже кабельное телевидение, чтоб не скучно было. Сам с любовницами уже не связывался, хватило Кати. Только шлюхи из дорогих и съемные «углы» на час. Одну из этих тварей – худую брюнетку, конечно же, – очаровал двойной оплатой и выманил на тайную встречу, чтобы не знали даже подруги и сутенеры. Пообещал показать такое, чего не видела никогда в жизни. И сдержал, разумеется, слово.

– Теперь тебя зовут Эля, – шептал я в белое от ужаса и боли лицо. – Эля, понятно? Давай, повтори и останешься жить, давай… давай!

Здесь я, конечно, соврал, зато полегчало. Я убил, наконец, ту, кого нельзя было убивать в реальности – и стер из памяти Катю. Вместе со всеми шлюхами, обманщицами, пиявками, пытающимися присосаться к моим деньгам. Вместе с собственной болью.

В дальнейшем проституток не трогал: вокруг них всегда было слишком много ментов и бандитов, поэтому риск возрастал стократно.

Та же история с детьми. На малышей у меня бы не поднялась рука, но однажды попался пацан лет десяти, деловитый и самоуверенный. Слишком долго стоял на остановке и слишком смело уселся в мою белоснежную «ауди». Посчитал, что плохие люди на таких машинах кататься не могут.

– А не боишься вот так? – спросил я через тошнотный комок в горле и нарастающую ломоту в висках. Пацан понравился Ассистенту – вот что все это значило! Ассистент еще никогда не видел детишек распоротыми, ему было любопытно. – Садишься к чужому дядьке, запросто.

– А че бояться-то?! – улыбнулся пацан во все зубы. – Вы ж нормальный, я вижу!

Мне стало больно – мышцы лица от улыбки свело судорогой. Завернул к лесопарку, погнал разбитым асфальтом вглубь.

– Куда мы едем? – проявил пацаненок первые признаки беспокойства, но взгляд еще оставался веселым, полным любви и симпатий к человечеству. Где он воспитывался, наивный теленок?! Родители бояться не научили?!

– Уже приехали, – сказал я с улыбкой-судорогой, заглушая двигатель. – Я тут белочек кормлю, пропускать нельзя. Хочешь со мной?

– Конечно! – Его глаза загорелись, он выскочил из машины первым, А я достал и сунул в карман здоровенный складной нож. Бахил и перчаток сегодня нет, придется экспромтом.

Или «сдать назад»?

Еще и сейчас не поздно! Отшутиться, вернуть пацана в машину, подбросить до остановки…

Виски заломило всерьез – Ассистенту мои мысли не понравились. Пока что он только предупреждал.

– Не дави на меня, – проворчал я и двинулся в глубину парка. Пацан топал следом, пинал лежалые листья, совсем не думал бояться. Я не смогу его мучать – сразу ткну в сердце, как Киру. Или так, или…

Боль сделалась невыносимой, с нею пришла ярость.

– Да пошел ты! Я не раб тебе, ясно?!

– Что? – Пацан оглянулся беспечно, до сих пор высматривал белочек. Увидел нож и замер, придурок.

– М-м-м… убивать тебя буду, – звуки с трудом пробивались сквозь зубы, но я старался. – Резать, кромсать… а-а-рх!

Он, наконец, сорвался и побежал. Догнать – пара секунд, но впереди вдруг залаяла собака, и меня окатило горячим, душным, с головы до ног. Смесью облегчения и ярости – теперь чужой.

– Ну, извини, не вышло! – сказал я дерзко, как давно уже не решался. – В другой раз теперь!

До машины мчал как ошпаренный, позади уже гавкала целая стая, слышались голоса. «Ауди» затряслась по колдобинам, глаза смотрели мне вслед, тигриные, желтые. Позволяли уйти от погони, как всегда бывало прежде.

Тигриные когти достали меня в домашней постели. Я выл и корчился как наркоман при ломке, хорошо, что Вера спала отдельно. Понимал, что второй осечки мне не простят.

* * *

Случайная жертва подвернулась через неделю – в кровавой октябрьской вакханалии, захлестнувшей Москву. Танки стреляли по Дому Советов, все вокруг было перекрыто ОМОНом и милицейскими патрулями, но я себя в этой мутной воде ощущал спокойно. Увидел тетку, немолодую, испуганную, с «авоськой», взялся проводить обходным путем. В подворотне ткнул ножом сзади, пробивая почечную паренхиму, провернул, выдернул клинок. Истошный крик превратился в стон и мычание, но мне было пофиг. Невозможно жалеть всех на свете! Ночь крови и страха, ночь хищников, ночь свободы…

* * *

Работы в том октябре прибавилось. Улицы после пальбы убрали, замыли кровь, а торговля поперла с новой силой. Вдобавок пошли заказы на подпольные операции – столичный криминал очень быстро узнал о моем таланте, обещал не скупиться. Кое-кто уже пробился во власть, предложил поддержку и расширение бизнеса. Везение продолжалось.

Новое дело решил провернуть рутинно, без изысков. Снова «спальный район», случайная женщина, нож в рукаве. Поиграть перед лицом, потянуть в кусты. Все они боялись изнасилования, но любая считала, что жизнь дороже «трех минут позора». Шли послушно как овцы, а понимание приходило позже. Слишком поздно!

В этот раз получилось иначе. Миниатюрная девочка в кожаной куртке вдруг пнула меня сапожком под колено и побежала. Оторвалась на десяток метров – как раз чтобы врезаться в двух крупных мужчин, тоже кожаных. Оба кинулись за мной, догнали, отмахаться ножом не вышло – чуть не сломали руку.

– Вот ты и встрял, «взломщик мохнатых сейфов»! Западло ментам помогать, но тебя, ушлепка, сдадим!

Я пытался договориться – предлагал хорошие деньги и называл «погоняла» бандитских лидеров. Угрожал, вырывался, прикидывался дураком. Ждал, пока зажгутся во тьме тигриные глаза и все решится само собой.

Они зажглись – уже в уазике. Осмотрели меня с ленивой скукой и опять погасли.

– Давай без обид, ага? – попросил я шепотом, когда меня обыскали, изъяли под протокол перчатки и нож, закрыли в камеру. – Ладно, с тем пацаном был неправ, но тетку-то отработал! Тебе уже смерть – не смерть?! Наглеешь?!

Ассистент не ответил. Ни ночью, ни следующим днем, когда возбудили уголовное дело, откатали «пальчики», перевели в изолятор временного содержания. Сокамерники не тронули, хоть и статья «гнилая», – все польза от моих криминальных связей. Посоветовали «валять дурака», а там, глядишь, получится съехать на «мелкое хулиганство» и на условный приговор.

Я в этом даже не сомневался.

До очередного допроса, оглушившего меня тяжелее кувалды.

Мои отпечатки пальцев совпали по трупу – по кому-то из этих, бесчисленных, прикопанных в парках и лесополосах. Не знаю, за что я там мог схватиться, но уже вскоре из ИВС переехал в следственный изолятор.

– Это надолго, братан! – заверил меня жилистый сиделец, расписанный татуировками по рукам хлеще дядя Лени. – За тебя тут люди сказали, потому дыши пока ровно, но статья все равно поганая. От нас подальше держись, усек? А то мало ли…

Мой красивый, налаженный, успешный мир слишком быстро разваливался, становился кошмаром. Я продолжал бодриться – даже когда принялись «всплывать» другие трупы. Останки, выброшенные в мусорный контейнер, «подснежники», оттаявшие по весне, та самая тетка с сумкой. Не всегда со мной были перчатки – и каждый такой раз я умудрился оставить след, оказывается. Даже на теле Киры. Даже внутри пакета, в который завернута была Катина голова.

Оставалась надежда на следственные эксперименты. Я признался по нескольким эпизодам, потом меня вывозили пристегнутым к дюжему сержанту, заставляли показывать все подробно: как резал, как разделывал, куда прятал. Люди с лопатами откапывали кости, охрана глядела на меня с ненавистью.

Мне было безразлично. Ждал единственного взгляда – желтого и страшного, от которого все решится само собой. Конвой упадет в обморок, эксперты и следователь скончаются от инсульта, а я смогу, наконец, скрыться в зарослях.

Я ведь нужен ему! До сих пор нужен!

Без меня никак!

В последнем отчаянии рассказал про него следствию – добился психиатрической экспертизы, признавшей абсолютно вменяемым.

Информация просочилась в прессу. «Кровавый Резун пытается спастись!» и все такое прочее – адвокат мне показывал. Идиоты, шакалы пера! Не тех я резал, пока была возможность!

Судебное заседание продлилось несколько суток. Эля свидетельствовала против меня, живописала потухшим голосом, как я насиловал ее с самой своей юности, угрожал ножом и клялся отрезать голову. Черный траурный платок красиво оттенял узкое, бледное лицо. На секунду мне захотелось трахнуть тетушку прямо там.

Тесть на суд не явился, но Вероника сидела в зале почти безвылазно. Глядела с ужасом, а потом и с брезгливостью, как на скользкую тварь из помойной ямы. «Дура! – хотелось мне крикнуть. – Это все я делал для вас с дочуркой, только ради вас! Где благодарность?!»

От последнего слова отказался. Правде они не поверят, а просить это стадо о снисхождении противно. Все равно ведь пощады не дождешься!

* * *

«Расстрельный» блок, одиночная камера. Других тут нет. Клетка три на четыре метра, параша, окно с решеткой, тусклая лампочка под потолком. Запахи сырости, хлорки, застарелого пота. Черная тень под откидной кроватью, красные угли глаз.

Будто у затаившегося крокодила.

Мое прошение о помиловании отклонят, не сомневаюсь. Ходят слухи про полный запрет на смертную казнь, но я уже не успею – за мной придут раньше. Может, этой ночью. Может, прямо сейчас, через пять минут, через три. Проведут коридорами и выстрелят в затылок. Пуля выбьет кусок гениального мозга с лобной костью, шлепнет о стену, бр-р!

Все как хочет Ассистент. Он слишком долго рос со мною вместе, растил меня терпеливо, как скотину элитной породы, познавал этот мир моими руками, глазами, нюхом, гениталиями. Теперь желает узнать, что внутри у меня самого.

Любопытно ему!

Им всем любопытно! Никто не помнит, сколько народу я спас, достал с того света, пощадил, наконец, как того пацана! Будьте вы прокляты, быдло поганое!

Сука, как страшно-то! Шаги в коридоре, множество ног… нет, мимо. Еще не сейчас. Поживу еще полчаса, или сутки, или неделю. Пока очередные ноги не остановятся у моей двери и не залязгают замки…

…Боли не будет, конечно. Вспышка и темнота. Атеисты верят, что этим все заканчивается, – завидую им люто, до крика.

Меня самого за порогом поджидает он. Тайный друг, помощник, спаситель, любопытный исследователь. Кровожадная, вечно голодная тварь, угрюмые угли глаз во мраке.

Скоро мы встретимся.

Александр Дедов. Поклонись

Двигатель самозабвенно тарахтел пулеметной очередью. Грязно-зеленый автобус АМО-Ф-15 подпрыгивал на кочках, противно скрипя рессорами.

По крыше забарабанил град. Лед сыпался из тяжелых поморских небес без грома, без дождя, без ветра. Тонкие непрозрачные пластинки напоминали выбитые зубы, и Серпин против воли вспомнил Великое отступление, вспомнил себя, придавленного тушей коня где-то между Вильно и Минском, вспомнил удар траншейной дубинкой, навсегда лишивший его красивой улыбки. Немцы любили экономить патроны, но Серпин привык думать, что они добивали врага рукопашно удовольствия ради. Он достал портсигар из внутреннего кармана плаща, вынул папиросу и зажал ее уцелевшими клыками. В детстве Серпин очень гордился умением зажигать спичку одной рукой об любую поверхность. Кто бы мог подумать, что этот бесполезный, казалось бы, навык будет спасать его уже взрослого и покалеченного? После падения с лошади пальцы правой руки превратились в уродливое месиво; хирургу удалось сохранить их все, вот только годились они теперь, только чтобы показывать дорогу размашистым жестом.

Серпин залихватски чиркнул спичкой по стеклу и поднес новорожденный огонек к папиросе; пыхнул, раскурил и глубоко затянулся. Табачный дым дарил приятную тяжесть. На войне оно ведь как: если не стреляешь и не спишь, то куришь. Если куришь, стало быть, еще дышишь, а если дышишь – еще живой.

– Иван Иванович, вы бы окошко открыли. А то душно, неприятно от дыма. Там рукоятка снизу, – сказал водитель автобуса.

Серпин послушался, повозился секунду-другую с механизмом и открыл-таки окно.

– А ты воевал, Тимоскайнен? – спросил Серпин у водителя.

– Большой войны самый краешек застал, зато Гражданской хлебнул досыта. Водителем был, самого Антикайнена возить доводилось!

– И что, не куришь?

– Нет, Иван Иваныч, как-то не привыклось. Запах табака не люблю.

– Скажешь, что водку не уважаешь и с бабами не валяешься, я подумаю, что мертвец меня везет.

– Х-ха! – усмехнулся водитель. – Нет, это дело по мне. Уважаю!

– Вот и правильно… Иных занятий в деревне мало: самогон да бабы, бабы да самогон. С отчетами в Архангельск раз в неделю будем ездить, а остальное время – мелкие поселковые дела. Коли уж до баб и водки интереса нет – даже если не мертвый, то умрешь со скуки.

Автобус вторгся в грозовой фронт: триста метров позади сухо и светит скупое северное солнце, а впереди дождь стеной. Лиловые всполохи молний прочерчивали небо, оставляя в воздухе запах бури.

Дождь бил в приоткрытое окошко; чтобы впрок, Серпин докурил еще одну папиросу, выбросил окурок и закрылся от непогоды.

Дорогу подмыло, автобус заносило на поворотах, и Тимоскайнену пришлось сбавить скорость.

Плоская как блюдце равнина приобрела заметный уклон, заносы стали сильнее, но опытный Тимоскайнен справлялся. Вдалеке раскинулась низменность, виднелся узкий полумесяц морского побережья. Между неуютным каменистым берегом и пригорком располагался мрачный поселок. Огромные деревянные дома, по северной традиции с хлевом, сеновалом и жилыми комнатами под одной крышей. Они образовывали ровный, почти идеальный круг с частоколом в центре.

– Я вырос в Пялкъярви. Карельская деревушка, та еще дыра, если честно, – сказал Тимоскайнен, покрутив кончик белобрысых усов. – Однако ж если сравнивать, то Пялкъярви – цивилизация. А тут… Будто на тысячу лет назад вернулись.

– Так и есть, Толя. Ты не теряй уверенность в советской власти: здесь как раз к месту работники ликбеза. Ничего, повоюем за грамотность! Повоюем…

Ливень прекратился. Небо лениво отплевывалось остатками колючей мороси. Вечерело, серо-багряный закат навис над темным, почти черным морем.

Тимоскайнен остановил автобус посреди села. Электрификация сюда еще не дотянулась, не было и телеграфных столбов. Безрадостная, мрачная, абсолютная глушь.

Встречали чужаков трое: высокий, слишком чернявый для помора человек в просторных белых одеждах и два дюжих мужика со свечными фонариками.

– Когось тутай воля Чернобожия принесла? – спросил чернявый.

– Главполитпросвет Наркомпроса РСФСР. – Серпин вынул из кармана корочку и раскрыл ее перед самым носом верзилы. – Учить вас грамоте приехали.

– Чемусь учить, мил-человек?

– Грамоте. Читать, писать, счет вести. Я учитель.

– А мы и так читамы-писамы, мил-человек. Умеемы. Ксюнжки стары имеемы, да и со счетом беды нет.

– А из Архангельска поступила информация, что село у вас тотально неграмотное, что элементарным основам арифметики не обучены, что всем указам партии сопротивляетесь и прочия-прочия. На вот, что тут написано?

Серпин, опираясь на трость всем весом, заковылял к одному из мужиков. Он протянул ему агитационную листовку с жирным заголовком «Комсомольская пасха – вылазка на богов, попов, святых, чертей!». Человек взял листовку, покрутил ее так и эдак, почесал косматую белобрысую голову.

– Не, не розумею, что написано. Не по-нашенски.

– А по-вашенски – это как?

Мужик зашарил по карманам, закрутился, но чернявый верзила его опередил, выудив из складок своих белоснежных одежд небольшую книжицу.

– А на вот тебе, ксюнжечка. Молимся об ей. Молитвенник, стало быть.

Серпин принял из рук мужика маленькую книжку в кожаном переплете, раскрыл. Перед его глазами заплясал нечитаемый текст из кружочков, квадратиков, черточек и петелек.

– Глаголица… Тимоскайнен, ты прав оказался! На тыщу лет тут люди опоздали… Сложная предстоит работа! На грани, я бы сказал…

– Куды опоздали? – спросил второй мужик, все это время угрюмо молчавший.

– В цивилизацию. Где у вас тут сельсовет? Надо с главой парой словечек перекинуться.

– Нет тут никого, мил-человек. Был тутай один: одежа черна да кожана, усы рыжи, что лисий хвост. Мало пробыл, уехал аккурат под Переплутов день. Тако ж если есть что до нас сказать, со мном говори. – Чернявый с явно недовольным видом протер переплет молитвенника рукавом.

– И что, совсем никакой советской власти? – Серпин почесал лоб. – Да уж, полная у вас тут глушь. Тогда ведите на ночлег, есть свободный угол?

– У нас чужаков не люблять, – скрипнул чернявый. – Но имеемы таком заповедь: дати человеку кров, если нужда есть. Идемте, к Лютобору вас подселимы. Авось проти не буде.

Тощие огоньки свечных фонариков едва освещали дорогу, тени дрожали и прыгали, будто живые. Чернявый человек в белых одеждах представился Мореславом, он вел гостей по широкой улице. Домов здесь было несколько десятков, однако местные не спешили показываться.

– Народ не звыкшийся с чужаками, – пояснял Мореслав. – Я не памятаю, жебы последние века здесь жили чужаки.

– Века? – удивился Тимоскайнен. – Тебе-то лет сорок от силы.

– Века, века. – Мореслав хитро улыбнулся.

Хромая и опираясь больной ладонью на трость, Серпин достал из кармана портсигар, подцепил папиросу, чиркнул спичкой по штанам и подкурил.

– А я тебе говорю, Тимоскайнен: не теряй уверенность в советской власти. У меня легко еще не было. А это, кажись, самый трудный мой бой на поле науки.

Мореслав привел гостей к почерневшему от времени дому, угрюмому, как и всякое жилье в поселке. Они миновали лестницу, переступили порог. Внутри было темно, жутко воняло вяленой рыбой. Мореслав чиркнул кресалом по куску кремня, искры ударили по фитилю масляной лампы, комната оделась в рыжее. То же самое он повторил и с лампами в разных углах просторной комнаты.

Пошарив взглядом по комнате, Серпин увидел источник вони: на печи поверх куска дерюги лежал почерневший труп. Крючковатые его руки лежали на впалой груди, черные пальцы с пожелтевшими ногтями крепко сжимали букетик трав. Рот широко открыт – застыл в вечном крике.

– Это что такое, мать вашу? – Серпин сдвинул картуз на затылок.

– Лютобор, вещий мертвец. Егойный дом это.

Мореслав открыл ставни, и в комнату ворвался ветер. Труп лежал головой к окну, прохладные порывы заиграли на нем как на флейте. Казалось, что из широко открытого рта льется шепот.

– Он об Ирии мовит! – воскликнул Мореслав. – О вечному жичу!

Серпин бросил окурок на пыльные доски и со злостью растоптал его здоровой ногой.

– Мракобесы хреновы. Зови еще мужиков, Мореслав.

– Для чего?

Серпин достал из-за пазухи маузер, прицелился и выстрелил в ногу одному из мужиков, стоявших чуть поодаль от Мореслава. Косматый бородач только и успел ойкнуть, а после рухнул, как срубленная березка.

– Потому что один нормально покойника не зароет. Сегодня у нас первый урок: научим вас светским традициям похорон.

Второй мужик помог раненому товарищу подняться, со смесью злобы и страха посмотрел на чужаков.

– Мы ж к вам со всем душом, мы ж вас по всем заветам…

– Товарищ, покиньте помещение вместе с раненым, а после возвращайтесь с подмогой: будем Вещего хоронить.

Снова пошел дождь. Трое мужиков, споро работая лопатами, копошились в грязи, отбрасывая в сторону влажные комья. Серпин держал их под прицелом, и, судя по кротости копавших, один из мужиков рассказал, на что способно оружие кривого калеки.

– Не можна покойника у земь! – верещал Мореслав. – Не можна! У него клыки с горбом вырастем, затоскуе, повертается кроу пити. Упырем зостане! Не можна, мил-человек!

– Отставить мракобесие, товарищ. Копать!

Мужики явно не желали долго мокнуть и закопали Вещего быстро. На курган черной земли они уложили камни. Человек пятнадцать, что пришли поглазеть на похороны, угрюмые и нечесаные, одетые неброско даже по крестьянским меркам, стали неторопливо разбредаться по домам. Через несколько мгновений Серпин и Тимоскайнен остались вдвоем у свежей могилы.

– Откуда у вас пистолет, Иван Иваныч?

– Выдали как военнообязанному. Я ж тебе говорил: мне самые сложные ученики достаются.

– Учить людей под прицелом… – Тимоскайнен нервно поцокал зубом и крутанул ус. – Зря вы так с ними. Мы же только приехали. Ничего страшного, если бы другой дом поискали или в хлеву, в конце концов, поспали бы. Надо же как-то людей расположить…

– Вот поэтому, Толя, одни автобус водят, а другие борются с неграмотностью. Мягкий ты для северянина! Я уже несколько лет на этой должности, почитай, кой-чего понимаю в людях. Вот деревни, что на налоге у дворян были, они хлебом-солью встречают. Как скинули барина, так с радостью тянутся к знаниям. Взрослые люди, иной раз совсем старики, а как дети радуются, что газету могут сами прочитать. А бывал я в деревнях старообрядческих: мракобесие, серость, уныние. На всю деревню только один поп умеет читать. И люди вот точно так же сопротивляются свету науки. А ты возьми да подумай, Толя, есть ли будущее у такого человека при коммунизме? Нужны ли мы ему, а главное – он нам? Для них знание как яд: одни подохнут, цепляясь за свой старый мир, а другие выживут и станут сильнее. Не теряй, Толя, уверенности в советской власти!

Серпин вышел во двор и неторопливо побрел в сторону автобуса. Ему отчего-то казалось, что в салоне остались важные документы. Спросонья Серпин забыл трость в доме и с удивлением обнаружил, что искалеченная нога больше не болит и той же длины, что и здоровая.

– Хромоногай рыбак што без яйка елдак, – где-то в темноте каркал Мореслав. – Годный, да не до конца. Ему самомусь юж не до конца, а-ха-ха!

Серпин пошел на звук. Из-за рваного края крыш выглянула полная луна.

– Поклонись Переплуту, мил-человек, поклонись и покайся. И ноги знову зостанут едновеликами, и ладонь буде в кулак делатись. Будешь с нами по рыбу в море ходить!

Серпин посмотрел на свою искалеченную руку, та была без перчатки. Попробовал сжать кулак, пальцы послушались.

– Поклонись, мил-человек.

Серпин вышел на край поселка, и показалось ему, что путь этот получился каким-то очень уж долгим. Он посмотрел на небо и обнаружил, что у луны есть зрачок и исполинское это око следит за ним.

Вот уж и автобус показался. Серпин приоткрыл дверцу и чуть не сблевал от смрада гнилой рыбы. Мореслав сидел на месте водителя, вцепившись в баранку. Одежды его были мокрыми, а сам он покрыт какими-то ракушками, песком, гирляндами водорослей.

– Поклонись Переплуту!

На Серпина смотрело чудище, лишь отдаленно напоминающее человека. Оно широко раскрыло рот, обнажив несколько рядов тонких зубов-игл. Борода его беспрестанно шевелилась перепончатыми, похожими на ершиные плавниками.

– Поклонииииииись!

Серпин вскрикнул и раскрыл глаза. Над ним, освещаемое огоньком масляной лампы, нависло курносое лицо Тимоскайнена.

– Иван Иваныч, чего кричите? Сон страшный?

– Сон, сон, – пробубнил Серпин, привычным движением нашаривая портсигар. Найдя папиросы, он решил не травить товарища едким дымом и вышел на крыльцо.

Закурив, Серпин увидел, как вдалеке к берегу причаливает небольшая ладья. Он бы не заметил ее, если бы не несколько фонарей в руках суетящихся людей. Фонари почему-то светились синим, но сонный Серпин совершенно не придал этому значения. Решив перехватить еще пару часов сна перед тяжелой работой, Серпин вернулся в дом и постарался удобнее устроиться на широкой лавке.

Серпин проснулся раньше Тимоскайнена, вышел на крыльцо и обнаружил, что дверь их временного приюта исписана глаголицей. На крыльце, прямо перед ступеньками, кто-то выложил фигуру рыбки из кишок и кусочков мяса. Все это художество жутко воняло, и если бы на дворе не стояла ранняя весна, собралось бы целое облако мух.

– Мракобесы хреновы, – прошипел Серпин, повторяя набивший оскомину ритуал – чиркнуть спичкой по чему-нибудь, чтобы добыть огонь. В этот раз под руку попались деревянные перила. Не успев сделать первую затяжку, Серпин увидел на побережье толпу. Ощущая необъяснимое беспокойство, он решил пойти и посмотреть, что там происходит.

Наваливаясь на трость правой стороной тела, стараясь поудобнее ставить больную ногу, Серпин не шел, но очень быстро хромал. Добрую четверть часа заняла у него прогулка от дома до берега.

На берегу собрался, пожалуй, весь поселок. Люди обступили причалившую ладейку. Ее Серпин видел ночью, когда выходил покурить на крыльцо. И то была весьма и весьма странная посудина! Доски позеленели и растрескались, будто топляк подняли со дна, высушили и дали ему второй шанс. Парус выглядел под стать: ткань покрывали ленты высушенных водорослей, ракушки и черт его знает что еще.

В лодке лежала мертвая беременная женщина. Совсем еще молодая, светленькая, простоволосая, в красивейшем платье с великолепной вышивкой.

– Ой! – завыла бабка в черных мешковатых одеждах. Следом ее вздох подхватили и другие старухи в черном – плакальщицы. – Куды срядилась-то, мила подружка любовная, да по сегодняшнему-то полну дню солнопесливому? Срядилась в легкое-то ты во летнее платьице: дак еще не та-то ведь пора, не то времечко…

Старуха встала у самого киля ладьи, продолжая читать заунывный причет, за ее спиной нестройным хором подвывали другие плакальщицы.

Крепкие мужики столкнули ладью и остались на берегу, а чернявый волхв, держа в поднятой руке факел, двинулся в воду следом за последним пристанищем усопшей. Протискиваясь сквозь толпу, шипя и морщась от боли, Серпин подошел ближе. Ветер приподнял угол домоткани, и Серпин увидел, что труп уложили поверх штабеля букварей и тетрадей, которые он легкомысленно оставил в автобусе.

– Мракобесы! – закричал Серпин, нашаривая левой рукой пистолет.

Мореслав обернулся и без тени страха посмотрел ни чужака-калеку.

– Рыбники за душою горемычной лодку пославши! А тебе за розжиг благодаримы, княже! Душа к Переплуту!

Забредя в море по грудь, волхв метко швырнул факел в лодку, и та мгновенно вспыхнула. Ветер вдруг стал сильнее, заполнил грязные паруса и понес ладейку в последнее путешествие.

– Какой я тебе княже, сука?!

Серпин достал пистолет, трясущейся рукой навел ствол на Мореслава. Люди ахнули и ушли с линии прицеливания, но почему-то не спешили уходить совсем. Волхв замер на берегу, с укоризной глядя на учителя.

– Застрелю, мразь! – кричал Серпин, крепче сжимая пистолет.

– Не надо, Иван Иванович, пощадите! – Тимоскайнен свалился как снег на голову. Коренастый карел буквально повис на руке Серпина, заставляя опустить ствол. – Они ж не со зла, они ж с горя. Сами виноваты, что в дом не унесли буквари эти… Я как во двор вышел, аж вспотел: забыли мы! Наше упущение! Не стреляй, Иван Иваныч, тебе их еще учить!

Серпин послушался и медленно убрал пистолет.

– Вот и хорошо, Иван Иваныч, – щебетал Тимоскайнен. – У меня бензина еще много, в Архангельск съезжу, привезу учебники. Денечек лишний: туда смотаюсь, а завтра уже тут буду. Утрясем!

Серпин сощурился и посмотрел на Тимоскайнена презрительно, как на труса.

– Ну, раз уж ты их так любишь… У тебя день. Обойдемся пока подручными средствами. Я не знаю, что ты будешь начальству говорить, подумай об этом сейчас.

– Подумаю, конечно. Пойду пока автобус прогрею: дорога тяжелая.

Серпин смотрел, как коротконогий Тимоскайнен бежит к своей любимой машине.

Люди продолжали стоять на берегу, провожая взглядами горящую ладью.

– Это моя жонка была, – пробасил бородатый здоровяк с перевязанной ногой. Это в него вчера стрелял Серпин. – На сносях была… Скорай Переплутова ночь, она и так с беспокоем… А тут ты громыхаешь смертем своим железном, ранишь, а я домой весь в крови… Перепугалась моя Дана, сердечко не сдюжило… Детко наше в брюхе у ней ешо вмярало какой-то час. Крутило-вертело плотью, да и притихло. Все ты у меня отобрал, Иван Иваныч. Все мое забрал, а у тебя забирать неча. Голый ты, ходишь сам, а внутри змяртвый юж.

Серпин не знал, что ответить. Он всегда обретал смирение перед чужим горем. Где-то на пороге сознания маячило чувство вины, но он его прогнал легко, как и делал это каждый раз в бурях совести.

«Все мое забрал. А у тебя забирать неча, – мысленно повторил он страшные слова. – Я бы и рад тебе отдать, братец, да там уж война постаралась – не поживишься».

Автобус уверенно полз по пригорку, Серпин проводил его тоскливым и злым взглядом: мягкотелый этот Тимоскайнен, сердечный слишком. Но где-то за забором выученного цинизма пряталась благодарность: по-своему прав карел. Нельзя просто так людей стрелять, ведь, в конце концов, советская власть – это власть простых людей и для простых людей. Нужно понимать, что не все встретят новую жизнь с радостью и что время должно пройти, прежде чем социализм начнет давать свои плоды.

Свинец неба прорезали тощие солнечные лучики, погода менялась, и в такт этой музыке природного благоденствия заныли старые раны. Искалеченная нога горела огнем, негнущиеся пальцы правой руки трясло так, будто по ним пустили ток, болели даже давно опустевшие десны.

– Ух, – Серпин чиркнул спичкой по штанине, прикурил: так вроде бы легче. – Повоюем, каналья! – обратился он непонятно к кому. – Повоюем!

В поселке людей осталось немного: кто-то ушел в море по рыбу, кто-то в лес – собирательствовать. В округе не имелось полей, и Серпин понял, что местные не сеют хлеб, довольствуясь лишь дарами природы. Кое-какие дворы держали немногочисленную животину, но в целом же народ не спешил расставаться с первобытной жизнью.

Недалеко от берега расположился полупустой навес для дров. Серпину удалось созвать сюда десятка полтора человек, в основном баб и чумазую белобрысую ребятню.

– Это буква А, – начертил прутиком на песке. – А это – буква Б. Если сложить вместе, получится БАБА. Поняли? Вот так буквы складываются в слова.

– Кака ж то баба! – Сухонький старичок с длинной седой бородой внимательно следил за прутиком в руке Серпина. – Начеркал ты чесь на пески. Ото ж моя жонка по юных лат была всем бабам баба… Да змярвла юж.

– Не так, дедушка, – ответил Серпин терпеливым тоном. – Я не саму бабу рисую, это слово. Звуки – А и Б складываются в слово: баба. Понятно?

– Голову морочишь! – Дед махнул рукой и почесал тощую шею.

Откуда ни возьмись появился Мореслав. Он оперся на оградку обеими руками и внимательно посмотрел на художества Серпина.

– Чесь там у тебя, княже? – спросил волхв.

Княже… Опять это чертово слово. Серпин, морщась, слегка наклонился, чтобы поднять прутик с колоды.

– Это буква А, – прутик вывел на песке три одинаковые линии.

– А, – повторил Мореслав.

– Это буква Б, – полумесяц, черточка, еще черточка.

– Б, – снова повторил Мореслав и кивнул.

– А вместе будет – баба.

– Како вэ наших ксюнжках, – сказал Мореслав. – Алэ мы других письмен имеемы. А ну, како оно далей?

– Это буква В, – два полумесяца и длинная вертикальная черточка. – А теперь ставим рядом букву А…

– Ва-ва, – прочитал Мореслав. – Х-ха! Како в молитвеннику. Алэ других письмен.

Серпин против воли вспомнил старообрядческую деревушку, о которой рассказал Тимоскайнену. Безграмотное большинство и лишь один человек, умеющий читать. Невелика разница: там был поп, а здесь – волхв. В прошлый раз ему удалось худо-бедно обучить грамоте добрую четверть крестьян.

Облака окончательно испарились, голое солнце щедро поливало берег тусклыми лучами.

– Ах ты ж, едрить твою без берегу, – ругался дед. Он сидел близко к краю навеса в рубахе с закатанными рукавами, и там, где солнечный свет лизнул жилистую плоть, кожа зашелушилась мелкими розовыми хлопьями, будто перхотью.

– Не спривыклись мы к солнцу, княже, – говорил Мореслав. – Тутай оно жадко бывае, чешимось, обгораемы…

Сами собой вспомнились университетские годы. На одной из лекций Серпин слышал, что браки с близкими родственниками вредны, что такая связь не только аморальна, но и способна принести непредсказуемые болезни потомству. Наверняка селяне, застрявшие где-то в железном веке, жили без притока свежей крови очень-очень долго.

Серпин еще несколько часов кряду обучал людей азбуке. Видно было, что к делу сему они интереса не имеют и не расходятся только потому, что грамоту с охотой изучал волхв, пожалуй, самый важный здесь человек.

Когда Серпин вернулся к дому Лютослава, кто-то уже убрал с порога гнилое мясо. Однако на полу появились непонятная слизь и грязные следы: словно бы человеческие ступни, но с перепонками и оттопыренным в сторону большим пальцем. Хотелось матюгнуться про мракобесов в своеобычной манере, но сил на ненависть уже не осталось.

Зайдя в дом, Серпин затворил дверь на засов и для верности подпер ее башенкой пустых ящиков. Какого-то серьезного сопротивления тому, кто захочет оказаться в доме, они не окажут, но поднимут шум, если каким-то образом дверь удастся открыть. Он зажег лампы, затворил и проверил ставни и только потом, вытянувшись на широкой лавке, позволил себе закрыть глаза.

Жутко гудела нога, ныли искалеченные пальцы, но найдя удобную позу для сна, Серпин уснул почти мгновенно.

В доме стояла кромешная тьма, стало зябко, откуда-то потянуло холодом. Серпин грешил на окно и, нашарив в темноте свою трость, неуклюже заковылял наугад. Нащупав ставень, Серпин обнаружил его запертым и решил, что со светом будет лучше. Нашел свечу, зажег, затем зажег лампы в углах комнаты. Искалеченные конечности затекли после сна, и Серпин потратил еще несколько минут, чтобы в очередной раз побороть увечье. Он сунул руку за пазуху – искать папиросы, но обжегся пустотой: нет, курево-то на месте, а вот пистолет, единственная защита в этом диком краю, куда-то пропал. В потайном кармашке все еще лежали две целые обоймы, но что с них теперь толку?

Серпин тихонечко завыл. Безо всякой надежды заглянул под лавку, пошарил возле печи, заглянул в подпечек: пусто.

В голове сразу всплыли гадкие воспоминания: неподъемный труп лошади, развеселая немецкая речь, глухой свист траншейной дубины. Как и тогда, Серпин сейчас чувствовал себя маленьким и несчастным: вместо мертвой лошади дом мертвеца, вместо немцев – суровые дикари. Черед за дубинкой: что же будет вместо нее?

Зная, что толку в этом никакого нет, Серпин пошел проверять дверь. Засов и ящики ожидаемо оказались на месте.

– Да откуда ж дует, мать твою растак?

Его обокрали спящего, это без сомнений, вот только кто и как?

В дальнем углу дома по ногам заметно тянуло холодком. Серпин убрал в сторону половик и обнаружил лючок. Узенький – человек его комплекции едва-едва сможет протиснуться. Люк имел петли для замка, но самого замка не было. Очевидно, крышку подперли чем-то снизу, чтобы не проваливалась.

Серпин, облокотившись о стену, перехватил трость здоровой рукой и несколько раз с силой ударил. Снизу что-то хрустнуло, и люк провалился под собственным весом. Серпин, терпя жгучую боль в правой ноге, опустился на колени, глянул в люк: на песке лежал сломанный подпор – сучковатая ветка; в темноту уходила цепочка следов перепончатых ног.

– У-у-у, мракобесы! – проскулил Серпин и погрозил кулаком темноте.

Лестницы вниз не имелось: от люка до земли полтора метра – калеке не спрыгнуть. Погоня бессмысленна, только и оставалось попрощаться с оружием. Без пистолета испарился весь гонор, а старые страхи один за другим вылезли из сундука, запрятанного на окраине мыслей.

«Калека, – думал про себя Серпин. – Отними маузер – остается жалкий калека».

Чертова жалость к себе: сладкий яд, тягучая патока. В ней тонешь, как муха в меду, и если не перебороть это гадкое чувство, сердцем погибнешь. Превратишься в живой труп: ходячий, говорящий, жрущий и испражняющийся, но влачащий жизнь пустую и безрадостную. То был самый большой страх Серпина, хуже немецкой дубины.

Собрав волю в кулак, Серпин только сейчас вспомнил о Тимоскайнене. Тот должен приехать завтра с подмогой, с учебниками и тетрадями! Дело будет делаться, война продолжится.

У всякого яда есть антидот, и надежда – лучшее средство от жалости к себе.

Посчитав, что засова на входной двери недостаточно, Серпин с огромным трудом запер люк, засунув патрон маузера в петли для замка. Затем неторопливо перенес ящики на люк: если запор не удержит, пусть они свалятся на голову незваному гостю!

– Не нужно сомневаться в советской власти, Ваня, – сказал Серпин самому себе. – Еще повоюем…

Серпин проворочался до самого утра, но так и не смог уснуть; он решил отпереть дом, только когда снаружи послышались оживленные голоса.

«А никак убьют меня, – подумалось вдруг. – Я ж теперь для них что котеночек – бери да души». Но в это веры не было: хотели бы убить – убили бы ночью.

– Товарищ! – крикнул Серпин мужику, несущему под мышкой гуся. – Скажите, кто украл у меня пистолет, и вас вознаградят! Всех накажут, кто не сказал, а вас вознаградят!

– Да уйди, холера. – Мужик раздраженно оттолкнул с дороги Серпина так, что жгучий приступ боли прострелил тому всю правую часть тела. – Переплутов день скоро, не до тебя!

– Товарищи, у кого мой пистолет?.. – Грозный еще день назад, сегодня Серпин представлял собой жалкое зрелище. Все меньше в его голосе оставалось мужества, все больше было мольбы. – Товарищи, пожалуйста…

Но его игнорировали: с калекой это запросто.

Сельчане словно бы изменились: их лица сделались вдруг одутловатыми, как с перепоя, глаза у многих были навыкате, а у иных уголки ртов безвольно свисали вниз.

«До чего же уродливые, – с отвращением подумал Серпин. – Нет, тут явно в почете женитьба на своих дочерях и сестрах».

Почти весь люд стекался к центру села, к диковинному резному частоколу, что зловеще возвышался над домами.

Не оставалось ничего лучше, кроме как плестись следом за всеми.

Вблизи оказалось, что частокол этот составлен из идолов: резчик старательно выдолбил в кругляке чешую, плавники, постарался над диковинным узором. Верхушки же этих столбов венчали остроголовые рыбьи морды с раззявленными пастями, с искусно вырезанными зубами-спицами. В центре конструкции высился громадный столб. Он оказался настолько высоким, что Серпин и представить не мог, из какого дерева его сделали. Сверху на толпу мрачно глядела толстогубая и глазастая голова, тоже рыбья, но мастер придал ее взгляду осмысленность и, кажется, даже укоризненность.

Вокруг столбов люд оставлял всякую живность: свиней, овец, домашнюю птицу в деревянных клетках. Кто-то даже привел быка и привязал возле столба. Здесь готовилась щедрая гекатомба.

– О! Княже! – Серпин услышал ехидный голос Мореслава у себя за спиной. – Знову ты со своем науком! Ну как, научил?

– Какой я тебе княже, сука? Издеваешься? Ты у меня пистолет украл, а?

– Також ты княже и есть. Пахне от тя князем, княжа кроу у жилах. От чухонца твоего чухонцем и пахне: дым, говно и сосны. А ты – о! Другой человек. Смертострел твой молодший забрал, рыбник то есть. Скорай придуть и старшаи, и сам Переплут придет! Увидишь сам, мил-человек.

– Чего ж мучаете-то? Пистолет отобрали, а живого оставили. Я ж в человека вашего стрелял, из-за меня баба беременная умерла. Чего не отомстили-то?

– Не можна, – с искренней грустью ответил Мореслав. – Кроу пролиешь на день вчешний пред Переплутовым, с ума сойдешь. Ну, мне порай!

Мореслав согнулся в полупоклоне и быстрой походкой побрел куда-то прочь от капища.

– Товарищи! – жалобно кричал Серпин. – Верните пистолет… Оружие… Зброя! Смертострел! Вас не накажут, даю слово.

Люди, опухшие и угрюмые, обходили Серпина по широкой дуге. Они устало брели каждый по своим делам, и, казалось, кричащего колченогого человека для них не существует вовсе.

– Пойдемте хотя бы продолжим урок, прошу вас, товарищи!

В толпе Серпин разглядел старика, того самого, что уже был у него на уроке.

– Товари…

– Пшол, пшол! – Из-за туч выглянуло яркое солнце, и лысина деда, и без того багровая, покрылась розовой перхотью. Руки, лицо, шея: все его оголенные части тела вдруг зашелушились.

То же происходило и с остальными людьми вокруг. Шипя и ругаясь на своем диковинном старинном наречии, люди спешили домой.

Улицы снова опустели. Тишина. Даже звери, оставленные на капище, вели себя на удивление смирно.

Уже перевалило за полдень, а Тимоскайнен так и не вернулся. Серпин пробовал стучаться в двери, но ему никто не открыл. Злой и раздосадованный, он вернулся на берег – под навес для дров. Его писчий инструмент – прутик – лежал на том же месте, где его оставили.

– А, – три черточки.

А ведь прав Мореслав, собака. Княже… Серпин в самом деле происходил из семьи обедневших дворян. Закончил педагогический в Петербурге еще до войны, потом был мобилизован на фронт.

– Б, – две черточки и полумесяц.

Бойцом он был храбрым: успел побить и немцев, и австро-венгров, но вот при обороне Минска беда настигла: их кавалерийский полк попал в засаду. Серпин не помнил, как в него стреляли и как он оказался придавленным лошадью.

– В, – два полумесяца и черточки.

Встреча с немецкой пехотой и роковой удар траншейной дубинкой зато запомнились прекрасно.

– Г, – две черточки.

Грай воронья разбудил его на обочине. Ребра и нога сломаны, в месиво превратились пальцы руки. Но Серпин упрямо полз вдоль дороги, испытывая чудовищную боль от каждого движения.

– Д, – три черточки, перекладина, два хвостика.

Дорога мучений подарила спасение. Серпина подобрали крестьяне; последнее, что он помнил, это почти плоский небосвод над головой и заботливые прикосновения больших рук.

– Е, – четыре черточки.

Его разбудила боль. Над ним нависло узкое и носатое лицо Гаврилы Абрамовича Фельдмана – талантливейшего полевого хирурга, вынужденного выкреста и искреннего коммуниста. Эти факты он узнал от самого Фельдмана, когда тот, оставшись с пациентом наедине, начинал без умолку болтать. Симпатии к красным не одобряли офицеры, но талант хирурга заставлял их мириться, как сам Фельдман смирился с нуждой принять православие в качестве пропуска из черты оседлости.

– Ж, – шесть черточек из одной точки.

Жестикулируя как заправский дирижер, декламируя горячо и убедительно, Фельдман вещал о серпе и молоте, что воспарят над этой искалеченной страной, исцелят ее и поставят на ноги.

– З, – два полумесяца.

Забавная ирония: коммунизм в лице Фельдмана спас жизнь потомственному дворянину. Когда челюсть зажила настолько, что можно было говорить, Серпин, собственно, и решил, что теперь он Серпин. Серпин Иван Иванович, из крестьян: так он представился офицеру-распорядителю военного госпиталя. Великая война породила великий бардак, и никто не обратил внимания, что еще один человек потерял документы. А потом было поступление в Тверской учительский институт, учеба экстерном, долгая работа с логопедом, чтобы избавиться от шепелявости.

– И, – две черточки и перекладинка.

И вот он здесь…

Серпин засыпáл с мыслью о возвращении Тимоскайнена. Конечно же, думал он и о том, что для острастки накажет несколько человек. Крепко накажет, чтобы остальным было неповадно.

Хорошенько выспавшись, Серпин понял, что его заперли.

Снаружи дверь звякнула железом, будто повесили петли с замком. Ставни заколотили доской, хотя Серпин мог поклясться, что не слышал, как работают молотком. Оставалась надежда на люк, но и та себя не оправдала: крышку подперли чем-то снизу – шестом или стопкой чурок. Для верности Серпин даже попрыгал на люке, но тот не поддавался.

– Толя, ну где же ты, собака?!

«Не можна, кроу пролиешь на день вчешний пред Переплутовым, с ума сойдешь», – вспоминались слова Мореслава. Стало быть, потом будет можно. И фантазия рисовала самые разные картины расправы.

Время до вечера ползло предательски медленно, и когда снаружи кто-то завозился с замком, Серпин обрадовался.

– Толя! Толя!

Но это был не Толя. На пороге стоял Мореслав в компании жуткого уродца. Волхва в нынешнем облике удалось узнать только благодаря кошмарному сну, приснившемуся намедни: борода из плавников, огромные, как от базедки, глаза, кривой рот, полный острых зубов. Спутник Мореслава был голый, ссутулившийся. Его черная кожа смолянисто блестела в свете масляных ламп. Рот на покатой и вытянутой башке был широко раскрыт, глаза без век смотрели на Серпина внимательно, читался во взгляде злобный ум.

– Это что же это, – шептал Серпин испуганно. – Это как это?

Глубоководная рыба, слепленная по подобию человека, держала в руке краденый маузер. Видно было, что она понятия не имеет, как им пользоваться.

– Это молодший ры-ы-бник, – довольно протянул Мореслав. – Родич! А скорай старшие придуть! От тогдай песня буде!

– А ну, – Серпин потянул руку к маузеру, – отдай, а то поранишься еще.

Рыбочеловек тряхнул пистолетом, надеясь на выстрел. И когда оного не последовало, над головой его загорелся жгутик с фонариком на конце. Такие же огоньки, пронзительно синие, Серпин видел на лодке в свою первую ночь в этом селе. Стало вдруг так хорошо, что он забыл обо всем, даже кривая кость и раздробленное колено перестали волновать. Мир исчез. Остались только огонек и Серпин.

Впервые за десять лет он не хромал. Рыбочеловек легонечко подталкивал Серпина, и тот послушно шел вперед.

Привели его на капище. Люди, вернее то, во что они превратились, самозабвенно готовились к празднику.

Селяне разделись донага, оскверняя своим уродством прекрасную лунную ночь. Растительность на телах мужчин походила на водоросли, разновеликие головы были одинаково пучеглазы. Одни из них разбухли как утопленники, другие же напротив – иссохли и вытянулись. Женщины отличались от мужчин лишь наличием отвисших, сплющенных грудей с гроздьями икринок вместо сосков.

Серпин блаженно улыбался, послушно сел возле главного столба, завел руки за спину и позволил себя связать.

В глазах рябило от беспрестанного мельтешения розовых тел, кричали жертвенные животные, суетились в клетках птицы.

Когда Серпин пришел в себя, озверевшие селяне начали свою гекатомбу. Две бородавчатые рыбобабы истерично полосовали глотки большим черным петухам, брали обезглавленные тушки за лапки и словно огромными пернатыми кистями расписывали столбики старших рыбников. Совсем рядом отчаянно заревел бычок, но, к счастью, наблюдать его мучения не пришлось из-за мельтешащих туда-сюда тел. Страшно было представить, что уготовано самому Серпину: его привязали к самому главному, Переплутову столбу, а это могло означать лишь одно: он – основное блюдо. Однако оставался шанс: пока вокруг царила суматоха, можно попытаться перетереть путы о столб.

Из толпы показался Мореслав. Плавнички его бороды беспрестанно шевелились, и оттого багровое лицо его походило на кусок гнилого мяса с копошащимися опарышами.

– Княже! От он ты, княже! – Мореслав держал в руках кривой костяной кинжал. – Ты не мысли, княже, же шибко вмярешь. Мучити тя буду! Кроу пускати, покуда не помолишься Переплуту. И ото кеды Переплуте прийде, примешь смерть с радостем! А Переплут избавит, душу збере. Егойный будешь!

Мореслав, покачиваясь, двинулся вперед. Поигрывая кинжалом, он противно заклокотал.

– Ножек две, ножик мне! – воскликнул он.

Старый солдат приготовился с достоинством принять мучения, но в толпе вдруг истошно заорали. Серпин открыл глаза и увидел, как селяне бросились врассыпную, а над поверженным розовым рыбочеловеком склонилось долговязое, горбатое, тощее существо. Оно с аппетитом лакало кровь из распоротого живота своей жертвы.

– Упырь! – заорали из толпы. – Бежимы, людзие добры, бежимы!

Мореслав обернулся, вскрикнул и двинулся подальше от капища.

– Бра-а-а-а-а-а-а-атец! – провыл упырь. – Пошто вы меня в земь-то? Бра-а-а-а-а-атец, а ну постой! Ну куды ж вы? Я за вами соскучился, грустно едному былэ под земью-то!

Подмога пришла откуда не ждали; Серпин истерично тер путы о столб. Кустарная пенька поддавалась хорошо, но кожу жгло, она слезала с запястий. Через какие-то мгновения под руками стало горячо и мокро от крови, но Серпин продолжал тереть чертову веревку. Еще минутка, и пенька не выдержала. Серпин стряхнул с запястий кровь и собрал остаток сил, чтобы подтянуть ноги ближе. Справившись, наконец, и с этой задачей, Серпин развязал веревку на лодыжках, держась за столб, аккуратно поднялся на ноги и захромал прочь из села.

Путь он держал к пригорку, к единственной дороге, что соединяла гиблый поселок с цивилизацией.

За его спиной кричали селяне, плакали дети, громко выл упырь, наслаждаясь свежей кровью.

Серпин забыл о времени, старался забыть и о боли. Уже близился пригорок, уже виднелась дорога в свете полной луны.

Море вдруг застонало низко и протяжно. Хромая вверх по склону, Серпин остановился на мгновение и оглянулся. Из воды показалась сперва исполинская голова – пучеглазая и большеротая, совсем как на жертвенном столбе. В этом чудище он узнал Переплута. Морской бог неотрывно смотрел на Серпина немигающим взглядом, и глаза его светились желтым – будто на горизонте зажглись еще две луны. Переплут поднялся из воды по пояс, огромный, как крепость. Следом над ровной гладью моря показались и другие твари. Все та же кривая стать – пародия на человеческую, все те же пучеглазые рыбьи рожи. Были они на порядок меньше Переплута, но все равно огромные. Рыбники.

Серпин припустил вверх по склону со всей возможной прытью. Одолев вершину, он упер руки в колени и согнулся, сблевав в пожухлую прошлогоднюю траву. Затем вытер рот рукавом плаща, выпрямился, чтобы отдышаться.

Вокруг стало заметно светлее, будто бы сзади зажгли прожектор. Серпин обернулся и увидел, что Переплут вышел из воды на берег. Древний бог смотрел на человеческую жертву, которая должна была достаться ему!

В голове искрами зажглись чужие мысли на незнакомом языке. Чужая воля зашептала в голове без слов: кровь пролил – разум потерял. Серпин упал на спину, угодив в собственную рвоту. Крепко обхватив руками голову, он катался по земле, будто бы в голове его и вправду горел огонь.

– Кланяюсь! – кричал он в темные небеса. – Богом признаю-ю-ю!

Тимоскайнен глянул через плечо: тюки с новыми букварями и тетрадями плотно связаны. На сиденьях удобно расположились два красноармейца с винтовками.

– А я ей и говорю: Маня, твоими щами можно мышей в погребке травить! – сказал один из солдат и заразительно рассмеялся. Второй солдат подхватил его смех, и Тимоскайнен против воли сам улыбнулся, хоть и настроение было поганое. Думы были об Иване Иваныче: как он там без него?

И будто угадывая мысли водителя, на дороге появился Серпин. Чудовищно грязный, в обмоченных штанах, он опирался на какую-то гнилую корягу как на костыль. Он громко засмеялся, указав левой рукой на автобус.

Тимоскайнен дал по тормозам, и автобус повело влево. Солдаты чертыхнулись, крепко вцепившись в спинки сидений.

– Ты чего делаешь, дурень?

– Там Иван Иваныч, глядите…

Солдаты выглянули в окно и стали ругаться матом. Тимоскайнен отворил дверь и выпустил их на улицу. Дюжие и крепкие, красноармейцы как пушинку занесли Серпина в салон и уложили на пол. Калека дрожал как осиновый лист, и один из солдат снял с себя шинель, чтобы его укрыть.

– Он же обоссанный! – раздосадованно сказал второй солдат.

– Ничего, – ответил ему сослуживец. – Постираем потом. Херово ему, помочь надо по медицинской части…

Серпин улыбался, в глазах его плясало безумие.

– Толя! Бог есть, Толя, я его видел…

Тимоскайнен привычно крутанул кончик уса и посмотрел на учителя с искренней жалостью.

– Что будем делать, Анатолий Онниевич? Он же совсем плохой…

– Поехали обратно, в госпиталь определим. Нового учителя, наверное, ждать придется…

Застрекотал привычной очередью двигатель, зашуршали покрышки по каменистой грязи. Солдаты вернулись к своей нехитрой забаве – травить байки.

Из-за серых тяжелых туч показалось солнце. Тимоскайнен небрежно смахнул с шеи народившуюся розовую перхоть, замотал шею платком и поднял воротник кожанки выше. Дорога предстояла долгая.

Вадим Громов. Боги Падших

– Простите…

Музыка в наушнике исковеркала окончание фразы до неузнаваемости. Роман выдернул «горошину» из уха и начал поворачиваться, невольно сморщившись и проталкивая воздух в легкие крохотными вдохами. Зараза, как же помойкой смердит…

И тут же отступил на пару шагов, кривясь безо всякого стеснения. Вспомнишь говно – вот оно. И не вспомнишь – тоже вот оно.

Перед ним стоял бомж – рослый, худой и сильно ссутулившийся. Воспаленная с дерматитными пятнами кожа, растрепанные сальные волосы, всклокоченная борода. Слезящиеся глаза, рваный шрам на лбу. Изломанный, смотрящий влево нос. Давно не знавшая стирки одежда, облезлые и сильно стоптанные полуботинки.

Роман раздраженно поджал губы и скосил глаза на салон красоты «Королева», в котором задерживалась жена.

«Юлька, в край ты со своей красотой утомила. Дрыхнешь там, что ли? Давно бы ушли».

Роман бросил с напором и громко, надеясь, что тон даст понять – ловить здесь можно лишь одни неприятности:

– Что надо?

Бомж качнул головой, словно досадуя, что Роман не расслышал с первого раза. И повторил глуховато, шепелявя, но как можно четче выговаривая каждое слово:

– Простите, у вас страдания не найдется?

– Стра… Чего?! – обалдел Роман. – Тебе своего мало? Сгинь, черт помойный.

Он набычился и обозначил замах кулаком. Бомж не выказал страха. Напротив – ощерился, выставив напоказ почерневшие пеньки зубов в желтоватых деснах. И неожиданно пропел, ужасающе фальшивя:

– К сожаленью, день рожденья только в жизни раз…

Терпение стремительно иссякало, но Роман не горел желанием устраивать мордобой. Тронь такого шелудивого пальцем, и обзаведешься какой-нибудь заразой, если не целой коллекцией.

– Лучший мой подарочек – это ты! – Бомж ощерился во весь рот, совсем уж безумно. Правый рукав черной матерчатой куртки пустовал до верха плеча, а заскорузлые грязные пальцы левой, согнутой в локте и прижатой к боку руки нетерпеливо подрагивали, словно бомж хотел вцепиться в Романа или выхватить торчащий из нагрудного кармана рубашки смартфон.

«Да у него, похоже, кукушка развинтилась. – Роман опустил кулак. – Сссука, вот привязался-то, черт однорукий».

– Вали в жопу, – отчеканил он и отошел еще на шаг. – Или яйца запасные есть?

– День рожденья, – повторил калека с неожиданной мечтательностью. – Мне разрешили встать рядом с ними. Червивый принц, Руби́-Губи́, Мусорная богиня, Гнилолицый и остальные… Я прошел все испытания, они остались довольны, мне можно. Ты – мой подарок. Ты не страдаешь, ты – то, что надо… Пойдем со мной.

«Точно ку-ку».

Бомж вытянул руку и покачал указательным пальцем. Светло-серые глаза смотрели с непонятной, вызывающей смятение укоризной.

– Если не пойдешь, будут страдать другие. Пойдем.

Злость ударила в голову. Роман сжал зубы, пересиливая желание пнуть бомжа в пах. Протяжно выдохнул и сказал, глядя ему в глаза:

– Отвали, урод. А то полицию вызову. Скажу, что убить угрожаешь.

Бомж встрепенулся, словно услышав что-то долгожданное.

– Это правильно! Помочь! Перерождение!

«Твою мааать… Ляпнул на свою голову».

Злость сбавила напор. Роман кинул быстрый взгляд на салон красоты. Туда, что ли, сбежать? Есть надежда, что бомж не попрется следом. Знал бы, что такая шиза нагрянет, не пошел бы встречать Юльку, потопал бы сразу домой…

Вышедшая из подъезда пожилая пара торопливо прошла мимо. Интересоваться, все ли в порядке, никто не спешил. Оно и понятно – калека на Тома Круза или хотя бы на Сергея Безрукова не похож, зачем время тратить?

– Пойдешь со мной? – не унимался бомж.

– Отвяжись, а? – зло проговорил Роман. – Куча народу не страдает. Другого найти – проблема, что ли?

Калека вздохнул – глубоко, разочарованно. Потом закрыл глаза (лицо стало пугающе отрешенным) и заговорил – медленно, как будто преодолевая себя.

– Значит, будут страдать те, кто рядом. Не позавидуешь… С этой минуты боги падших имеют право изменить твой мир. Предупреждение сделано, моя совесть чиста.

Он развернулся и пошел прочь, хромая на правую ногу. Роман следил за ним, затаив дыхание, – лишь бы не вернулся. Облегченно выдохнул, когда бомж исчез за углом дома.

«Сбрызнул, наконец-то… Тьфу, мудила, все настроение в говно!»

Он пнул бордюр носком кроссовки, вытряхивая накопившееся раздражение. Еще раз, сильнее.

Дверь салона красоты открылась, выпустив сияющую Юльку. Зацокали каблучки, жена спустилась с низкого крыльца и повернулась вокруг своей оси, давая оценить новую прическу. Вытянула руки и растопырила пальцы, показывая цветастый маникюр.

– Ромчик, смотри, какая я… Королева!

Роман молчал, стараясь не сорваться и не нахамить. Юлька растерянно захлопала ресницами и пробормотала:

– Ты чего? Я же не сильно задержалась и потратила капельку… Ладно, две капельки.

Виноватый тон жены притушил злость. Роман дернул плечом:

– Да ты-то ни при чем. Бомж какой-то привязался, дичь всякую нес.

– Фу, бомж! – Юлька скривилась и показала кончик языка. – Грязный-вонючий, да?

– Еще какой… Черт помойный.

– Фууу, молчи, не надо.

– Ты спросила, я ответил. Все, молчу…

Юлька подскочила к нему, чмокнула в щеку.

– Пристают тут к моему Ромчику всякие вонючки-грязнючки… Не грусти, я тебя дома еще лучше пожалею. Пойдем, надо в магазинчик зайти, у Милашки корм кончается. И пиццу давай еще закажем? Там как раз баллов накопилось, вторая почти бесплатно будет.

Она взяла Романа под руку и шагнула туда, куда ушел калека. Роман потянул ее обратно.

– Тормози. Пойдем как-нибудь по-другому, туда этот ушел. Не хочу снова нюхать.

– А я-то как не хочу…

К дому они добрались спустя час.

– Вот засранцы! – с чувством выпалила Юлька. – Три шага до мусорки не донести.

Роман мысленно выматерился. Возле подъезда валялся распотрошенный мусорный пакет, содержимое загадило дорожку, попало на газон. Мятые бумажки, окурки, мелкие грязные осколки стекла, ржавые гвозди и болты, клочки зеленоватых обоев, буро-коричневые ошметки то ли сгнивших овощей, то ли маринованных грибов, еще что-то…

Юлька неожиданно взвизгнула, юркнула Роману за спину.

– Там, там…

Он посмотрел, куда показывала жена. Слева, под кустом шиповника, чернел небольшой продолговатый пузырь. Рядом лежало еще несколько странных предметов такого же цвета. В них было что-то знакомое, но Роман не понимал, что именно; он явно встречал похожее, только в другом виде. А сейчас эти вещи выглядели необычно, и подобная необычность отталкивала, тревожила.

Роман шагнул поближе, вгляделся. Осознание пришло вспышкой, разорванная картинка сложилась идеально. Страх коротко укусил и сменился отвращением.

Под кустом лежала дохлая, разорванная или разрубленная на части ворона. Пузырь-тушка, сложенные крылья, голова с приоткрытым клювом, лапки – похожие на засохшие веточки.

– Фууу, какая мерзость… – скулила за спиной Юлька. – Есть же такие садюги на свете. Бедная птичка…

Слова вырвались сами собой. Словно кто-то заставил Романа сказать их, не позволяя затеряться в памяти.

– Руби-Губи. Мусорная богиня.

– Что? – пискнула жена.

– Ничего, – прошептал он. Страх укусил снова. Почудилось, что слова – это первая весточка, потом он начнет терять контроль над телом и рассудком, превратится в Петрушку на ниточках, управляемого неизвестным кукловодом.

Роман поежился, выдавил сквозь зубы:

– Пошли домой.

– Пошли.

Юлька двинулась к дому, осторожно шагая по островкам асфальта, минуя мусор. Роман шел за ней, избегая только ошметков и стекла. Открыв подъездную дверь, он обернулся, профильтровал взглядом окрестности: нет ли где-нибудь сутулой фигуры в черной куртке? Хотя откуда калеке знать, где они живут? Если допустить, что тот проследил за ними, то когда бы успел все это разбросать? Понятно, предположение выглядит сущим абсурдом, но от вида расчлененной вороны чего только в голову не взбредет.

Бомжа не было. Выходит, совпадение?

Дверь в квартиру Роман все же отпирал с невольным замиранием сердца, прислушиваясь и принюхиваясь. Нет вроде бы ничего намекающего, что дома поджидает очередной эпизод чернушной фантасмагории…

– Милася моя! – в прихожей Юлька присела на корточки и начала гладить полуторагодовалую персидскую кошку, выскочившую на звук открываемого замка. – Мамуся тебе вкусняшек купила, сейчас дам, потерпи чуточку. А попозже гули-гулюшки сходим.

Через полчаса Роман плюхнулся в компьютерное кресло, включил ноутбук. Съеденная со сладким чаем пицца подняла настроение. Дурные мысли и предчувствия утратили резкость, отодвинулись на задний план.

Милашка запрыгнула на колени, потерлась о подставленную ладонь. И тут же перемахнула на столешницу, легла слева от ноутбука. Уставилась на экран, выжидая, когда оживет курсор.

– А вот фигушки тебе, – хмыкнул Роман. – Спряталась твоя игрушка.

Он почесал кошку за ухом, погладил по спине: раз, второй… Пальцы ощутили влажное, липкое, резко запахло чем-то противным. Роман отдернул ладонь, повернул ее к себе. Пальцы покрывала коричневатая слизь с прилипшими к ней шерстинками.

Милашка вытянула голову над клавиатурой, и кошку вытошнило – громко, исступленно. Первая порция такой же слизи, приправленная серыми, мелкими шевелящимися червями, шлепнулась на клавиши. Роман вскочил с кресла и схватил ноутбук, поставил его боком на пол, чтобы блевотина не затекла внутрь. Растерянно уставился на кошку.

Та не останавливалась. Коричневато-серая лужица росла, черви вдохновенно плели омерзительный, постоянно меняющийся узор. Набирающий силу запах вызывал тошноту. Кошмарно оскалившаяся кошка смотрела перед собой, в широко раскрытых и выпученных глазах набухало страдание. Роман не мог отделаться от мысли – еще чуть-чуть, и она выблюет свои внутренности.

– Что с ней?!

Он повернул голову на голос. Юлька стояла на пороге комнаты и, кажется, боялась зайти.

– А я знаю?! Сожрала что-нибудь!

– Я ей ничего другого не давала!

«Гнилолицый, – на этот раз напоминание пришло в мыслях. – Червивый принц».

Слизь потекла у Милашки из ноздрей, из глаз, она словно плакала. Роман сжал кулаки, ощущение бессилия и жалость выбили все мысли. Он чувствовал – кошка не жилец, такое не может продолжаться долго…

Ее вытошнило совсем уж мучительно, глаза Милашки расцвели всполохами лопающихся сосудов. В покинувшей желудок слизи виднелись красные сгустки.

Юлька закричала громко и неразборчиво, а потом закрыла глаза, сползла по дверному косяку. Роман бросился к ящику комода, где хранились лекарства. Достал нашатырь, отщипнул кусочек ваты. Смочил нашатырем, сунул ее Юльке под нос.

Она вдохнула – раз, другой. Потом дернула головой, повернула ее, спасаясь от запаха. Роман поспешно убрал ватку, легонько похлопал Юльку по щеке.

– Ты как?

Дрожащий шепот сдавил сердце:

– Что с Миласей?

Роман посмотрел в сторону стола. Кошка лежала неподвижно.

– Умерла, похоже…

Юлька заплакала – в голос, с подвываниями, ее лицо превратилось в некрасивую маску. Роман начал утешать жену, растерянно поглядывая на кошачий труп. Мусор и разрубленную ворону можно было списать на совпадение, на чью-то неряшливость и склонность к садизму, но смерть кошки выглядела первой страшной ступенькой к тому, о чем предупреждал калека.

«Это что, меня запугивают? Я-то здесь при чем? С бомжами не цеплялся никогда, грешить – не грешу особо… Страдать тоже не обязан, у каждого – своя жизнь! Бред, ну бред же…»

Мысли скакали от тоскливой растерянности до бешенства. Мелькнула надежда, что он спит, но ее безжалостно перечеркнул плач Юльки и никуда не девшийся запах слизи.

– Ну почему таааак… – провыла Юлька. – Она же еще маленькаяяяя…

– Мне бомж сказал, что страдать будут те, кто со мной рядом, – угрюмо проговорил Роман, и Юлька замолчала. – Хотел, чтобы я с ним пошел куда-то. Задвигал что-то про перерождение, про день рождения, про каких-то червивых принцев… Я теперь не знаю, что и думать.

Юлька всхлипнула, вытерла глаза кончиками пальцев и покачала головой:

– Сумасшедший это…

– А с Милашкой тогда что?

– Вирус какой-нибудь… Я недавно про похожее читала «ВКонтакте». Не помню у кого. Только там за границей было. Может, и до нас уже добрался.

Она опять всхлипнула и добавила:

– К Миласе на позапрошлой прогулке какой-то помойный кот приставал. Такой настырный, глаза злющие. Еле отогнала. От него и подцепила, наверное…

Юлька снова зашлась в рыданиях. Роман гладил ее по голове, мрачно обдумывая сказанное. Ему очень хотелось поверить жене, но укоризненный взгляд калеки не давал сложить все на удобную для Романа полочку. «Даже не надейся, сейчас не тот случай».

– Ну, скорее всего… – все же проговорил он, больше для успокоения Юльки. – На помойке какой только дряни нет.

Она зарыдала еще сильнее.

Кошку похоронили спустя час, в рощице за домом. Юлька без умолку причитала про оградку и памятник, которые непременно нужно поставить, временами сбиваясь на плач, но Роман слушал вполуха, на автомате отваливая пласты земли штыковой лопатой, одолженной у соседа-огородника, и пытаясь сообразить, что делать дальше. Искать сведения про Червивого принца и остальных или заставить себя поверить, что Юлька права. Что Милашку сгубила странная, но никак не связанная со словами бомжа зараза.

Он часто оглядывался по сторонам, ежась от мысли, что тот может вынырнуть из-за деревьев и снова предложит пойти с ним. Память то и дело показывала глаза блюющей Милашки, и Роман не был уверен, что у него хватит духа разговаривать с калекой так же, как и в прошлый раз.

Но тот не появился.

Домой Роман пришел, так и не приняв решения. Юлька сразу взяла планшет и полезла в соцсети – изливать горе онлайн. Роман взял влажные салфетки и занялся ноутбуком.

Отчистил начинающую подсыхать блевотину, вымыл пол. Сел в кресло, включил ноутбук. Система начала грузиться как обычно. «Фух, пронесло…»

Роман дождался полной загрузки, привычно навел курсор на ярлык браузера… и вздрогнул. Экран беззвучно зарябил черно-белыми помехами.

– Какого хрена…

Помехи исчезли. Возникшее вместо них изображение было таким же – черно-белым, четким до предела. Звук отсутствовал.

В свете нескольких костров, разведенных в больших ржавых тазах, дрались двое голых мужчин. Роман не мог понять, где это происходит: в подвале, в заброшенном доме или еще где-нибудь. Он разглядел только дерущихся, грязный каменный пол и выложенные кругом обломки кирпичей, явно обозначающие границы «ринга».

Худоба, плохая кожа, запущенные волосы бойцов – все это живо напомнило Роману бомжа. Один – невысокий, седой, с простоватым лицом и рублеными скулами – сжимал в руках бутылочную «розочку» и увесистую ржавую цепь. Второй – нескладный, угловатый, с темными навыкате глазами, глубокими залысинами и крупным носом с горбинкой, держал в правой топорщащуюся гвоздями штакетину, а в левой – толстую, длинную и ржавую отвертку.

Неуклюжие выпады, суматошная защита, много лишних движений: ни с какого боку не профи. Но в каждом взгляде, каждом шаге и взмахе сквозили ярость и безрассудство, словно на кону стояло что-то сокровенное, дороже и важнее чего не будет никогда. Роману стало не по себе.

У нескладного было немного распорото предплечье, кровь текла из короткого косого пореза чуть выше пупа и из глубоко рассеченного левого соска. Вдобавок он заметно кривился на левый бок и редко бил отверткой. Седой прихрамывал, у него заплыл правый глаз, было разодрано ухо, несколько изрядных царапин разукрасили бедро и голень левой ноги.

Осознание, как и пару часов назад, пришло внезапно. Горло пересохло, и возникший в нем комок Роман сглотнул не сразу.

«Насмерть же дерутся».

Седой ощерился, начал раскручивать цепь. Метнул ее в лицо противника и сам кинулся следом, выставив «розочку» перед собой. Нескладный отдернул голову, цепь пролетела впритирку.

Ударить в ответ он не успел. Стеклянные зубцы вошли ему в живот, седой навалился всем телом, вгоняя их еще глубже. Коротко выдернул и ударил снова.

Нескладный харкнул кровью, осел на колени. Седой прижал его голову к своему животу и воткнул «розочку» нескладному в шею. И еще, еще…

Роман оцепенело следил за скупыми движениями руки. Седой ударил раз десять, прежде чем окровавленное стекло выскользнуло у него из кулака. Потом отпустил нескладного, и тот мешком повалился в темную, быстро растущую лужу.

Седой выпрямился, победно вскинул руки и тут же скривился от боли, прижал ладонь к животу. За кирпичами обозначилось несколько смутных силуэтов.

Зрители.

Роман вгляделся до рези в глазах. Смутно угадывающиеся движения рук наводили на мысль, что зрители вяло хлопают седому. Кисти и предплечья крайнего левого низкорослого силуэта отсвечивали металлом, не сплошь и тускло. Еще одна фигура была высоченной, метра два с половиной, если не все три. Больше Роман не различил ни единой детали, пламя костров пошло на убыль, погружая зрителей и победителя во мрак.

– Твою мать. – Роман раздосадованно хлопнул ладонью по колену. – Почему так-то…

На мониторе снова возник рабочий стол. Роман сидел неподвижно, обдумывая увиденное, делая выводы. Стараясь не обращать внимания на холодок, начинающий беспокойно щекотать позвоночник.

Вывод был один-единственный. Некие силы, способные распоряжаться жизнями и судьбами бездомных, существуют на самом деле.

Другой вопрос: что они такое? Денежные мешки, придумавшие жестокую и кровавую забаву, или какая-нибудь секта? Два в одном – тоже вариант… Большие деньги дают огромные возможности, и это легко объясняет случившееся с кошкой, попутно отсеивая потусторонние версии. Могли заранее взять его на примету, проникнуть в дом, сделать Милашке какой-нибудь укол, вызывающий такую реакцию. Опять же, нахимичить с ноутбуком, чтобы показать видео…

Только – зачем? Хотят втянуть в очередную игру? Сделать бездомного из него? Или он такой не один, и на них делают ставки?

Что? Почему? Как?..

Одни вопросы тянули за собой другие, не давая ответов, множа расплывчатые предположения. Роман мысленно плюнул и решил сходить завтра к Антону. Старый друг не без успеха писал ужасы и мог как-нибудь разъяснить происходящее. И, что важнее, он пару раз упоминал приятеля из ФСБ: возможно, того заинтересует история Романа.

От раздумий его отвлекла Юлька, притащившая пол-литра коньяка и большую бутылку «Пепси-колы».

– Давай Миласю помянем…

Перечить ей Роман не стал. Спустя час Юлька затащила его на софу, и они начали заниматься сексом, торопливо, почти грубо, отчаянно разрушая напряжение последних часов.

Секс и алкоголь отчасти помогли. Роман заснул странно опустошенным, отчетливо понимая, что должен быть благодарен Юльке за это подобие спокойствия. Что настоящего спокойствия ему сейчас не получить: свалившиеся на него события были слишком тревожными и, хуже всего, – плохо объяснимыми…

Проснулся он от запашка тухлятины. Машинально задержал дыхание и помахал ладонью перед носом, отгоняя вонь. Сделал вдох и глухо закашлялся, запах никуда не исчез.

Рядом сонно заворочалась, неразборчиво забормотала Юлька. Роман рывком сел на софе и сцапал лежащий в изголовье телефон, включил фонарик. Пятно света рыскнуло туда-сюда, скользнуло по полу, разжижая темноту в комнате. Роман судорожно вглядывался, боясь увидеть высокую худую фигуру, неведомо как оказавшуюся в квартире. Сердце напоминало мячик-раскидайчик в чьих-то натренированных руках – куда-то проваливалось и резко прыгало обратно.

Калеки не было, но запашок продолжал досаждать с прежней силой. Роман оглянулся на Юльку. Она затихла и размеренно сопела, явно не ощущая вони. Посмотрел на экран телефона.

«00:59».

Роман встал с софы и медленно зашагал на кухню, подсвечивая путь, старательно дыша ртом. Коридор – пусто. Щелкнул всеми выключателями – туалет, ванная, кухня. Никого…

Он склонился над раковиной, промыл ноздри в надежде, что вода прогонит или хотя бы приглушит запашок. Бесполезно. Больше всего из себя выводило то, что на кухне он не сделался слабее, словно его источник был невидимым и всегда торчал у Романа под носом.

«А это как прикажете объяснить?»

Роман обыскал все углы, заглянул в шкафчики, под ванну, открыл кладовку в туалете, отыскивая источник. Ничего подозрительного.

«В конце концов, Юлька бы проснулась».

Роман вернулся в комнату, посмотрел на жену. Та безмятежно спала, отвернувшись к стене, легонько похрапывая.

«И что делать-то?»

Он нахмурился и шагнул к комоду – достать вату из аптечки. Запихнуть в нос, что еще остается-то…

Безо всякой надежды вдохнул носом и почувствовал, что запашок стал гораздо слабее. В следующий миг монитор ноутбука знакомо и беззвучно зарябил помехами.

Роман крепко зажмурился, желая одного – открыть глаза и увидеть темный, выключенный монитор…

Желание пошло прахом. От четкости нового изображения к горлу прыгнула тошнота. Роман ожидал увидеть новую драку, но не угадал. На экране возникла небольшая, хорошо освещенная комната без мебели и с голыми стенами. В ее центре застыла худая полуголая и босая женщина лет сорока с небольшим. Губы, подбородок и ладони были перепачканы чем-то темным, но Роман ничуть не сомневался: это кровь. По грязному бетонному полу сновало несколько десятков крупных тощих крыс.

В верхних углах экрана застыли небольшие угловатые цифры. В левом – «2», в правом – «10». Первая была бледно-серой и тревожно мерцающей, вторая – черной.

Женщина присела на корточки и вытянула руку, словно подзывая крыс. Они старательно огибали напряженные растопыренные пальцы, держась от них подальше. Женщина выждала несколько секунд и резко подалась вперед, упав на колени. Крысы бросились врассыпную, но она успела сцапать одну за хвост, крепко сжала кулак и подняла руку.

Крыса извивалась, отчаянно сучила лапками в воздухе. Другой рукой женщина сдавила ей голову, поднесла тушку спиной к широко открытому рту, в котором заметно не хватало зубов. Несколько крыс метнулись к ногам женщины, и она отскочила подальше. Крепко сжала челюсти, вгрызаясь в позвоночник своей добыче.

Цифра «2» сменилась на «3», стала чуть темнее. Лапки крысы мелко задрожали и безвольно обвисли. Женщина отбросила тушку в сторону. Присела, явно собираясь продолжать охоту.

«Ей десять штук убить надо, что ли? – Роман невольно представил себя на месте женщины, и в висках заныло тягуче, неприятно. – Офигеть развлечение… Ладно хоть – не жрать».

Та сцапала очередную крысу, едва успев отдернуть указательный палец от оскаленной пасти. Роман сжал кулак, поежился; увиденное затягивало. Эффект присутствия становился невыносимым.

Женщина запрыгала на месте, дрыгая ногами, спасаясь от крыс, начавших атаковать с удвоенной злостью. Отскочила в сторону, судорожно пытаясь перехватить добычу поудобнее. Крысы шарахались прочь и наседали опять, но укусить женщину им пока не удалось.

«3» сменилась на «4». Мертвая крыса полетела в угол комнаты. Ловить пятую женщине пришлось дольше, зверьки стали осторожнее и еще злее. Удача стоила ей двух прокушенных пальцев на руке и ободранной когтями щиколотки.

«5».

Крысы забыли об осторожности и принялись атаковать без пауз, совсем безрассудно. Женщина легко выхватила из набежавшей стаи новую добычу, но стопы и голени начали покрываться царапинами и укусами. Кровавые капли и мазки отмечали ее путь. Серая масса тенью следовала за ней, не давая передышки.

Женщина отпрыгнула в очередной раз. Замерла, торопливо поднесла руку ко рту. И закричала: крысиные резцы глубоко вошли в большой палец левой ноги. Миг спустя другая крыса вцепилась ей в мизинец, еще одна – распорола правую пятку.

Зажатая в руке крыса извернулась, резцы прокусили верхнюю губу женщины. Роман дернулся, сжал губы. Казалось, еще секунда-две, и боль настигнет его, сумев просочиться на другую сторону монитора.

Женщина резко оторвала крысу вместе с куском губы. Это было движение человека, могущего потерять больше, чем шматок своей плоти. Рана обнажила окровавленные зубы. Роман дернулся снова, машинально провел ладонью по губам.

«Сука!»

Серая масса без просвета облепила ноги женщины. Она прыгнула – неуклюже, явно спасаясь от боли – большей, чем ей причинила изувечившая губу крыса. И снова. Несколько крыс мотнулись в воздухе, намертво вцепившись в плоть. Второй прыжок вышел неудачным, женщина упала на колено. Уперлась свободной рукой в пол, помогая себе встать.

Крысы не упустили своего шанса. Челюсти сомкнулись на пальцах, когти и резцы полосовали предплечье. Женщина вскинула руку, отчаянно затрясла ею, избавляясь от мучителей, пробуя подняться на ноги.

Изломанное болью лицо исказила новая, совсем жуткая судорога. Женщина замерла, а потом грузно, безжизненно рухнула вперед, сильно ударившись головой об пол. Цифры в обоих углах мигнули и пропали. Серая масса хлынула к добыче. Изображение пошло помехами, скрывая подробности крысиного пира.

Роман думал, что монитор погаснет. Но не угадал. Началось «ассорти» – мешанина из эпизодов покороче. Разные лица, разные места, разные сюжеты, но все – с бездомными и одинаково кошмарные по сути.

…мужчина с завязанными глазами, бредущий по узкому коридору, в котором местами рассыпано битое стекло и разбросаны обрезки колючей проволоки…

…женщина, вылившая на себя содержимое одной из пяти одинаковых канистр и чиркающая спичкой…

…женщина, переворачивающая игральные карты, лежащие рубашкой кверху, и тыкающая себя шилом каждый раз, когда выпадала черная масть…

…мужчина, вытаскивающий из пустой консервной банки бумажку с номером этажа, с которого придется прыгнуть, и лужа крови на тротуаре возле высотки…

…женщины, стоящие напротив друг друга с петлями на шее, и каждая держит конец веревки противницы в руках…

…мужчины, вслепую дерущиеся вилами…

…женщина, отпиливающая зажатые в тисках пальцы куском ножовочного полотна, чтобы спастись от капающей сверху кислоты…

Роман не считал, сколько историй увидел до того, как монитор снова погас. Десятка три? Или больше? Он знал точно – ему было много и одной.

Он некоторое время сидел в темноте, пробуя отрешиться от увиденного. Выходило на редкость паршиво. Роман не чурался фильмов ужасов и триллеров, но просмотренное сейчас отличалось от них, как пейнтбольный заряд – от боевого патрона. Оно происходило по-настоящему и, скорее всего, в этом городе. Это пугало, как никогда в жизни.

Потом Роман лег, прижался к Юльке, обнял ее. Вернуть душевное равновесие не вышло, в голове остервенело царапалось «будут страдать те, кто рядом», но он уже решил, что не оставит Юльку одну, пока хоть что-нибудь не обретет ясность. Жена заворочалась во сне, как будто Роман заразил ее своими переживаниями, начала бормотать – неразборчиво, жалобно…

С рассветом он все-таки забылся в хрупкой, тревожной дреме, начисто лишенной сновидений.

Разбудила его Юлька. Она тонко вскрикнула и замахала руками, словно что-то разгребала или отталкивала от себя, едва не угодив ему локтем в ухо.

Роман отодвинулся подальше и несильно потыкал ее кончиками пальцев в напряженную спину.

– Ты чего?!

Юлька замерла, а потом стремительно села, испуганно завертела головой.

– А?! Что?!

– Тихо, спокойно. – Роман тоже сел, обнял ее. – Это я. Приснилось чего?

Юлька обмякла, тихонько хныкнула:

– Кошмар приснился…

– С крысами? – вырвалось у него.

– Нет. С мусором. Пустыня мусора, огро-о-омная. Он как будто живой был и меня засасывал, как в болото. Я тону, тону, кричу, и вообще никого нет, чтобы помочь выбраться. А мусор в рот лезет, в нос, дышать трудно, брр… Я чуть не описалась от страха, честно. Это, наверное, из-за того, что вчера у подъезда увидела.

– Наверное, – пробормотал Роман. Он начал гладить Юльку по спине, мрачнея и терзаясь сомнениями: рассказать ей про запах, ночной «сеанс» и обе версии – с сектой и кровавым развлечением толстосумов – или поберечь нервы.

Юлька продолжила описывать свой кошмар, и Роман решился.

– Слушай, я не знаю, поверишь или нет…

Она выслушала его, не перебив ни разу. Негромко уточнила:

– А ты меня не разыгрываешь?

Роман вспомнил разорванную крысиными резцами губу и проткнутую вилами шею. Вздрогнул, помрачнел еще больше.

– Я тебя когда-нибудь так разыгрывал? Знаю же, что не любишь такое…

– А что делать?

От беспомощности в ее голосе Роману захотелось найти виновного во всем происходящем и раздавить ему голову в тисках.

– С Антохой надо пересечься, может, подскажет что… Да и приятель у него есть, фээсбэшник, вдруг это по его профилю. В полицию идти – смысла нет. Доказать-то нечем, одни слова. Даже если ворону или Милашку им притащить, толку не будет. Хорошо, если дурку не вызовут.

– Запросто вызовут.

– Ага… Только нам с тобой вместе надо держаться. Или хотя бы – на людях. Можно отпуск взять пораньше, уехать куда-нибудь – вдруг поможет. Мне на работе одним днем дадут, без проблем. Что думаешь?

– К Антону сходи, – чуть повеселела Юлька. – А я тогда к Наташке схожу, она давно звала. И в отпуск тоже можно, все равно собирались.

– До Наташки я тебя провожу. Так спокойнее.

– Хорошо…

Из дома они вышли спустя пару часов. Доехали до Юлькиной подруги, и Роман отправился на встречу с Антоном в кафе неподалеку. Старый друг уже сидел за столиком, пригубливая из ополовиненной пивной кружки. Он приветственно вскинул руку, увидев Романа. Щекастая веснушчатая физиономия вспыхнула радостью, светло-карие глаза предвкушающе сощурились.

– Салют лучшим людям планеты! Отрываемся сегодня? Или мадам Юлиана не в духе и другим приятно жить не дает?

– В духе. – Роман присел напротив. – Только давай сначала по делу.

Антон пристально посмотрел на него, легонько присвистнул.

– А у тебя, похоже, реально серьезный винегрет…

– Ты думал, я шучу? – насупился Роман.

– Если честно, то да. Ты обычно проблему от и до расписываешь, а сейчас – никакой конкретики, одни общие фразы… Ладно, Ромыч, забей. Если виноват – заглажу чем смогу.

– Не виноват. Короче, слушай…

Он начал рассказывать с момента появления калеки. Медленно и подробно, стараясь не упустить ни единой мелочи, иногда возвращаясь назад для уточнения. Антон слушал внимательно, ни разу не перебив. Прихлебывал пиво, задумчиво щурился и массировал левый висок, когда Роман начинал описывать особенно кровавые сцены.

Роман закончил рассказывать. Антон задумчиво выбил пальцами барабанную дробь по столешнице. Проговорил – по слогам, неторопливо, будто бы смакуя каждый звук:

– Гни-ло-ли-цый… Хм, а оригинально. Я бы про такого написал. Руби-Губи тоже своеобразно звучит. Остальные ошаблоненные. Но не критично.

Роман тяжело посмотрел ему в глаза:

– Ты прикалываешься, что ли?

– Ромыч, прости. – В голосе Антона звучало неподдельное раскаяние. – Профдеформация, подлая… Как по моей теме что-нибудь замаячит, первым делом на творчество прикидываю. Сейчас, пять сек – и перестроюсь.

Роман отвел взгляд, принялся бесцельно листать меню. Молчание Антона не затянулось.

– Если честно, то – глухо. Ни разу про такое не слышал, хотя, когда «Забракованные солнцем» писал, с матчастью работал вживую и не кое-как. Нищие, попрошайки, вся эта тема… Вообще, склоняюсь к секте, но из новых, потому что эту поляну тоже излазал вдоль и поперек, насколько получилось. Про городской фольклор вообще молчу… С похмела разбуди – оттарабаню по алфавиту без запинки: кто, что, когда, почему. Нет таких персонажей и похожих – нет. В основном всякие черные сантехники, призраки в заброшках и прочая крипипаста унылая…

Он снова замолчал, отхлебнул пива. Пальцы отстучали короткую дробь.

– Развлечения по беспределу… ну, фиг знает. Я не очень верю. Смысл тебя туда втягивать? Даже в фильмах за участие в таких замесах какие-то бонусы предлагают, правила рассказывают… Ладно бы ты пропащим был. Ни кола ни двора и за еду на все готов. Или другая какая безвыходная ситуация… А тут прямо все мутно. Я скорее поверю, что тебя с ума хотят свести и на это ставки делают. А вся жесть в роликах – это обычный графон, вот тебе и разгадка. Более-менее хорошему хакеру в чужой комп дистанционно влезть и контента загрузить – не проблема… С кошкой, правда, дичь странная. Но, может, твоя и права насчет кота. Или сожрала гадость какую-нибудь на улице, а Юлька не заметила.

– И что делать?

– Попробуйте уехать. Думаю, поможет. Я Виталику инфу солью обязательно, пусть по своим спецканалам пороется, вдруг да вылезет чего… Не одобряю, когда людей без их согласия кошмарят. Сам тоже поспрашиваю у народа, может что упустил. Все же меняется. Уезжайте, мой совет. И звони мне, если что. В любое время.

– А если нас сейчас слушают? Ну, допустим…

– Слушают? – Антон оглядел зал и улицу за окном, язвительно осклабился. – Эй, граждане слухачи! Скажите своим, чтобы отстали от Ромыча! Он скучный, и хорошего шоу не выйдет. Услышали меня?

– Вечно ты все в комедию переведешь…

– Хуже точно не будет, – серьезно сказал Антон. – А лучше – возможно. Если, конечно, нас вообще слушают. В чем я сомневаюсь… Ты, вообще, что ожидал от меня услышать? Что я этих гавриков поименно знаю и сейчас им позвоню, скажу – ай-яй, не делайте так больше? Или скажу – Авада Кедавра, и во всем мире добро восторжествует? Ромыч, ты же взрослый человек…

– Ладно, извини. Первый раз в жизни такое, фиг знает, что и думать.

– Думай о хорошем, это всегда помогает. Или выпей. А лучше – сочетать.

Антон вылил в рот остатки пива, помассировал висок. Мечтательно пробормотал:

– Гни-ло-ли-цый…

Роман вздохнул и подозвал официанта.

– Сто пятьдесят водки, пожалуйста.

Спустя четверть часа к водке добавилось пиво, к нему – второе, еще сто грамм водки. Разговор с Антоном лишь отчасти вернул душевное равновесие, но Роман хотел забыть как можно больше из свалившегося на него испытания. В идеале – все. Спиртное помогло, хотя и не полностью. Для идеала следовало напиться до отключки, а этого в планах Романа не было от слова «совсем». Поэтому сто грамм стали последними.

Домой они с Юлькой вернулись вечером и начали собираться в дорогу. Билеты на завтрашний поезд в теплые края были приобретены в ближайшей кассе, Роману не хотелось даже смотреть в сторону ноутбука, не говоря уж о том, чтобы включать его для онлайн-покупки. Увиденное ночью перевешивало даже минувший день, прошедший без призрачного намека на пугающие странности – как у него, так и у Юльки. Роману часто казалось, что еще секунда-другая, и тонкий ледок спокойствия хрустнет, пойдет широкими трещинами, дав свободу темной воде кошмара…

Юлька если и боялась, то скрывала это. Разве что болтала меньше обычного и тоже обходила ноутбук стороной.

Ужин прошел вяло. Роман съел немного купленного в магазине салата, не притронувшись к остальному. Дождался, пока Юлька помоет посуду, и они вместе пошли в комнату.

– Снотворного надо? – Юлька кивнула на комод. – Я колесиком закинусь, не хочу два часа ворочаться.

– Давай.

Они приняли по таблетке, разделись, выключили свет и легли лицом друг к другу.

– Все будет хорошо, – тихо сказала Юлька. – Главное – верить в это.

Роман погладил ее по щеке и постарался, чтобы улыбка не выглядела натянутой.

– Да.

Юлька прижалась к нему, начала жадно целовать в шею. Роман гладил ее по спине, по ягодицам, чувствуя в паху отзыв на ласку. Опасность делала свое дело: желание было ярче и острее обычного, хотелось раствориться в нем без остатка, забыть про все и вся…

– Давай, я сверху…

Юлька сняла трусики, а через несколько секунд ее тяжесть приятно вдавила Романа в софу. Жена прильнула всем телом, нашла губами его губы.

Ласки продолжались недолго. Сидящая сверху Юлька начала двигаться – размеренно, постанывая, понемногу ускоряя темп. Ладони Романа скользили по ее груди, животу, бедрам…

Лоно жены вдруг стало сухим, шершавым. Ощущение было, словно член замотали в обсыпанный песком целлофан. Роман охнул, болезненно оскалился. Сдавил Юлькину талию руками, заставляя остановиться.

– Погоди, тихо…

Жена послушно замерла. Следующие слова прикипели к языку, не сумев выбраться изо рта. Пальцы, сжимающие талию слева, порвали кожу и легко вмялись в плоть, ставшую рыхлой, влажной, как будто сгнившее яблоко продавил.

Справа, наоборот, ощущалось что-то твердое, прохладное, с небольшими неровностями, очень напоминающее жестяную консервную крышку.

– Ромчик… – хныкнула Юлька. – Мне больно…

Роман отпустил талию и с тревогой посмотрел в странно посеревшее лицо жены. На него падал свет из широкой щели между штор, которого хватало, чтобы понять – Юлька меняется, пока еще неуловимо, но – точно.

– Больно… – еле слышно простонала она. И мучительно закашлялась, выхаркивая Роману на грудь и живот мелко битое стекло вперемешку с кусочками ржавчины и жирными, шевелящимися опарышами.

Роман качнулся вправо, скидывая Юльку с себя. Соскочил с дивана и затоптался на месте, не отрывая взгляда от жены. Она продолжала кашлять, к опарышам и остальному добавились темные прелые щепки. Из носа часто закапала зеленоватая слизь. Комнату заполнил густой запах помойки.

Юлька с трудом села, заторможенно провела пальцами по щеке. Кожа смялась, отслоилась, упала на простыню, и Роман понял, что это – кусок сероватой полиэтиленовой пленки. Оголенная плоть выглядела куском замызганного пластика с розовыми, источающими сукровицу прожилками.

С новым приступом кашля изо рта Юльки вылетело что-то похожее на овальную губку для мытья посуды. Синеватую, замусоленную до невозможности.

Язык.

Слабость проткнула ноги, и Роман сел на пол, продолжая смотреть…

Софу вокруг Юльки начали усыпать пряди волос – грязные, больше похожие на лен для намотки на трубную резьбу. Красноватая слизь на корнях пятнала простыню. Жена полузадушенно хрипела горлом, широко открыв рот. В глазах не было ничего, кроме боли. Из рыхлых, разбухших десен семечками выпадали почерневшие зубы.

Сосок левой груди набух и звучно лопнул. Из расширяющейся раны, как крем из кондитерского мешка, упруго полезла густая бурая жижа, нафаршированная осколками стекла и пластика, ошметками резины, гранулами пенопласта.

Юлька разлагалась на гниль и мусор. Прелой бумагой и целлофаном отходила кожа, редкие островки плоти соседствовали с овощными очистками, обрывками грязной ветоши и пивными пробками. Яичной скорлупой ломались ногти. Из трещин сыпалась красноватая пыль.

Облысевший череп глухо хрустнул, развалился надвое. Вместо мозга Роман увидел желтоватый растрепанный ком стекловаты, щедро забрызганный битумом.

«…будут страдать те, кто рядом… – рвано пульсировало в голове. – …будут страдать…»

Спустя несколько минут Юльки не стало. Вместо нее на софе лежала куча всякой дряни, ничем не напоминающая очертания женского тела. Кошмар выбрался из сна, чтобы забрать ее. Помойкой воняло по-прежнему, только теперь это был запах смерти.

Роман смотрел на кучу и плакал – беззвучно, опустошая душу, сам не понимая, что плачет…

В комнате стало светлее. Роман вздрогнул: источник света находился за спиной. Торопливо, насколько позволяли ослабевшие ноги, повернулся. И тут же подавился очередным глотком воздуха: реальность мощно и безжалостно саданула под дых.

На мониторе ноутбука возникла комната Антона.

Почти сразу в кадре появился и он. Голый по пояс, судорожно ощупывающий свое лицо, шею, плечи, грудь, живот, словно убеждаясь, что с ними все в порядке. Но мутный от ужаса взгляд говорил – это лишь признак неотвратимых и очень близких перемен.

Антон в очередной раз тронул левую щеку и тут же отдернул ладонь. На щеке появилось пятно – темное, размером с рублевую монету, и оно начало неспешно расти, разъедая плоть, приобретая сходство с кляксой. Антон напрягся, широко открыл рот. Звука не было, но Роман физически почувствовал крик друга – долгий, надсадный.

Верхние фаланги на правой кисти тоже потемнели. Из кончика мизинца, выглядевшего так, словно им несколько раз провели по крупной терке, ухитрившись не задеть ноготь, выглянуло белое.

Кость.

Антон гнил заживо.

Дыра на щеке стала размером со спичечный коробок, оголив боковые зубы, гниль добралась до ноздри и уголка рта. Фаланги укоротились наполовину, на догнивающих лоскутах кожи желтоватыми лепестками болтались ногти. Пятна начали возникать на животе, шее, спине…

Антон кричал не переставая, и от этого изуродованное лицо было еще страшней. От верхней губы осталось меньше половины, гниль переползла на нижнюю. Белели ушные хрящи. Левый бок исчезал, открывая дуги нижних ребер. Антон упал на колени, в узкую дырку на животе выдавило сероватый изгиб кишки.

Роман закрыл глаза, приготовившись к тому, что изображение переселится в голову и не исчезнет до тех пор, пока от Антона не останется лишь скелет. Но этого не случилось.

«Мама, папа!» – мысль обожгла, заставила вскочить. Роман сгреб лежащий рядом с ноутбуком мобильник, но сразу бросил его обратно. Гаджет был омерзительно липким, ощутимо проминался под пальцами и знакомо попахивал тухлятиной.

Роман схватил джинсы, впрыгнул в них, рывком затянул ремень.

«Машка, девчонки!»

Мать с отцом и родная сестра с дочками-близняшками жили в разных районах города. Роман натянул футболку, чувствуя, как привычный мир трещит и расползается по швам, обнажая гнилое мясо невыносимого кошмара. Он не знал, может ли помочь родителям и сестре. Но сидеть в ожидании, когда на экране ноутбука начнется очередная, способная полностью лишить рассудка жуть, он не мог.

Роман метнулся в прихожую, обулся в кроссовки. Захлопнул, не закрывая на ключ, дверь, побежал вниз. Выскочил из подъезда и через несколько шагов замер, не в силах сделать выбор, куда идти в первую очередь.

Калека вышел слева, из-за густых кустов сирени. Остановился, нашел Романа взглядом…

– Убьешь меня здесь – будет только хуже.

Торопливая, но равнодушная фраза пригвоздила собравшегося прыгнуть Романа к месту. Он сжал дрожащие пальцы в кулаки, бессильно выдохнул:

– Ты, тварь…

Бомж еле заметно покривил губы, но во взгляде не промелькнуло ничего – ни злости, ни превосходства, ни жалости. Калека смотрел безучастно, словно зная, чем закончится их беседа.

– Жаль, что ты не пошел со мной тогда. Все было бы иначе.

– Твааарь…

– У тебя есть шанс остановить это.

– Пойти с тобой?

– Да.

– Куда?!

– К тем, кто выше меня… Богам Падших. Сейчас исполняется их воля.

«Бред, какой бред…»

Память воскресила битое стекло, ржавчину и опарышей, вылетающих из Юлькиного рта. Роман бессильно опустил руки, посмотрел на калеку. Тот качнул головой:

– Пойдем.

– Убивать тебя?

– Не убивать – помочь. Перерождение может дать только тот, чья жизнь далека от боли и страданий. Это придумано не мной, и другого пути нет.

– Да почему я-то?!

– Так подсказало сердце, – пожал плечами калека. – Выбор сделан.

– Выбери кого-нибудь другого!

– Не могу. Смирись с этим.

– Для чего это вот все?! Эта… жесть? Издевательства, смерти?! Я могу знать хотя бы это?!

– Для Богов – это развлечение. Для Падших – дорога к величию. А она никогда не обходилась без жертв… – тон калеки не оставлял сомнений в том, что он верит в свои слова. – Все ступают на нее добровольно, но идти приходится до конца, и неважно, каким он будет. Ты можешь существовать и умереть на дне, а можешь взлететь туда, куда не попадут миллионы. Умереть в борьбе за это право лучше, чем жить без надежды. Боги жестоки, но они всегда держат свое слово.

Роман смотрел на него, не пытаясь скрыть ненависть. Бомж выждал несколько секунд и снова качнул головой:

– Идем, если не хочешь потерять больше.

Роман шагнул к нему.

Погружающийся в сумрак путь довольно скоро пошел по незнакомым местам. Город словно впускал покорно идущего за калекой Романа в свою темную изнанку: туда, куда прежде он не мог бы попасть ни в каком случае…

Узковатые улочки с плохим асфальтом и ветшающими домами. Тусклые или вовсе разбитые фонари, переполненные урны, поломанные кусты. Они перемежались пустырями, хлипкими мостками через канавы, из которых несло тленом. Дальше началась промзона – неряшливое переплетение труб, разномастные корпуса, очажки помоек по обочинам и возле ограждений. Иногда попадался старый, прочно заброшенный недострой. Порой в отдалении мелькали темные фигуры, и Роману казалось, что это – бездомные, отчаянно желающие прикоснуться к непонятному перерождению хотя бы издалека…

Через некоторое время исчезли люди и машины, мир спеленала тишина, нарушаемая лишь звуками шагов. В темной воде луж между разномастными заборами городской окраины, охраняющих безжизненные окна огородных построек, отражались тусклая, будто бы замызганная луна и звезды, похожие на издыхающих светлячков.

Свалка открылась глазам Романа неожиданно, словно впереди упала скрывающая ее завеса. Мусорная пустыня была бескрайней, как из Юлькиного сна. Калека ускорил шаг, хромота стала еле заметной. Полное впечатление, что вид свалки прибавил ему сил.

Роман шел метрах в пяти за ним, стараясь не отставать. Бомж шагал прямо, ведя Романа неизвестно куда, тот вглядывался до боли в глазах, но не мог увидеть ничего, похожего на ориентир. Ни каких-либо возвышений, ни костров, ничего… Спрашивать у калеки, сколько еще идти, не хотелось. Это знание все равно ничего не изменит.

Калека неожиданно побежал, исчезая в темноте. Роман растерялся, упустил пару секунд, метнулся следом. Пять метров, десять, двадцать…

Он сделал очередной шаг, и нога по колено провалилась в рассыпчатое, сухое, ушла еще глубже. Роман упал на живот, судорожно шаря руками вокруг, отыскивая опору. Под ладонями крошилось и проседало, медленно текло вперед и вниз, как будто Романа засасывала огромная воронка.

Он провалился еще глубже – по шею, рывком. Выпрямил ноги, отчаянно нащупывая носками кроссовок хоть что-нибудь твердое…

В следующий миг он скрылся с головой. Его потащило вниз как гирю, брошенную в жидкий фарш.

Падение длилось считаные секунды. Успевшего закрыть глаза Романа перевернуло, закрутило, словно свалка и в самом деле была живой и разглядывала его со всех сторон. Спину что-то царапнуло – коротко и не больно, ладони скользнули по шершавому: и он плавно выпал-выкатился в тускло освещенную неизвестность.

Роман вскочил, скользнул взглядом по сторонам. Он угодил в подобие широкой пещеры с невысоким неровным сводом, мусор под ногами ощущался слежавшейся, однородной массой. Воздух был затхлым, но терпимым, первый вдох дался без усилия.

В небольшом отдалении, в неверном свете полудюжины костров, разложенных на «подушках» из битого кирпича, полукругом стояло около десятка неподвижных фигур. Крайняя слева махнула Роману рукой, и он узнал калеку.

Тот махнул еще раз, подзывая к себе. Роман заставил себя сделать первый шаг. В груди противно екало, казалось, что место мышц в ногах заняла пустота. Второй шаг, третий…

Он замер в паре метров от калеки. Повернул голову, с неприкрытой опаской рассматривая тех, кто находился справа от него.

Ближайшим стоял Гнилолицый. Роман не сомневался – это именно он. Нижняя челюсть сгнила почти до кости, от десен, губ и части щек тоже осталось немного: прикрывать жутко изъеденные кариесом зубы было нечему.

Щеки до нижних век и нос стали пористыми, серыми. Редкие лоскуты кожи смотрелись темными нашлепками с неровными краями. Мочки ушей сгнили, островки оголенных хрящей приобрели сходство с омерзительной мозаикой.

Выше все набухло гнойником – коричневато-желтым, бугристым, без единого волоса, покрытым трещинками. Капли гноя, выбирающиеся из них, неспешно чертили дорожки, скапливались на скулах, подбородке и срывались вниз. Во взгляде глубоко посаженных, непонятного цвета глаз застыло сомнение, как будто он не мог поверить, что Роман сделает то, зачем пришел.

Шея и все ниже нее выглядело абсолютно нормальным, словно под подбородком проходила невидимая, отсекающая гниение черта. Из одежды на Гнилолицем были растянутый черный свитер и такие же джинсы, все рваное и грязное до невозможности. Словно он стеснялся здорового тела и пытался исправить это вызывающими отторжение вещами.

Рядом с ним замер Червивый принц: невысокий, совершенно голый, обрюзглый. Больше всего он напоминал бурдюк с жировыми складками, набитый червями, глистами и опарышами, к которому зачем-то приделали руки, ноги и голову.

Паразиты лезли и торчали из червоточин, усеявших его тело. Шевелились под бледной, безволосой кожей. Наползали друг на друга, свивая тошнотворные узоры, мгновенно напомнившие Роману блевотину Милашки. Часто падали к ногам, и беспокойная разноцветная масса доходила Червивому принцу до щиколоток.

Властное, капризное лицо человека, привыкшего получать все, что захочет, было нетронутым паразитами. Они яростно копошились выше – в густых, спутанных и засаленных волосах, образуя подобие толстого обруча или небольшой короны. Червивый принц широко зевнул, и Роман увидел беззубую могильную темноту.

Третьей стояла Мусорная богиня. Чеканные, выразительные черты лица поневоле притягивали взгляд. Кожа выглядела здоровой, розовой, но темные внимательные глаза-бусины были не человеческими.

Крысиными.

Она смотрела на Романа сверху вниз. Подняв руку и встав на цыпочки, он мог бы дотянуться до ее подбородка, не выше. Узкая мантия из облезлых крысиных шкурок спадала с ее плеч, парой складок лежала на полу.

Обнаженное тело супермодели состояло из мусора и отходов. Прозрачный полиэтилен бюста упруго натягивала смесь гниющих овощных очисток и палой листвы. Ожерелье из крысиных черепов украшало шею. Изящество плеч и рук было создано из тщательно пригнанных друг к другу сигаретных окурков, древесной стружки и обрывков ткани. Тускло, разноцветно поблескивало бутылочное стекло длинных, хищных ногтей.

Плоский живот пестрел обрывками глянца, в паху темнела аккуратная полоска плесени. Длинные ноги были сочетанием проржавевшего железа, гранул пенопласта, ломаных одноразовых трубочек для газировки, замызганных птичьих перьев и чего-то еще, плохо различимого в неярком огне костров.

Контраст между телом и прекрасным человеческим лицом откровенно пугал. Роман оторвал взгляд от бедер Мусорной богини и снова посмотрел ей в глаза.

Она торжествующе улыбнулась во весь рот, показав желтоватые крысиные резцы.

«Руби-Губи».

Рядом с Мусорной богиней тот смотрелся карликом. Торс штангиста, кривые ноги, лицо законченного олигофрена и голодные глаза людоеда. На обеих руках, вместо части ладони и трех пальцев – среднего, безымянного и мизинца – поблескивало ржавое лезвие топора. Разномастные, остро заточенные куски металла беспорядочно торчали из предплечий, делая их уродливым подобием шестоперов.

Поймав взгляд Романа, Руби-Губи показал стальной, обильно тронутый ржавчиной оскал. Роман не мог отделаться от впечатления, что его зубы напоминают крохотные копии топоров…

На остальных Роман посмотрел вскользь. При всей непохожести друг на друга, Боги Падших имели общие черты: физические изъяны, разложение, мусор, паразиты. А еще – неудержимо сквозящая от фигур опасность.

Дальше стояли еще два размытых тьмой силуэта. Лиц Роман разглядеть не мог.

– Держи.

Роман повернулся к калеке, посмотрел на большой щербатый обломок кирпича в его руке. Закрыл глаза в запредельной надежде, что откроет и поймет – он в квартире, рядом с безмятежно посапывающей Юлькой. Что последние события были дурным сном, который закончился и больше никогда не придет…

Калека нетерпеливо и беспощадно вытряхнул Романа обратно в реальность.

– Держи.

Пальцы легли на кирпич, и в душе что-то надломилось. Надлом заполнила тоскливая обреченность. Калека разделся по пояс и проворно опустился на колени, густая россыпь шрамов и следов ожогов на его теле создавали декорацию кошмара. В глазах читалась неистовая, совершенно собачья мольба: «Бей!»

Боги Падших неторопливо взяли их в кольцо. Мусорная богиня встала напротив Романа, коротко, повелительно кивнула. В глухом, властном голосе слышался шелест бумаги, хруст дерева, звон металла.

– Он заслужил право встать рядом с нами. Помоги ему переродиться.

– Почему я?!

– Последний шаг должен сделать тот, кто не знал страданий. Это наш закон.

– Я не хочу убивать!

– Это не убийство. Бей.

Роман поднял руку. Пятерня, казалось, стала одним целым с обломком.

Удар с хрустом сплющил нос калеки, пальцы обильно забрызгало теплым. Он качнулся, не издав ни звука, но остался на коленях. Губы застыли в бесконечно счастливой улыбке обретающего мечту человека, и Роману опять захотелось проснуться. Он ударил сильнее, до скрипа сжав зубы. Под обломком снова хрустнуло, влажней и омерзительней, чем в первый раз.

Калека упал на спину, дергаясь всем телом. Улыбка не исчезла, словно губы свело в предсмертной судороге. Роман подался за ним, невыносимо желая одного – чтобы калека наконец-то замер, давая понять: все кончено. Реальность состояла только из хруста и чавканья, с безумной легкостью отторгнув все остальное…

Разбрызгивающий кровь обломок поднимался и падал. Пальцы несколько раз ободрало, кажется, обломанной костью, но Роман продолжал бить. Его остановил голос Мусорной богини.

– Довольно.

Роман замер на замахе, с трудом разжал пальцы. Коротко и глухо стукнул упавший обломок. Взгляд зацепился за то, что недавно было лицом калеки, и Роман содрогнулся в мучительном спазме, выталкивая на пол все съеденное и выпитое днем. Мусорная богиня грациозно встала на колени, все взялись за руки, и она отрывисто зашептала что-то на незнакомом Роману языке, казалось, состоящем из одних согласных. Через несколько секунд раздался хриплый голос Червивого принца, потом – Гнилолицего и остальных. Богов не смущал отчаянно блюющий рядом человек, он целиком и полностью укладывался в их реальность, в мир, не знающий ничего хорошего, светлого…

Костры запылали ярче. Роману почудилось, что пламя охватило даже кирпичи, но в пещере стало холоднее, запахло сырой землей. Раскапываемой могилой.

Голоса набрали силу, кисти окруживших Романа созданий налились багровым свечением. Оно щупальцами потянулось к мертвецу, начало обвивать-окутывать его. Голова калеки еле заметно качнулась влево-вправо, словно кто-то невидимый легонько хлопал его по щекам. Вслед за ней дрогнула левая нога, потом – правая.

Тошнота сгинула бесследно. Роман превратился в изваяние, прикипев взглядом к калеке.

Свечение скрыло его полностью, а через несколько секунд Роман зажмурился от яркой вспышки. Вторая проникла сквозь веки, и он закрыл глаза ладонью, отвернул голову.

Боги падших замолчали. Роман выждал еще немного, осторожно убрал ладонь от лица. Вспышек не было. Рядом что-то шевелилось, и он открыл глаза.

Свечение пропало. Калека, пошатываясь, вставал на ноги.

Он изменился. Бледная, дряблая кожа стала гладкой, безволосой и матовой, цвета свежей ржавчины. В следующий миг Роман понял, что это – не ржавчина. И – не кожа.

Это – хитин.

Вместо культи из плеча калеки торчала длинная тараканья лапа, покрытая мелкими жесткими волосками. Вторая рука и тело остались человеческими, но место изуродованного лица заняла рыжая морда с беспокойно шевелящимися усиками толщиной с карандаш.

Роман тягуче сглотнул. Похожие на стекающие капли смолы глаза смотрели осмысленно, торжествующе. Боги Падших разомкнули круг, давая место перерожденному. Он встал между Червивым принцем и Мусорной богиней. Посмотрел на Романа и слегка наклонил голову, словно благодаря за свершившееся.

Мусорная богиня повернулась к двум фигурам во тьме. Коротко махнула рукой, подзывая ближе. Они вышли на свет, и Роман с изумлением узнал Юльку и Антона, целых и невредимых. Впереди жены вышагивала Милашка.

Шелест, звяканье и хруст сложились в слова:

– Ты можешь вернуть их.

– Как?!

– Пройди испытания. А потом решишь, что для тебя важнее: они или место среди нас. У всех должен быть выбор.

– А если я откажусь? – прошептал Роман, не узнавая своего голоса.

– Это твое право. Ты выполнил свое предназначение и можешь уйти прямо сейчас. Но покинув это место, ты забудешь все, что видел и делал. Второго шанса мы не даем никому. Твои близкие исчезнут из памяти всех, кто их знал: это тоже в нашей власти.

Жена, друг и кошка зашли в круг и замерли недалеко от Романа. Отсутствующие, неживые лица, бездумные взгляды сквозь него. Полное впечатление, что душ здесь не было, только их вместилища, оболочки. Следом пришла мысль, что минувшими страданиями все не закончилось, что души продолжают мучиться в каком-нибудь гниющем, мусорном аду…

Роман встал. Перевел взгляд с Юльки на Антона, с него – на Милашку. Снова – на Юльку, пытаясь увидеть в глазах проблеск разума. Подсказку – что происходит с ее душой.

Он не увидел ничего.

– Оставайся, – сказала Мусорная богиня. – Или уходи.

Роман вспомнил крысу, рвущую губу женщины. Мужчину, наступающего на кусочек колючей проволоки. Капли кислоты, падающие на кожу. Боль, которую он может испытать, если…

Снова посмотрел на Юльку.

– Я…

Слово застряло в сдавленном спазмом горле, будто бы дающем шанс передумать и не сказать того, что он хочет. Роман зажмурился, изо всех сил сжал кулаки. Сделал медленный, показавшийся бесконечным вдох. Дрожали пальцы, губы, сердце – все.

Он открыл глаза. На этот раз у него вышло договорить до конца.

– Я остаюсь.

Ксения Кошникова. Все мои дети

– Я знаю точно наперед…

В детском визге на школьном дворе Оля отчетливо слышала голос дочери, чеканящий дурацкую считалку.

– Сегодня кто-нибудь умрет!

Осенний воздух был словно чисто вымытое стекло. Оля видела окружавшие школьный двор тополя, крошку гравия, облупленные хлопья краски на деревянной скамейке как сквозь повышающий резкость фильтр.

– Я знаю где! Я знаю как!

Плащ оказался слишком легким для сегодняшней погоды, Оля поежилась, поднимая плечи.

– Я не гадалка, я – маньяк! – выкрикнула дочь и расхохоталась. Ее подружки рассмеялись вслед за ней и кинулись врассыпную. Водить выпало не Саше.

– Саша! – крикнула Оля. Дочь даже не обернулась, но явно прекрасно слышала ее, потому что застыла и чуть повернула голову, будто решая, отвечать или нет.

– Пошли домой!

– Не хочу! – крикнула дочь, так и не обернувшись.

Кто бы сомневался.

– Ну откуда в ней это? – спросила Оля себе под нос, ни к кому не обращаясь.

– Что? – вдруг отозвалась женщина, сидящая на соседней скамейке. Она казалась Оле полностью погруженной в телефон, собственно, и сейчас от экрана не оторвалась.

– Не знаю. Любовь к этим злым считалкам.

Женщина пожала плечами и, наконец, посмотрела на Олю. У нее было незамутненное тревогой лицо, и Оля вспомнила, что это вроде бы мама Сашкиной одноклассницы. Кажется, Светы, которую Сашка не жаловала.

– Разве вы ее не знаете? – Она пожала плечами. – Кажется, в детстве она была на устах у нас всех.

Женщина смотрела на нее, чуть улыбаясь, надеясь, что Оля отзовется радостью узнавания: ну, конечно, все мы ее знали, как я забыла-то, ну.

Но Оля не помнила. Она мало играла с другими детьми. Кивнув женщине, она неловко улыбнулась и прокричала на этот раз настойчивее:

– Саша! Уходим!

По пути домой надо было завернуть в магазин: купить хлеба, курицу к ужину и что-нибудь вкусненькое. Сашка тянула за руку, заставляя ускорять шаг.

– Как прошел школьный день? – Оля сжала дочкину руку, и Сашка нехотя замедлилась, но в отместку стала размахивать пакетом со сменкой, как ветряная мельница.

– Нормально, – коротко отозвалась дочь.

– Стих прочитала?

– Меня не вызвали. – Сашка вертелась, дергая руку. Ворот плаща распахнулся, и осенний воздух леденил шею, забираясь за шиворот. – Вызвали Светку. А Светка – дура.

– Ты что! – Оля дернула дочь за руку. И, глубоко вдохнув, сбавила тон. – Так нельзя говорить.

– Почему? – рассеянно отозвалась Сашка. Ее внимание привлекла пара красных сапожек в витрине магазина. – Если она дура? Стих рассказать не смогла. Она меня бесит.

– Александра! Мы это обсуждали, ты забыла?

Сашка посмотрела на нее исподлобья и буркнула:

– Помню.

Вид у нее стал крайне недовольный, она по-взрослому поджала губы, и Оля невольно подумала, какой вырастет дочь: представила это личико принцессы, готовой в любой момент надеть гримаску недовольства и полностью осознавшей свое право на каприз.

Стоило Сашке освоить речь, как она мгновенно освоила повелительное наклонение.

С пеленок эта девчонка точно знала, чего она хочет, а чего – нет. Кто тут дура, а кто – королева.

Проблема заключалась в том, что двух королев в одном королевстве быть не могло. И по какой-то причине Светка успела сесть на трон первой.

Наверное, эта Светка не была такой уж дурой.

Оля усмехнулась собственным мыслям.

Иногда ей хотелось поговорить с Антоном о дочери. Но о чем? Она сама толком не понимала.

– Знаешь, – начала бы она, – наша дочь какая-то не такая.

– В каком это смысле – не такая? Не похожая на тебя? – спросит он.

Антон всегда схватывал суть, вычленяя из огромного потока информации самое важное. Даже если оно не было сказано.

Но Сашка действительно изменилась после переезда. В чем заключались эти перемены, сама Оля сформулировать не могла.

– Это адаптация, – успокаивала Алина Сергеевна.

В гимназии со всеми детьми на регулярной основе работал психолог, что было для Оли в диковинку. Но, воспользовавшись случаем, она поделилась с Алиной своими опасениями.

– Переезд – все-таки стресс. Много новых впечатлений. Резко выросшая учебная нагрузка – все же гимназия. Ваша дочь в абсолютной норме: очень подвижный, живой ребенок, эмоциональный, контактный, но с четко выстроенными личными границами.

Оля кивала. Слова Алины звучали гипнотически успокаивающе.

Лежа в кровати, Сашка слышала папины шаги в соседней комнате и приглушенное журчание воды в ванной, где мама принимала душ. Потом они сидели на кухне и переговаривались полушепотом, думая, что Сашка спит.

Наконец закрылась с едва слышным скрипом дверь их комнаты.

Сашка подождала еще немного, разглядывая размытые в полутьме предметы. Контуры сливались в причудливые формы. Брошенные на стул колготки походили на собаку. Силуэт лампы на столе с ровной стопкой учебников под ним напоминал миниатюрный пароход. Рюкзак у письменного стола – маленького скрюченного гнома.

Чем дольше Сашка всматривалась в него, тем плотнее он становился. Уже четко вырисовывалась голова с длинным носом, непропорционально длинная рука…

Сашка тряхнула головой, чтобы согнать наползающую сладкую жуть.

Прислушалась. Квартира безмолвствовала.

Она нетерпеливо отбросила одеяло, спрыгнула на пол и босиком прошлепала к шкафу.

Бесшумно приоткрыла дверцу и сказала:

– Можешь выходить!

В первый раз он пришел сам. Вскоре после того, как они переехали в новый город и поселились в этой квартире. Сашке она нравилась гораздо больше старой: здесь у нее появилась маленькая, но собственная комната, куда влезли стол, стул, кровать и шкаф, где она развесила свои наряды и расставила туфли так, как ей самой хотелось.

Мама пыталась вмешаться, спрашивая, не нужна ли ей помощь, но Сашка решительно попросила ее не лезть. С маминой точки зрения, здесь наверняка все было устроено совсем непрактично.

Практично – это было одно из маминых любимых словечек и одно из тех, что особенно не нравились Сашке.

«Практично». Совсем не так важно, как «красиво».

Первое и главное, что она оценила, впервые ночуя в собственной комнате, – это возможность не спать.

В тайном ночном бодрствовании без взрослых было нечто приятное настолько, что в животе что-то приятно щекотало, словно в предвкушении подарка. Никто не знал, что она не спит.

Никто.

Пока не появился мальчик.

В ту ночь она хотела еще раз рассмотреть содержимое собственного шкафа. Лампу включать было опасно, так что, отдернув занавеску, чтобы в комнате стало хоть немного светлее, Сашка на ощупь перебирала свои сокровища: погладила бархатное платье, поправила школьную юбку и на всякий случай проверила, на месте ли шуршащий пакет с новым купальником. Скорей бы лето.

От новенького шкафа приятно пахло деревом, дверцы открывались бесшумно, гладкие круглые ручки напоминали матово-белые леденцы.

Сашка уже отвернулась, чтобы, наконец, отправиться в постель и уснуть уже по-настоящему, как что-то толкнулось в дверцу изнутри.

Сашка нахмурилась: ничего большого, что могло бы упасть, там не было.

Дверца чуть приоткрылась, и из шкафа вышел мальчик.

Сашка была настолько потрясена, что даже не закричала. Только таращилась, раскрыв рот, как выброшенная на берег рыба, и вытягивала шею – как дура.

– Привет, – сказал мальчик еле слышно. – Не бойся.

Сашка поморщилась: бояться – это не про нее, кем бы ни был незваный гость. Поэтому она шагнула ему навстречу и, сложив на груди руки, спросила:

– Ты кто такой?

Он рассмеялся – тихо, но Сашка словно поймала эхо этого смеха у себя в голове – звонкого, искреннего, заразительного настолько, что невольно улыбнулась.

– Я рад, что ты не боишься.

– За стеной мама с папой, – пояснила Сашка на всякий случай.

– Знаю.

Он был одет в летние шорты и футболку, а лица в темноте толком нельзя было разглядеть. Волосы, кажется, светлые, зачесанные на косой пробор, сам – чуть выше нее, но, пожалуй, не старше.

Он неторопливо прошелся по комнате и беззастенчиво уселся на пол.

– Так ты кто? Говори, или я уже закричу, – велела Сашка.

– Не кричи. Я Петька. Довольна?

Сашка хмыкнула. Она села напротив него, натянув на колени длинную ночную рубашку.

– И чего тебе надо, Петька?

– Ничего, – просто ответил он. – Просто подумал, мы могли бы подружиться.

Сашка оценивающе посмотрела. В Петьке определенно было нечто, что ей сразу понравилось. Но спешить не стоило.

– И как ты попал в шкаф? Влез днем?

Он снова рассмеялся. Даже в темноте Сашка заметила блеск его глаз, словно они излучали какое-то едва заметное, но свое сияние.

– Я не из шкафа.

– А откуда?

– Из ниоткуда.

Стук в дверцу шкафа раздавался каждую ночь. Сашка велела ему не вылезать без особого приглашения, а также – сразу отправляться назад, когда ей захочется спать. И то, что он соглашался на все ее условия так легко, без споров, и нравилось, и настораживало. Сколько Сашка ни наблюдала за мальчишками, эти наблюдения подсказывали, что мальчишкам не свойственна такая уступчивость.

С другой стороны, Петька обычным мальчишкой и не был. В нем было нечто необъяснимо притягательное, их разговоры шли так легко, словно они были когда-то знакомы да потом разъехались, а сейчас встретились снова. Сашка рассказывала ему о школе и городе, о маме, папе, о том, что ей нравится и что не нравится, что она видела сегодня и куда отправится завтра.

Петька смеялся, хмурился, Сашке отчаянно хотелось разглядеть его лицо при свете, но Петька запретил включать лампу.

– Почему? – как-то спросила Сашка.

Он пожал плечами:

– У тебя есть свои правила. У меня – свои. Я же не появляюсь из шкафа без приглашения.

Поразмыслив, Сашка рассудила, что это справедливо, и нехотя, но смирилась.

– И родителям обо мне не говори.

Сашка фыркнула. Сказать про Петьку маме или папе могла бы только дура.

Или трусиха, как Светка.

Своя комната – на то и своя, чтобы в ней происходило только то, о чем знаешь лишь ты.

Сегодня они устроились на новеньком ковре, который папа купил Сашке в минувшие выходные. Нежно-кремового цвета, с густым ворсом, приятно щекотавшем голые ступни. Ходить по нему – наслаждение. Лежать на нем – тоже.

Мама, конечно, сказала, что он слишком светлый и потому непрактичный, и от этого наслаждение обладания им было вдвойне приятно. Но в чем-то мама была права.

– Снимай ботинки! – велела Сашка гостю. – У меня ковер.

– Это я заметил. – Он послушно разулся и аккуратно поставил ботинки возле шкафа. – Как дела?

Петька всегда интересовался ее жизнью, притом совершенно искренне. От этого рассказывать ему все было легко.

– Нормально. – Она растянулась на ковре, уставившись в потолок. – Только Светка достала.

– Что на этот раз? – Сашка уловила в Петькином голосе насмешку и насупилась.

– Не скажу. Просто она дура, вот и все.

– Не говори, – опять согласился он.

– Ты как… – Сашка не нашла слова. Как кто? Как девчонка? Это прозвучало бы оскорбительно, особенно для нее самой. В том, чтобы быть девчонкой, нет ничего, кроме преимуществ.

– Как что?

Сашка перекатилась на бок и едва не отпрянула: Петькино лицо оказалось неожиданно близко, так близко, что все слова вылетели у нее из головы.

– Как… кефир, – почему-то сказала она, чувствуя, что ляпнула глупость, и тут же попыталась исправить оплошность: – Такой же… бесформенный.

От мысли о кефире с его мерзким, пощипывающим язык вкусом, Сашка скривилась.

– Так вот что ты обо мне думаешь.

– А как? Всегда со всем согласен.

Он помолчал. Сашка даже в темной комнате чувствовала, что он разглядывает ее лицо. Она смутилась, скосила глаза вниз и пошевелила пальцами ног, ощущая мягкое тепло ковра.

– А хочешь проучить Светку? – спросил Петька каким-то совсем другим голосом.

Сашка почему-то не осмелилась ответить.

– Я расскажу, что делать.

Сашка наконец подняла взгляд и вздрогнула.

В темноте его глаза сияли как звезды.

С высоты пятнадцатого этажа машины, деревья, скамейки на детской площадке во дворе казались миниатюрами макета. Ольга думала, что отсюда должен был виден весь город, думала и боялась смотреть в ту самую сторону.

Но город был огромен, и Оля даже не предполагала насколько. Вдобавок кругом стоял частокол таких же небоскребов местного пошиба, и самое дальнее, что она могла разглядеть в просветах между летящими вверх стенами, – крошечный кусочек парка.

Что ж, это было хорошо, даже замечательно. Новый район ничем не напоминал тот, в котором Оля провела свои первые десять лет – с низкорослыми хрущевками, серенькими дворами и вонючими подъездами.

Казалось, что они приехали не в новый район, а в другой город, как и говорил муж, когда убеждал ее вернуться.

Пятнадцать лет назад Оля вышла замуж за ничем не примечательного, но влюбленного в свое дело молодого историка. Поселились в маленькой квартире, доставшейся Антону от бабушки. Утром каждый уходил на работу, вечерами, прильнув к мужу, Оля слушала сплетни о королевском дворе, байки о жизни какого-нибудь солдата богом забытого полка, сопереживала любовным разочарованиям жившей в семнадцатом году фрейлины.

Жить маленькой семьей, без гнета вины и памяти о прошлом, без присмотра отца и матери, жить просто и в согласии казалось – точнее, и было для нее – настоящим счастьем.

– Олька, святая ты простота, – снисходительно говорили девчонки на работе.

Выйти замуж за историка – так себе удача.

Взгляды их изменились, когда, неожиданно для всех, Антон получил предложение работать для телевизионной передачи «Тайны прошлого». Тогда Ольга даже не задумалась о том, как изменится их жизнь, просто порадовалась за мужа.

А теперь она обозревает огромный город с высоты пятнадцатого этажа, завернувшись в мягкий халат и неспешно прихлебывая кофе с щедрой порцией сливок.

– Олененок, без вас я не поеду, – тихо уговаривал муж, пока в голове у Ольги билось одно: назад-назад-назад, нет-нет-нет. – В большом городе все лучше: инфраструктура, образование, медицина, развлечения. Сашка пойдет в хорошую школу, возьмется за ум.

– И еще там архив, – тихо уточнила Оля.

Центральный архив: пленки, книги, газеты, дневники, мемуары фрейлин, полные ящики писем и тайные комнаты засекреченных дел. Просто улей с медом.

Внутри сжималось кольцо.

– И архив, – кивнул Антон и погладил ее по руке. – Будем жить в другом районе, в новостройке. Ты словно переедешь в другой город, – обещал муж.

Что ж, он в конечном итоге всегда оказывался прав.

Квартира действительно была хороша. Хозяин, кажется, обрадовался, что нашел таких жильцов: интеллигентную семью из сценариста, домохозяйки и их очаровательной дочери, которая могла быть действительно очаровательна, но только когда сама того хотела.

Оля вздохнула, разминая плечи, наслаждаясь тишиной. Побродила из угла в угол, смахивая несуществующую пыль. Роль домохозяйки была непривычна, и она не знала, чем себя занять, а точнее, избегая того единственного по сути дела, которое стоило бы сделать, сделать прямо сегодня, чтобы вычеркнуть его из списка и облегчить душу.

Она взялась за телефон, чтобы прогнать мысли об этом деле, и он, точно почуяв ее настрой, тут же завибрировал в руке.

Настроение испортилось моментально, но игнорировать этот звонок было бессмысленно и по-детски.

– Привет, мам, – сказала она как можно естественнее.

– Привет. Как устроились?

– Хорошо. Квартира большая. Светлая. Две комнаты. Пятнадцатый этаж… – Оля перечисляла все, что приходило на ум, ожидая, когда мать перейдет к делу.

– Голова-то не кружится?

– Нет. Район приятный. Много зелени, – сказала Оля, вспоминая клочок парка, виднеющегося из окна. – Сашка пошла в гимназию. Будет учить три языка.

– Это хорошо. Я рада, – отозвалась мать без всякий эмоций. – Как на кладбище?

Оля задержала дыхание. Вот оно.

– Еще не ездила.

– Почему? – Оле показалось, что трубка в руках покрывается коркой льда. – Насколько я помню, на работу тебе ходить не надо.

– Мама!

– Что? Ты там уже две недели, не могла найти час?

– Я как раз собиралась.

– Я поняла, – сухо сказала мать и замолчала.

Оля отсчитывала секунды.

– Мам, я съезжу.

– Не сомневаюсь, – отрезала мать. – Цветы купи приличные. Приличные, слышишь? И сухие не ленись убрать, лопатку возьми.

– Хорошо.

– Пришлешь фото.

– Мам, ты серьезно?

– Как ты думаешь? Могла бы – сама бы съездила, не поленилась, нашла бы время. На тебя положиться нельзя.

Оля бросила телефон на диван. Казавшийся теплым и оранжевым, осенний свет поблек, и она только заметила тяжесть набухшего холодной сыростью неба, серые стены домов, маслянистый привкус сливок на языке.

Этот разговор она могла бы воспроизвести почти дословно даже без всяких звонков, но все равно он выбил из колеи.

Она съездит на кладбище, но уж точно не сегодня, с неуместной мстительностью подумала Оля. А тогда, когда сама соберется.

А сегодня – она обвела взглядом комнату – сегодня она просто полежит на диване, завернувшись в мягкий халат. Потом заберет Сашку из школы. Они сходят в кафе. Точно. Она будет нормальной мамой.

Сашка ерзала на ковре, ожидая, когда дверца шкафа приоткроется.

Новости бурлили в ней, поднимаясь молочной пенкой, грозя вот-вот выкипеть, перелиться через край. Что за день был сегодня, что за день!

Странное ощущение щекотки, бегущей от кончиков пальцев к горлу, хлынувший в лицо жар и спокойное сытое удовлетворение среди всеобщей паники сменялись калейдоскопом.

Проучить Светку оказалось очень просто. Эта дурочка оказалась зависима от маленькой штучки, похожей на причудливую курительную трубку. Вытащить ее из клетчатого рюкзачка было проще простого, а уж раздразнить Светку – тем более.

Например, схватить мячик на физкультуре, всем своим видом показывая, что Светке за ней не угнаться, и это было правдой: Сашка всегда бегала быстро.

Светка бросилась за ней, пытаясь схватить снова и снова, когда ее глупое щекастое лицо пошло пятнами, глаза расширились и она разинула рот, пытаясь втянуть воздух.

Сашка с интересом смотрела, как Светка осела на пол, точно кулек с тряпками, руками схватилась за горло и стала разевать рот, втягивая воздух с дурацким присвистом.

Физручка, на бегу набирая номер на своем мобильнике, громко крикнула:

– Ингалятор! Быстрее!

Светку окружили, кто-то тащил ее рюкзак, по полу покатились блестящие ручки, выпала и раскрылась тетрадка, шлепнулась блестящая упаковка жвачки, но ингалятора не было.

Сашка смотрела прямо в ее белое от ужаса лицо, ощущая незнакомое до этого удовольствие полного контроля и власти над происходящим. Центром всего происходящего была именно она, а не Светка, и никто, кроме нее, здесь об этом не знал. Быть причиной чей-то беспомощности оказалось совершенно упоительно.

Светка лежала на полу, вытаращив глаза и разинув рот.

Сашка втянула воздух и закрыла глаза, в застоявшемся воздухе школьного спортзала ей хотелось различить и запомнить запах страха.

В зал уже прибежала медсестра, и тогда Сашка отвернулась и бросила мяч, попав точно в центр нарисованной на стене мишени.

Никто этого не заметил, но теперь Сашка знала: не обязательно быть у всех на виду, чтобы управлять событиями.

И это знание оказалось намного приятнее вида поверженной соперницы.

После уроков ее, как обычно, ждала мама. Только сегодня она не пришла пешком, а приехала на машине и почему-то надела серое пальто, которое надевала в гости, и губы у нее были подкрашены, не ярко, но заметно. Вдобавок она предложила поехать не домой, а в кафе, словно каким-то образом прознала о Сашкином триумфе.

В кафе их усадили за столик у окна. Сашка отметила свою победу великолепным клубничным коктейлем.

– Ты сегодня какая-то тихая, – заметила мама. Она заказала кофе, а к нему взяла сразу три эклера с разной глазурью: коричневой, оранжевой и белой. – Что-то случилось в школе?

Сашка втянула в себя коктейль, глядя, как по трубочке ползет густая бледно-розовая жидкость. Взглянула на маму.

Та откусила сразу половину белого эклера, вымазав кончик указательного пальца белым кремом, который хотелось слизнуть.

Мама смотрела не на Сашку, а в окно. Там, огибая и толкая друг друга, торопились по своим делам прохожие.

Сашка склонила голову набок.

– Нет, ничего не случилось. Хочу еще коктейль.

Мама отвернулась от окна.

– Конечно, – вздохнула она. – Давай попросим меню.

Хотя мама была в необычайно хорошем настроении, и даже настолько, что после кафе они прошлись по первому этажу сверкающего торгового центра, где она купила себе духи, а дочери – расческу с переливающейся ручкой, Сашка решила помалкивать.

Она была уверена, что история про Светку, рассказанная даже без подробностей, мигом выбьет из мамы веселое настроение, которое посещает ее нечасто.

Мама пустится в длинные рассуждения о Светкином здоровье и, чего доброго, пожалеет ее.

Ну нет. Есть только один человек, который поймет ее в полной мере.

– Откуда ты все это знал? – спросила она, когда Петька вышел из шкафа, как всегда дождавшись приглашения. – Про ингалятор и прочее?

Петька дернул плечом. У него были свои привычки, и Сашка уже их изучила. Другие люди пожимали плечами, а Петька всегда чуть приподнимал одно – правое. Задумавшись, он запрокидывал голову, словно искал ответ на потолке, или постукивал пальцем по подбородку.

– Что еще ты знаешь и о ком?

– Не все сразу, – тихо рассмеялся Петька.

– А когда?

– Всему свое время.

Сашка нахмурилась. Мысль о том, чтобы поскорее узнать все секреты и слабые места одноклассников, казалась слишком заманчивой, чтобы откладывать на потом.

Они лежали голова к голове в темной комнате.

– Слушай, Петька, – начала Сашка, помедлив, прежде чем все же спросить: – А про мою маму ты тоже что-нибудь такое знаешь?

Просто великолепно! Лучшего дня для поездки на кладбище невозможно было выбрать, но Оля решила действовать из принципа: чем хуже, тем лучше. С раннего утра зарядил дождь, и к моменту, когда она отъезжала от школьного двора, раздражающая морось переросла в настоящий осенний ливень – затяжной и холодный.

Оля включила обогрев и радио: салон наполнили звуки джаза. Глубокий голос Нины Симон успокаивал и согревал душу, а печка – озябшие руки.

У ворот кладбища Оля выскочила в ледяную раскисающую грязь и, укрывшись зонтом, купила белые розы.

Она всегда покупала их, не особенно задумываясь. Розы, в сущности, были воистину королевами цветочного двора, удивительно подходили ко всему: к радости и скорби, любви и печали. Возможно, мать имела в виду под пошлостью именно это. Но ее здесь не было.

И потом – Нина не отдавала предпочтение никаким цветам. Если вообще их любила. Она, кажется, не получила за свою короткую жизнь ни одного букета.

В такой час и такую непогоду Оля предсказуемо оказалась единственной посетительницей кладбища и упрямо продолжала идти сквозь стылую слякоть. Даже в ботинках ноги ощущали идущий от земли холод.

Могила виднелась издалека, резко выделяясь на фоне однотипных скромных крестов и безрадостных гранитных монолитов.

Мать настояла на роскошном памятнике: огромный ангел горестно уронил голову на руку, вечно оплакивая потерю. Дождь слезами катился по сероватому мрамору отрешенного лица, потеки грязи ползли по распахнутым крыльям.

В детстве он скорее пугал и подавлял Олю, чем успокаивал и уж тем более – утешал. Но сейчас он казался меньше и как-то проще, чем помнилось. Смотреть на него было приятнее, чем на лицо, перенесенное с фотографии. Мастер, пожалуй, слишком старался, и в этом юном лице, изображенном филигранно и со знанием дела, было трудно разглядеть черты сестры.

Оля положила розы на скамейку, стряхнув листья и ветки. Заранее смирившись с тем, что вымокнет насквозь, затянула капюшон, извлекла из пакета маленькую лопатку и грабельки, купленные вчера в магазине низких цен специально для этой цели.

Сколько лет здесь никто не был?

Мать ездила на могилу дочери фанатично, сначала – каждую неделю. Оля покорно сопровождала ее. Как оруженосец тащила пакет с лопаткой, хлебом, цветами, водкой. Поездка туда и обратно с непременным заходом в церковь занимала восемь часов, то есть целый день. Пока ее одноклассники дожидались выходных, Оля желала лишь одного: чтобы завтра снова был понедельник – день, когда до мутного тяжелого воскресенья оставалась еще неделя.

Отец предпочитал не ездить вовсе.

– Я прекрасно помню свою дочь, и я ей больше не нужен, – отрезал он матери, когда она в очередной раз собралась к Ниночке.

Он увез их из этого города почти насильно, когда понял, что визиты матери на кладбище больше напоминают походы на рабочие смены, чем на скорбь.

Ноги уже подводили ее, но она все ездила и ездила на кладбище, даже когда Оля, наконец, осмелилась отречься от почетной роли оруженосца, съехавшись с Антоном, и пакеты с хлебом, водкой и лопатками приходилось таскать самой. Потом здоровье совсем испортилось, и добираться дальше магазина стало трудно. Сколько лет назад это случилось?

Оля не могла посчитать. Она положила розы на прибранную могилу, протерла мраморные крылья и руки стража и выпрямилась.

Воздух здесь был чистым и влажным и с каждым вдохом словно промывал легкие изнутри.

Странно, что здесь и сейчас, спустя столько лет, стоя в одиночестве под потоком холодного дождя, который вымочил пуховик насквозь, она впервые не ощутила того тяжелого кома вины, стыда и ужаса, что таскала сюда когда-то каждую неделю и что был стократно тяжелее пакетов, которые она волочила.

Она собрала мусор и еще немного постояла в тишине, озираясь. Рядом, на семейном участке, под крестом лежал дядя, мамин двоюродный брат. А следом за ним была еще одна могилка, вся заросшая травой. Ни креста, ни памятника. Оля наклонилась, чтобы заодно поднять выцветшие фантики и пустые, покрытые липкой гнилью жестянки от дешевых свечей.

Грабли с неприятным звуком царапнули по камню. Оля отбросила прелые скомкавшиеся листья – под ними оказался простой квадратик гранита.

По привычке автоматически складывать и вычитать числа, выработавшейся за долгие годы работы в бухгалтерии, Оля подсчитала, что Каширская Елена Михайловна прожила пятьдесят два года. Видно, родственников не осталось. Ушел человек, нет ничего. Странно, что с дядей они были почти ровесниками по году рождения, но об этой Каширской Оля никогда не слышала, хотя фамилия и казалась смутно знакомой. Какая-нибудь бедная родственница, которая не заслуживала хорошего могильного камня?

Оля ощутила непонятный укол досады. Она кое-как расчистила памятную табличку. Был человек, и хотя бы имя осталось. Не полное беспамятство, бездонное небытие: что был, что не был.

Дождь все шел, когда Оля подъехала к школе. Смотрела сквозь усыпанное каплями стекло, как стремительно приближается размытое пятно Сашкиной куртки. Еще минута – и машина наполнилась смесью запахов жвачки и сырости.

– Опять слушаешь свои нудные песни, – мгновенно оценила Сашка играющий джаз, – фу.

– Мне нравится. – Оля крутанула руль, всматриваясь в зеркало. После кладбища на душе было спокойно, препираться с дочерью не хотелось.

Несмотря на заверения компетентной Алины Сергеевны, внутри у Оли дремала тревога и сон ее был чутким. У дочери появилась раздражающая привычка дергать плечом и молчать в ответ на прямой вопрос. Приходилось повторять все дважды, а то и трижды, чтобы удостоиться ответа королевны, что невероятно раздражало.

Иногда ей казалось, что дочь мыслями находится где-то не здесь, что, в общем, было не похоже на Сашку, всегда на все сто включенную в реальность. И об этом стоило подумать, а может быть, поговорить с Алиной, уже настойчивее.

Дочь устроилась за спиной и принялась качать ногой, пиная спинку сиденья.

– Саш, перестань.

– А ты смени пластинку.

– Саша!

Грубость дочери была ничем не оправдана и потому хлестнула наотмашь, Оля ощутила, как вспыхнуло лицо.

Пинок в спинку кресла.

Оля глубоко вздохнула, попыталась поймать лицо Сашки в зеркале, но не смогла, та приникла к окну.

– Я тебя не узнаю.

Молчание.

Оля чуть притормозила и обернулась через плечо, стараясь при этом не выпускать из виду дорогу.

– Что с тобой, дочь?

Сашка повернулась очень медленно, и Оля успела заметить, как неуловимо изменилось ее лицо, через которое, как сквозь стремительно тающий воск, проступили чужие черты. Глядя стеклянными глазами, ясным звонким и совершенно не своим голосом Сашка отчеканила:

– Я не твоя дочь!

Ольгу смело волной удара, шею скрутило болью, перед глазами вспыхнула и погасла ослепительно белая молния.

Сашка нерешительно стояла в темном коридоре. Из-под двери сочился бледный желтый свет, за дверью был папа. В его комнате стояла тишина. Может быть, он работал. Он часто работал ночью, особенно после аварии.

Сашка помнила глухой сильный удар, а потом сразу – небо в окне машины сквозь круглые капли дождя.

– Мама? – позвала она.

Мама не отвечала.

Сашка почувствовала, что ее сейчас вырвет.

В окне показалось незнакомое лицо, и все происходило быстро и сумбурно.

Потом они с папой остались вдвоем, как и мечтала Сашка. И часто!

Только она и папа, который не говорит ежеминутно, что делать, не слушает нудные песни, рассказывает причудливые истории, обращается к ней то «мадмуазель», то «фройляйн», то «инфанта» – странные слова, но они звучали красиво, и Сашка ощущала себя красивой, когда папа так говорил.

После аварии, как только Сашу отпустили из больницы, папа долго сидел у ее кровати, держал за руку, то и дело отправлялся на кухню по поручениям. Она намеренно говорила слабеньким голосом, просила то воды, то какао, то бутерброд с плавленым сыром, то шоколадку, то носки из шкафа и, наконец, смилостивилась, сказала, что желает поспать.

Папа плакал за стенкой. Неспящая Сашка, прижавшись ухом к стене, слышала глухие сдавленные звуки и цепенела: вместо удовлетворения внутри раскрывался цветок ужаса.

В фантазиях, где они с папой жили вдвоем, она никогда не задумывалась, где в это время будет мама. Она как бы пропадала на время, но сейчас страшное осознание наползало, как темнота: что, если мама пропадет навсегда?

Сашка зарылась в одеяло с головой, безуспешно прячась от собственных мыслей. Она спрашивала про маму, и папа каждый раз отвечал уклончиво: «Скоро увидитесь!»

И Сашка думала: все в порядке.

Мама вернется когда-нибудь потом, когда Сашке захочется.

А что если папа врет?

В тугом коконе одеяла Сашка не слышала, как открылась дверца шкафа.

Позже, в больнице, лежа под тонким байковым покрывалом, которое почему-то отчетливо пахло ландышами, Оля пыталась понять, что в тот момент испугало ее больше: то, что ее дочь говорила не своим голосом, или то, что голос этот был ей знаком.

Она вспомнила его сразу, словно свет мощного фонаря прорезал длинный тоннель и высветил стоящий в том конце предмет четко и ясно.

А потом пришло и остальное.

Долгими больничными днями Оля смотрела в потолок, успокаивающий ровной белой пустотой, которая служила прекрасной подложкой для пазла воспоминаний.

Она подгоняла одну детальку к другой, складывая картинку.

Ночь. Маленькая Оля босая встает с постели. По полу тянет сквозняк. Она поджимает пальцы, но тапок не надевает, чтобы заглушить шаги. Спит Нина на втором ярусе кровати. Спят родители в соседней комнате.

Оля идет тихо к двери, едва заметно приоткрытой заранее. Если совсем закрыть, петли скрипнут, Нина может проснуться. У Нины чуткий сон.

Приезжал муж. Неизменно привозил еду, забивая маленький больничный холодильник. Соседка по палате смотрела жадно. К ней приезжала только мама и подруги, привозили по мелочи. Оля разрешала ей брать все, что вздумается. Та в ответ добывала через подруг запрещенный и единственно желанный Оле кофе. Аппетита почти не было, она, не жуя, глотала вязкую больничную кашу.

– Как Сашка?

– Скучает. Я ее приведу.

– Не вздумай! – возразила Оля, пожалуй, слишком поспешно.

Антон смотрел с тревогой и недоумением.

– Не хочу, чтобы она видела меня…такой.

Какой – такой? Да, придется какое-то время походить в «ошейнике», с подвязанной рукой и немного похромать. Но понятно, когда в твою машину врезается «Чероки», все могло быть намного, намного хуже. Им обеим очень повезло.

– Оль, она же спрашивает о тебе. Скучает.

Сашка вовсе отделалась небольшим ушибом, который почти зажил, пока между приемами каши Ольга смотрела в потолок.

Ночью. Он всегда приходил ночью, выбираясь из кладовки. Ее воображаемый друг. С ним было интересно, он слушал ее внимательно, он столько всего знал. Оля делилась с ним всем, больше всего на свете ей хотелось отправиться за ним туда в кладовку и дальше, в какое-то странное Никуда, где он жил.

Оля боялась увидеть свою дочь. Склонность к сумасшествию, конечно, передается по наследству, но галлюцинации – нет. Значит, сумасшедшая здесь она – Оля. И об этом придется говорить явно не с Алиной, а говорить придется. Если она не хочет никому навредить. Если с Сашкой… Оля мотнула головой, отгоняя мысли. Расплата пришла мгновенно, резкой болью вспыхнула в затылке и только ярче осветила прошлое.

Лучший из июньских дней, золотой, ясный, не знойный. Ветер гладил голые коленки, покрытые первым загаром руки. Тень от деревьев на сочной упругой траве.

В распахнутое окно бьется лето, Нина стоит на подоконнике, высунув язык от усердия, моет стекла. Влажная прядь прилипла ко лбу, на полу – мокрые лужицы.

Она оборачивается. Спрашивает с тревогой:

– Оля?

Оля молчит. Стоит на пороге комнаты. Смотрит.

– Ты что? Оля! Что с тобой?

Тишина. Всепоглощающая тишина. Только капает с подоконника вода. За окном дрожат ветки берез за окном. Ярко-зеленые в зените лета.

Что ответила Оля?

Она не помнила.

Муж привез теплую куртку и зимние сапоги. Осенняя стынь перешла в почти зимний мороз позднего ноября. После безвоздушной духоты больницы колючий воздух обжег носоглотку.

– Не уезжай, – робко попросила Оля.

– Не могу, Олененок. Я пытался, но…

Оля кивнула. Это блажь. Работа на телевидении, даже на канале не первой величины, – это графики, планы и расписание. А простои – это деньги.

А деньги нужны.

– Хочешь, отвезу Сашку к твоей маме?

– Нет, – Оля вздрогнула от этой мысли. – Ни к чему пропускать школу, потом нагонять.

Репетиторы – это деньги.

Антон вздохнул с облегчением. Кажется.

За долгую ходьбу левая нога мстила ноющей болью от ступни до самого бедра. Левая рука находилась в плену гипса, но в целом Оля чувствовала себя сносно. После нескольких недель лежания было приятно любое движение, даже через боль, просто идти по улице, вдыхая морозный воздух с привкусом гари – уже удовольствие.

Мать звонила дважды. Один раз спросила про кладбище.

Она всегда любила Нину больше. Заметно больше. И после смерти полюбила еще сильнее.

Квартира, к которой Оля так и не привыкла, теперь показалась вовсе чужой.

Антон поддерживал ее под руку, очень бережно, точно кости у нее могли сломаться опять от любого движения.

В коридоре стояла Сашка, и у Оли дрогнуло сердце. Вместо своевольной красавицы на нее смотрел осунувшийся настороженный ребенок. Колготки пузырились на коленях, на щеке – пятно зубной пасты, золотистые волосы потускнели, и вся ее живая, слишком подвижная, слишком упрямая дочь выглядела какой-то померкшей.

– Мы же купили тебе блестящую расческу, – пробормотала Оля вместо приветствия.

– Мама! – прошептала Сашка и неожиданно обхватила Ольгины колени.

Нога тут же заныла.

Оля неловко погладила дочь по спутанным волосам, отстраняясь, ошарашенная несвойственной Сашке нежностью.

Оля боялась снова услышать знакомый голос. Боялась себя. И свою-не свою дочь.

– Уходи! – шептала зло Сашка. – Пошел вон, я тебя не приглашала!

Петька только смеялся своим тихим смехом. Он сидел на ковре, привычно скрестив ноги.

Сашка закуталась в одеяло. На кровать она его не пускала, и, пожалуй, в этом Петька впервые за долгое время пошел ей навстречу, и то, как поняла уже с опозданием Сашка, исключительно потому, что ему самому так хотелось.

В ночь, когда они впервые встретились после аварии, глаза у него сверкали так яростно, что Сашке сделалось не по себе.

Она вспомнила глухие всхлипы за стенкой.

Светка давно вернулась в класс, история с ингалятором сделала ее еще большей звездой – в ней появилась тайна и трагедия. Светка закатывала глаза и сообщала: «Я могу даже умереть! Вот так!»

И искоса посматривала на Сашку, но та даже не оборачивалась.

С историей про аварию она могла бы составить Светке равную конкуренцию, но все шло мимо, словно поезд мчался без остановок, пока Сашка стояла на перроне.

Сама же она то и дело теперь словно проваливалась в яму на ровной дороге.

Бывало, на уроке она приходила в себя только со звонком, не слышала, что ей говорят, или обнаруживала себя бредущей по школьному коридору, вдали от одноклассников – куда, зачем?

Хотелось обдумать все в одиночестве, и она попросила Петьку больше не приходить. Пока что.

Петька выждал ночь, а потом явился, просто вышел из шкафа без приглашения.

Сашка заклеила дверцы скотчем в несколько слоев.

Петька вылез из-под кровати, напугав ее до смерти.

– Ты действительно думала, что мне нужен шкаф? – спросил он насмешливо. – Разве все вышло не так, как ты хотела?

Сашка молчала. Не так. Что-то было не так.

– Оставь меня в покое.

– Как? – разочарованно тянул Петька. – Разве мы не друзья?

– Я сейчас закричу.

Петька дернул плечом.

– Кричи.

Сашка набрала воздуха. В комнату вбежал папа, свет резанул по глазам.

– Ты что? – спрашивал папа, обнимая ее и одновременно обшаривая взглядом пустую комнату. – Сон плохой приснился?

Родители взяли ее к себе в кровать, убаюкали.

Сашка лежала между мамой и папой, в тепле, в безопасности – сюда он не посмеет явиться. Лежала, закрыв глаза, делая вид, что спит, делая вид, что не заметила, как мама чуть заметно отодвинулась от нее.

– Каждый раз орать будешь? – спросил Петька на следующую ночь. Он сидел на подоконнике, болтая ногами.

Звонок мужа застал Олю на пути домой. Она только отвела Сашку в школу, но мыслями была с ней. Дочь заметно осунулась, в ее живом лице проступило что-то болезненное. Она стала кричать ночью, хуже учиться.

– Такая травма! – кивала головой Алина Сергеевна. – Что вы хотели. Мы с ней поработаем. Вам бы обеим отдохнуть. Вы сами как?

– Иду на поправку, – отвечала Оля, шевеля торчащими из гипсового кокона пальцами.

Шагая домой, Оля раздумывала, кто должен первой показаться врачу: она или дочь. Звонок вырвал ее из грустных размышлений.

– Оля! – крикнул муж так яростно, что внутри у нее все сжалось от каких-то дурных предчувствий. – Олененок!

– Что случилось? – спросила Оля одними губами.

– Олька, я папку забыл! Одну букву перепутал! – выпаливал муж без пауз. Он явно куда-то бежал, Оля слышала шум летящих мимо машин. – Там все вообще: копии, выписки из архива, черновики. Ты дома? – спохватился муж.

– Я бегу! – Оля ускорила шаг, игнорируя начинавшую ныть ногу. – Напугал!

– Прости, – повинился муж. – Оль, она на столе должна лежать! Оль, позвони мне сразу! Отправь доставкой, самым срочным тарифом, который найдется. Я тебе номер скину.

– Есть, капитан! – отрапортовала Ольга с веселой бодростью.

Забытая папка – это не беда.

Все папки Антон тщательно пронумеровывал. В тонкости хитросплетений цифр и букв Оля не вникала, главное, нужная папка – синяя, как все ее сестры-близнецы, нашлась почти сразу. Дважды сверив номер, Оля сунула ее в сумку и понеслась в ближайшую курьерскую службу – так быстро, как позволяла хромая нога.

В тесном пункте приема она тут же впилилась в очередь. Небольшую, но, как бывает, когда спешишь, вялотекущую. Девушка на приеме долго искала чьи-то накладные и извинялась за зависший принтер.

Оля пристроилась в углу на стульчике, перевела дух, с наслаждением вытянула ноги. Простое дело отвлекло ее от изматывающих мыслей. Она бросила взгляд на висящие на стене круглые часы и погладила шероховатый пластик папки.

Стало стыдно. Раньше она с удовольствием слушала рассказы Антона: байки со студии, исторические находки, архивные раскопки, сплетающиеся порой в лихие детективные истории, а вот теперь даже не знает, над чем сейчас работает муж. Тем более, он, кажется, что-то говорил о том, что история произошла в этом городе.

Похоже, этот город полон дурных историй, невесело усмехнулась Оля. Отметив, что очередь уменьшилась на одного человека, раскрыла папку и оторопела.

Папка начиналась с «Дела №…», принадлежащего Елене Михайловне Каширской, прожившей, судя по датам рождения и смерти, пятьдесят два года.

Уже чувствуя во всем этом явно недоброе совпадение, деревянными пальцами Оля перелистывала страницы, пытаясь вникнуть в суть, но документов было слишком много: копии справок и личных дел, материалы следствия, показания свидетелей, чьи-то записи, сделанные неразборчивым почерком, пометки мужа, запросы.

В конце Оля нашла копии тетрадного листа, на котором в столбик были выписаны имена: Димочка, Петенька, Лизонька, Алешенька, Юленька и так далее – не меньше двадцати и все – уменьшительные, ласковые… Детские? Пометок при списке не было, но Оле и без того стало тошно. За перечнем будто стояли тени.

Она перевернула последний лист и вздрогнула, не веря своим глазам. Копия маленькой, паспортного формата фотографии, была плохая, но лицо на ней – узнаваемым. Очень уж характерными чертами природа одарила эту женщину с широкими монгольскими скулами, густыми тяжелыми бровями и черными волосами, скрученными на затылке в большой плотный узел. На короткой толстой шее – мелкие стеклянные бусы.

Оля помнила это лицо: такая же фотография, только форматом побольше, лежала поверх груды мусора в пакете, который мать велела Оле отнести на помойку. Они съезжали с квартиры, избавляясь от лишнего. Оля тогда не спросила, кто это: фото и фото. Мать была неизменно злая, с красными от слез глазами и бесконечно проклинала отца за переезд.

Оля выбросила пакет в мусорный бак, но лицо женщины с фотографии запомнила.

А теперь смотрела на него снова, не в силах оторваться.

– Девушка, идете или нет? Всех задерживаете!

Оля подняла взгляд, не соображая, где находится. Очередь смотрела на нее неодобрительно: рабочий день в разгаре, нужно отправить во все концы страны массу свежих документов, забытых папок и ценных грузов.

– Олененок, ну что? – Звонок мужа настиг ее сразу, как только захлопнулась дверь пункта доставки.

– Только отправила. Сказали – не другой край света, доставят завтра к утру, тебе лично в руки, – успокоила Оля.

– Олька! Я тебя люблю!

– Я тебя тоже! Антон…

– Что?

– Сильно занят?

Оля прислушалась: шум города стих, значит, муж где-то в помещении.

– Как раз обедаю. Нашел укромный уголок.

– Чем кормят на телевидении?

– М-м-м, сейчас посмотрю. Селедкой под шубой. Компотом. Пирожками. Ты хотела что-то спросить.

– Да. Я заглянула в папку. Эта Каширская – кто она была?

– Дождись выпуска и посмотри, – хитро предложил Антон, явно радуясь, что Оля снова проявляет интерес к жизни семьи.

– Я видела ее могилу. На кладбище. Антон?

– Ты ездила на кладбище? Одна? Когда? – от радости в голосе мужа не осталось и следа.

– Еще до аварии. Все нормально, – уверила Оля, скрывая, что авария произошла в тот самый день и что могила Каширской соседствует с могилой Нины. – Я в полном порядке. Просто подумала, что это странное совпадение. Рассказывай.

Антон вздохнул. Оля слышала звон чайной ложечки о стекло. Представила, как муж размешивает сахар в чае. Он всегда пил сладкий: когда пишешь, мозг жрет прорву энергии, так он говорил.

– Каширская работала в родильном отделении местной больницы, которую потом снесли. Днем. Ночью принимала женщин по другим вопросам: делала нелегальные аборты. Сколько – не пересчитать. Принимала женщин и на большом сроке… – Антон сделал паузу.

Оля затаила дыхание.

– Останки было логично, – Антон замялся, – утилизировать. У нее были все возможности, но детей, которые были уже далеко не зародышами, она хоронила. Не просто закапывала в землю, а укладывала в фанерный ящик, в таких раньше отправляли посылки. За больницей был закуток у пустующего после пожара крыла, который выходил к лесопарку. Женщины шли через лесопарк, чтобы их не видели, а детей она закапывала под шиповником. И каждому давала имя.

– Я видела перечень на тетрадном листе.

– Да. Всего их там двадцать два. При реконструкции того самого крыла останки раскопали, был большой скандал, конечно, причем замять его не удалось. Раскрыли дело быстро, Каширская там еще работала, тетрадь хранила в ящике стола. Да она и не отпиралась, признала все сразу и без оговорок. На суде повторяла: имя – это свидетельство бытия. Это слово, а из слова Бог сотворил целый мир.

У Оли по спине ползли мурашки. Она отчетливо ощущала, как всю ее сковывает, окутывает мраком, холодом кладбищенской стылой земли.

– Ее почти признали невменяемой, но что-то там не срослось. Коротко говоря, она отправилась отбывать срок, но вышла по амнистии и жила до самой смерти в этом городе, всеми забытая. Муж ее умер очень рано, от тифа. Родственники где-то затерялись, я так и не нашел концов, часть документов пропала. Пока что. Детей у нее не было.

Не было, как же, с подступающей тошнотой подумала Оля.

– Следствие шло долго, потому что слишком там много всего наслоилось, по телефону не расскажешь, Олененок. Посмотри выпуск, если интересно! Выйдет на следующей неделе! Я уже вернусь.

Ольга почувствовала, как теплеет на сердце от благодарности к мужу. Он всегда был рядом. Даже сейчас.

– Спасибо. Извини, что отвлекла.

– Да что ты, как раз поел. Тебе спасибо, за папку. Люблю!

– Я тебя тоже, – прошептала Оля.

Пальцы без перчаток, держащие телефон, окоченели до полного бесчувствия.

Прежде, чем сделать следующий звонок, Оля зашла в кафе, выпила большую порцию горячего кофе с молоком и заела приторно-сладким эклером. Ничего, в самый раз, сейчас будет горько.

Но подготовка была напрасной – мать не взяла трубку.

Оля вернулась к школе, немного подождала в пустом дворе, глядя на окна, пытаясь угадать, в каком классе дочь, на каком уроке.

Сашка предсказуемо сползла по учебе. Репетиторы. Всего этого просто не могло быть. Следствие длилось долго. Петенька, Толечка, Лизонька. Все под шиповником. Бред. Дышать.

Усилием Ольга велела себе широко открыть рот и глотнуть морозного воздуха, как следует, от души.

Дверь школы открылась, оттуда, как яркие драже из упаковки, посыпали дети, и Оля заставила себя отвлечься на поиск яркого пятна знакомой куртки.

– Я тебя не вижу, – шептала Сашка. – Тебя нет.

Уже по привычке она с головой укрылась одеялом, но в непроглядной тьме стало еще страшнее: не знать, что делает Петька, было даже хуже, чем видеть его мерзкое лицо.

Она рывком села на кровати.

Петька смотрел на нее снизу вверх. Он развалился на ковре, подперев голову рукой.

– Саша… Я же не хочу тебе ничего плохого.

– Так я и поверила! – прошипела Сашка.

– Слезай, поговорим, – поманил он.

– Еще чего.

– Так я сам поднимусь.

– Не смей!

Сашка поспешно соскочила с постели. При мысли о том, что он ляжет к ней, ледяной, чужой, нездешний, ее начинало мутить от отвращения.

Это было уже мучительно. Она почти рассказала обо всем Алине – психологу из гимназии, в ее маленьком уютном кабинете на первом этаже, с бежевыми стенами, с мягким диванчиком, с игрушками на полках, с мягким светом настольной лампы и даже с чашкой чая.

Почти.

Каждый раз, когда она собиралась с духом и собиралась произнести первое слово, ее швыряло в ту самую глубину черного беспамятства. Когда Сашка приходила в себя, время на часах необъяснимо убегало вперед.

Алина смотрела на нее с тревогой и лаской, чашка с чаем стояла почти пустой. Она провожала Сашку до дверей кабинета, чуть подталкивая в спину рукой, от которой пахло удушливо сладким кремом.

– Убирайся, – упрямо велела Сашка, не отступая. – Я тебя ненавижу.

– Ну, Саш, зачем ты так. Вместе мы могли бы сделать столько всего интересного! Ты станешь королевой класса, обещаю. Я тебе помогу.

Сашка даже не стала спрашивать, что взамен.

– Я найду способ рассказать о тебе маме и папе! – процедила она.

– Зачем же что-то искать? – Петька резко сел и вдруг положил ей руку на плечо: холодную и такую тяжелую, что Сашка осела. – Я сам представлюсь.

Сашка упала в черноту.

– Мам, кто такая Елена Каширская?

Мать перезвонила ей поздно вечером: весь день провела у врача, анализы плохие, ноги так болят, давление скачет, а у тебя-то что случилось?

– Понятия не имею, – отрезала мать, но по затянувшейся перед ответом паузе Оля догадалась, что это неправда.

– Мам, я знаю, что ее могила рядом с Нининой, а ее фотку я видела у нас дома. Не отпирайся, пожалуйста. Просто скажи, кем она нам приходится.

– Что, муженек раскопал? – с неожиданной злостью отозвалась мать. Антона она никогда особо не жаловала, но и явной неприязни вроде бы не питала. – Хороша работенка: мертвым покоя не давать. Достойно.

– Мама!

– Ну так пусть он тебе и рассказывает.

– Мам, он уже и рассказал. Я знаю, чем она занималась. Просто скажи, откуда у нас ее фото? Ты к ней ходила? Тогда?

– В аварии голову повредила?

Оля устало прикрыла глаза. Историю о том, как Ниночку три года ждали, а она пришла, когда уже и надежды не было, и всевозможные вариации сюжета «бог дал, бог и взял» знали все соседи, родственники и даже случайные люди, которым мать, выпив на кладбище водки, желала излить свое неисчерпаемое, неупиваемое горе. Так что, вероятно, клиенткой Каширской она не была.

– Тогда откуда?

– Это бабки твоей сестра! – рявкнула мать. – Довольна? Я о ней ничего не знаю, она замуж вышла в семнадцать, и я ее видела за всю жизнь без пяти минут час. Твоя бабка с ней не общалась. Все узнала, что хотела?

– Так поэтому их могилы так близко? – оторопело спросила Оля. – Родственницы. Я видела… Почему ж за ней никто…

– Дура ты и впрямь совсем! – выплюнула мать и бросила трубку.

Что ж, ожидаемо. Оля вздохнула, открыла глаза и вскрикнула. В темноте коридора неподвижно стояла маленькая фигурка в рубашке до колен. Стояла и смотрела на нее, склонив голову к плечу. Ее дочь. Или не ее?

Они молчали долго, Оля слышала, как пожурчала и стихла этажом ниже вода. Как где-то пролаяла собака, кто-то уронил что-то тяжелое на пол.

– Привет, Оля, – сказала дочь не своим, но знакомым голосом.

– Димочка? – спросила Оля сквозь зубы. – Алешенька? Ты кто, мать твою?

– А ты забыла?

Дочь выступила из темноты коридора в кухню, прошлепала босыми ногами, отодвинула стул, села напротив.

– Я вот тебя сразу узнал.

– Петенька.

Дочь-не дочь усмехнулась чужой знакомой усмешкой. Налила чая в пустую чашку, без сахара. Сашка всегда сластила, как Антон. Шмыгнула носом.

– Петенька. Ты выросла, Оля. А я – нет.

– Оставь мою дочь в покое.

Саша-Петенька лениво оперлась на стол локтем и уставилась на Олю. И дочь и не дочь. Это было до того жутко, что Оля не могла отвести взгляд. Смотрела как прикованная на чужие жесты в родном теле, на изменившееся неуловимо, но заметно для матери лицо, словно оно служило лишь маской для чего-то, что пряталось за ним и проступало в прищуре глаз, в дрожании губ.

– Что тебе нужно?

– То же, что и тогда, – Петька дернул плечом.

– Убивать? Хочешь убить меня? Как убил Нину?

Он вскинул брови.

– Я не собирался убивать Нину, – он удивился, и, кажется, совершенно искренне. – Но ты так хотела, чтобы родители принадлежали только тебе, тебе одной, а я хотел помочь. Мы были друзьями, помнишь? Пока ты не уехала.

– Замолчи, замолчи, заткнись! – Оля уронила лицо в ладони. Руки, шея, щеки, даже ступни – все тело пылало от того тайного отвратительного желания, похороненного под плитами стыда, под памятником неизбывной вине: чтобы Нины не было, чтобы она, Оленька, была первой – той, кого ждали три года, дождались, а не той, которая получилась случайно, впопыхах, в душных одеялах, на потных застиранных простынях, под хныканье младенца.

Уехать, вдруг пронеслось в голове. Уехать. Туда, где он не сможет меня достать. Далеко, в другой город, далеко от матери, от Каширской и всех ее чертовых детей, от Петеньки.

– Но на этот раз я не отпущу, – серьезно сказал Петька, прекрасно понимая ход ее мыслей. – Ни тебя, ни Сашку. Помни, что я – в ней. Я – это она.

– Ничего подобного, – прошептала Оля. – Я тебя ненавижу.

– Занятно, – вздохнул Саша-Петенька, отхлебывая давно остывший чай. – Твоя дочь так же говорит. Хотя вы такие разные.

– Иди ты к черту.

Саша-Петенька покачал головой, постучал пальцем по подбородку.

– Ты спрашивала, чего я хочу, Оля? Чего я хотел.

Оля посмотрела на Сашу-Петеньку, не впуская в сердце надежду. Ничего хорошего за этим не последует.

– А чего хотят дети? – подсказал Петенька, но, глядя на окаменевшее Олино лицо, сжалился и продолжил: – Маму, я думаю, – объявил он совершенно серьезно. – Ты будешь моей мамой?

После школы они бродили по пустому парку развлечений. Две остановки на трамвае или пять минут на машине. Аттракционы на паузе напоминали скелеты фантастических зверей. Из всех зимних забав – коньки на катке размером с пятачок да неунывающий паровозик, возивший по кругу замотанных в шарфы детишек с красными от морозца щеками.

Холодина.

Но таков был уговор. Время в школе целиком принадлежало Сашке. После школы – два часа для Петеньки.

Антон задержался в командировке, и Оля мысленно благодарила провидение. Это было как нельзя более кстати.

Вчера вечером вместе с Петькой они посмотрели выпуск «Тайн прошлого» про Каширскую. Он назывался «Все ее дети».

Оля надеялась… Сама не знала на что. Петька дернул плечом: тайна его происхождения не вызывала в нем интереса.

Сегодня сразу после школы они по настоянию Оли поехали на кладбище. Постояли над могилой Каширской, припорошенной первым снегом. Табличку опять пришлось расчищать.

– Что-нибудь чувствуешь? – с надеждой поинтересовалась Оля.

– Не-а, – протянул Петенька. – Да и с чего бы.

– С того бы. Она тебе дала имя. А имя – это слово. А из слова бог сотворил мир, – зло сказала Оля, повторяя слова треклятой своей бабки Каширской.

Они помолчали.

– Это нечестно, – сказала Оля. – Нечестно, я о ней вообще не знала. Ну и что, подумаешь, родственники. Она бы стала твоей мамой. Ты вообще ничего не чувствуешь? Там, где ты, ее нет?

Петька покачал головой.

– А что там есть? Что это за Нигде или как его там?

– Нигде и есть Нигде, как я тебе объясню? – буркнул Петька. – Ничего там нет.

Они положили на могилу Нины свежие цветы – те же розы. Белые. Без всякой фантазии. Посмотрели на горюющего ангела, покрытого легким инеем.

– Зачем ты устроил аварию? – спросила Оля. – Если не желал моей смерти.

– Может, и желал, – признался Петька. – Да только понял, что все без толку.

– Ты о чем? – Оля соображала. – Постой… Ты думал…

Петька дернул плечом.

– Думал, если я или Сашка умрем, окажемся там же, где… ты? В Нигде? Но ведь сам говоришь, Каширской там нет. Ничего там нет!

– Что ты заладила, – поморщился Петька Сашкиным носом. – Каширская-Каширская. Проверить-то стоило. Но потом я знаешь что подумал?

– Что? – безнадежно спросила Оля.

– Что с вами здесь лучше, чем там. Туда никто не попадает, кроме нас. А здесь у меня есть вы.

Оля закрыла глаза.

Ужас.

Потом они и отправились в пустой парк развлечений. Петенька обожал это место. Летом заработают качели, горки. Оля кивала и думала: лето для тебя не наступит. Не знаю как, но не наступит. Я просто не вынесу.

Прошло всего три дня с той ночи на кухне, Оле казалось – три года. Где-то должно быть решение. Они бродили по безлюдным аллеям, дорожки покрывались первым снегом.

– Купи мне сладкой ваты, – велел Петенька.

Насквозь продрогший продавец передал сладкий ком на палочке.

– Не замерзли, барышни? Может, глинтвейну? Есть безалкогольный.

Оля взяла себе стаканчик, не думая о «барышнях».

Глинтвейн был вкусный.

– А ты помнишь… Точнее, знаешь, кто твоя мама?

– Теперь ты, – беззастенчиво заявил Петенька, погружая лицо в розовое облако.

У него были свои предпочтения, но розовую сладкую вату обожали оба: и Сашка, и Петька. Это было удивительно.

Где его настоящая мать? Где-то живет эта женщина. Сколько ей лет?

Оля старалась гнать от себя мысль, которая не давала ей покоя с того дня, когда она, держа окоченевшими пальцами телефонную трубку, выслушала от мужа историю Елены Каширской.

Если у ее матери была связь… Ведь могла быть – позорная, скрытная, например с женатым… Тогда Петька… Вполне мог быть ее братом.

Оля не хотела признаваться в этом даже самой себе, но в Петьке было что-то, что ей нравилось. В нем было меткое остроумие и странное холодное обаяние. Оля не заметила, как привыкла к его ухмылке на Сашкиных губах. К долгому серьезному взгляду. К неожиданному участию. Как в детстве, Петька интересовался ее жизнью, кажется, вполне чистосердечно.

Сгорая от чувства вины, Оля напоминала себе, что Сашка вообще-то ее дочь, чью жизнь пьет и чье время крадет этот мальчишка. Она твердо пообещала себе, что вытурит Петьку вон. Даже если он ее брат. Даже если с ним ей бывает так легко, как никогда не бывало с дочкой.

На дорожку села стайка нахохлившихся голубей. Петька бросил розовый клочок.

– О чем задумалась?

– Слушай, – начала Оля. – На кладбище ты сказал, что в Нигде никто не попадает, кроме «нас». Ты говорил о… – Оля, запинаясь, подбирала слова, еще не совсем осознавая свою идею. Что-то мельтешило на краю сознания. – Значит, были и другие дети? Лизонька, Толечка…

– Ну да, – кивнул Петька. – Мы были вместе. Потом они исчезли. Остались я и Алешенька.

– Алешенька и сейчас там? – изумилась Оля. – С тобой, когда ты не…

«Не в Сашке», хотела она сказать, но не осмелилась.

– Ага, – Петька облизал липкую палку. – Но он молчит все время. Он тихий.

Оля задумалась. На самом краю сознания маячила догадка, как встающее, озаряющее всю темную землю солнце.

– А исчезали они по одному?

– Ну, – Петька повернулся к ней, не понимая, к чему та клонит.

– Но не сразу?

– По очереди.

– Ну конечно! – вскрикнула Оля так, что потревоженные голуби взлетели. – Их матери умирали! Понимаешь? Те женщины. Уходили и забирали вас. Вот чего вы там все ждете!

От возбуждения она схватила Сашу-Петеньку за руку.

– Ты тут не навсегда застрял!

Петька выдернул руку и соскочил со скамейки.

– Петька! – крикнула Олька ему в спину.

Проходящий мимо смотритель бросил удивленный взгляд на Петьку с длинными локонами, выбивавшимися из-под сиреневой шапочки с сердечком.

– Если эта женщина умрет, тебе не надо будет ждать. Понимаешь? – кричала Оля, забыв обо всем на свете.

Сашка обнимала ее, жалась, как котенок. Сердце у Оли сводило судорогой, когда она видела, как Петька уходил, покидал тело, лицо приобретало выражение дочери, сначала растерянное, беспомощное, когда она обнаруживала себя после школы – сразу в машине. Это было пыткой. Стоило больших трудов уговорить ее не рассказывать ни папе, ни Алине, никому. Стоило больших трудов объяснить ей, что она не сходит с ума. Но, кажется, Сашке полегчало после того, как она поняла главное: мама все знает. Мама ищет решение. И найдет.

Оля тряхнула головой, на глаза в последние дни сами собой наворачивались слезы, иногда в совсем неподходящий момент.

– Нет, Олененок, – сказал муж, скрывая удивление. – Как ты себе это представляешь? Эти женщины приходили тайно, по ночам, через заколоченную дверь. Если бы их поймали, наказание грозило не только Елене, но и им. Ни имен, ни фамилий. Мы искали кого-нибудь для выпуска, но никто не проявился. Сама понимаешь. Останки потом перезахоронили в общей могиле. Невозможно извлечь их и сравнить с материалом каждой женщины в городе.

Оля слушала и понуро кивала.

– Я соскучился. Скоро уже приеду.

Оля ждала этого и боялась.

С тех пор, как она вернулась в этот город, она только и делала, что ждала и боялась. Ждала и боялась.

Когда умрет эта женщина – Петькина мать? Через год? Через пять лет? Через десять?

Оля прикинула, сколько может еще прожить ее собственная мать. Что там она сказала? Анализы не порадовали врача?

Десять лет с Сашей-Петенькой?

С дочерью, родней которой нет. С мальчиком, с которым так хорошо гулять по молчаливым аллеям зимнего парка.

Десять долгих лет.

Оля не знает, когда умрет эта женщина, может даже ее собственная мать, но клянется себе, что сделает все, чтобы эти годы, сколько бы их ни было – два, пять, десять – были годами счастливой. Семейной. Жизни.

Они подружатся. Должны подружиться.

А если как-то она найдет эту женщину раньше.

Если только это каким-то образом произойдет.

Петенька знает, что делать.

Оля сидела на той же облупленной скамейке, наблюдая за детьми в школьном дворе. Стояла цветущая весна.

– Саша как-то изменилась, – рядом с ней снова сидела Светина мама с ясным лицом. Имени ее Оля так и не вспомнила. А ведь имя – это важно. Свободный плащ не скрывал округлившийся живот. – Но не могу понять, в чем именно. Это после аварии? – с сочувствием поинтересовалась она.

Оля устало обернулась, прищурилась. Фигурка в белой куртке и красных сапожках стояла в центре круга из мальчишек. Смеялась. В ответ на чей-то вопрос дернула плечом.

Петенька.

Оля вздохнула.

– Да. После аварии. А вы – ждете второго?

– Вторую, – женщина мягко улыбнулась, положила руку на живот.

– Поздравляю.

– Спасибо. А вы? Не планируете еще одного?

– Еще одного?

Оля обернулась к площадке.

Фигурка в белой куртке и красных сапожках бежала вприпрыжку, размахивая пакетом со сменкой, как ветряная мельница.

Сашка.

Они были здесь.

Все ее дети.

Ольга Дорофеева. Фотография из Устиновки

Давно он не видел таких конвертов.

Когда-то в детстве маленький Коля Столяров каждый день проверял почтовый ящик. Волшебство начиналось с ключика, почти игрушечного по сравнению с ключами от квартиры. Голубая дверца открывалась с легким скрипом, и за ней обнаруживалась пахнущая краской газета, иногда – плотный цветной журнал. Но самыми интересными были письма. В потертых надписанных конвертах таились сюрпризы: открытка с курорта или новости незнакомых Коле родственников. Письма мама открывала не сразу: сперва читала обратный адрес, разглаживала конверт, и только потом брала нож и вспарывала бумагу. За ужином она зачитывала новости вслух, опуская то, что не предназначалось для ушей мужа и детей; она бормотала: «Так, это ясно, так, а, вот!..» – и дальше что-то вроде: «У „запорожца“ опять поржавело правое крыло. Наверное, пора его продавать». Марки с конверта доставались Коле, он отпаривал их над чайником, стараясь не подставиться под струю пара, а потом складывал в старый, распадающийся на страницы кляссер.

Но прошли годы. Конверты изменились, вытянулись в длину; «запорожец» стал иномаркой и скончался на помойке, а родственники перестали писать письма и тихо забыли о существовании друг друга.

Иногда Столяров думал, как здорово было бы опять получать такие письма и отпаривать марки вместе с сыном, и вместе смотреть кляссер, или фотографии, или даже мультфильм про бременских музыкантов. Вместе ужинать. Целовать стриженую макушку. Но сын был далеко, а письма больше не приходили. Обмен новостями, признаниями и просто информацией взяла на себя электронная почта.

Но этот конверт был настоящим.

Слева был изображен зимний лес, под ним – рамка для индекса. Столяров помнил, как непросто было рисовать цифры по намеченным штрихами прямоугольникам, особенно странной формы тройки и семерки. Что-то в них казалось неправильным, слишком острым, слишком изломанным и болезненным. Справа была наклеена настоящая марка с надписью «Почта СССР» и напечатаны линейки для адресов. Как письмо вообще дошло с маркой давно несуществующей страны, оставалось только удивляться. Столяров пробежал глазами адрес получателя: да, ошибки не было, письмо предназначалось ему. Но вот адрес отправителя… Какая-то деревня в Рязанской области, Марченко М. И. Что за Марченко? Наверное, Мария Ивановна? В конверте прощупывалось что-то плотное, как открытка.

Поднявшись в квартиру, Столяров небрежно бросил письмо и ключи на столик у трюмо, снял плащ, ботинки. Пора было распечатать конверт и разобраться, зачем ему написала незнакомая М. И. из неизвестного, богом забытого места. Странным образом Столярову не хотелось этого делать, словно послание могло оказаться вредным или даже опасным для него. Но почему? «В крайнем случае, седьмая вода на киселе – нашли адрес и просят денег», – постарался успокоить он себя и взял нож.

На стол вывалился желтоватый картонный прямоугольник с волнистыми краями. Бумага была очень старой, но хорошего качества, из дорогих, с тиснением и аккуратным обрезом. И – это была фотография.

Столяров повернул ее лицом к себе.

Женщина в возрасте, почти старуха, видная, статная, сидела в кресле, похожем на трон из-за обилия подушек в рюшах и бантах. Русые волосы разделял прямой пробор, платье было светлым, но закрытым, застегнутым до подбородка. Правой рукой женщина опиралась на подушку, из пышного рукава выглядывало запястье – неожиданно тонкое, худое, словно после долгой и изнурительной болезни. Но самым странным на фотографии были глаза: огромные, немного навыкате, обведенные черными кругами, они – голубые, наверное, – из-за вспышки получились не серыми, а совершенно белыми. Два белесых овала с пронзительными точками зрачков. Женщина не производила впечатления счастливой или веселой: она не улыбнулась даже ради снимка, уголки сжатого рта были опущены.

«Старая вещь, антиквариат, – машинально отметил Столяров. – Почему мне ее прислали? Если продают, то это очень странный способ. И кто она такая?»

Он заметил, что из конверта торчал еще один листок, на этот раз тонкий и в клеточку. Столяров вытащил его – обычная страничка из блокнота, с одной стороны исписана синей ручкой на две трети: «Здравствуй, Коля…»

Столяров передвинул руку с письмом туда, где на текст падало больше света, и прочитал:

«Здравствуй, Коля!

Пишет тебе Маргарита, Ритка из деревни Устиновка. Ты, наверное, не помнишь меня, моя мама была двоюродной сестрой твоей мамы. Вы приезжали сюда на лето, когда нам было по пять лет. Еле нашла твой новый адрес. У меня все хорошо, но родственники все померли, и мама тоже, царствие им небесное. А эта фотография досталась мне в наследство, так как здесь, в Устиновке, одна я наследница. Это прабабушка наша с тобой, Люсинда Григорьевна. Извини, но нет больше моих сил, отправляю фотографию тебе. Держи ее дома три дня, потом делай, что хочешь. Помоги тебе Бог, и не поминай лихом!

Рита».

Более корявого и бестолкового письма неведомая Рита написать не могла. Неведомая – потому что никаких Устиновок Столяров не знал, никаких троюродных сестер у него не было, не гостил он в Рязанской области, а прабабка Люсинда (!!!) – это был вообще перебор. Хмыкнув, он повертел записку в руках. Ритка, Маргаритка. Может, он просто забыл? Столяров попытался вызвать в памяти какое-нибудь детское личико, белобрысое, курносое… Нет. Не было в его детстве босоногих девочек с такими именами.

Он вернулся к фотографии.

Теперь он знал, как звали эту некрасивую и странную, страшную почти, женщину. Люсинда Григорьевна. Возможно, когда-то она смеялась и шутила, играла с детьми и внучками, – если верить письму, то мама Столярова была ее внучкой, – но на снимке казалась воплощением тоски и злобы. Неестественная поза, безвольно свисающая кисть, словно женщину заставили так сесть… или даже усадили силой. Зато лицо выражало всю гамму чувств от отвращения до ненависти. В принципе, у Люсинды были правильные черты: высокий лоб, небольшой нос, – но щеки тяжелые и одутловатые, а глаза… Столяров даже не смог подыскать подходящего слова, чтобы их описать. «Как у психа», – подумал он, ежась под пронзительным взглядом. Неудивительно, что таинственная Рита захотела избавиться от этой фотографии. Но почему таким странным способом? Могла бы просто швырнуть в печку… или продать через Интернет, все какая-то польза.

Последняя мысль показалась Столярову интересной и напомнила, что у него есть знакомый, который как раз спец по таким вещам. Недолго думая, он набрал номер и договорился заехать через сорок минут.

Гурин, записанный в «контактах» Столярова с пометкой «фотограф», на самом деле никаким фотографом не был. Среди его многочисленных хобби числилось владение элитным фотоателье, где Столяров не раз заказывал снимки для презентаций и публикаций. Журналистам он не доверял – выскочки и самоучки, – а работники Гурина были все как один опытными и умелыми. После их рук Столяров всегда получался импозантным и благородным. После посещения фотоателье в памяти остались старые карточки в аккуратных рамках, развешанные на стенах; вспомнилось и то, как Гурин рассказывал о разных тонкостях старинных снимков… «Дагеротипы», – вот как он их называл. «Посмотрим, что он скажет», – думал Столяров, поднимаясь к зеркальной двери.

– Ну, показывай, что такого необычного нашел? – дружелюбно спросил Гурин после рукопожатия.

Он аккуратно, за самый кончик достал фотографию и поднес к матовой лампе.

– Ого! Чудесно!

«Неплохо», – подумал Столяров.

– И где ты взял такой изумительный постмортем?

– Что?

– Ну, постмортем. Фотография после смерти, – пояснил Гурин, продолжая рассматривать снимок.

– После смерти? – у Столярова перехватило дыхание. – Но она же смотрит!

– Конечно, – Гурин отложил карточку в сторону. – А это, друг мой, специальная технология. Осмелюсь сказать, практически утраченная. Покойникам открывали глаза, чтобы они выглядели как живые. Ну, на разные ухищрения шли. Иногда рисовали зрачки на веках, но это так, дешевка. У хорошего фотографа был свой рецепт мази или капель, чтобы мертвые глаза блестели. Веки подклеивали, конечно, чтобы они не опускались. Но здесь, – он с любовью прикоснулся к карточке, – снимал еще больший затейник. Веки заколоты булавками! Фотография русская, не знаешь?

– Да, – еле выдавил Столяров. Ему казалось, что его сейчас вырвет. И он еще смотрел на это! Разглядывал!

– Редчайший экземпляр! У нас постмортемов делали мало, это была прерогатива цивилизованной Европы. Они в этом достигли совершенства. Но и здесь мастер постарался. Вот смотри: видишь, сколько подушек, и под локтем еще одна, скручена в валик? Это чтобы придать покойнице устойчивое положение. Бывало, использовали штативы, чтобы покойник сидел или даже стоял.

– Но зачем это? – Столяров боролся с тошнотой. Ему было душно, в груди щемило… Какая гадость…

– На память, друг мой, на память. Фотографии были дороги, иногда человека снимали всего один раз в жизни. И то – после смерти, – он хихикнул. – Слышишь, каламбур: раз в жизни, но после смерти!

– Поэтому она такая… страшная?

– Ну да, дня три, как умерла. Круги вокруг глаз, лицо напудрили, а по рукам видно: кожа уже потемнела.

Столярову вдруг показалось, что в помещении запахло зловонно и сладко.

– Мне… надо идти, – выдавил он, держась из последних сил.

– Понял, к делу. Ты хочешь ее продать? – И Гурин озвучил сумму, которая даже на Столярова произвела впечатление, а далекую М. И. могла бы и вовсе осчастливить.

– Забирай, – он слабо махнул рукой, типа «что я, буду спорить?».

– Через пару дней давай. – Гурин строил глазки фотографии. – Прямо сейчас свободных денег нет. Но только ты не отдавай ее никому, ладно?

– Могу тебе оставить, – с облегчением предложил Столяров. – Чего ее носить туда-сюда?

– О’кей. Не сомневайся, не пропадет. Дай мне три дня, и деньги тебе скину.

«Три дня? Опять три дня», – отметил Столяров, а вслух сказал:

– Не вопрос.

Домой он вернулся уже затемно. Странная история угнетала его, но Столяров старался отвязаться от дурацких мыслей, то и дело напоминая себе: все хорошо, фотография уже не у него. «Не найдет», – мелькнула вдруг в голове странная мысль, когда он отпирал дверь. Столяров не успел ее осознать, как зазвонил мобильник.

– Алло? – Темнота в квартире показалась вдруг особенно густой и гулкой, поэтому он остановился на пороге и протянул руку вдоль стены, нащупывая выключатель.

– Коля? – зазвучал немного смущенный голос Гурина. – Так ты карточку все-таки решил забрать?

Выключатель не находился, а в глубине квартиры колыхнулось что-то светлое.

– Разве? – бодро спросил Столяров, чувствуя холодную испарину на лбу.

– Да, на автомате положил в конверт, а потом в карман, – так же смущенно, но уверенно подтвердил Гурин.

«Камеры посмотрел», – догадался Столяров.

– Хочешь, вернусь? – Он пощупал пиджак и почувствовал плотную карточку. – «Как меня угораздило? Как? И что за светлое пятно там, у входа в гостиную?»

– Да нет, ухожу уже. Давай через три дня. Ну, бывай!

– Давай завтра? – заорал Столяров и нашел выключатель. Желтый свет залил холл. В дверях гостиной, конечно же, никого не было. В трубке слышались частые гудки, Гурин успел отключиться.

Столяров извлек из кармана конверт, держа его двумя пальцами за уголок. Противно было хранить это в доме, но что делать? Он решил спрятать снимок на кухне, как можно дальше от спальни. Включая свет везде, где можно было, он отнес туда конверт и положил в один из нижних ящиков, под старые журналы мод и рецептов. «Надо будет сказать Наташе, чтобы выкинула весь этот хлам», – сердито подумал Столяров и удивился, потому что забыл совершенно о Наташе; а ведь в восемь вечера они обычно созванивались. Он проверил сообщения. Так и есть: «Не дождалась, ухожу на вечерний моцион, потом спать. До завтра!»

Отношения с Наташей становились все прохладней, и искусственная разлука в виде ее поездки в Италию «на воды» не очень помогала. Столяров подумал, что надо бы поужинать, но есть не хотелось. Он плеснул себе на два пальца виски, достал из шкафа пакет с орешками. Захотелось еще лимона – он открыл холодильник и замер.

Густой спертый дух ударил в нос. Еще не пахло гниением, но уже – смертью. Все внутри было покрыто черной плесенью – и упаковки, и даже стенки. «Сколько времени я сюда не заглядывал? – изумился Столяров. – Разве не лазил в холодильник вчера?.. Или позавчера? Надо будет вызвать клининг». Он захлопнул дверцу и решил обойтись орешками.

Перед сном Столяров посмотрел новости, потом немного пощелкал шарики на айпаде. Голову словно набили ватой, и маленькие мерзавцы никак не хотели собираться по три. Но он все начинал игру заново. Спать не хотелось, и он не мог понять, что его тревожит. Кажется, он боялся. Темная квартира уже не была его крепостью, в нее проникли враги, черная дрянь захватила холодильник, а на кухне в ящике лежало… не думать, не думать, не думать! И о пятне в гостиной не думать тоже. Какая-нибудь рефракция света из подъезда, больше ничего.

Но мысль о свете показалась привлекательной. Перед тем как лечь, Столяров прошелся по квартире, включил торшер в гостиной и ряд маленьких лампочек в холле. С некоторой дрожью направился к кухне, щелкнул выключателем. Все было в порядке и на местах. «Пусть горит всю ночь, – злорадно подумал Столяров. – Посмотрим, как ты…» И опять не додумал до конца и даже не понял, что имел в виду. Вернувшись в спальню, он закрыл дверь и со спокойным сердцем уснул.

Но приснился ему кошмар. Он был привязан к стулу, а странные лица без глаз и носов пытали его, что-то спрашивали, разевая вонючие рты с тонкими красными губами. Он не знал, что они хотели, и не мог ответить. Он дергался, бился, чтобы освободиться, но ни тело, ни голова не слушались, даже гортань онемела, и он мог только кричать сипло и протяжно, на одной ноте, как воющая собака. Столяров попытался вырваться из этого сна. Он знал – это знание оставалось где-то с краю, в пределах досягаемости его испуганного мозга, – что надо открыть глаза, и тогда проснешься. Он разлепил веки: вокруг роились цветные пятна. Столяров моргнул и увидел прямо перед собой светлый человеческий силуэт. Он хотел закричать, но горло не слушалось, и изо рта вырвался только хрип. Столяров моргнул еще раз – и силуэта не стало. Только темнота, тишина и мягкость постели. Сонный паралич понемногу проходил: Столяров сделал несколько вдохов. Все в порядке, это только сон. А чего вы хотели, после таких-то переживаний? Он с удовольствием потянулся. В окно падал неяркий свет от уличных фонарей. Он у себя дома, в спальне, здесь все ему знакомо. И в коридоре, который виден в открытую дверь, тоже…

Стоп. Разве он не закрывал дверь перед тем, как лечь?

Опять накатила холодная волна, задрожали и покрылись липким потом ладони. Столяров потянул одеяло на себя, вжимаясь в постель. Он вслушивался в тишину, до рези в глазах всматривался в темный прямоугольник за дверью. Он закрывал дверь? Или нет? Он выпил, прилег. Хотел закрыть, но закрыл ли?

Темнота коридора казалась вязкой и неподвижной, как кисель. Ничего в ней не двигалось, не колыхалось. Столяров моргал, прищуривался – ничего. Да обычная темнота, что он ожидал там увидеть? Просто разморило его от виски, хотел закрыть дверь, но поленился вставать.

Или нет? Он же вставал, ходил на кухню, чтобы включить свет.

А где тогда свет? Почему темно? Столяров сжался в комок. Где торшер в гостиной, где лампочки в коридоре? И кухня, он оставил верхний свет на кухне! Все сто пятьдесят люксов – где они?

Окаменев от страха, Столяров судорожно соображал, почему мог погаснуть свет. Разумное объяснение было одно – вылетели пробки, – но в голову лезли безумные, нерациональные мысли. Проверить все это можно было только одним способом – пойти к счетчику и перезапустить его, но даже под страхом смерти Столяров сейчас не вылез бы из кровати. Как когда-то в детстве, она казалась ему островком спасения посреди тьмы. Внезапно он снова ощутил детский ужас, преследовавший его ночами, вспомнил, как спрыгивал с кровати и мчался к маме, теребил ее, сонную и заплаканную, рассказывая о прабабке. Прабабке? Так старуха на постмортеме как раз приходится ему прабабкой, если верить Рите из Устиновки. Столяров попытался ухватиться за это воспоминание, но нет, оно растаяло, как тонкая струйка дыма, оставив его наедине с сомнениями. Лежа в темноте, он всматривался в проем открытой двери, вслушивался в тишину. Но в квартире ничего не происходило: ни шагов, ни шорохов, ни светлого пятна, которое померещилось ему вечером, – он ничего не видел.

Постепенно Столяров успокоился и расслабился. Все-таки он не ребенок, чтобы бояться темноты, – надо было встать и проверить электричество, в айфоне есть фонарик. Он протянул руку к тумбочке – сотового не было. «Положил на Наташкину подушку», – догадался он и повернулся.

Рядом с ним на кровати сидела женщина с фотографии. Кто-то заботливо обложил ее подушками – теми самыми, в бантах и рюшах, – чтобы она не падала. Неподвижное напудренное лицо было немного повернуто к Столярову, белые глаза раскрыты. Черные точки зрачков не двигались. «Булавки!» – на грани сознания вспомнил Столяров. И запах, отвратительный запах гнили, тошнотворный, вызывающий спазмы в горле, – как он мог его не чувствовать? Как давно она сидит рядом с ним? Столяров не мог оторвать взгляд от зрачков. «Она неподвижна, пока я смотрю, – вдруг подумал он. – Если отведу взгляд, сразу бросится, вопьется в шею… Когда должны петь эти чертовы первые петухи?» Столяров не представлял, который был час; не знал он, и во сколько нечисть разбегается от крика петуха. Может быть, часа в три утра? А если скатиться на пол и побежать к входной двери, старуха успеет его схватить?

Прабабка вздрогнула и медленно повернула голову. Ее тело словно просыпалось, пробуя простейшие движения. Наконец она замерла. Теперь мертвые глаза смотрели прямо на Столярова. Он задрожал, не в силах взять себя в руки. Лежавшая рядом с ним рука Люсинды Григорьевны шевельнулась и поползла по одеялу. Казалось, старуха пыталась ее поднять, но сил хватало только на то, чтобы тянуться к Столярову. Крючковатые пальцы шуршали, скребли по ткани. Вдруг рот Люсинды распахнулся, как будто нижняя челюсть просто опустилась под собственной тяжестью, и на Столярова пахнуло удушающими миазмами помойки. Он и не подозревал, что в мире существует такая вонь! А во рту покойницы что-то шевелилось. Оно ворочалось, перекатывалось в темном отверстии, но это был не язык, более мелкое и светлое… существо? Это движение жутко контрастировало с застывшим стеклянным взглядом. Столяров не мог отвести глаз ото рта Люсинды, зачарованный вопросом: что же там такое? И он получил ответ: на нижнюю губу старухи вдруг выполз жирный червь, не меньше указательного пальца, белесый, рыхлый, с темным пятнышком на голове. Червь замер, и Столярову показалось, что тот смотрит на него с вожделением, что червь уже пресытился старухой и ее давно сгнившей плотью и думает, как перебраться и полакомиться Столяровым. Больше он не мог сдерживаться: волна тошноты поднялась из желудка, опалив кислотой пищевод, и его непременно вырвало бы, но тут Люсинда все-таки подняла руку и схватила его за плечо. Он почувствовал силу ее пальцев, высохшие ногти впились прямо в кожу сквозь ткань пижамы. Матюгнувшись, он на секунду отвел глаза и посмотрел на эту костлявую лапку; а когда опять перевел взгляд на лицо Люсинды, оно оказалось рядом, совсем близко от его лица, как будто за этот миг она успела наклониться к нему. Теперь и рот с червем был всего в паре сантиметров от его рта; и белые распахнутые глаза – в паре сантиметров от его глаз. И он ясно увидел, что из поднятых век торчат поржавевшие острия булавок! Столяров закричал высоко и пронзительно, чувствуя, как что-то непривычно булькает в горле, – и отключился.

Он проснулся и лежал некоторое время, чувствуя тепло солнечных лучей, угадывая дневной свет за опущенными веками. Странное ощущение беды и невосполнимой утраты наполняло его, но причины Столяров пока не понимал. Постепенно воспоминания вернулись, и он одновременно испугался и возмутился. Возмущение быстро взяло верх; «Что за дьявольский кошмар? – подумал он, открывая глаза. – Гурин, идиот, напугал своими историями. Надо же было такому присниться!»

Конечно, в комнате никого не было, кроме него; дверь в холл была закрыта. На всякий случай Столяров посмотрел на плечо – туда, где его схватила рука мертвой Люсинды, – но не нашел на пижаме ни дырок от ногтей, ни пятен, ни даже легкой помятости. Посвистывая, он встал. На работу немного проспал, но важных встреч с утра не было. В конце концов, директор не опаздывает, а задерживается. Секретарь не звонила – значит, все в порядке. Столяров держал и дела, и сотрудников в кулаке стальной хваткой, поэтому небольшое, но заметное звено российской экономики и в его отсутствие работало без перебоев.

В холле он еще раз убедился, что все привидевшееся было сном. Торшер в гостиной горел, лампочки в коридоре тоже. Кухня была залита солнцем и электрическим светом; Столяров быстро все выключил, огляделся. Все в порядке, на местах. Заглянул в холодильник – даже там ситуация уже не показалась ему настолько критической. Правда, у Наташи имелся пунктик насчет плесени. Послезавтра она прилетает: если обнаружит это безобразие, устроит ему варфоломеевскую ночь, да такую, что сегодняшний кошмар покажется детским мультфильмом.

Уже выходя из кухни, Столяров заметил краем глаза что-то неправильное и повернулся к обеденному столу. На нем у самой стенки стояла тарелочка, которой он не помнил; она была прикрыта бумажной салфеткой, голубой в темно-розовых узорчиках. Салфеток таких он тоже не помнил: выглядела она по-деревенски пошло, а Столяров такое не приветствовал. Ему нравились большие и однотонные, они казались дорогими, стильными. Он протянул руку и снял салфетку.

На тарелочке лежали выглядевшие совершенно свежими оладушки, штук пять, как раз к завтраку. Удивленный Столяров наклонился к ним, недоумевая, откуда они тут; двумя пальцами взял верхний за край и приподнял.

Под ним в тесте ворошилась целая колония жирных белых червяков. Маленькие и толстые, они отвратительно напоминали того, который приснился Столярову ночью во рту старухи Люсинды. Столяров хотел было отшвырнуть оладушек, но сдержался и медленно опустил его на тарелку. Откуда здесь эта дрянь? – чуть не закричал он. Откуда, откуда? Была ли тарелка на столе вчера?

«Успокойся, – скомандовал он сам себе. – Ты когда в последний раз здесь ел? Несколько дней назад заказал доставку? Заказывал оладьи?»

Он содрогнулся, представив, что мог это съесть. Пусть даже тогда они еще были свежими – но зараженными, наверняка. А с другой стороны… он не стал бы заказывать оладьи. С детства их ненавидел. «Кушай, кушай, внучок», – сказал в голове незнакомый женский голос.

«Я заказывал осетинский пирог, – вспомнил он. – Похоже, они положили оладьи в виде комплимента. Я их даже не заметил и оставил на столе».

Теперь Столярову стало еще хуже. Пирог-то он съел – а что там было в начинке, бог его знает. Понимая, что на сегодня лишился аппетита, Столяров взял тарелку и стряхнул оладьи в унитаз, потом отправился на работу.

Как обычно, день пролетел на одном дыхании. Переговоры, совещание в холдинге, неверно отгруженный товар. Поставщики дурили, заказчики козлили, сотрудники деградировали, – хотя, казалось, куда уж больше. К концу рабочего дня Столяров так замотался, что полностью забыл и о ночном кошмаре, и об оладьях с червяками. Все это иррациональное и странное выветрилось у него из головы, как разорванная бумажная мишура. К вечеру он все-таки проголодался и, закончив с делами, зашел в кафе рядом с работой. Там он вновь вернулся мыслями к тому, что пережил дома, но теперь неприятные события не казались чем-то серьезным и значимым. Столяров все еще волновался, как Наташа отреагирует на испорченный холодильник, но потом подумал: «Какого черта! Приедет из Италии и сама приберется. Там же не ртуть разлилась, а всего-то плесень. Некогда мне этим заниматься», – и сразу успокоился. В результате домой Столяров пришел сытым и довольным, в хорошем настроении, принял душ и сразу завалился спать. Ничего ему не мерещилось, не пугало. Он даже включенный свет оставлять не стал и, едва голова коснулась подушки, уснул сном младенца.

Проснулся Столяров ночью от какого-то шума. Сперва он подумал, что спит и во сне слышит, как кто-то разговаривает на кухне. Он даже решил, что Наташа вернулась пораньше и привела с собой подружку. Бред, конечно: не в привычках Наташи было прилетать без встреч и букетов или приходить домой тихо, почти тайком, не разбудив спящих и не подняв отдыхающих. Прислушавшись, он понял, что слышит только один голос: женский, плаксивый, истеричный, – и этот голос разговаривает сам с собой, жалуясь и причитая.

Первым его желанием было зарыться поглубже в постель и забыться – авось до утра таинственный голос сам собой исчезнет. Но как же это – оставить незнакомку здесь, в квартире? Да и откуда она взялась? Вздохнув, он встал, взял сотовый и включил фонарик; потом босиком пошел на звук, ступая медленно и неслышно. В тот момент он еще был уверен, что спит, и удивлялся, как все похоже на правду, даже гладкий паркет под ногами. Женщина то плакала, то что-то бормотала неразборчиво, повторяя одни и те же слова. Спросонья ему показалось, что она зовет его по имени: «Коля! Коленька!» «Да кто это может быть?» – лениво спрашивал себя Столяров, и вдруг его словно ударило наотмашь. Он похолодел и окончательно проснулся, с беспощадной ясностью осознав, что давно уже не спит. Ему в голову сразу же пришла простая мысль, что никакой женщины здесь быть не могло. Никому не удалось бы проникнуть в квартиру, запертую изнутри на современный, изощренный засов; никто не стал бы сидеть в темноте на кухне, громко стеная и плача. Он мог представить себе только одного человека, способного на это, – но тот человек был давно мертв и похоронен, а в ящике кухонного шкафчика у Столярова лежала его фотография с заколотыми булавками веками.

Столяров хотел было затормозить и ретироваться в спальню, забаррикадироваться там и читать молитвы всю оставшуюся ночь, – но он уже сделал последний шаг к повороту. Слишком поздно! Теперь он видел всю кухню, освещенную зыбким светом луны и фонарей. И она была там!

Люсинда Григорьевна белой непрозрачной тенью парила в воздухе напротив окна. Ниже пояса ее изможденное тело окутывала пышная и длинная юбка, из-за чего казалось, будто она сидит на летающем троне, как царица ночи и смерти. Но сама она уже не казалась мертвой: она двигалась, она говорила! Обхватив голову руками, она раскачивалась вправо – влево и постанывала.

– Где ты? Где? Коленька?

Внезапно она то ли услышала, то ли почуяла Столярова. Но не увидела, потому что замолчала и уставилась в коридор, вытягивая шею.

– Кто здесь? – медленно спросила она.

Теперь ее голос звучал гулко и разлетался по квартире низким гудящим эхом.

– Коленька? – казалось, она попыталась сказать это ласково. – Мальчик мой, это ты? Где же ты, мой внучочек? Иди ко мне, отзовись!

Столяров вжался в стену.

– Коленька, дитя. Не надо дразнить бабушку. Выходи, поганец! – Она скрипнула зубами. – Ну не выходи, играй, мой мальчик, только отзовись. Отзовись, Коля!

Столяров почувствовал, как страх ослушаться бабушку поднимается откуда-то из глубины его сердца, из самых ранних и старательно спрятанных воспоминаний. Он вдруг ясно представил живую Люсинду, которая наклоняется к нему, бодает лбом и шутливо говорит: «А не будешь слушаться – бабушка тебя СЪЕСТ!» И открывает рот, полный длинных багровых языков и зубов, загнутых как ребра у рыбьего скелета.

Все внутри него задрожало, на глаза навернулись слезы, и он чуть было не ответил писклявым детским голоском: «Я здесь, здесь, бабушка!»

– Коля!

Люсинда приподнялась еще выше над полом. На фоне окна было видно, что она медленно оглядывается, пытаясь увидеть Столярова. «Отче наш, иже еси на небеси», – зашептал он, не помня, правильно ли говорит и что там дальше. Хотелось перекреститься, но руки не слушались – да и не знал он толком как.

Люсинда горестно вздохнула, прошептав:

– Ну, погоди же! – И поплыла в коридор, прямо на Столярова.

Лунный свет отразился от двери зеркального шкафа и упал ей на лицо. Столяров увидел все те же белые застывшие глаза, обведенные черными кругами. Но теперь губы Люсинды двигались: похоже, она тоже читала какую-то молитву, только свою, дьявольскую, богохульную. Вытягивая руки в стороны, она легко касалась стен коридора. «Ищет меня на ощупь», – догадался Столяров, его ноги подкосились, и он невольно присел, опираясь спиной о стену. И вовремя – Люсинда как раз подлетела к тому месту, где он стоял, и провела рукой прямо у него над головой. Волосы на голове Столярова зашевелились то ли от движения воздуха, то ли от ужаса. Люсинда словно что-то почувствовала: она замерла и опять протянула к нему руку. «Отче наш!» – беззвучно взмолился Столяров.

– Коленька, – сипло сказала Люсинда. – Где ты? Ты здесь?

Столяров молчал, затаив дыхание. Черные точки зрачков, казалось, пронзали его насквозь, цепляли крючками и выворачивали изнутри, вытягивая слова «да, бабушка». Но он молчал, стиснув зубы. Он не ответит! Старуха не найдет его, он сможет пережить эту ночь!

Люсинда тщетно щупала воздух, потом повернулась и поплыла дальше, вглубь квартиры.

– Коленька! – тоскливо звала она. – Внучок!

Ее светлый силуэт скрылся в темной гостиной, и Столяров судорожно втянул воздух, почувствовав боль в легких. Долго ли он сможет вот так прятаться от нее? Сейчас она не найдет его ни в гостиной, ни в спальне и вернется сюда? Где ему затаиться? В шкафу? Невольно он взглянул в зеркальную створку – оттуда на него смотрела Люсинда.

Он чуть не заорал, отпрянул, упал на пол, ударившись спиной о стену, – Люсинда в зеркале тоже отшатнулась. Задыхаясь, по-рыбьи дергая ртом, он пятился, скользил по полу ногами, как вдруг понял, что в зеркале была не бабка. Это было просто его отражение, но какое! Столяров заставил себя успокоиться и присмотрелся. Да, это был он, но почему-то сейчас он удивительно походил на фотографию постмортем. Мертвенно-белое лицо, одутловатые щеки, глаза обведены черными кругами, а веки… Столяров медленно прикоснулся пальцами к правому веку, потом к левому. Закрыл глаза, открыл. Никаких булавок. Никаких!

На несколько жутких секунд он совсем забыл о Люсинде, а тут вдруг почувствовал, что за это время она успела вернуться и парит в воздухе у него за спиной. Возможно, она уже увидела его? А может, услышала в тишине квартиры его сдавленный крик? В любом случае она была здесь, она стояла рядом, тянула к нему крючковатые пальцы. Сейчас, сейчас она схватит и зашепчет быстро на ухо: «Попался, попался, Коленька! От меня не спрячешься!»

Невесомая рука упала Столярову на плечо. Он замер, уже понимая, что его нашли, но еще не веря, что для него все закончилось. Он не шевелился; Люсинда тоже не шевелилась и молчала. Тогда Столяров медленно поднял руку и поднес ее к чужой неподвижной ладони, сам не понимая, что собирается сделать. Наверное, он хотел сбросить ее и бежать? Не глядя, не поворачивая головы, он дотронулся до места, где ощущал чужое прикосновение – и схватил твердые ледяные костяшки пальцев. Сердце рванулось из груди, он забулькал ртом, упал на бок и отключился.

Он очнулся часов в шесть; за окном кухни небо светлело от неприветливого московского рассвета. Столяров лежал на полу; он вспомнил ночь и повернул голову к плечу, за которое его схватила Люсинда. В первый момент он опять дернулся от ужаса, но почти сразу же понял, что это был шарф, что ночью на него с вешалки упал Наташин шарф с длинными бусинами на бахроме, – а он в темноте принял их за кости. На всякий случай Столяров осмотрелся, но Люсинды нигде не было. Да и не должно было быть, ведь ночь кончилась. Тогда он встал, кряхтя и разминая затекшие мышцы.

Пижама пахла чем-то противным, кислым, и кожа тоже, хотя вечером он был в душе; во рту скопилась горечь, которую хотелось немедленно сплюнуть. Вдруг пришло в голову, что он уже почти старик, еще лет пятнадцать-двадцать – и наступит беспросветная унизительная дряхлость. Наташа, конечно, бросит его, как только найдет кого поперспективней, еще и обворует напоследок. Сын… захочет ли с ним возиться сын? После того случая с деньгами у них начались конфликты, взаимное непонимание, раздражение. Вдруг он скажет Столярову: отправляю тебя в дом престарелых, как ты меня когда-то – в интернат. Да, престижный, да, в Латвии, но что это было по сути? Отделался от шестнадцатилетнего подростка, сослал с глаз подальше, чтобы не отсвечивал. Ведь Столяров даже не попытался узнать, что тогда случилось, сразу заклеймил вором. И как ему аукнется это презрительное, высокомерное решение? Не настанет ли момент, когда он будет вспоминать Люсинду и мечтать, чтобы вернулась и забрала?

Столяров умылся и испытующе посмотрел на себя в зеркало. К его облегчению, там не было и следа от ночного расплывшегося лица. Он довольно хмыкнул. Нет, мы еще повоюем! Сколько ему осталось полноценной жизни? Пятнадцать-двадцать лет? Сколько ни есть, а будут мои! Никому не отдам! Ни тебе, чертова ведьма, ни тебе, крашеная кукла Наташка. Сыну, сыну может и отдал бы, но ему такая жертва не нужна. А сейчас задача номер один: сбежать из дома, чтобы ночью и духа его здесь не было. Он хорошо помнил, что написала Маргарита из рязанской деревеньки: три дня, то есть три ночи.

Неожиданно в памяти всплыл эпизод, которого – он это точно знал – не было ночью. Но когда все это произошло? Во сне?

В этом воспоминании Люсинда висела прямо перед ним и теперь уже видела его. Глаза не казались больше мертвыми и заледеневшими, она следила за ним взглядом и улыбалась, обнажая острые изогнутые зубы. Столярову показалось, что между ними опять проскользнул белый червь.

– Коленька, – она наклонилась и протянула к нему руку. Ее пальцы коснулись груди Столярова и вошли в нее, как четыре ледяных кинжала. – Думаешь, спасся? Глупышка. Следующей ночью тебе ничего не поможет! Будешь мой! – И ее лицо исказилось от усмешки.

Столяров вздрогнул и автоматически перекрестился.

– Спасибо тебе, Господи, – пробормотал он. – Но дальше, что дальше-то делать? Еще одной ночи я не переживу…

Он попробовал рассуждать логически. Мелькнула мысль уничтожить фотографию, но Столяров сразу отмел ее как малоперспективную. Наверняка Маргарита пробовала, чего уж проще – сунуть картонку в печь, и все дела. Нет, магические загадки так не решаются, да еще и замешанные на родственной крови, а в том, что Люсинда – его прабабка, Столяров теперь был уверен. Он даже вспомнил ее: вспомнил Устиновку, их старый дом, его спальню, куда прабабка наведывалась вечерами, пугая его до онемения. Он и Ритку вспомнил, но мутно, нечетко, безразлично. Нет, фотографию не уничтожить, и продать он ее не смог по той же причине, а вот получится ли сбежать? Или спрятаться в церкви? Попробовать стоило.

Столяров сообщил на работу, что берет отгул. Конечно, оставаться дома ему было невмоготу, поэтому он пошел просто бродить по городу. Позавтракал в кафе. Официант предложил оладьи – его передернуло. «Жизнь никогда уже не будет прежней, – грустно думал Столяров, отхлебывая маленькими глотками крепкий кофе. – Прежняя жизнь? Тут выжить бы».

Почему-то он не сомневался, что Люсинда не поболтать, не почаевничать с ним хотела, а забрать что-то такое, без чего его жизнь окончится. Душу, кровь, ауру – что там еще напридумывали эзотерики. Только в этот раз все было по-настоящему. А если ему мерещится, то это еще хуже. Это значит, что под угрозой его разум.

Но если допустить, что Люсинда – какая-то темная сила вроде ведьмы, то получается, ее можно остановить верой? Или она не посмеет напасть на Столярова на святой земле, в святом месте? Решено: сегодня он ночует в церкви. Придет на утреннюю службу, спрячется, а потом церковь закроют, и он останется там на ночь. Только место надо выбирать намоленное, где службы ведет сам Патриарх. Туда нечисти и ночью путь заказан.

Припомнив все, что знал про православные праздники в Москве, Столяров решил податься не в храм Христа Спасителя, куда сперва собирался, а в храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Церквушка маленькая, но сильная: там и мощи святого Спиридона, и людей всегда много, и службы по два раза в день. «Посмотрим, как ты туда сунешься», – злорадно подумал он. Доехал на метро до Охотного Ряда, дальше пошел пешком.

Храм он увидел издалека и почувствовал, как его душу наполняет тихая и светлая радость. «Теперь все будет хорошо», – сказал себе Столяров. Храм стоял на оживленном перекрестке, но казалось, будто кто-то прикрывает его большой и доброй ладонью от московской грязи. Он сиял бело-рыжими стенами, золотыми куполами, высокими окнами; даже дороги вокруг него были чистыми, словно здесь, как по заказу, прошел небольшой дождь. Столяров воспрянул духом и ускорил шаг. У входа он чуть не споткнулся о нищего: непонятного пола и возраста существо сидело на ступеньках и заунывно напевало молитву. Столяров отметил, что существу подавали много и охотно; движимый добрым порывом, он тоже сунул руку в карман, но не нащупал мелочи, только купюру. Вытащил – это было пятьсот рублей. Ну не засовывать же обратно? Внутренне хмыкнув, Столяров положил купюру на газетку, расстеленную перед нищим.

– А хочешь, то и сдачи возьми, – неожиданно сказало существо, прервав пение. – Здесь много, наберется.

– Ну что вы, – смутился Столяров. – Оставьте, пожалуйста.

– Спасибо, – существо смотрело на него сквозь щель в платке, которым было замотано его лицо. – Спасибо, добр человек. Правильно ты в храм пришел, здесь спасешься.

– В смысле? – Столяров вздрогнул. Хотя… общие слова.

– Здесь будь, молись до заутрени, – бормотало существо. – В душе вера, не на стенах. Бесов не слушай. Бесов не слушай. Совращать станут, выгоды сулить, а ты не слушай, понял? Ибо возмездие за грех – смерть…

– Понял, – непонимающе ответил Столяров, уже жалея, что связался с юродивым.

– Душа согрешившая умрет, а сын не понесет вины отца, правда праведного при нем остается, понял? – продолжал нищий. – Согрешишь, так не губи невинную душу…

– Хорошо, хорошо, – Столяров торопился пройти. – Спасибо, до свидания.

Он шагнул вперед и тут заметил, что у него за спиной собралась целая очередь. Но никто из прихожан не только не поторопил его, пока он выслушивал ересь нищего, – никто даже не шелохнулся и не произнес ни звука. А теперь они все пялились на Столярова в молчаливом подобострастии.

– Что же вам сказала святая Аннушка? – наконец вроде как небрежно спросила у него одна из женщин, толстушка лет сорока в сером платочке. – Она ни с кем так долго не разговаривает.

Аннушка? Так это еще и женщина была? Столяров совсем растерялся.

– Сам толком не понял, – честно ответил он.

Прихожане посмотрели на него неодобрительно, словно он хотел скрыть от них что-то важное, и все гуртом пошли внутрь.

Через несколько часов стояния в церкви Столяров понял, что ноги у него вот-вот отвалятся. В храме были две скамеечки у колонн напротив иконостаса, но на них постоянно сидели старушки – жалкие, худенькие, как голодные воробьи, – и Столяров никак не мог подстеречь момент, чтобы примоститься там хотя бы на краешек. Отойдя к прилавку, где продавали свечки и иконки, он прислонился плечом к стене, чтобы хоть немного отдохнуть. Но было уже ясно, что сутки на ногах он не продержится. «Надо было в католическую идти», – еретически подумал Столяров.

– Обещают, а ведь не помогут, не помогут, – сказал кто-то шепотом чуть ли не ему в ухо.

Столяров повернулся. Рядом терся худощавый мужичок среднего роста, в неброской одежде, с характерными красными прожилками на щеках и таким же красным шмыгающим носом.

– Бежать, бежать надо, – шептал он, подергивая головой. – Здесь-то не помогут…

– А? – спросил Столяров.

Мужичок посмотрел на него, как впервые увидел.

– Бежать мне надо, говорю, – пояснил он. – Думал отмолить, но нет, чую – не поможет.

– От чего же вам надо бежать? – заинтересовался Столяров, чувствуя в мужике родственную душу.

Он уже понимал, что храм не сможет его спрятать и защитить от Люсинды. Все здесь было не так, все казалось искусственным и нарочитым: похожие на шаржи лица икон, сусальное золото окладов, маленькие свечки, которые служители гасили и собирали, как только поставивший отойдет подальше. Только люди были искренними, молились кто тихо, кто яростно, но все – с верой в глазах. «Наверное, без нее не защититься, – думал Столяров. – Есть ли у меня такая вера?»

– От плохих людей, – прошептал мужик, озираясь. – Думал отмолить, но нет, надо бежать. На вокзал и подальше. Из Москвы подальше. Километров триста достаточно будет. – Он вдруг приосанился и теперь говорил, обращаясь прямо к Столярову. – Кто будет искать, за триста-то километров? Правильно, никто, – его голос звучал все уверенней. – А через пару дней все пройдет… то есть забудется. Можно будет и вернуться, а?

– Да, точно, – согласился Столяров. Он и сам сперва хотел уехать из Москвы… но вот как-то оказался в храме.

– Надо на вокзал, – заявил незнакомец. – Надо бежать, спрятаться. Надо?

– Да…

На лице незнакомца опять появилось простоватое выражение, и он спросил:

– Тебе тоже?

– Да, – Столяров подумал. – Пожалуй…

– Так пошли?

Столяров окинул взглядом храм, копошащихся у икон старух, отгороженный от зала алтарь и кивнул. Они с мужичком вместе вышли из церкви. Была середина дня, но небо потемнело, солнце скрылось за низкими тучами. Упали первые крупные капли дождя. Резкий порыв ветра ударил в грудь, обжигая холодом лицо. Неожиданный попутчик Столярова схватил его за локоть и закричал:

– Сюда!

Столяров побежал за ним на проезжую часть, по лужам, которые раздувались на глазах, покрываясь жирными сизыми пузырями. Ветер вновь обрушился на него с тяжестью снежной лавины; в глазах у Столярова потемнело, дыхание перехватило.

– Сюда! – опять услышал он и увидел, что мужичок из церкви теперь тянет его в подворотню, под арку. Там было ветрено, но хоть не заливал дождь. Столяров хотел выдохнуть с облегчением, но мужичок вдруг как-то ловко зажал его в темный угол и горячо зашептал:

– Давай сюда, быстро!

Одной рукой мужичок держал его за грудки, а второй достал из кармана что-то невидимое сверху и прижал это к животу Столярова, туда, где печень. И по ощущениям это было очень похоже на нож.

– Что давать? – растерянно удивился Столяров. Он даже не успел испугаться, так быстро новый друг оказался обманщиком и бандитом.

– Деньги давай! – прошипел мужичок. – Не мути! Люська сказала, у тебя полно хрустов!

Люська? Люсинда? Или мужичок его с кем-то перепутал? Столяров вдруг понял, что почти не взял с собой денег. Не до этого ему с утра было!

– Нету, – коротко ответил он. – Только мелочь…

Он сунул было руку в карман, чтобы выгрести и отдать все, что там оставалось, но этот жест напугал и без того взвинченного мужичка, и тот неожиданно сделал резкое и короткое движение вперед… и что-то ледяное вонзилось Столярову в живот.

Он сразу почувствовал слабость такую сильную, что даже на мысли не осталось сил; зажимая рану руками, Столяров съехал спиной на землю и закрыл глаза. Мужичок выругался и быстро обшмонал его. Потом он, видимо, убежал, и Столяров остался один, умирающий и почти счастливый. Ему показалось, что ветер, обычный московский ветер вдруг почернел, как смерч, обвил его и тянет вверх, отрывая от земли. Это было не так уж и плохо, но рядом кто-то зашумел и стал звать на помощь. Сквозь полуприкрытые веки Столяров видел собравшуюся толпу и скорую с молодым врачом в очках и зеленой шапочке. Столярова положили на носилки, и ему мерещилось, что он благосклонно раскланивается, прощаясь с теми, кто пришел проводить его в последний путь; потом дверцы машины захлопнулись, и он ненадолго потерял сознание.

Столярова разбудил укол, глубокий и болезненный. «Мясник, – недовольно подумал он, – до надкостницы достал», – и потом вспомнил, что его вообще-то зарезали и неумелый укол был наименьшей из его проблем. Сознание – и зрение – постепенно возвращались. Столяров был по-прежнему в машине скорой помощи, и та раскачивалась и тряслась, – значит, они еще ехали в больницу. Рядом с ним сидел молодой врач и вытирал салфеткой руки, не глядя на Столярова. «Не очень-то он меня спасает», – подумал Столяров и дружелюбно спросил:

– Ну как, доктор? Жить буду?

Врач не отреагировал на вопрос, сунул куда-то салфетку и придирчиво осмотрел руки, растопыривая пальцы.

– Доктор! – опять позвал Столяров.

Теперь врач повернулся, но не к нему, а к водителю, и сказал:

– Все, готов. Давай отвезем его домой, что ли?

«Кто готов? – удивился Столяров. – Да что это значит, мать вашу?»

Он не был готов! Он чувствовал плотную повязку на животе, саднящую ранку от укола и как затекла спина от неудобных носилок. Он все помнил! И ему никак нельзя было домой!

– Я жив, жив! – закричал он. – А даже если и мертв? Разве не в морг вы должны меня везти?

– Хорошо, – равнодушно ответил водитель. – Следующий вызов как раз рядом.

– Да что вы за люди такие? – запричитал Столяров. – Коновалы! Где мой телефон? Я своему врачу позвоню!

Машина все так же тряслась, и над Столяровым покачивался белый потолок. Казалось, что он лежит в колыбели, способный только непонятно и бессмысленно агукать. А колыбель плывет по медлительной реке, разделяющей два извечных мира – жизни и смерти. Напрасно он звал и умолял – люди из мира живых уже не слышали его. Но ему казалось, что если он найдет правильный довод…

– Нет, я не умер! – вдруг осенило его. – Ведь я вижу! Если бы я умер, он закрыл бы мне глаза!..

И в этот же момент все вокруг обрушилось, захохотало, отовсюду полезли уродливые маски и лица, они кривлялись и тыкали в него пальцами – костяными, с длинными желтыми ногтями… а в глазницах, в веках он ощутил горячее, нестерпимое жжение, резь при каждой попытке моргнуть – потому что его веки теперь были заколоты булавками.

– Ну, здравствуй, внучок.

Люсинда стояла в дверном проеме. Внешне она совсем не изменилась, но ее тело и лицо наполнились жизнью. И глаза теперь были живыми: они двигались, рассматривали Столярова. Люсинда перевела взгляд на его сопровождающих, врача и водителя скорой.

– Заносите его и идите, – скомандовала она. – Хотя нет. Сюда посадите его, – показала на пол напротив зеркального шкафа. – Все, убирайтесь.

Те послушно исполнили ее указание и вышли. Столяров опять остался один на один со страшной бабкой, только расстановка сил очень изменилась. Теперь она была живой и настоящей, а он… А что он?

Люсинда подошла к Столярову и наклонилась к нему, разглядывая.

– Чуть не убежал. – Она усмехнулась, и Столяров опять увидел изогнутые зубы. – Давно я тебя ждала. С детства растила. Мать твоя дурой была, уберечь тебя хотела. И что, уберегла? – Люсинда хохотнула, и внутри у нее что-то забулькало. Столярову представилось, что это гной плещется и булькает у нее в легких, и черви плавают в нем, пытаясь выбраться через трахею. Он согнулся, и его вырвало себе на колени, на окровавленную повязку, брызги попали и Люсинде на платье. Она как не заметила. – Не понимаешь? Ты в зеркало-то посмотри, в зеркало!

Столяров посмотрел.

На мгновение ему показалось, что кто-то распечатал и повесил на створку шкафа фотографию Люсинды. Он встретился взглядом с ее глазами: большими, немного навыкате, обведенными черными кругами, совершенно белыми из-за вспышки. Двумя белесыми овалами с пронзительными точками зрачков. Но потом он заметил разницу: Люсинда напротив сидела не в кресле с подушками, а на полу, прислонившись спиной к стене со знакомыми обоями. Она была одета не в платье, а в распахнутую куртку, а живот у нее был перебинтован, на повязке проступали темные пятна.

И это была не Люсинда.

Это был он.

Маленький квадратик бумаги спланировал сверху и упал на испачканные рвотой брюки. Это была старинная фотография, та самая, которую ему прислала Рита из Устиновки. Столяров даже не взглянул на нее; он и так знал, что отныне на снимке была не Люсинда, а он. И какая разница, где и как: в луже блевотины на полу в коридоре или на диване в чопорном костюме, – главное, что теперь это была его фотография.

И он уже знал, что будет дальше. Сперва он станет бестелесной тенью и одну ночь будет стонать, умоляя о пощаде. Потом он потеряет способность думать и чувствовать, но еще не исчезнет окончательно из этого мира. А вот на третью ночь… на третью ночь его не станет.

Останется только снимок, антиквариат, раритет. Постмортем пожилого мужчины с заколотыми булавками глазами.

– Все-таки жалко мне тебя, – сказала Люсинда. – Любимый был внучок, как ни крути. Ладно, подскажу. Ты тоже можешь с кем-нибудь поменяться. Только это должен быть родственник. Кто у тебя есть? Сын?

– Жена, – ответил Столяров, радуясь, что сын так далеко, за тысячу километров. – Подойдет?

– Подойдет, – кивнула Люсинда.

Она стояла перед зеркалом и доставала булавки из век. Одно порвалось, и обрывок кожи лез ей в глаз, а она пыталась прижать его снизу к надбровной дуге. Столяров подумал, что его сейчас опять вырвет, но нет: что-то в нем изменилось. Он стал другим. Пока что между двумя состояниями, ни жив ни мертв, но чувства живого существа уже притупились в нем и почти не волновали. Но он еще мог думать, разговаривать, может быть даже ходить. А умирать так не хотелось! Не хотелось умирать совсем, навсегда, уходить в небытие, где только темнота, и тлен, и пожирающие тебя черви!..

Если он не поменяется с Наташей, то умрет. Да, Наташа вот-вот приедет, и такова ее судьба. Он встретит ее на пороге, возьмет за руки и заглянет ей в душу белесыми, выцветшими глазами. Хотя какая у нее душа? Деньги, курорты, рестораны! Растеряла она душу по любовникам да спа-салонам. А ему как раз, ему больше не надо. Посмотрит ей в глаза и скажет: давай, возвращай должок! За все годы безоблачного житья, которое я тебе обеспечил. И пока эта дура будет соображать, он вонзит ей в веки булавки!

Он вздрогнул. Чутьем мертвого он почувствовал, что Наташа уже совсем близко, в подъезде, на этаже, за дверью. Забыв о ране, он по-молодецки лихо вскочил на ноги.

В дверь позвонили, и Столяров распахнул ее в нетерпении.

Перед ним стоял сын. Он смущенно улыбнулся и сказал:

– Привет, пап. Знаешь, я вдруг понял, что ты мне так дорог…

Дмитрий Лопухов. Красная паутина

2009

Маразматик Бухонов махнул рукой, я спрыгнул со скамейки и побежал на поле – на левый фланг, играть латераля. Мяч вводили из-за боковой, я рванул в зону инсайда в надежде получить пас вразрез.

– Куда попер-то? Назад, мля! – раздраженно заорал Бухонов.

До конца тайма я несколько раз получал мяч, пытался пройти вперед на дриблинге, но постоянно слышал вопли Бухонова: «Пас отдавай, куда пошел, сзади сиди, мудила. Ты там хер потерял, что ли? Обратно дуй, макака!»

Тренер Бухонов в футболе разбирался скверно, страшно пил, а весь его опыт заключался в нескольких проведенных в низшей лиге матчах за «Цементник». В семидесятых он пару раз выходил на поле, но получил дисквалификацию за грубый фол. «Так под ихнюю девятку подкатил, что тот аж в трусы дристанул! Открытый, мля, перелом, все в крови, говно хлещет, вонища! Вот где футбольное искусство!» – делился спортивными наработками Бухонов.

Нужно быть удивительным болваном, чтобы назначить такого человека главным в юношескую спортивную секцию. Наставления Бухонова обычно сводились к «бегайте шустрее», «атакуйте широко» и «хороший защитник подкатывается так, что из форварда говно течет». У нормального тренера быть латералем интересно – смещения в центр, игра выше флангового нападающего, позиция ложного вингбэка. Но для Бухонова спектр действий крайнего защитника сводился к двум задачам: «обороняться» и «завалить свою гнилую пасть».

До середины второго тайма я мыкался у нашей штрафной – идиотская затея, там постоянно паслись три центральных защитника. А потом нападающий противника – долговязый урод с мелированной челкой – харкнул мне в ухо; отомстил, споткнувшись о мою ногу после серии пижонских переступов.

«Что сказал бы батя, узнай, чего чубатый каплун себе позволяет?» – разнервничался я.

Я принялся бегать по флангу, не обращая внимания на крики Бухонова, и следить за опорником и атакующим хавом. Линия, которой можно было бы соединить их и чубатого выродка, оставалась серой. Но потом полузащитник выдвинулся на неудобно посланный мяч – я наконец-то увидел красное свечение и дорисовал фигуру, сместившись на одну линию с чубатым. И в эту же секунду наш таранный форвард Рябых развернулся и вбурился в подкате двумя ногами в моего обидчика.

Время замерло: самодовольное выражение на лице чубатого сменилось удивлением, тугодум Рябых застыл с распахнутыми в ужасе глазами – казалось, еще чуть-чуть, и они вылетят из орбит и словно два маленьких футбольных мячика покатятся по траве. С паузы мир снял истошный вопль – но кричал не чубатый, а наш центральный защитник, толстяк Скорбач.

– Да как же это, – жевал слова Рябых. – Я же не хотел, я вообще никогда в подкаты, я к их воротам, а оно само…

Чубатый попытался встать – он не сразу сообразил, что произошло, – и только коснувшись земли ногой, понял, что та ужасно переломана, что стопа более не часть тела, а свисающая на кожаном комке костяная несуразица. Чубатый громко втянул воздух, попытался что-то сказать и отключился. Толстяк Скорбач причитал, как моя бабка на похоронах отца. А виновник травмы Рябых – могучий таран, сельский амбал, гнущий руками подковы, – побледнел и тряпкой рухнул на газон.

Я развернулся и пошел с поля: матч закончился. Красная морда тренера Бухонова приобрела землистый оттенок, он переводил взгляд с валяющегося с развороченной стопой чубатого на лежащего рядом без чувств Рябых и яростно тер затылок.

– А этот почему-то в трусы не дристанул, – заметил я, проходя мимо Бухонова. – Вы, выходит, защитник-то получше были.

Бухонов ничего не ответил, а просто посмотрел на меня пустыми пьяными глазами.

И в эту секунду я понял, что все делаю неправильно и нужно как-то по-другому.

1998

Мне было шесть лет, когда я осмысленно посмотрел футбол. Раньше я думал, что это непонятное дурацкое мельтешение – что-то вроде телевизионных новостей. Скучные живые люди, непохожие на говорящих мышей, котов, уток или хотя бы магические квадраты и треугольники, метались по зеленому полю, порой соединялись серыми ниточками, которые иногда превращались в красные. Отец смотрел на эту ерунду, кричал и раздраженно колотил кулаком по столу.

Пасмурным летним днем девяносто восьмого я случайно сел у телевизора и целых два часа с нарастающим восторгом наблюдал, как соединяемые разноцветными линиями люди гоняли белый шарик.

– Это вот нападающие, но они дерьмо, – учил отец. – А вот тот, ну, с патлами бабьими который, он вратарь, дырка ваще. Ходит который, он типа тренер – это как директор на моем заводе, тоже понты, а проку нуль. А сейчас был офсайд, но ты все равно не поймешь. А полосатый фраерок, это, сын, суть говноед.

Я разглядывал дырку и директора, таинственный офсайд и говноеда, и предо мной разворачивался новый восхитительный мир. Мельтешение наполнялось смыслом – как страшная серая куриная ножка в духовке загадочно обрастает золотистой корочкой и съедобным мясом.

– Пап, а почему всегда между игроками серые линии, а потом иногда красные?

– Какие еще линии? – злился отец. – Че буробишь? Мяч катается, а красные бывают, типа… карточки.

Он не понимал, а шестилетний я не мог объяснить, что имею в виду нити, соединяющие игроков. Прозрачные и тонкие, почти как паутинка. Только паутина в обычной жизни не становилась красной, а соединявшие футболистов нити – становились. И если это происходило, мной овладевало непонятное желание исправить, доделать, завершить. Так ощущает себя человек, когда видит недоигранную партию в крестики-нолики, в которой не хватает последнего значка, – рука сама тянется его дорисовать и зачеркнуть победный ряд.

– Ты его еще возьми с заводскими побухать в пельменную, – ругалась мама. – Коленька, сыночек, брось ты этот футбол, ведь не быдло, ты в три годика уже читать умел. Настоящий вундеркинд. Словарный запас был больше, чем у папы. Возьми книжку!

– Пусть смотрит, – злился отец. – Вырастет мужиком, а не пидеркиндом. Поглядите на нее, интеллигенция. Училка удристанная.

Я не слушал – с ранних лет привык к их перебранкам. Как зачарованный я следил за паутинками и футболистами, и чем больше матчей видел, тем сильнее мне хотелось разгадать загадку разноцветных линий.

Мама пыталась вернуть меня обратно в царство книг и не понимала, что проиграла этот матч всухую. Она и не догадывалась, что в глубоком детстве, когда листал красивые книжки, которые мама покупала за баснословные деньги – «Лишь бы сыночек развивался!» – я оставался равнодушен к буквам и красочным картинкам. Я искал то, от чего у меня реально замирало сердце, – изображения квадратов, ромбов, треугольников. Они часто снились мне – эти строгие фигуры из понятных линий. И читать я выучился только ради того, чтобы узнать наконец-то, что таится за треугольниками и что же вызывает у меня разряд странного электричества в груди. Я был уверен: мама что-то скрывает.

Оказалось, что она ничего не скрывала. Я смотрел на фигуры, знал теперь их названия, видел красоту линий, но томительное ощущение тайны исчезло, меня как будто обесточили.

«А был ведь вундеркинд!» – расстраивалась мама, когда я бросил книги и увлекся солдатиками, мультиками и котятами. «Хер да ни хера в твоих книгах, все с пацаном нормально», – успокаивал ее отец.

А теперь я разглядывал футбольные линии – живые точки, двигающиеся по зеленому газону и соединяющиеся вдруг в прекрасные фигуры, – и чувствовал восторг, и электричество бежало от груди к плечам и в спину, и в животе как будто делалось тепло.

Новая тайна расправляла надо мной кожистые черные крылья.

2000

– Хороший защитник должен, типа, уметь влезть под кожу нападале, – говорил отец.

Его коллега, красноносый лысоватый толстячок, повадившийся заглядывать к нам по вечерам, согласно кивал и меланхолично ковырял вилкой в банке с кильками.

Я слушал и представлял, как разрывается у нападающего плоть, вываливается красная мякоть перезрелого человеческого арбуза, а защитник продолжает лезть ему под кожу. В этом отсутствовала красота линий и фигур, но что я понимал в футболе? Зато отец и красноносый были экспертами – они посмотрели тысячи матчей, знали имена почти каждой движущейся точки, понимали правила и позиции. Я решил порадовать папу и стать защитником.

– Ты? Защитником? – хохотал отец. – Настоящий защитник – это мужичара, титан. А ты дрищ типа, ну ей-богу. Видал как Япу Стаму бровь зашивали? Вот дело, вот футбольное искусство! А тебе же петушок этот вроде нравился, ну Бэкхем.

– Ваще петя-петяра, – лыбился красноносый. – Такой на нарах бы не заржавел, жопа стала бы как Выборгский тоннель. Стопудовая баба.

– Ты че, моего Кольку ща бабой назвал?

– Да не, Палыч, не кипишуй, я ж про Бэкхема, про петушка. Ты же сам…

– Завали-ка, а? Если малой хочет защитником – станет. Верно, Колюшок?

Я слушал их и уже жалел о своем дурацком порыве. Мне ведь и правда нравился Бэкхем – не прической и не приключениями из новостей, а тем, как ловко он перемещается по полю, как часто становится важной точкой в призрачной фигуре. Я был подавлен, обнаружив, что он петушок со странной жопой.

– Будешь как Яп Стам, да, малой?

Я неуверенно кивал.

– Слушай, Палыч, я такое дело припомнил – в том месяце был у свояка. Хороший малый, на завод приезжал. На белой шахе, помнишь? Ну, когда мы подшипники того? – воодушевленно заговорил красноносый, стараясь загладить вину от петушиного недоразумения. – И с нами квасил Бухонов. Во мужик! Он вроде как раз защитником был, ногу сломал какому-то фраерку при застое еще, ну и карьера сразу по жопе. Повоевал потом. И вот он в районной секции сопляков теперь учит. Давай, что ли, звякну? Пристроим Колюшку?

– Ну давай и звякнем, а чего бы, типа, нет.

– Только через мой труп, – кричала мать. – Какая секция, Юрий, ты сбрендил? Такое время сейчас! Ему нужно английским заниматься, компьютерами, строить будущее…

– С футболом и построит. Завали-ка хлебало, а то отгружу. Он деньгу зашибать станет. Профессионалом, типа, будет.

– Профессионалом не будет, – отрезал Бухонов, когда отец привел меня в секцию. – Ноги как спички, грудь как у цыпленка, голова большая. Да и поздновато в восемь-то лет начинать, с шести надо было.

– А вы про линии расскажете? – с замиранием сердца спросил я. Первый раз в жизни я разговаривал с настоящим футболистом и чувствовал, как странный ток струится по позвоночнику и приятно жалит спину.

– Какие линии? Офсайда, что ли? – не понял Бухонов. – Расскажу, расскажу. Или, вон, хромой расскажет, он говна много знает. Хе-хе, говна знает, как я в жилу… Иди, малой, переодевайся. – Потом добавил, обращаясь уже к отцу: – Ну ниче, пусть занимается, у нас тут почти все такие, лет до семнадцати ходят, а потом уже и все. Ты слыхал, мля, когда-нибудь про игрока хотя бы Первой лиги, чтоб из нашей Пердяевки? Вот то-то и оно… Нет у нас Пеле и Марадон.

– Да ему и не надо Пеле, он защитником хочет.

– Защитником? Такая-то глиста?..

– Слышь, ты кого глистой назвал? За хавальником следи, а? Сказал – защитник, значит, защитник. Или тебе рыло слегка подправить, типа для улучшения понимания?

– Ой, мля, лады, защитником так защитником. Но тут не центральным, конечно, слишком дри… легкий. Пусть крайним будет, на бровке говно месит.

2002

Бухонов только и делал, что орал. «Сопля, хера ли ты тормоз?», «Пятак, тебя моя бабка обгонит», «Дырявый ты, мля, сито!», «Ты, Пузо, и от душмана безногого не убежал бы». Имен наших он не помнил и каждый раз придумывал новые прозвища. А еще Бухонов щедро раздавал нам оплеухи. И иногда в наказание ставил играть против парней из старших групп, почти что мужиков – кабанов с щетиной, усами и свисающими животами.

«Вы с ними посерьезнее, – советовал Бухонов кабанам, – пусть жизни учатся, там с ними никто цацкаться не будет». И старшаки играли посерьезнее: толкали, били по ногам, наказывали за попытки финтить. После таких матчей в душ мы шли покрытые синяками, шишками и ссадинами. Наш громила-нападающий Рябых однажды попробовал сыграть грубо в ответ – и неделю потом выглядел так, будто его слепили из куска синего пластилина. А толстяк-защитник Скорбач даже три раза сходил в тренажерку, загоревшись безнадежной идеей раскачаться и сломать кого-нибудь из усатых кабанов.

Мне было тяжело – не раз и не два я приходил домой, залезал под стол и плакал, баюкая отбитую коленку или раздавленную руку. И если бы не отец, давно бы уже все бросил – вернулся в мир мультипликационных котов, книг и безобидных квадратов, занялся бы, как умоляла мать, компьютерами и английским. Что угодно, лишь бы не видеть больше рожу Бухонова, не слышать его дебильных криков и не получать локтем в лицо от пузатого старшака. Но отец всякий раз живо интересовался, как идут у меня дела, выслушивал выдуманные истории о секции и радовался, когда я сочинял, что забил уйму голов. Про обычную школьную жизнь отец не спрашивал – он даже и не знал, в каком я учусь классе.

Думаю, футбол стал в то время последней нитью, связывавшей нашу семью. Отец страшно пил и ругал мать, она же все дольше пропадала на работе, возвращалась затемно, жаловалась, что на нее повесили два новых класса. Папа подозревал, что она путается с учителем истории, – и злился еще сильнее.

К нам постоянно набивалась толпа отцовских сослуживцев. Они бухали, орали, смотрели футбол, иногда дрались. Однажды ночью ко мне в комнату вломился высоченный мужик с окровавленным ртом – я заорал от ужаса, мне почудилось, что он вампир. Оказалось – мертвецки пьяный батин сослуживец, которому от избытка чувств кто-то бутылкой расколошматил зубы.

Свинцовые тучи, висящие под потолком нашей обшарпанной квартиры, рассеивались только тогда, когда я рассказывал отцу о выдуманных футбольных успехах. И я ревел в подушку, мазал ссадины йодом, чувствовал, что что-то делаю не так, но терпел.

Единственным светлым пятном в чернухе моей жизни был Дрыня, хромой седовласый коротышка, занимавшийся с нами тактикой. Давным-давно он работал обозревателем во всесоюзной газете, водил знакомство с тренерами и спортсменами. «Вот я с Лобановским, а вот с Бесковым, а вот тут с самим Гарринчей», – показывал он нам выцветшие фотографии.

Бухонов ненавидел Дрыню, но терпел – седовласый коротышка тащил на своей хиленькой спине большую ношу, учил стратегии, знакомил с азами выбора позиции, рисовал на старой исцарапанной доске тактические схемы.

Дрыня рассказывал нам про итальянскую диковинку катеначчо, позволяющую даже средним игрокам брать матчи благодаря могучей обороне. Про тотальный футбол, похожий на всенародную войну – гибкую, текучую схему, при которой даже самый низко сидящий защитник мог обернуться нападающим. Объяснял, чем романтики меноттисты отличались от прагматичных билардистов и как их война изменила ход истории. Он говорил про игроков и про поэтов, про гениев, безумцев и стратегов.

Мы слушали хрипловатый голос Дрыни и переносились то на залитое солнцем поле в голландской деревушке, то на рокочущий бразильский стадион Маракану, то в древний город Милан, где близ виллы таинственного флорентийского поэта Петрарки сходились в нескончаемом бою красные и синие футбольные эскадры.

– Мечтайте, – говорил нам Дрыня. – Мечтайте! Это важно! Мечтайте, что случится однажды погожий день и вы будете сидеть на скамейке великого стадиона – без разницы какого, пусть «Барселоны», – готовиться выйти на поле и творить историю.

Мы слушали, и футбол становился для нас чем-то большим, нежели игра перемазанных в грязи мужиков. Седой коротышка вдруг делался атлантом и могучими руками раздвигал застилающий горизонт туман. Мы видели поэзию, страсть и красоту…

А после рассказов Дрыни полудурок Бухонов опять превращал все в возню и суету, орал и обзывал нас ситом и обосранными тормозами.

– Вы не злитесь на него, ребят, – попросил однажды Дрыня. – Он тоже ведь хлебнул. Виктор Борисович в молодости подавал надежды, считалось, что и до высшей лиги сможет дорасти. А потом он сломал ногу… сыну первого секретаря обкома – а тот ведь даже футболистом не был, так, интереса ради вышел, – и все, карьера под откос. Долго потом Виктора Борисовича гноили – озлобился, конечно, в Афгане побывал, настрадался, запил и вот…

Незнакомые слова «секретарь обкома» странной птицей заметались между волшебными «крокетой», «эластико» и «рабоной», тут же забылись и упорхнули от гудящей Мараканы, а мы даже и не поняли, что настрадавшийся Виктор Борисович – это наш придурочный Бухонов.

2004

– Я вижу линии, – признался я однажды Дрыне. А потом, нервничая и запинаясь, рассказал обо всем: как манили меня в детстве квадраты и трапеции, как я увидел однажды соединяющую футболистов паутину, как она становится порою красной и как мучительно мне хочется дополнить незавершенную картину.

Дрыня отреагировал серьезно, дохромал до скамейки и рассказал мне про писателя Набокова, который видел буквы и слова в удивительных цветах. Поведал про художника Кандинского – он воспринимал звуки как краски на палитре. Припомнил загадочного французского поэта Бодлера, умевшего смешивать чувства, как разноцветную акварель.

– Может, ты футбольный гений? – сказал словно бы не мне, но продолжая давний спор с самим собой Дрыня. – Может, видишь в различных цветах хорошие и плохие тактические ходы? И чувствуешь незавершенность там, где должен бы стоять – но не стоит – еще один игрок? Когда идет молниеносная атака, фланговый нападающий смещается в центр – и покатить бы мяч на набегающего игрока, а его там нет? И эти нити – раз – и красные…

Я пожал плечами – за прошедшие годы я смирился с паутиной, как свыкаются люди с летающими перед глазами прозрачными мушками. Такие мушки были у моей мамы – она рассказывала, что с детства смотрела на небо, пыталась выследить и разглядеть, считала, что умеет видеть микробов? – а после оказалось, что это из-за сильных антибиотиков помутнели в глазах какие-то особенные волокна. Повзрослев, она к мушкам привыкла и больше их не замечала.

– И во время своих матчей, ну, когда ты на поле, конечно, тоже паутину видишь.

Дрыня не спрашивал, а как будто утверждал, но я кивнул на всякий случай.

– Принесу тебе кассету, там у меня два часа красивых комбинаций, передач и приемов. Сам собрал. Возьми блокнот и помечай, как будет вести себя паутина во время разных событий. Жаль, раньше не додумался… Ну и дела, конечно. Футбольная синестезия – теперь-то понятно как… Но почему бы и нет? Если уж слова можно видеть в цветах и ноты смешивать как палитру… Ты только не… – Дрыня осекся, попробовал как будто подобрать слова, но вдруг как-то весь поник и махнул мне рукой: мол, уходи.

Я ушел, теряясь в догадках, о чем это там Дрыня бормотал.

Дохлебав остывший суп, я быстро оделся. Забежал в зал, полез на книжную полку – выстроившиеся в ряд зеленые корочки маминых книг выглядели как маленькое футбольное поле – но кассеты Дрыни там не нашел. Я принялся вспоминать: посмотрел вчера почти все сюжеты, в блокнот записал, когда и какие линии увидел, но закономерностей так и не выявил, потом пошел в туалет, позвонил телефон… точно, забыл кассету в видаке!

Я нажал на кнопку, но наш престарелый ВМ-12 оказался пуст.

– Это ищешь, малой? – В комнату, опираясь о стену, с видеокассетой под мышкой ввалился отец. Он исхудал, глаза его потускнели, сильные некогда руки обратились в покрытые узлами ветки.

Я неуверенно кивнул, не понимая, что такого уж преступного натворил.

– Порнуху зыришь, а? – Отец с противным звуком пошкрябал желтыми ногтями подбородок.

– Па, какую еще порнуху? Ты что! Это футбол же! – И тут меня осенило. Дрыня записал свою коллекцию поверх фильма, обрывок его вывалился из белого шума после роликов. Какой-то непонятный космос, голая попа женщины, забившееся в угол черное чудовище, кот – все это было мне не очень интересно, и я вырубил видак. А отец, наверное, на этом месте и включил.

– Откуда у тебя такое?

– Да тренер дал, ну Дрыня! Там же просто футбол записан поверх фильма, и это не пор…нуха, мне вообще такое не нравится… футбол же! А там космос, это фильм!

– Тренер Дрыня, говоришь? Слышь, а че еще тебе там Дрыня этот давал? Какие еще кассеты и журналы?

– Никакие не давал!

Потом я случайно подслушал разговор мамы и отца. Сперва обрадовался – обычно они и парой слов не обменивались, только орали, а тут вдруг разговорились.

– Юр, я разузнала на работе, ты прав оказался! Он извращенец. Был в совке большим областным журналистом, а потом…

– Я-то всегда прав. А че потом?

– Там мутная история – он практикантку изнасиловал. Совсем еще ребенка. Не могу поверить: такая скотина, как его к детям допускают? Я поговорю завтра с руководством секции…

– Да какое там, елдить их керосином, руководство. Алкаш один – знаю этого, с нами часто квасит, своячок Красного. Он за тренера, а остальное – там, что ли, департамент какой-то, типа, сверху. Бездна ваще. Там по-другому это надо решить. Ребенка, слышь, снасиловал. Это, типа… И теперь с детьми работает! Да он у параши работать после такого должен!

Я не поверил ни единому слову. Никогда ничего такого не было!

– Колюшка, – на глазах у Дырни проступили слезы, он сидел на стуле и баюкал хромую ногу, – было такое, было; молодой и чувствовал себя так пусто…

Я не мог, отказывался, не хотел верить. Дрыня, наш Дрыня, наш крошечный хромоножка – двенадцатилетний Рябых был выше его на полголовы, а толстяк Скорбач шире в четыре раза. Седовласый старичок, рассказавший про великого тренера Ринуса Михелса, про времена, когда в футбол играли без замен, и про удивительную итальянскую позицию «треквартиста», ужасно обидел ребенка, девочку? А как же мечты, как же залитый ласковым солнцем газон команды «Барселона»?..

– Столько ведь разных вокруг людей, хороших, плохих, злых и честных… и они все между собой соединены странными, что ли, историями, судьбы их как бы переплетены… ну…

– Нитями? – всхлипнув, подсказал я.

– Да! Нитями! И иногда такое случается, что кто-то не того человека не с тем свяжет, и получается беда. Как была беда, когда мы на поле с Виктором Борисовичем столкнулись. Он не хотел ведь, конечно, но ногу мне просто в щепки размолол… Я все не так понял, тоже видел эту паутину твою, но тогда на себя замкнул, сам стал узлом, а не так нужно было. А после травмы все уже и пропало.

– Это вы были тем сыном секретаря бомбкома?..

– Обкома… Я, я это был. Нити чертовы… Я договорился, вышел на поле, ну, проверить, и неправильно все сделал. Бес меня понес, надо было с какими-нибудь пацанами во дворе. Тогда, может, со мной, а не с Лобановским фотографировались бы. Но пропало все, как будто недостоин, что ли, оказался… Ну у меня и заклинило. А тут еще поездки, премии, журналистика… Я ж не Аполлон, хромой коротышка, а там такая была красотка. Хоть ей и шестнадцать было, но внешне все двадцать, мы и того… А ударил случайно, ей вроде и понравилось, черт знает. Я на сабантуе с журналистами, иностранцами из… не помню уже откуда, попробовал тогда понюшку такую…

Я положил кассету на стол и пошел к выходу.

– А что кассета? Ты понял что-нибудь? Помогла? – крикнул Дрыня.

– Очень… У вас там после футбольных роликов остатки фильма про звездолет, кота и женщину с голой… ну, женщину космическую.

– А? Что? А! Это же «Чужой» – фильм про чудище среди людей, ты не смотрел, что ли? Это ведь такая классика!..

Я хлопнул дверью.

– Ты, главное, не проводи линий… как сказать-то? Ну, через ребят, – кричал он мне вслед. – Ты поищи, оно по-другому должно… Наблюдай, записывай. Это, кажется, как ток – если ткнешь кого проводом – убьет, а так-то свет дает, только сообразить надо. Ты приходи на следующей неделе, обязательно приходи, мы придумаем! Это по-другому должно…

Я так и не понял, о чем он мне кричал.

Теплым воскресным вечером Дрыню избили прямо возле его подъезда: переломали руки и ноги, прыгали на груди, убивали. Потом вбили в рот бутылку от шампанского и бросили в мусорный бак.

Дрыня скончался в областной реанимации. И вместе с ним умерла жаркая Маракана, мечта о Барселоне, да и сама мысль о том, что в футболе есть жизнь, поэзия и красота.

2007

Я ничего не знал, не умел и не понимал, кроме футбола. И все вокруг него причиняло страдания. Шансов стать профессионалом не было – атлета из меня не вышло. Я не знал, как буду дальше жить.

Отец сгорел от рака за полгода до моего пятнадцатого дня рождения – умирал он страшно, лежал иссохшийся словно мумия, кричал. Его рвало. Иногда звал меня – я приходил, садился возле кровати и сочинял истории о том, как забил пять, десять, тридцать голов.

– Голы, голы, ох, это хорошо, Колюшок, – хрипел отец. – Защитник и столько голов-то! Поправлюсь – схожу на твой матч, слово даю. Только чтоб настоящий футбол, без пидаров… Видал на чемпионате португальского петуха с сережкой?

Потом голос его затухал – как свеча от сквозняка, – рассудок тоже гас. Душную комнату наполняло бессмысленное бормотание, разбиваемое всплесками брани и приказами звать мать. Исполнить просьбу я не мог – узнав диагноз отца, мама сбежала с историком. Она и до того старалась нас не замечать – так же, как наловчилась когда-то игнорировать призрачные мушки перед глазами. Все время пропадала на работе. А потом исчезла, оставив выведенную красивым учительским почерком записку: «Сынок, ты вырастешь и все поймешь. Я не смогу. Прости».

А с линиями я разобрался. Случилось это, когда в новостях показали, как боснийский игрок неудачно сделал кульбит и сломал шею. А за мгновение до этого паутина стала ярко-красной, и душу мне обволокло искрящимся теплом.

Я испытал восторг и тут же облегчение, будто с плеч свалились сто лишних гор. Отпустило – и мне тут же захотелось снова. Весь день я был как на иголках: ждал повтора новостей.

Я записал выпуск на видеомагнитофон, пересматривал его и не мог остановиться.

Потом мне стало мало.

Кто-то из бывших отцовских сослуживцев притащил нам старенький компьютер и подключил Интернет – чтобы папе было не так тоскливо умирать, – и я среди завалов бесполезного хлама отыскал ролик с жуткими футбольными травмами и смертями на поле. Я вооружился блокнотом – как советовал когда-то Дрыня – и стал все изучать.

Однажды отец раскрутил наш старый телевизор «Рекорд». Я заглянул внутрь и увидел, что из плотного покрова пыли торчат удивительные серебряные цилиндры, таинственные бочечки, лампочки и колбы. Я не мог поверить, что мы видим на экране картинки – футбольный матч или кудрявую женщину с приспущенными на попе трусами, – а получается оно из этих странных штук.

Такие же чувства я испытывал сейчас и к моим линиям – не понимал, но четко знал: если становятся красными, значит, паутина соединила правильных людей и будет чудо.

Я несколько раз играл в футбол во дворе с местными пацанами и робко пытался экспериментировать с линиями. Ничего не получалось, покуда я не решил, что не готов еще кого-то приводить для завершения фигуры и надо замыкать собой. Попробовал – никак. Потом еще – и понял, что сам вдруг замерцал тревожным розовым. Увидел, как краснеют летящие ко мне паутинки, и тут же получил тычок ногой в живот. Я что-то сделал неправильно.

Но с пятой или шестой попытки у меня вдруг вышло стать частью верного построения: нити побежали не ко мне, а от меня, налились бордовым цветом, и тут же кому-то из пацанов заехали локтем в нос. Хруст был такой громкий, а кровь столь невыразимо красной, что у меня закружилась голова. Раньше я был случайным свидетелем подобной красоты, а тут вдруг стал ее участником.

Меня пронзало электричеством – таким же ровно, как и в глубоком детстве, когда я рассматривал в маминых книжках ромбы и треугольники. Таким же, как и тогда, когда я изучал подборки страшных травм.

Только сейчас оно было в сто тысяч раз сильнее – ведь я научился созидать.

2009

Я жил с бабушкой, но даже не замечал ее существования. Мыслями моими безраздельно владел футбол. Я читал книги по тактике, биографии игроков, мемуары и статистические сборники – но нигде не мог найти ничего, что пролило бы свет на мой удивительный дар.

Я догадывался, что, возможно, ключи к тайне следует искать в геометрии, в таинствах аксиом и теорем, биссектрис и прямых углов, – но, увы, с этим ничего поделать не мог. Этот пробел был невосполним, в науках я плавал как топор. От школы тоже не было никакого толку.

Тренер Бухонов после случая с ужасным переломом мелированного пацана запил еще сильнее.

А наш таран Рябых бросил игру.

– Я не знаю, ребят, – рассказывал он нам в обшарпанной раздевалке, нервно двигая туда-сюда скрипучую дверцу шкафа, – это как будто другой кто-то был, меня словно забрало, я как сознание потерял. Пришел в себя – лежу после подката, а этот с белым чубом уже готов.

Рябых больше в секцию не приходил – впрочем, в этом не было ничего удивительного. Многие в тот год заканчивали: нам стукнуло по семнадцать, а кому-то уже и восемнадцать. Всем было ясно, что профессионалов из нас не выйдет, лучшее, что нам светит, – игра за любительские команды на корпоративных турнирах.

Появлялись семьи и тоскливая работа, некоторых забрали в армию, безудержные оптимисты готовились поступать в районный институт физкультуры. Толстяк Скорбач умер, сидя на кассе в «Пятерочке» – остановилось сердце, и он упал лицом на клавиатуру терминала. Ходили слухи, что в гробу он лежал с отпечатками цифр на свисающих щеках.

Те из нашей группы, кто оставался в секции, просто пинали мяч под равнодушным взглядом Бухонова. Иногда он ставил нас против малышни – наказывал играть с испуганными десятилетками пожестче.

– Вломишь одному – он и просечет, что жизнь не сахар, что мы все, мля, по уши в говне плескаемся и лишь изредка выныриваем, чтоб воздухом дохнуть.

Я вспоминал, как прятался дома под столом и нянчил искалеченные в таких же воспитательных играх ноги, и не знал, что думать. Бухонов был маразматиком и алкашом, ничего не смыслил в футболе и не воспитал ни одного стоящего игрока. Но, думал я, так ли он неправ? Ведь нет никакого смысла – он скрыт где-то среди загадочной паутины, там, где рождается электричество, где хруст и наслаждение. Дуболомство любимых батей «настоящих» защитников и ажурные атаки кудесников мяча… Технари-петушки и те, кому прямо на поле зашивают разорванную бровь… Зачем они играют, что делают, каков итог, к чему все должно прийти?

Я вспомнил рассказы Дрыни про Набокова, Кандинского и Бодлера – они тоже видели линии и цвета. Их дурацкие слова, картинки и стихи, выходит, означали что-то большее, чем черточки и кляксы на бумаге. Они поняли секрет своего дара? Может, мне следовало искать ответ у них?

Мазня Кандинского меня смутила, стихи Бодлера были непонятные, а книга Набокова и вовсе вызвала воспоминания о том, какую дрянь наворотил Дрыня, и я с отвращением удалил с компьютера «Лолиту».

Я так ничего и не понял.

2010

А однажды проснулся душной ночью и понял.

Бухонов теперь редко приходил на занятия – взрослые играли сами по себе, а с малышней иногда лениво возился кто-нибудь из старшей группы. Большую часть времени младшие просто бессмысленно лупили по воротам в маленьком – похожем на хоккейную коробку – загончике.

Когда я в первый раз пришел к ним, малые отнеслись к этому с прохладным недоверием – еще бы, я ведь был из тех кабанов, от которых им приходилось огребать. Я привел детвору в зал, рассадил на матах и много часов подряд рассказывал им про пышущую жаром Маракану, про летучего голландца Йохана Кройфа, про войну великих аргентинских тренеров, про невероятные пасы вразрез, про контрпрессинг и про то, что футбольный матч может быть сложнее шахмат.

Это повторялось изо дня в день – и я добился того, что тусклые глаза мальчишек заполыхали знакомым мне огнем.

Бухонову было все равно – когда ему донесли, что один из старших учеников начал заниматься с младшей группой, тот просто пожал плечами и бросил:

– Да и похер, они, мля, все говно.

А потом я начал тренировать ребят – сперва в коробке, затем уже на поле. К удивлению моих подопечных, я не стал учить их ударам и вычурным финтам, только движению. Они выстраивались в асимметричные схемы, синхронно перемещались, рассыпались и снова собирались.

Я следил за соединяющими моих малышей паутинками – добивался того, чтобы получилась сеть, включающая каждого из них. Раньше мне доводилось видеть линии из трех, максимум четырех футболистов, я же учил моих ребят двигаться так, чтобы паутина оплетала всех.

Я никогда не доводил фигуру до красного свечения – лишь только она начинала розоветь, тут же приказывал мелюзге перестроиться. И так до бесконечности, до полного и необратимого автоматизма. Несколько раз я чуть-чуть опаздывал и дело доходило до легких травм, но ничего страшнее разбитых носов и подранных коленок, по счастью, не случалось.

– Че творишь? – спросил у меня однажды пьяный в стельку Бухонов. – Это не футбол, это какие-то, мля, танцы на траве. Ты их там не тискаешь после тренировок, случайно, а?

Мне страшно захотелось врезать кулаком по его одутловатой морде, но я сдержался.

После тренировок мы с ребятами шли в зал, где я рассказывал про великих игроков и тренеров, про футбольное искусство, про молодого новатора Гвардиолу и безумца Марсело Бьелсу, про мечту и про залитый солнцем стадион города Барселона.

Лишь изредка я разрешал ребятам поиграть, побить по мячу, попасовать. Все остальное время мы либо тренировали перемещение по полю, либо я с ними говорил. И к разговорам этим я готовился изо всех сил: читал статьи и книги, выискивал удивительные факты, смотрел записи великих игр – понимал, что без этого моим подопечным наскучат странные упражнения. Я вырабатывал у них особенный рефлекс – за часами тягомотных перемещений по полю следовали часы увлекательных рассказов в уютной семейной атмосфере, которой им наверняка недоставало дома.

Однажды мне приснился отец: иссохший, весь желтый, угловатый. Он посидел в зале, в котором я рассказывал детишкам про футбол, потом злобно на меня зыркнул и процедил: «Пидриола, Хуелса, тьфу, петушары», а после добавил ругательство на каталанском – но я отлично его понял, ибо в свободное время учил испанский язык.

Я проснулся со слезами на глазах и долго потом лежал в постели и рассматривал подтеки на потолке, пытаясь понять, одобрил ли меня отец или проклял.

2011

Как-то я спровоцировал Бухонова на спор – сказал, что после моих упражнений и тактических занятий десятилетки будут так хороши, что буквально разорвут его команду. Он захохотал. Я предложил пари: в последний день весны мы проведем футбольный матч – и если я вдруг проиграю, если мои малые не уничтожат Бухоновских парней, то я отдам ему деньги, которые получу за квартиру.

– Ты дебил? – спросил Бухонов. – Ты ж с ними вообще не тренируешься, мля. Они только в бабочек сраных по полю выстраиваются. Старшаки их в говно перетрут.

Я пожал плечами и уточнил:

– Только не старшаки. Ты ведь настоящий тренер и из любого навоза сделаешь конфетку. Собери команду из заводских друзей.

– Вообще поехал? Да они ж, мля, потопчут твоих звездюков, а мне отвечать.

– Ну, как знаешь…

– Ну ты, пацан, чудило. Лады, из уважения, мля, к покойному батьку, святой был человек. А бабка, что ли, тоже померла? Сколько там, говоришь, комнат в твоем хруще?..

Финал

Мы играли на тренировочном поле. На левой половине газона делали разминочные ускорения и метались, точно молекулы из таинственной науки физики, мои десятилетки. На правой – вальяжно расхаживали друзья Бухонова. Я узнал некоторых – они бывали у нас в гостях, бухали с отцом. Красноносый лысый толстячок кивнул мне и что-то прокричал, длинный мужик улыбнулся, демонстрируя щербатый рот.

Судья свистнул, игра началась.

Мужик с тощими волосатыми ногами лениво дал пас толстячку, тот откатил мяч щербатому и тут… мои ученики начали двигаться. Они разлетелись в разные точки поля, создав фигуру, похожую на пятиконечную звезду. Потом двое ребят синхронно шагнули вперед, попав на одну линию с толстячком.

Наш опорник сместился к воротам – и я облегченно выдохнул. Очень боялся, что ничего не выйдет, – мы тренировали каждое движение сотни раз, но всегда лишь отдельную фазу. А теперь мои десятилетки двигались как смазанные детали невероятного механизма. Соединявшая их паутина стала пунцовой – и я никогда еще не видел такого восхитительно насыщенного цвета.

А потом красноносый толстяк невозможным для своей комплекции рывком прыгнул на щербатого. Он ударил его двумя ногами в спину. Хрустнуло так, будто кто-то переломил гигантскую сушку. Раздался крик.

Мои дети, закрыв глаза, скользили по полю в безумном подобии танца. А мужики, совершая противоестественные кульбиты, наносили друг другу страшные травмы. Тела стали неподвластны владельцам – с ними будто затеяла кукольный спектакль неведомая сила.

Тр-р-рах! Щербатый ударил головой в затылок мужика с тощими ногами – вновь захрустело, кто-то взвыл. На миг мне показалось, что из моих маленьких футболистов образовалась зыбкая фигура распластанной твари, похожей на медузу, а сбившиеся в живой и беспокойный ком мужики вдруг угодили ей в желудок. Они бились, извивались, обливались кровью и жидкостями из распадающихся тел, напарывались на торчащие обломки костей, а сотканная из дрожащей красной паутины медуза их деловито переваривала. У красноносого полезли из орбит глаза – на него с двух сторон навалились изогнувшиеся как скрепки соратники. Мяч катался по полю от расплющиваемых тел к моим маленьким футболистам – и мне чудилось, что это была бегущая по призрачной медузе кровь.

Одного из бухоновских игроков медленно вдавливало в другого; как корка перезревшего арбуза лопалась кожа, красная мякоть мышц сплеталась с бурым жиром и орошалась кровью, нежно соприкасались трубочки сосудов и лохмотья сухожилий. В этом было что-то неуловимо интимное – два организма дружно создавали новый. Если бы это увидел мой покойный отец, он бы не поверил, что ненавистными петушками вдруг стали его заводские кореша.

Бухонов выбежал на поле, заорал, и тут же ему в колени с чудовищной силой врезалось бесформенное тело. Я разглядел смятую голову, похожую на покалеченную шапочку гриба; из месива лица торчали зубы. От удара ноги Бухонова неожиданно легко переломились, как будто были хрустящими хлебными палочками. Что-то брызнуло из растрепанных штанин прямо на мясистые сучки культей.

Влетевший в тренера мужик посмертно оказался выдающимся защитником – Бухонов Виктор Борисович опростал кишечник.

Дополнительное время

Я шел со стадиона, никто за мной не гнался. Да и с какой бы стати? Внезапно сошедшие с ума, искалечившие и поубивавшие друг друга заводские мужики никак не могли быть связаны с незаметным юношей, в свободное время тренировавшим малышню. Здесь, куда скорее, был замешан этанол.

На мгновение я задумался о том, что же станет теперь с моими подопечными, какая их ждет судьба, но тут же загнал эти мысли глубоко под воображаемый стол: это не моя забота. Разве Кандинского волновала судьба красок, оставшихся после завершения картины?

Стояла чудесная погода – весна прощалась добродушным пением птиц, приятным ветерком и нежным шелестом листвы. Я спешил на вокзал, в кармане лежал билет на поезд до Москвы. Оттуда самолетом я должен был лететь в Испанию – в волшебную Каталонию. Денег за проданную квартиру хватало на путешествие с лихвой. За два года я сносно выучил испанский и был уверен, что справлюсь с собеседованием на должность помощника тренера в детскую команду великой футбольной империи «Барселона». Вряд ли у них нашлись бы другие кандидаты, так много знавшие о тактике, стратегии, истории и поэтике футбола. А если бы и нашлись – что ж, я мог бы сомкнуть нужные линии даже во время просмотровой игры.

Барселона… Я читал, что тамошний архитектор Антонио Гауди видел каждый камушек, кусок гранита и комочек штукатурки в необычном цвете.

Я знал, что все получится. Сперва младшая группа, потом постарше, академия, второй состав… А после, через пять лет, десять, двадцать – не важно, – я сяду на тренерскую скамейку стотысячного стадиона, будет волшебный день, как и сегодня, и воздух загудит от предвкушения финала, и миллионы жаждущих искусства глаз по всему миру устремятся на сказочно-зеленое поле. И я не подведу.

Я занял свое место в вагоне. Над соседней полкой висела зеленая табличка с белыми выпуклыми точками, прямо над ней небольшой паук плел сеть – как будто наносил линии на футбольный газон: круги, прямоугольники, сектора. В мягком свете закатного солнца паутина казалась красноватой.

Поезд умиротворяюще постукивал колесами, я засыпал, а в голове моей о чем-то спорили, ругались и кричали отец, Бухонов, Дрыня, мать и другие забытые и давно уже чужие голоса.

Яна Демидович. Уха из петуха

Васька издевалась над последним творожным сырком: цепляла ногтем изюминки и кидала на пол, кормя воображаемого кота. Солнце тянуло к ней лучи, рождая искорки в тусклых, как больной цыпленок, волосах. Высвечивало грязное платье и линолеум, усыпанный темным, будто куриный помет, изюмом.

– Апа! – обрадовалась Васька, ощутив на макушке отцовскую ладонь.

Иван улыбнулся.

– Доброе утро.

Оно вовсе не было добрым, но дочь, пятилетняя дурочка, не могла и не должна была об этом знать.

Иван достал овсянку и стал готовить нехитрый завтрак. Вскоре на кухню влетела жена. Влетела – и, разумеется, сразу наступила на изюм, который он позабыл убрать.

– Ай! – подпрыгнула Алиса. – Дура, что с едой творишь?!

– Ама? – моргнула Васька.

– Ма-ма! Сколько раз тебе повторять?

– Сколько надо – столько и повторять, – укоризненно сказал Иван. – Она не виновата, что такой уродилась.

– Ах, не виновата?! Конечно, не виновата. Виноват ты, Курицын, ты! Это в твою родню она тупая!

– Хватит, – поморщился Иван. – Ваську пугаешь.

– Это она меня пугает!

– Еще бы, в таком платье. Постирала бы!

– Я его вчера стирала! Чуть лак не облез! Я не обязана обстирывать ее каждый день. Хочет ходить как чушка – пускай ходит!

Иван вздохнул. Кто мог знать, что красотка его мечты станет такой стервозной? Что едва не погибнет в родах и больше не сможет иметь детей? Что так и не сумеет полюбить дочку?

Однако он все равно любил жену. А что касалось дочери…

Эх, Васька… Ее легкая умственная отсталость была ерундой по сравнению с болезнями, от которых страдали другие дети.

Но с этими детьми возились их любящие мамы. Алиса же, которой приходилось работать на дому из-за маленького и недоразвитого ребенка, занималась им скрепя сердце. Принимая клиенток, пришедших сделать «ноготочки», она всякий раз боялась, что Васька, предусмотрительно запертая в детской, начнет бузить. Такое и правда случалось – но редко.

– Ты куда? – нахмурился Иван, когда Алиса стала собираться.

– К Ане. Работать.

– Погоди. Она же сама к тебе ходит!

– Ходила. Но теперь я могу делать маникюр клиентам на дому. Ты же, – Алиса бросила на него презрительный взгляд, – безработный. Можешь посидеть с дочерью.

Иван покраснел.

– Лис… Я найду работу. Обещаю.

– Ага. Ты мне много чего обещал, – безжалостно отозвалась Алиса, а он вспомнил тот ужасный вечер, когда пришел из трудинспекции. В тот день Иван и еще десяток парней, устав от задержки зарплаты, бросили работу в цеху и пошли жаловаться. А потом…

Никто не думал, что предприятие выживет. И не знал, что под маской директора скрывается столь мстительная тварь.

«Идиот! Зачем попер против начальства? Сколько он обещал, две недели? Мы бы перетерпели!» – вопила Алиса, узнав, что его, как и остальных, оперативно уволили по статье.

«У мужика должны быть принципы», – сквозь зубы отвечал Иван.

«У мужика должны быть деньги!..»

Увольнение ударило не только по семейному бюджету, оно ударило по репутации. Обжаловать его не вышло, а директор, у которого везде нашлись связи, решил подгадить уволенным. Чем еще объяснить то, что Ивану, как и другим, так долго отказывали в нормальной работе? Что приходилось довольствоваться подработками, жить на пособие и заработок жены?

Иван понимал, что бодаться с бывшим работодателем не может и не хочет, в суд не пойдет. Надо выкарабкиваться из ямы с жизненным говном самому, как мужику и подобает. И семью вытягивать.

«А друзей-то, считай, не осталось… После всего…»

– Апа! На!

Иван вздрогнул, ощутив легкое прикосновение к локтю. Дочь показывала ему картину, нарисованную творогом на скатерти.

– Иичко! – объяснила Васька, тыча пальцем в нечто, напоминавшее яйцо.

– Умница, – похвалил Иван. Тоска, сжавшая сердце, ослабила хватку. – Хочешь сказку про яичко?

Васькины глаза – карие, как у него, – расширились.

– Хочу! Ажи!

Усмехнувшись, Иван подхватил дочку и понес в комнату.

– Снесла как-то курочка яичко, да не простое, а…

* * *

Иван шел по рынку, погруженный в мрачные мысли. «Не думай о плохом», – говорила мама. Ее давно не было в живых, и порой Иван радовался, что она не видит, во что превратилась его семья.

Рядом пахнуло мясом. Повернув голову, Иван увидел, как продавец расчленяет свиную тушу.

Иван сглотнул и прибавил шаг. Деньги, полученные за последнюю работенку, заканчивались. Но как же не хочется на Север…

Однажды Иван уже нюхнул пороху на вахте – единственный раз, когда Васька была совсем мелкой. Суровые условия, помноженные на адский график, основательно били по иммунке. Да и с деньгами их тогда наполовину кинули.

Устроиться туда можно. Найти какую-нибудь неместную контору, которой плевать на его репутацию. И пахать, пахать, пахать… Отгоняя мысли: и о том, что могут кинуть, и о том, как там Алиса, не взялась ли обижать Ваську?

– Все будет хорошо, – прошептал Иван.

– Конечно, хорошо, милый. Не думай о плохом.

Сердце дало перебой. Иван резко встал, повернулся – и увидел старушку.

– Милок, – проговорила она вовсе не маминым голосом. – Купишь петушка?

Иван моргнул, поняв, что ему послышалось. А потом перевел взгляд туда, где лежал дохлый черный петух.

– Хороший был Петька, горластый, – вздохнула старушка, тронув перья, отливавшие зеленью. – Всегда в пять часов будил…

– Сколько лет-то ему? – подойдя, спросил Иван.

– Семь годков. Сегодня стукнуло – и околел. А я… сам понимаешь.

Иван кивнул. Не все могут выжить на пенсию, вот и приходится носить на рынок то старые вещи, то мертвых петухов, которым самое место в земле.

«Или в супнице», – подумал Иван, переносясь в иные, счастливые воспоминания, когда он жил в деревне. Это потом он приехал в город, чтобы отучиться в техникуме и найти работу. А дальше… Лиска-Алиска, Васька-Василиска…

Жена ненавидела деревни. Это она вынудила его продать дом после смерти матери. И позже Иван долго жалел, что пошел у нее на поводу. Временами ему снилось прошлое: участок с грядками, задорные хвостики моркови и курятник с теплыми, только из-под мамок, яйцами. А еще – уха из петуха, которую готовила мать: сначала варила тушку петуха, затем процеживала бульон и добавляла в него овощи с разной рыбой. Получалось просто отменное варево.

Иван как воочию увидел эту уху – жидкое золото в тарелке с щербинкой на ободке. Воспоминание беззаботного детства.

– Ну что, милок? Купишь? – спросила старуха, и Иван вздрогнул.

«А что? Денег хватит, это вам не свинина. Еще рыбной мелочи прикупить и…»

О том, что петух может оказаться жестким как подошва, Иван старался не думать – так же, как и о том, что наверняка скажет жена.

Зато он поможет женщине, напомнившей ему мать. И сам сварит уху, которая будет всяко полезней, чем суррогат из пакетика.

Он продолжал думать об этом, придя домой. Алиса, встретив его, даже не стала слушать: отмахнулась вызовом и упорхнула.

Хмыкнув, Иван пошел на кухню. Убедившись, что Васька занята рисованием, он приступил к делу. Ощипал тушку, взялся за нож, надрезал…

И вот здесь-то и ждал сюрприз.

Среди требухи, прямо в животе петушка, лежало нечто.

Больше всего находка напоминала черный яйцевидный камень, покрытый разводами крови, как сердце – сосудами. Она покоилась между сердцем и печенью – ни дать ни взять новый, неизвестный орган.

– Что за хрень? – пробормотал Иван, тронув «камень» кончиком лезвия.

И ладно бы нашелся в желудке или в зобе – мало ли чего проглотил глупый голодный петух? Но это…

«Может, какая опухоль? Он же дряхлый был».

Иван застыл, не успев коснуться находки рукой. Похоже, уха накрылась. Аппетит пропал вместе с желанием готовить, а настроение мигом испортилось.

И тут:

– Апа?

– Васька?! – прошипел Иван, подпрыгнув. – Уйди!

Но дочь, что прокралась на кухню, и не думала слушаться. Она с интересом смотрела на окровавленное петушиное чрево.

– Апа? Кто это? – спросила дочь, и Иван ужаснулся по новой.

Вася показывала на камень-яйцо. А затем взгляд ее и вовсе приобрел отсутствующее выражение. С таким же она как-то рисовала пальцем на обоях – кровью, текущей из носа. Как же Алиса тогда вопила!

Ведь глупая Васька совсем не боялась крови. Ничуточки.

– Иди к себе! Там мультики идут! Лунтик твой, из яйца, – сказал Иван и прикусил язык.

– Иичко? – вытянула шею Васька. – Хочу иичко! Это иичко!

– Не-не-не, я тебе потом киндер куплю. Все, иди!

Выпихнув дочь с кухни, он закрыл дверь и повернулся к петуховым останкам. В утиль все, в мусорку!

Упаковав несостоявшийся ужин в пакет, Иван вытер стол, глянул в окно и удивился сумеркам. Взгляд вернулся к ведру. Надо бы выкинуть пакость сегодня. Да только на ночь глядя никто от мусора не избавляется. И усталость тоже давала о себе знать. Тащиться с девятого этажа на первый и обратно, с неработающим лифтом…

«Нетушки».

Иван поставил ведро и, подумав, еще раз вымыл руки.

А полтора месяца спустя…

* * *

Его разбудило полотенце, хлестнувшее по лицу.

– Курицын, вставай! Сделай что-нибудь!..

– П-погоди, – просипел Иван. – Что случилось?

– Витамины ей даю, а она плюется! Сил моих больше нет! – выкрикнула Алиса и снова занесла руку для удара.

На сей раз Иван увернулся. Перехватил полотенце, дернул, и Алиса повалилась на кровать.

– Совсем уже, да? Как она? – вспылила жена, однако Иван привлек ее к себе.

– Тише, Лисичка, тише… Успокойся. Сейчас ты все подробно расскажешь, а потом мы с тобой…

Рука его коснулась Алисиной коленки.

– Щас! – фыркнула жена и вывернулась из объятий. – Не заслужил!

– Лис… Мы же так давно…

– Сначала заработай!

Секунда – и Алисы след простыл.

Иван вздохнул. Зашибись. И похандрить-то, поваляться нельзя: надо вставать, выяснять, что с Васькой.

– Чего бузишь? – спросил он погодя, переступив порог детской.

Молчание. Иван посмотрел на дочь, которая, нахохлившись, сидела под подоконником, по шею укрытая одеялом. А потом шагнул, тряхнув баночкой.

– Время желейных ми-и-ишек! Хочешь их, Васенька?

Васька буркнула что-то сердитое и спряталась в своем коконе с головой.

Иван вздохнул и, приблизившись к дочери, сел. Васька, поняв, что он рядом, зашебуршилась под одеялом. Вот мелькнула ручка, вот неосторожно высунулась пятка…

– Вот я тебя! Цап!

Визг, писк!

Васька чуть выскользнула из одеяла и завопила, становясь удивительно похожей на мать:

– Уди!..

– Понял. Ухожу. – Иван поднял руки. Но витаминки на столе оставил – прямо на прописях, украшенных каракулями.

Эти прописи были еще одной причиной Алисиной бесячки. Васька не могла вывести ни одной буквы и только малевала абстракции.

А порой на нее накатывала злость. Иван помнил, как однажды Васька, встав у неосторожно открытого окна, кидала в прохожих игрушки и Алисины вазочки. После пришлось приглашать психолога и пить успокоительные.

Иван жалел, что Васька не может ходить в детский сад, как обычные дети, – или хотя бы в спецгруппу для ребят с особенностями развития. Из-за слабого иммунитета и нестабильного поведения врач рекомендовал им домашнюю жизнь.

Никто не мог сказать, какой станет Вася, когда вырастет. Сможет ли преодолеть недуги, найти любовь, попутешествовать… Порой она так мечтательно смотрела на другие страны по телевизору, что у Ивана щемило сердце. Он понимал, чего ей хочется. Или думал, что понимал.

Мысли о будущем дочери вертелись в голове весь тот день. Даже ночью, когда Алиса демонстративно отодвинулась на край кровати, в сознании Ивана продолжала ходить и кидать игрушки Васька: злая, какая-то скособоченная, в его кошмаре она, шаркая, бродила по детской и несла тарабарщину, а вокруг нее, исторгая кровавые фонтанчики, бегали безголовые куры.

Иван проснулся в холодном поту.

А потом понял, что из детской и правда доносятся шаги.

Васька не спала. Хотя часы показывали час ночи.

Иван глянул на спящую жену: будить ли? Да нет, орать начнет. Он встал, нащупал тапки, двинулся в коридор…

Но у входа в комнату замер.

Из приоткрытой двери тянулся бледный свет: это луна светила в детскую мимо отдернутой Васькой занавески. А сама дочь…

Топ-топ. Шур-шур.

От стены к стене.

«Господи, только лунатизма нам не хватало», – тоскливо подумал Иван и позвал дочь:

– Васенька!

Тишина.

Иван пробрался к тумбочке, чтобы включить ночник.

– Ты чего тво… – ласково начал Иван и не договорил.

Нет, в комнате не было никаких безголовых кур. Но Васька продолжила свои хождения, не обратив внимания ни на свет, ни на его слова.

Зато теперь, когда стало светлее, Иван смог разглядеть, что дочка передвигалась, зажав что-то под мышкой. И то и дело поглаживала это свободной рукой.

«Опять кота вообразила?» – успел подумать Иван – и вдруг понял, что ошибся.

Осознание пригвоздило к месту, а глаза продолжили смотреть на яйцо, камень или черт его знает что такое, прижатое к телу дочки. То, что он давно выкинул вместе с петухом.

«Ночью залезла в мусорку. Вынула и спрятала», – это было единственным объяснением.

Иван встряхнулся. Это уже ни в какие ворота! Он шагнул к Ваське, собираясь забрать дрянь, но дочь отскочила и…

Зашипела, как гюрза.

– Вась?..

Глаза ее сверкнули. Рот искривился, а потом…

Яйцо выпало из-под мышки и закрутилось на ковре.

Кр-р-рак. Поверхность прошила молния.

Шр-р-рф. Еще одна.

На пол полетели скорлупки. Что-то полезло изнутри, торопясь в комнату и издавая воркование. Но Иван ничего не успел сделать. Он оцепенел, продолжая смотреть на то, что не могло, просто не могло происходить в их квартире.

Потому что из яйца выбиралась невероятная тварь, росшая с каждой секундой. Вот трепыхнулся мокрый гребень, словно покрытый зеленой плесенью, вот хлестнул воздух змеиный хвост со скорпионьим жалом на конце. Из клюва, украшенного частоколом мелких зубов, показался раздвоенный язык, что попробовал на вкус воздух. Когтистые лапы со шпорами, роняя густую слизь, царапнули ковер, а тулово, покрытое жабьими бородавками, расплющило последние скорлупки в угольную пыль.

А потом тварь подняла голову. Увидела Ваську.

И двинулась на нее.

Иван не успел защитить дочь. Когда он рванул к ней наперерез монстру, его глаза – две плошки червонного золота – обратились к нему и…

Кости превратились в арматуру, а плоть – в бетон. Иван окаменел, не в силах ни шагнуть, ни пискнуть. Лампочка лопнула, и комната погрузилась в полумрак, в котором двигалась лишь тварь – тварь, что развернулась на полпути и стала приближаться к Ивану.

Раздвоенный язык так и метался в чудовищном клюве-секаторе.

«Жри меня! Меня! Не трогай ее!» – мелькнуло в мыслях дикое и отчаянное.

Ладони коснулось острое. Чуть развернулись кожистые крылья, как у летучей мыши.

Тварь ткнулась в ранку клювом. Лизнула кровь, отодвинулась, подняла на Ивана золотые глаза…

Он не знал, чем бы кончилось дело, если бы не Васька.

– Апа?

Монстр застыл и развернулся, издавая горловые звуки.

Иван увидел, как Васька заморгала, точно просыпаясь. Затем увидела обоих.

Но вместо того, чтобы заорать, радостно пискнула:

– Апа! Иичко ожило!..

Мгновение – и она рядом: трогает монстра ручонками, не обращая внимания на его облик, а этот монстр…

Иван бы упал, если бы не оцепенение. Потому что тварь, по всему своему виду созданная терзать и убивать, вела себя с Васькой, словно котенок. Разве что не мурлыкала.

– Апа, поладь его, поладь!

Чудовище повернуло голову, блеснуло глазами – и Ивана отпустило. Тело бросило в дрожь; Иван упал и почти сразу вскочил, борясь с дурнотой.

«Пошел прочь!» – хотел заорать он, но лишь засипел. Однако тварь посыл поняла: выскользнула из Васькиных объятий, вспорхнула на подоконник и вновь опасно сверкнула глазами.

– Апа, не злись! – метнулась между ними Васька.

Чудовище моргнуло. И, точно передумав, отвело взгляд от Ивана – а после замерло, заметив за стеклом луну. Когтистая лапа царапнула окно, из клюва донеслось шипение.

«Открыть, выпихнуть на улицу!»

Иван не понял, как оказался у окна. Стоило ему приоткрыть его, впуская свежий воздух, как тварь метнулась к щелочке. Секунда – и туша размером с молодого ротвейлера сорвалась с подоконника в ночь. Распахнулись крылья, мелькнул гребень, и тварь исчезла, оставив в комнате зеленоватый слизистый след.

Накрепко закрыв окно, Иван медленно осел на пол.

Он еще пытался переварить все это, когда Васька горько заплакала.

– Папа, зачем? Зачем открыл?

«Папа».

Это слово отозвалось не радостью – льдинкой в желудке.

Ведь Васька впервые выговорила его.

* * *

Иван проснулся с гудящей головой. Но, стоило ему с трудом сесть, как недавние события вспыхнули в памяти.

Он сидел на ковре, в комнате дочери.

Но дочери тут не было.

Внутри заорала паника, но в следующий миг с кухни донеслись знакомые звуки.

– Васька!

Ворвавшись на кухню, Иван подлетел к дочке, что одной рукой держала баночку йогурта, а другой – рисовала на салфетке. Подхватил и стиснул в объятьях.

– Вася, Васятка…

Однако дочь не была настроена нежничать.

– Плохой папа! Пустить!

Кулачок ударил в плечо, а перышки-брови сошлись в одну линию. Кажется, собиралась буря.

Моргнув, Иван опустил дочь на пол и некоторое время растерянно смотрел, что она делает: как чинно села, отхлебнула йогурта, опять начала рисовать… Палка, палка…

Нет, не огуречик.

Потому что Вася рисовала тварь. Свое «иичко», остатки чьей скорлупы и слизи прошлой ночью он столь яростно уничтожал тряпкой. Тер ковер так, что едва до дыр не протер. А потом, в сотый раз проверив окно, уложил чисто вымытую Ваську и лег рядом с ее кроватью, как сторожевой пес.

«Это не кошмар. Это было по-настоящему».

Захотелось щипнуть себя и проснуться.

Иван провел рукой по лицу и услышал, что вернулась Алиса, успевшая сгонять в магаз.

– Встал? – усмехнулась она, плюхнув на стол пакет. – А я-то думаю, куда муженек делся? Может, у любовницы?

Алиса хохотнула и бросила презрительный взгляд на дочку:

– А он, оказывается, с этой малахольной спит!

Иван вздохнул. Сон жены всегда был крепким, поэтому она не знала, что творилось ночью. Но сказать ей…

Взгляд опять мазнул по рисунку, и язык онемел.

– Алис, – выдавил Иван спустя вечность. – Ваське… кошмар приснился. Я крик услышал. Вот и пришлось там ночевать.

Алиса фыркнула и стала раскладывать покупки. Помедлив, Иван ушел к телевизору. Он с трепетом ждал новостей, представляя панические фразы в бегущих строках, белые лица спецкоров и ролики с тварью в небе. Но так и не дождался.

Похоже, монстр умел прятаться. Или вовсе улетел в другой регион.

Чувствуя смесь страха и вины, Иван выпил таблетку и решил прогуляться на рынок.

Сегодня Алиса больше не собиралась уходить из дома, но нервы не давали покоя. Вдруг тварь вернется, пока его нет? Попытается прорваться в квартиру?

К Ваське?

Иван мотнул головой. Нельзя думать о плохом, ведь так оно и притягивается. Это тоже говорила мама, чей голос он услышал на рынке, а потом…

«Значит, старый петух, да? Просто Петька?» – со внезапной злостью подумал Иван.

Ведь все началось с бабки, с ухи из петуха. Если бы не она…

Разумеется, на месте ее не оказалось. Иван потоптался у соседних прилавков, но никто так и не смог сказать ему что-то конкретное. Была бабка с петухом? Да сколько их тут бродит: и с петухами, и с курами, даже с рыбками гуппи… Меняются каждый день.

Расстроенный, Иван пошел домой. Дойдя до двора, он сел на скамейку и уставился на сжатые кулаки.

Что же это было? Кто? И почему он кажется смутно знакомым, как будто читал о нем в старой книжке?

– Здрасьте, дядь Вань! – мимо прошел десятиклассник Костя.

– Привет… – откликнулся Иван и встрепенулся. – Кость! А подойди!

– Чего, дядь?

– У тебя Интернет работает?

– Ну.

– Слушай… – Иван замялся. – Васька какой-то мультик по телику увидела, а там – странная зверюшка… Теперь рисует ее все время, а вспомнить, как зовут, не может и расстраивается… Ты можешь глянуть? А то у нас Интернета сейчас нет…

Костя улыбнулся.

– Да без проблем. Как там зверюшка выглядит? Может, кто из «Фиксиков»?

– Нет, – Иван кашлянул. – Тот… на петуха похож. Только хвост еще… змеиный. И крылья кожистые…

Костя нахмурился, листая страницы в смартфоне. Потом присвистнул.

– Дядь! Так это ж василиск.

– Кто?..

– Ну василиск, такой…

– Знаю, – перебил Иван. – Это змеюка из «Гарри Поттера».

– Да не. То есть да, тот тоже василиск, но другой. Классический на петуха похож. Ток я мультика с ним не нахожу. Точно мультик был? Не книжка? Сказки там, легенды?

– Не знаю. Кость… А прочитай, что там… с классическим…

– Ща. Во, открыл Вики. Значит, так…

Костя стал читать. И чем дольше читал – тем хуже чувствовал себя Иван. Все сходилось: и черный семилетний петух с яйцом внутри, и образ василиска, что мог превратить человека в камень… И девственница, которая должна была таскать это яйцо шесть недель под мышкой.

«Васька… Что ты наделала!»

– Фигасе каких Васька чудиков любит, – хмыкнул Костя и нахмурился. – Дядь, ты чего побелел? Сердце?

– В-все нормально, Кость. Спасибо, я пойду.

– Может, проводить?

– Не надо.

– Ну ладно… Ваське привет!

– Спасибо, – губы Ивана дрогнули в улыбке.

Классный парнишка их сосед. Такого бы мужа Ваське – если б не разница в возрасте и дочкины заморочки.

Эх, если бы да кабы…

Иван не мог изменить Ваську и повернуть время вспять, чтобы не покупать того петуха. Поэтому он просто пошел домой, надеясь, что тварь никогда не явится по их души.

Чай не Карлсон. Не обещала вернуться.

Следующие два дня, полные растущего беспокойства, прошли относительно тихо.

А на третий Алиса заявила, что уходит.

– Что?

– Что слышал! Я требую развод!

– Лис…

– Что «Лис»? Что? – окрысилась жена, продолжая собираться. – Достал! Идиот, неудачник… Надо было бежать от тебя сто лет назад!

– Лис! – Иван перехватил ее руку и развернул к себе. – Давай поговорим, давай…

– Пусти!

Алиса вырвалась.

– Мы идем в ЗАГС. Бери паспорт!

На челюсти Ивана вздулся желвак.

– Нет. Ты не можешь поступить так. И Васька…

– Васька? – взвизгнула Алиса. – Твоя Васька даже не может запомнить слово «мама»!

– Она…

– Зато «папа» запомнила! Вот и воспитывай свою дуру! А не хочешь идти в ЗАГС – придешь в суд!

Алиса подхватила чемодан и ринулась прочь. Вскоре хлопнула дверь. Пришибленный Иван пару минут просто стоял на месте. Потом сел.

Ушла. Бросила.

Иван зажмурился.

Алиса всегда была стервой. Но любимой стервой. А теперь…

Не будет вертлявой фигурки, что готовит на кухне. Что, распространяя запах лака, порхает по комнатам, отчитывает Ваську и листает журналы. Ушла. Освободилась. Скинула постылую дочь и обновилась как змея, которая сбросила шкурку.

Ушла навсегда.

– Пап? – пока Иван брел на кухню, его окликнула Васька.

Он не повернулся. Достал водку и… Все, что было дальше, он помнил плохо. Вроде бы хмель ударил в голову с третьей рюмки. А после Иван перестал их считать: просто пил и пил, не закусывая.

Хотелось напиться как свинья. Вдрызг, до зеленых соплей и чертиков. И хоть на время забыть, что он и правда лузер, не способный обеспечить и сохранить семью. Нуль без палочки, который, к тому же, совсем скоро сбрендит.

Потому что на подоконнике, на сей раз кухонного окна, вновь сидел василиск и пялился на него злобными золотистыми зенками. Да царапал стекло, требуя, чтобы его впустили, – словно кот, вернувшийся домой.

Заметив тварь, Иван икнул. Затем пьяно расхохотался и встал.

Глюки были качественные, прямо 3D. Водка смыла страх, и Иван, ухмыляясь, подошел к окну. Побарабанил по стеклу пальцами, на что тварь зашипела и вздыбила гребешок.

– Пустить тя, д-да? Д-да, п-падла клювастая? А пущ-щу! – засмеялся Иван, открывая окно. – Ты ж фсе р-равно глю…

Рванув в кухню, «глюк» шмякнулся на пол и сплюнул окровавленные перья. А потом, повернувшись к Ивану, стал раздувать шею, готовясь блевануть.

В голове чуть прояснилось. Иван, понемногу приходящий в ужас, отступил, но монструозного петуха вырвало раньше, чем он успел хоть что-то предпринять.

Из зубастого клюва ударил фонтан земли, что врезался в ноги Ивана, вмиг засыпав их по щиколотку. Матюгнувшись, он попытался отпрыгнуть – и застыл, заметив блеск.

Василиск не шевельнулся, когда Иван, совершенно протрезвев, наклонился к земляной куче и вынул из нее монетку с чьим-то профилем. Не двинулся, когда Иван очистил от грязи вторую и третью, золотую и серебряную, другой чеканки, а потом, опустившись на корточки, погрузил обе ладони в землю, пахнущую палой листвой.

И лишь когда на пороге кухни выросла Васька, монстр издал первый скрипучий звук.

– Папа, – позвала дочь, и Иван поднял голову. – Пап. Все будет хорошо.

Ладошка, испачканная краской, легла на голову василиска.

Пятилетняя Васька смотрела на отца удивительно серьезно. Говорила удивительно по-взрослому.

Обещала, что все будет хорошо.

И он поверил.

* * *

– …Значит, бабушкино наследство?

– Да, – кивнул Иван и продолжил врать: – Дом в деревне, разбирали подпол, а там… Вот. А мы еще стены не простукивали. Скажете, сколько это стоит?

Антиквар прошелся пальцами по древним монетам и назвал итоговую цену. Она оказалась ниже, чем предполагал Иван. Как выяснилось, эти монеты были не столь уж редкими. Но на безрыбье и рак – рыба. Поэтому, когда он вышел на улицу с деньгами в кармане, серый город показался ему радужным. Наверное, такое же счастье испытывала Васька, когда гладила свою тварь.

Василиска.

Того самого, кто теперь возвращался каждый вечер и улетал на рассвете, чтобы вернуться с гостинцами. Уже свой. Уже с подходящей кличкой.

– Петя-Петя, петушок… – пропел Иван, заходя в магазин.

Он взял все, что хотел, включая коробку киндеров. А перед самой кассой, остановившись у холодильника, повертел в руках упаковку куриных грудок, но потом выбрал для питомца более дорогую говядину.

Василиск был хищной тварью. Не раз и не два он прилетал со следами своих пиршеств на морде: то голубиные перья прилипнут, то вороньи… А однажды Иван едва успел убрать лапу, которую он отрыгнул.

Она, без сомнений, принадлежала какой-то почившей дворняге.

– Я дома! – крикнул Иван, войдя.

Мгновение – и послышался топоток.

– Папуля! – Дочь врезалась в него и обняла. А уж когда заметила киндеры… – Папа, папочка! Ты самый лучший!

Восторженно пища, Васька стала распаковывать «иички». Точнее, «яички» – теперь она умела правильно выговаривать это слово. Да и не только это.

Теперь Василиса выглядела здоровой: ушла бледность, волосы стали гуще и красивей. Но, главное, она стала умней: впитывала новые знания как губка, допускала меньше ошибок в речи и реже зависала с пустым взглядом. Ее прописи заполнились рядками аккуратных букв, а агрессия исчезла как дурной сон.

Теперешняя жизнь напоминала сон чудесный. Иван и думать не думал, что приютит настоящего василиска, а тот начнет ему помогать. Сперва – деньгами, а потом еще и с Васькой. Ведь он, не веря, три дня не мог заставить себя сходить в антикварку, и все три дня в доме копилось богатство.

Бабка, продавшая ему петуха, больше не казалась ведьмой. Она стала феей-крестной, которая вручила ему золотоглазый дар. Василиск, что поначалу виделся монстром, стал незаменимым помощником и уже не вызывал столь дикого страха и отторжения.

Да, из-за него в квартире завяли и высохли все цветы. Да, при его появлении барахлила техника, а воздух становился более теплым и спертым. Но Васька хорошела и здоровела, и Иван, ловящий взгляд желтых глаз, чувствовал, как напряжение внутри спадает.

Прошла тоска по Алисе, больше не тянуло пить. И даже все, что он позже прочитал в Интернете про василисков, не испортило ему настроения. Иван ощущал себя Ньютом Саламандером, который зрит самую суть монстров и видит в них хорошее. Даже то, что Петя жрал птиц, собак и кошек, не виделось ему кошмарным. Естественный отбор, все дела. Сильный зверь пожирает слабых.

Главное, чтобы он не трогал людей.

И он не трогал. Иван очень просил его об этом.

Но неделя шла за неделей, а работы все не появлялось. Древние деньги, мятые бронзовые кубки и стеклянные браслеты – все, что василиск, подобно родственнику, литовскому змею Айтварасу, чуял в земле и приносил домой, – вскоре сошли на нет. Накопив на подушку безопасности, а, скорее, наволочку для нее, Иван понял, что ситуация становится критической.

Именно поэтому звонок одного приятеля стал приятным сюрпризом. Иван опешил, услыхав о вакансии на птицефабрике в соседнем районе их области. Потом задумался.

Корпоративный автобус, обучение и несложная работа. Упаковка куриного мяса, отбраковка некачественных частей…

И вроде бы супер, но жены дома нет. Кто присмотрит за Васькой? Не василиск же?

На счастье Ивана, на следующий день он наткнулся на соседку. Вера Павловна, дама, всегда справлявшаяся о здоровье Васьки, объявила о выходе на пенсию. Слово за слово, возмущение поступком жены, оханье о тяготах работы – и вот ему согласились помочь: заходить в будни, чтобы проверять, как Васька.

Что соседка увидит василиска, Иван не боялся: Петя был умной тварью, умел прятаться. Так Иван и устроился на работу.

Но проработал там лишь один день.

Сперва все казалось хорошо. Когда Иван прошел медосмотры и стал оформляться, выяснилось, что сначала он должен поработать в разделочном цехе. Там, где кур убивали.

От этой новости кольнула тревога. Но деваться некуда. И, пройдя инструктаж, Иван вышел на стажировку.

В ситуации виделся некий черный юмор: Курицын отправлял куриц на смерть. Подвешивал тушки за ноги, давил в себе жалость, смотрел, как в спецванну хлещет алая кровь… К концу дня ему уже мерещилось, что он весь пропитался кровяным духом. Душ чуть исправил дело, а усталость затуманила мозги. Поэтому, когда Иван зашел домой и увидел Ваську, играющую с василиском, он вяло улыбнулся и побрел в ванную.

Шипение за спиной заставило притормозить. А затем и вовсе обернуться.

Стук. Стук-тук-кр-р-рщт.

Хвост с набалдашкой скорпионьего жала простучал по полу. Клацнули зубы в клюве. А потом василиск вывернулся из рук Васьки и одним прыжком бросился на него.

Удар в грудь, давящая тяжесть и глаза, полные бешеной ярости.

Как ты мог? – вопрошали эти глаза, пока язык хлестал воздух.

Как посмел?!

Иван не мог заставить себя пошевелиться. Василиск не применял силу взгляда, ему было достаточно физической силы, и Иван вдруг остро осознал, насколько беспомощен он перед ней.

– Петя, пусти папу! – заверещала Васька, подбежав к любимцу. – Он хороший!

«Куриная кровь», – понял Иван.

Когда-то он читал, что василиск страшится зеркал и петушиного крика. Но это было враньем. Петька с достоинством шествовал мимо зеркал и порой красовался перед ними, топорща гребешок. Крик петуха его тоже не пугал – наоборот, василиск любопытно сунулся в комнату, когда Иван включил кукареканье на звонке телефона.

А теперь выяснилось, что он не просто интересуется петухами и курами. Похоже, он их любит. И тому, кто их обижает, будет очень-очень плохо.

– Пусти! – Васька шлепнула василиска по загривку.

Шипение стало тише. Посверкав глазами, тварь слезла с помятого Ивана и села в уголке: нахохленная, злая, бьющая пол хвостом… и страдающая.

– Плохой Петя! – крикнула Васька.

– Не плохой, – хрипловато сказал Иван, поднявшись.

Василиск поднял на него морду, моргнул глазищами. Настороженно замер.

– Просто у папы плохая работа, – добавил Иван. – Я это только сейчас понял. – И виновато улыбнулся: – Увольняюсь.

* * *

Перелом случился неделю спустя, Иван тогда устроился на халтурку при одном магазине. Он брел домой, когда на столбе трепыхнулся обрывок бумаги.

Иван встал и, не веря глазам, уставился на знакомую рожу, что лоснилась на остатке объявления о предвыборной кампании. Ниже стоял пафосный девиз, которым новоиспеченный кандидат в депутаты обещал электорату прекрасную жизнь.

– Мразь! – выплюнул Иван, сдирая бумажку.

«Испоганил жизнь мне и куче народу, а теперь притворяется белым и пушистым? Хочет большую депутатскую пенсию?»

Иван заставил себя пойти дальше. Было ясно, что экс-шеф тупо хочет заграбастать побольше бабла. По слухам, что ходили на работе, гад и без того жил в одном из самых крутых коттеджных поселков.

Когда Иван пришел домой, настроение стало еще поганей, стоило только увидеть облезлые обои, древнюю тумбочку и свое измученное лицо в зеркале. А кто-то, пока он пашет как проклятый, катается сыром в масле…

В прихожку, цокая когтями, сунулся Петька и прошипел приветствие. Лампочка под потолком тут же лопнула, осыпавшись на Ивана дождиком стекла, простонал от скачка напряжения многострадальный холодильник – и электричество вырубилось.

– Да жеваный крот! – выругался Иван, стряхивая с себя осколки.

Как же все вовремя, все как всегда! Ну почему, по-че-му это происходит с ним?!

– Брысь! – шугнул Иван василиска, и тот отскочил, сбив по пути тяжеленную тумбу.

Он был уже большой мальчик. Очень большой.

Отъевшись на местных харчах, Петька стал размером с молодого льва. Он давно катал Ваську на своей бородавчатой спине, и та попискивала от восторга. Да при желании и сам Иван мог бы его оседлать. Смутное беспокойство по поводу зверя шевелилось на краешке сознания, но дальше не шло. Василиск продолжал быть добрым, и новости пугали Ивана гораздо сильнее.

Вот и сегодня, наладив электричество и опустившись в кресло, Иван включил телик – глянуть какой-нибудь боевик про честных ментов. Однако во всю ширь экрана вспыхнула знакомая физиономия.

Иван выругался.

Корреспондент брал интервью у кандидата, сидя в его саду. Рядом, совсем как Петька, положивший морду на Васькины колени, дремали три добермана.

– Сволочь… – прошипел Иван, с гневом и завистью глядя на владения недруга. Потом переключил канал.

Большая рожа сменилась двумя поменьше: сериальные бандиты составляли план, как обчистить дом какого-то богатея. В это время Петька зевнул, и изображение, мигнув, застыло. По экрану пробежала молния-помеха, и, кажется, эта молния ударила в Ивана. Потому что он обернулся на василиска, выпучив глаза.

Ибо его только что осенила безумная – и блестящая – идея блюда, которое следует подавать холодным.

Иван придумал месть.

* * *

Ивану везло. Кажется, так бывает, когда судьба наконец-то поворачивается передом, а не смердящим задом. Мимолетная мысль воплотилась в план.

Сперва Иван выяснил, где обитает враг. С учетом ТВ и газет это оказалось нетрудно. Далее предстояло разведать или предположить, хотя бы в общих чертах, какая там защита. А как ее обойти – другой вопрос.

Несколько дней Иван обкатывал действия в голове. Прикидывал, высчитывал, наблюдал… Даже подслушивал. В итоге особо важную информацию дало ему именно подслушивание – случайное, в очереди: Иван услышал знакомое имя, увидел двух кумушек и вскоре узнал все, что нужно. Как выяснилось, одна из теток была уборщицей, что обслуживала несколько домов коттеджного поселка. Вот и делилась с подругой, что, мол, хозяин послезавтра уматывает в командировку, может, какой сувенир привезет.

«Послезавтра», – улыбнулся Иван.

Он продолжал улыбаться, придя домой. Обнял дочку и весело посмотрел на василиска.

– Ну что, друг Петька? Готов поработать со мной?

В глазах твари отразилось вселенское спокойствие.

* * *

У горизонта пряталась гроза. Она тянула из «гнилого» угла неба лиловое, облачное крыло, похожее на крыло василиска, и была готова вот-вот расправить его во всю ширь. Впрочем, настоящий василиск тоже был готов, как и сам Иван, ведущий наблюдение у дороги.

Скоро по брусчатой дорожке пройдет знакомая фигура. Оставит за спиной забор, увенчанный камерами, дом под сигнализацией и троицу лютых собак. Сядет за руль в джип, не признавая ни водителей, ни бодигардов, и помчится в аэропорт. А в особняке, который он не желал делить ни с бабой, ни с детьми, станет тихо и пусто.

Хотя нет. Не пусто.

Ведь богатства останутся.

– Пора, – шепнул Иван, когда вечер перешел в раннюю ночь.

Василиск тихо кукарекнул и подставил спину.

Они взмыли в воздух так, что у Ивана перехватило дух. Желудок подскочил к горлу и рухнул обратно, а пальцы, не будь они в перчатках, изодрались бы о чешуйки василиска.

Полет длился недолго. Вскоре Иван увидел, как впереди мигнули и погасли камеры на заборе. И когда незваные гости приземлились на нужном участке, первыми, кого они увидели, были собаки, которые замерли на подступах к саду.

Они успели справиться с потрясением, раскрыть пасти и приготовиться к прыжку, но тут василиск повернулся – и все стало неважно. Петькины глаза блеснули расплавленным золотом, и собаки, окаменев, упали на траву. Установленные на некотором расстоянии камеры тихо треснули. Кое-где показался дымок, погасли красные огоньки у далеких дверей и окон.

– Хороший мальчик, – похвалил Иван, хлопнув василиска по загривку, и пошел к дому.

Вся электрика сдохла, защита спала, но сигнал об этом вполне мог поступить на пульт какой-нибудь охраны. Минут через двадцать может запахнуть жареным.

«А может, мне снова повезет. Может, магия василиска так уничтожает электрику, что никто об этом и не узнает!» – подумал Иван. Внутри поселилась бесшабашная радость, приправленная нехилой злостью.

У него есть василиск. Все будет супер.

Иван оглянулся. Василиск, обойдя застывших собак, облюбовал первую и склонился над ней.

Влажный хруст, всплеск, чавканье.

Щелк-щелк секатором-клювом.

Не чувствуя угрызений совести, Иван покрепче перехватил монтировку, взломал дверь, включил фонарик и отправился на поиски. Скоро он снял маску и с наслаждением вдохнул воздух. И пусть люди на картинах смотрели на него с осуждением, самочувствие Ивана было прекрасным. Сейчас он ощущал себя победителем.

Враг, привыкший сорить деньгами в городе, сорил ими и дома: Иван трижды подбирал пухлые пачки с кресел и столиков, пока луч фонаря не высветил Его.

Иван остановился. В доме нашлось полно диковин, оружия на коврах, но забирать это было себе дороже. Иван сразу решил, что будет брать только деньги. Но это…

– Яйцо Фаберже, – прошептал Иван.

Это было чудесное яичко, что покоилось в раскрытой шкатулке под стеклом. Золотое, с инкрустацией и портретами семьи Романовых. Несказанно прелестное.

И такое чудо не в музее?

«Ворюга. Это он ворюга, а не я!»

Яйцо вполне могло оказаться подделкой, но эту мысль Иван отмел. Слишком уж оно было красивым, манящим.

Витрина наверняка находилась под сигнализацией. Но она, как и везде в доме, была выведена из строя.

Иван облизал губы. Взял статуэтку какой-то богини, и…

Брызнули осколки витрины. Иван взял яйцо и стал рассматривать под лучом фонаря. Вот бы показать Ваське! Искушение забрать его было велико. Оно давило, погружая в безумие, а от мысли о том, как бы ему хотелось увидеть морду босса, когда тот обнаружит пропажу, захотелось захохотать – что Иван и сделал.

А потом из-за спины ударил свет, и знакомый голос сказал всего одно слово:

– Так.

Иван окаменел.

– Ребят, меня и правда грабят. Это хорошо, что я вещицу забыл, – продолжил голос, а потом рявкнул: – Повернись, или стреляю!

Держа яйцо в онемевшей руке, Иван медленно обернулся.

В паре метров от него стоял экс-шеф, у ног которого горел автофонарь. Около уха – гарнитура, в руках – ружье.

– Та-ак, – весело протянул шеф. – Знакомые все лица!

Ивана бросило в жар.

Маска!..

– Ребятки, отбой. С такой мелочью сам разберусь, – лениво сказал экс-шеф. Из динамика донеслись еще голоса, но он уже отключился. На лице расплылась неприятная улыбка, а холодные, рыбьи глаза сузились сильней.

– Отомстить решил, да? Грабануть? Как там тебя, напомни.

Иван сглотнул, лихорадочно оценивая ситуацию. Дуло ружья дернулось, теперь указывая ему в лоб.

– Имя!

Иван сцепил зубы.

– Не хочешь по-хорошему? – делано удивился шеф и, осклабившись, направил дуло ему в пах. – Замечательно. Значит, по-плохому…

Но выстрелить он не успел. Потому что сзади, из темноты, вырвалось темное, огромное и хищное. Метнулось наперерез, закрыв собой Ивана, выбило оружие из рук врага и с клекотом устремилось на него.

Кажется, экс-босс успел что-то вякнуть, но тут же упал плашмя. Он еще не коснулся пола, когда разъяренный василиск ударил клювом прямо ему над переносицей и половина лица расцвела желтым, багровым и алым. Вырвав язык, монстр заглотил его, как цапля – ужа; когтистые лапы вспороли куртку и тело под ней, выпуская из брюха змеистые кишки. Пахнуло кровью, желчью и дерьмом; фонарь, отброшенный ударом хвоста, улетел в темноту, и Иван, очумевший от действий и запахов, Иван, в чьей руке неудержимо трясся фонарик, Иван, впервые увидевший, как василиск убивает человека, заорал не своим голосом:

– Хватит!..

Нет ответа.

Лишь бешеная пляска хвоста, жуткая смесь клекота и рычания.

Довольного рычания.

– Хватит! Пожалуйста! – голос Ивана сорвался на визг.

Василиск замер. Развернулся, как лев, оторванный от еды, и облизнул липкий, испачканный кровью и мозгами клюв раздвоенным языком. Глаза его сияли, как два солнца.

– Хватит, – трясясь, повторил Иван.

Тело за василиском больше не двигалось. Там было почти нечему двигаться.

«Летим домой», – Иван так и не смог это выговорить.

Кажется, прошла вечность, когда василиск шагнул к нему.

И подставил спину.

* * *

Гроза, что началась в полночь, бесновалась до утра. Все это время Иван метался в кровати. Ему снились голые, выпотрошенные трупы на птицефабрике, подвешенные за ноги вместо куриц, и курицы с глазами червонного золота; василиски, что шипели ему: «Апа», лабиринты гаражей, полные дохлых собак, и раскаленное яйцо, что, прожигая мясо рук, тянуло его в самый Ад. Иван кричал, но гром заглушал крики, пока, наконец, содрогнувшись, он не проснулся.

В окно светило солнце. На лбу лежала прохладная лапка Васьки.

– Папа, ты кричал! Ты заболел?

Иван молча притянул ее к себе и обнял. Милая, тепленькая, дочка всегда была его антистрессом. Однако в этот раз объятие не сработало: Иван вспомнил минувшие события, и его замутило.

Вчера он заставил василиска приземлиться во дворе и еще раз, с содроганием, посмотрел на морду, хранившую остатки жуткого пиршества. Тварь ответила ему безмятежным взглядом и вскоре, заслышав неподалеку собачью грызню, скрылась с глаз. Она так и не вернулась, не разбудила их с дочкой своим ночным возвращением.

«Вот и славно», – подумал Иван, бреясь. У правого виска появились три новых седых волоса. Вчерашний день обещал запомниться ему до конца жизни. И как, как, черт побери, теперь вести себя с василиском?

«Он спас меня. Если б не он…»

Рука дрогнула, и Иван, порезавшись, ругнулся.

Да. Без Пети ему, несомненно, пришлось бы худо. Ладно. Как-нибудь… переживем.

Выйдя из ванной, Иван бросил взгляд на сумку, в которой лежали деньги. Их он не стал выкидывать, в отличие от яйца.

Вчера, обнаружив, что в суматохе сунул яйцо в карман, он пришел в еще больший ужас. Ноги понесли от дома, пока Иван не уткнулся в чужие гаражи и не спрятал яйцо в каком-то мусоре неподалеку. Наверное, это было какое-то помешательство. Но, вспоминая сделанное, Иван не ощущал желания вернуться.

Поделом. Обойдется он без Фаберже. Плюнуть, растереть и забыть.

Но забыть не получалось. Тем более, когда начались новости, и первым же кадром показали знакомую тетку – рыдающую… и абсолютно седую.

А далее говорилось о зверском убийстве известной персоны, растерзанное тело которой случайно нашла уборщица. Журналисты высказывали разные гипотезы: и что несколько убийц действовали, и что лютых псов с собой провели, и, мол, ливень смыл большинство следов, оставшихся снаружи, а внутри все так хаотично, что и не поймешь…

«И не поймешь?..»

Иван выключил телик и долгое время тупо пялился в одну точку.

Следующие дни Иван свято верил, что за ним придут. Вычислят и посадят. Но время шло, менты не ломились в дверь… Деньги ждали в сумке. И василиск, что вернулся на третью ночь после ЧП, бросился к Ваське, как прежде: ласковый и нестрашный.

Вроде бы нестрашный.

Вроде бы.

Иван не посмел отказать ему от дома. Как тут откажешь, когда рядом прыгает радостная Васька!

И он открыл. Даже бородавчатый бок погладил. Мол, спасибо тебе.

Через пару дней нашлась и работа: Ивана взяли электриком на одно производство. Кажется, дела наконец-то пошли в гору: настроение улучшилось, в кошельке завелись деньги… И как-то раз Иван решил: хватит бояться. Достал спрятанные купюры и пустил в оборот. А потом, когда получил зарплату, решил устроить Ваську в кружок: пускай общается с ровесниками, готовится к школе. Договориться с управляющей оказалось несложно, и вскоре счастливая дочь стала поражать всех своими знаниями.

Теперь Иван не сомневался, что Васька пойдет в нормальную школу. Что у нее все будет хорошо – после всего, что было, и, особенно, после матери, которую и матерью-то назвать сложно.

Алиса стала призраком, который когда-то омрачал их существование. Несколько раз Иван видел ее с новым ухажером: Алиса выглядела отменно довольной. Такой довольной, что и про развод забыла.

«Надо позвонить и напомнить, – решил Иван. – Поставить жирную точку».

Однако спустя неделю Алиса позвонила сама.

В дверь.

– Привет, Вань. Уже замок сменил? – сказала жена, вертя на пальце связку ключей.

На ней было ее самое эффектное мини-платье. Иван невольно сглотнул и поспешил нахмуриться.

– Что, за остатками шмоток пришла?

– Ага. Пройти дашь?

Иван молча отошел с дороги. Проходя, Алиса слегка коснулась его рукой. Потом встала и весело огляделась.

– Ну что, как вы тут без меня? Как Вася? Ты ведь ее в кружок устроил, да?

«Увидела. Или кто сдал», – подумал Иван и ответил:

– Вон пакет. Там халат, еще что-то. Забирай…

– …и проваливай, это хочешь сказать? – издав смешок, спросила Алиса и подошла на шаг. – Значит, совсем не скучал?

– После скандала – нет уж, – натянуто улыбнулся Иван. От Алисы тянуло его любимыми духами. Это волновало.

– А я хотела, чтобы ты за меня дрался. Чтобы…

– Бегал за тобой? Ревновал? – Иван оскалил зубы. Алиса шагнула еще ближе. – Пускай новый хахаль ревнует!

– Значит, видел, – с торжеством прошептала Алиса. – Какой смелый стал. Работу нашел, да? Денег… куры не клюют?

Губы Алисы оказались слишком близко. Сердце, из которого, как думал Иван, он давным-давно выдрал жену, предательски дрогнуло. А уж когда узкая ладонь скользнула к его ширинке – этим привычным, умелым, любимым движением…

– Скажи мне, Ваня… ну…

Скрипнула дверь детской.

Иван скорее ощутил, чем увидел, как на пороге встала растрепанная Васька. И, помедлив, громко сказала единственное слово:

– Шалава.

Алиса вздрогнула и обернулась. Иван, выплывший из горячего помутнения, увидел хмурое и серьезное лицо дочери.

– Шалава. Уходи!

Алису перекосило. Отскочив от Ивана, она занесла руку с растопыренными пальцами, но ударить не смогла – лишь вскрикнула, когда жесткая ладонь перехватила ее пятерню на подлете к дочке.

– Убирайся, – прорычал Иван, отшвырнув жену. – Не смей приходить!

– Какой же ты идиот, – прошипела Алиса напоследок.

Дверь хлопнула. Простучали по лестнице каблуки, и настала тишина.

Васька молча подошла к Ивану и уткнулась в него лицом.

– Умница, – прошептал он. – Ты все правильно сказала…

И только тогда дочь дала волю слезам.

* * *

– …Сегодня вечером, на углу Солнечной, нашли останки двух человек.

Иван вздрогнул и прибавил громкость радио.

– …Их били каким-то острым, тяжелым предметом… и, уже погрызенные бродячими собаками, они…

Рядом раздалось короткое шипение. Почти смешок.

Иван отложил вилку и покосился на лежавшего возле стола Петьку. Василиск поглощал свиную голову и выглядел крайне довольным. Вот блеснул на него глазами, прищурился…

«Погрызенные собаками. Или не собаками», – вдруг подумал Иван, потеряв аппетит.

Василиск опять зашипел и, кашлянув, выплюнул кусок пятака.

«Нервы шалят, Курицын. Никакая это не усмешка: кусочек не в то горло попал», – успокоил себя Иван.

Почти успокоил, потому что предчувствие беды вернулось на следующий день – вместе с новостями об очередных пропавших.

Иван старательно гнал мысль: «А если это он? Вдруг ему так понравилась людская плоть, что он дал себе волю и теперь… убивает?»

Возня василиска с дочкой снова стала беспокоить. Во многом благодаря тому, что Петька вырос еще больше. Гибкий телом, гуттаперчевый, он по-прежнему протискивался в окно, однако, если рост не остановится…

Иван все думал об этом, когда вел дочку домой.

– Здрасьте, дядь Вань! И тебе привет, Василиса Прекрасная! Ух, красотка вымахала, сто лет не видал! Будешь чупа-чупс?

Улыбающийся Костя присел около Васьки и протянул ей леденец.

– Спасибо! – расплылась в улыбке Васька.

– Умница. Как ваши дела, дядь Вань?

Иван улыбнулся.

– Хорошо, Костя, спасибо. Сам как?

– Да вот, с курсов иду, – вздохнул паренек. – Надо к универу готовиться. Ладно, я побежал!

Костя подмигнул Ваське и умчался. Иван усмехнулся, заметив, как Васька проводила его взглядом.

«Даже на Петьку с таким восторгом не смотрит. Давно не видела, вот и произвел впечатление…» – подумал Иван.

На следующий день Васька, увидев соседа из окна, стала ему махать:

– Костя, Костя!

Тот, заметив ее, помахал в ответ и пошел дальше. Васька надулась. Ее не развлек даже василиск, который, вернувшись, отрыгнул к ее ногам несколько браслетов и колец.

– Не хочу! – заявила Васька и отвернулась.

Беспокойно курлыча, Петька стал прыгать вокруг нее. Гребешок его то вставал, то опускался, пока Васька наконец не рассмеялась.

– Ты мой хороший! Я тебя люблю!

Но Иван не обратил внимания на их нежности. Подняв с пола золото, он медленно вертел его в пальцах. Новое, вовсе не древность.

«Моей милой М. Е. 12.07.20..» – прочитал он гравировку на внутренней стороне одного кольца и похолодел.

«Кольцо могли просто потерять. Мало ли Маш-растеряш ходит».

Иван облизнул губы.

«Да, могли. А могли и откусить вместе с пальцем…»

Глаза Васьки, которая резвилась с питомцем, в свете лампы на миг блеснули золотом, и Иван зажмурился.

Надо успокоиться. Все хорошенько обдумать.

И к черту закопать эти браслеты с кольцами.

На следующий день они опять встретили Костю по пути домой. Позже Васька изрисовала весь альбом сердечками с мальчиками. И Петьке вновь пришлось домогаться ее внимания, хотя прежде она сама бежала к нему навстречу. Впрочем, вскоре после этого все началось по-старому: игры, веселая возня…

Только чем дальше – тем больше Ивану все это не нравилось.

Это попахивало безумием, но временами… Временами в Ваське стало проскальзывать нечто Петькино: то глаза сверкнут, то пальцы скрючатся, как его когти.

Однако гораздо хуже было то, что порой Петька напоминал петуха, обхаживающего курицу.

Все сильнее Ивану казалось, что василиск не просто считает Ваську своей. Она вовсе не была ему мамой, как раньше казалось Ивану.

Она ему не мама, нет. Скорее – любимая невеста.

А потом Ивану приснился кошмар. Жуткий и совершенно безобразный.

В нем Вася была взрослой, голой и плачущей, распластанной на земле под придавившей ее огромной тушей. Василиск извивался, топча ее, как петух – свою наседку, шпоры терзали нежную белую спину, а зубастый клюв выдирал пряди волос, точно куриные перья.

Кровь, крик, боль.

Вскрикнув, Иван очнулся с ощущением, будто это его только что жестоко драли, и стремглав бросился к дочке.

Васька спала, и на губах ее бродила улыбка.

Чувствуя себя больным, Иван медленно прошел на кухню и налил воды. Зубы клацнули по краю стакана, на улице раздался чей-то вопль…

И продолжился воем.

Выла женщина.

Еще не подбежав к окну, Иван понял, что это – Костина мама.

* * *

…Его нашли в заброшке. Он часто бродил по старым зданиям с друзьями, как сталкер. Да только в этот раз пошел на прогулку один.

«Смелый мальчик… совсем еще мальчик…» – Иван сжал кулаки.

Тело нашлось безголовым. Теперь голову – несомненно, отрубленную каким-то маньяком, – искали по всему городу. Никто и подумать не мог, что она уже переварилась в чьем-то желудке.

«Это он».

Иван зажмурился. У него не было ни малейших сомнений.

«Он приревновал Ваську к Косте и убил его. Так же, как остальных».

Это василиск.

Умная тварь, что распробовала человечину из-за его необдуманного поступка. Из-за желания отомстить, которое теперь так больно ударило по стольким жизням.

– Папа? Что с тобой? – спросила Васька, когда он вернулся.

Иван мотнул головой. Пройдя к себе, он вытащил загодя купленный пистолет. Какое-никакое, а оружие.

Феникса у него все равно нет.

«Что, хочешь убить прирученного зверя?» – спросил голос в голове.

Иван посмотрел в глаза отражению.

Дикий зверь остается зверем. И он, дурак, должен был давно это понять.

Но осознание того, что он хотел сделать, парализовало не хуже взгляда василиска. Ночь, недавно далекая, обрушилась с внезапностью катастрофы. Иван даже не закрыл открытое по привычке окно.

А затем явился он.

И тут же, как по звонку, в зал выбежала Васька.

– Назад!

Иван перехватил дочь, выпихнул в коридор и закрыл дверь. Василиск, успевший спрыгнуть на пол, замер, приподняв одну лапу.

Сглотнув, Иван направил дуло пистолета в его глаза. Самое время выстрелить и покончить с этим.

Но рука дрожала, Васька хныкала за дверью, василиск молчал.

Иван не знал, сможет ли простая пуля победить монстра. Но, похоже, выхода не было. Надо проверять.

– Ты опасен. Ты… убил Костю, – выдавил Иван.

За дверью всхлипнула Васька:

– Неправда! Петя хороший! Что ты говоришь?!

– Правда, – тяжело сказал Иван. – Он убил его и много кого еще. А я…

Фраза «я убью его» застряла в горле.

Нет, василиск не применял свой особый взгляд. Просто сел у подоконника и стал ждать, спокойно глядя на Ивана. И чем дольше глядел – тем сильнее становилась дрожь в его теле.

– Я не пущу тебя к дочке. Она не твоя. Пойми… – Иван запнулся. Он разговаривает с ним? С ним, с убийцей?

Который сделал Ваську той, кто она есть сейчас: умной, здоровой, счастливой…

«Прекрати!»

Но на ум продолжала лезть сентиментальная чушь типа: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Пистолет затрясся в потной ладони.

Надо стрелять. Но, господи, как же не хочется!..

Иван не мог сказать, сколько они пялились друг на друга: василиск – бесстрастно, он – дрожа. Но в какой-то момент Иван услышал, как говорит, с трудом выталкивая изо рта колючие слова:

– Убирайся. Улетай… отсюда… и не возвращайся.

И василиск подчинился.

* * *

Васька рыдала всю ночь и утро. Иван, взявший отгул, пытался ее утешить, но получалось плохо. Как объяснить ей – умной, но еще такой маленькой, – что наделал ее любимый зверь? Иван от души надеялся, что дочь привыкнет к его отсутствию, смирится и забудет, и старательно заглушал голос совести, оравший в мозгу.

Ведь он выпустил в мир чудовище. Кто знает, что оно натворит теперь?

В конце концов слезы высохли, и хмурая Васька согласилась пойти в кружок.

«Вот и хорошо. Глядишь, и оклемается рядом с другими ребятами…»

Иван понимал, что такими словами лишь успокаивает себя. Но другого выхода не было.

Оставив Ваську в кружке, он пошел домой, когда увидел на остановке новую ориентировку. Остановился.

Снова пропавшие.

Иван смотрел на фото, чувствуя, как холодеют руки. А вдруг и их тоже?..

Он так погрузился в переживания, что не услышал, как рядом остановился автомобиль, и не увидел, как оттуда вышли двое.

А потом стало поздно.

Последним, что он запомнил, были рожи напавших на него с двух сторон. Его ударили под дых, скрутили… И затолкали в машину.

* * *

– Значит, Иван Курицын. Симпатишно.

Иван разлепил веки. Над ним стоял незнакомец в кожанке, внизу угадывался бетонный пол. Пахло кошками, старьем – и бедой.

К зрению мало-помалу возвращалась четкость. Судя по всему, Иван находился в заброшенном ангаре за городом. Неподалеку стояли еще пятеро бандитского вида, и лицо одного из них показалось смутно знакомым.

Иван попытался подняться – и понял, что руки и ноги связаны.

– Кто вы? – прохрипел Иван. – Что вам нужно?

Незнакомец улыбнулся.

– То, что ты украл.

От лица мигом отлила кровь.

– Что? – с опозданием выдавил Иван, но улыбка мужика, понявшего, что попал в яблочко, стала шире.

– Это ведь ты ограбил домик босса?

– Какого босса? Вы меня с кем-то пу…

Пинок по ребрам заставил взвыть.

– Не звезди. Тебя видели у поселка не раз. Жаль, что о тебе вспомнили так поздно, ну да ладно. Главное – вспомнили.

Он спалился, – корчась от боли, понял Иван. Когда разведывал обстановку без Петьки. Наверное, какой-нибудь сторож засек, а потом…

А он еще удивлялся, что не приходят менты! Наверняка это было происками василиска, отводившего от него своей магией все взгляды и подозрения. Но теперь, когда Иван его прогнал…

Он лишился и защиты.

– Босс говорил о тебе, верно? – спросил мужик. – Когда звякнул нам? Думал, в одиночку справится, а ты вон чего учудил! Да я в девяностые такого лиха не видел.

Иван промолчал, оценивая ситуацию.

– Кого ты привел с собой? Двух бультерьеров? А как испортил всю электрику? Отвечай!

Удар в челюсть, хруст зубов и соленое, горячее, что струится в горло.

– Курицын… Давай так: я вопрос – ты ответ. Погнали. Где яйцо? Такое золотое, красивое. Куда его спрятал?

Новый удар, стон сквозь зубы.

Молчание.

– Курицын, я ведь не железный, – стряхивая с кулака красные капли, спокойно сказал бандит.

Иван со свистом втянул в себя воздух и закашлялся.

– Куда ты спрятал яйцо? В квартире нет, мы обыскали. Итак?

Тишина. Щелчок выдвинутого ножа.

– Я не помню, – выговорил Иван.

Лезвие блеснуло и втянулось обратно.

– И снова звездеж, – вздохнул бандит и добавил: – Парни, начинайте.

Следующие минуты обратились в сплошную боль. Вскоре Иван уже почти не понимал, кто он и где, и признание о яйце, выбитое из него, еще долго металось по ангару эхом.

– Значит, у гаражей? – донесся голос главаря.

Кажется, главарь кому-то позвонил. Иван же вырубился, рухнув в кровь и блевотину.

А очнулся, когда его окатили водой.

Рядом, на корточках, снова сидел главный, и лицо его не предвещало ничего хорошего.

– Яйца там нет.

– З-значит… кто-то…

– Или не кто-то, а ты. Где Фаберже, Курицын?

– Это не… я…

– Хорошо. Прекрасно. – Бандит встал. – Тогда спросим твоего куренка. Заводите!

Мгновение спустя раздался крик:

– Папочка!..

Заплывшие глаза распахнулись во всю ширь. Ужас подстегнул, и Иван рванул вперед – туда, где в когтях Алисы извивалась дочка.

– Папа, что с тобой сделали?!

– Заткнись, дура! – прошипела мать, отвесив Васе оплеуху.

И Иван, до сих пор не верящий своим глазам, внезапно понял, кого ему напомнил один бандит. Такая же скуластая рожа была у нового хахаля жены. Явно родственник.

– Не трожь ее! С-сука, ведьма! Не трожь!..

– Любишь дочечку, да? – спросил главарь и подошел к Ваське. – А яичко – больше?

Большая рука легла на Васькино плечо. Вывернувшись, она попыталась лягнуть злодея, но не вышло.

– Я не знаю, где оно! – заорал Иван, видя, как дочку тащат к стоявшему в отдалении столу. – Пусти ее, она ребенок!..

– Ребенок, куренок – какая разница, – пропел бандит, прижимая руку сопротивляющейся Васи к столу.

Щелк – выдвинулось лезвие.

Взмах – взлетел над рукой нож.

– Не надо!..

В крик Ивана вклинился взвизг.

Два пальца, отсеченные от остальных, смахнули на пол. Вася упала следом и зарыдала, съежилась в комок, баюкая окровавленную ладонь.

Зарычав, Иван попытался ползти к дочери, но его отшвырнули обратно.

– Ну, Курицын? Где мое яйцо?

– Я не знаю, не знаю!..

– Значит, придется потрошить, – пожал плечами бандит, наклоняясь к Васе.

И тут случилось несколько вещей сразу.

Алиса и пара бандитов вскрикнули, выронив заискрившие телефоны, мигнули лампочки на потолке, а воздух, и без того несвежий, стал как-то по-особенному спертым.

И Иван понял, кто пришел по их души, еще не увидев его.

Ангар заполнило шипение, сердце дало перебой.

А потом из-за возвышавшихся чуть в стороне стеллажей медленно вышел василиск: сплошные когти, зубы и мышцы.

Первой заорала Алиса. Она метнулась к выходу, но змеиный хвост, ставший длинным и толстым, как анаконда, хлестнул по стеллажам, и те повалились, перекрыв выход.

Взвизгнув, Алиса метнулась обратно, но не успела: скорпионье жало ударило ей в бедро, раскроив плоть до кости, когтистая лапа врезалась сбоку, притянула к себе, и клюв, опустившись с высоты, разбил ее голову, как тухлое яйцо. Брызги мозгов еще не долетели до стен, когда бандиты, придя в себя, открыли огонь.

Твердая шкура отразила все пули. Василиск прыгнул, вытягивая мощные лапы, и с лету раскроил ближайшего бандита от горла до пупка. Ангар заполнили вопли и запах скотобойни; Иван полз к дочке, а василиск все не применял и не применял свой взгляд.

«Он хочет, чтобы они побегали. Чтобы понадеялись на спасение. Но им не будет никакой пощады», – понял Иван.

Четверо оставшихся в живых опрокинули стол и стулья, но василиск с легкостью смел жалкие баррикады. Где-то в углу плакала, глядя на него, Васька, и ее глаза сияли любовью и золотом.

– Я сейчас… потерпи немножко… – прохрипел Иван.

Мимо него пробегали уже не люди – трупы. В какой-то момент жало просвистело над головой, и путы, стянувшие руки и ноги, спали. Полуживой Иван поднялся на корточки, встал, побрел…

Багровая жижа на полу, обрывки конечностей и людской требухи. Вопли и перестрелка справа.

«Вася. Васенька…»

Иван почти добрался до нее, когда на пути возник обезумевший главарь, преследуемый василиском.

– С дороги!.. – провизжал он.

И спустил курок.

В боку взорвалась граната. Иван пошатнулся и упал. В голове зазвенело, ангар стал расплываться.

Иван не увидел, как василиск, издав яростный клич, догнал последнего врага и прыгнул на него, ломая хребет. Как, распоров спину главаря шпорами, вырвал этот хребет из тела и растерзал людскую погань в клочья.

Теплая лапка Васьки и слезы, катившиеся из ее новых, уже почти сплошь золотых глаз, – вот что на время вернуло Ивана к жизни.

– Папа… Папочка!

– Васятка… – прошептал Иван.

В рыданиях дочери слышалось шипение.

«Она все-таки его, – подумал Иван, когда вернулся василиск. – Нет… Не его. Наша».

Пахнущий кровью василиск подпер хозяина и помог ему добраться до выхода. Иван уже не обращал внимания на трупы. Тело обмякало все сильней, мир гас, и лишь ручонка Васьки с тремя оставшимися пальцами как-то удерживала его в сознании.

Василиск разметал завалы на пути, и они втроем вывалились на заросшую травой дорогу.

Иван понимал, что ни в какую больницу он не успеет. Поздно. Значит, осталось…

– Береги ее, – прошептал он василиску – и услышал близкие сирены.

– Пап… – вцепилась в него рыдающая Васька.

– Все будет хорошо, – пообещал он, целуя ее пальцы с птичьими коготками. – Еще увидимся… А теперь улетай.

Василиск посмотрел ему в глаза. Потом лизнул хозяйскую руку и подставил Ваське спину.

Лежа на траве, Иван смотрел, как они уносятся в вечернее небо. Петька да Васька. Умная, счастливая, здоровая и живая Васька, пускай и с золотыми глазами. Пускай она скоро станет совсем другой, но главное ведь, что живая?

«Да. Главное – живая», – губы Ивана тронула улыбка.

Они выкарабкаются. Придумают, как выжить.

Они не одни. Они вместе.

И все обязательно будет хо-ро-шо…

Елена Арифуллина. Джулька

Живуча она была как кошка.

Впервые я увидел ее в приемном покое – на каталке, под капельницей. И был уверен, что на этой же каталке она поедет в морг. Пульс едва ощущался на сонной артерии, под татуировкой скорпиона с грозно занесенным жалом. Бледная кожа, стремительно сереющий носогубный треугольник, струйка крови изо рта… Внутреннее кровотечение? Наверняка.

Маршрутка врезалась в груженую фуру. Водитель и трое пассажиров погибли на месте, остальных скорая успела довезти: под сиреной, по встречке, прорываясь на красный свет. «Смерти в машине» не случилось, а вот дальше будет сложнее.

И угораздило же меня поменяться дежурствами с Кириллом! Будто я не знаю, чем это грозит!

Дальше я работал на автомате. После пятнадцати лет в травме это включается само.

Когда ее подняли в операционную, я не сомневался, что это будет смерть на столе. Хрупкая девчонка, в чем душа держится. Огромная кровопотеря. Да, мы влили ей всего по максимуму. Сделали все, что смогли. Теперь дело за бригадой, а к нам уже вкатили следующего. Продержаться до утра, до пересмены…

Девчонка выжила. Через неделю ее перевели из реанимации к нам. Вскоре она уже плелась по коридору на балкон, курить. По стеночке, присаживаясь отдохнуть на кушетки – но сама, даже без ходунков.

Ее никто не навещал. В отделении ее откровенно жалели. Соседки по палате делились передачами, в столовой подсовывали лучшие куски, давали добавку.

В воскресенье я лепил пельмени. Три сотни, недельная норма – как раз два подноса из нержавейки. Я их подрезал в морге, у вечно похмельного Пал-Андреича. Отмыл, продезинфицировал, потом прокипятил для верности. Пока мы с Таней были женаты, пельмени покупались в «Дикси»: мы предпочитали тратить время на другие занятия. После развода я перешел на самообеспечение.

Замешать тесто на ледяной воде. Раскатать его до прозрачности. Добавить в фарш колотый лед. Посыпать блестящий противень мукой и заполнять его рядами крохотных пельмешков: баба Оля выдрессировала в свое время на совесть.

– Учись, Серега! Мужик должен все уметь, тогда его и девки любить будут!

Не нужны мне девки. Мне нужна Таня. А ей надоело жить с работой мужа вместо него самого.

Представляю, что бы она сказала про эти подносы. Мне вот все равно, что на них раньше лежали чьи-то мозги, желудки и прочие внутренние органы. А она… Нет, она бы не упала в обморок, но нашла бы такие слова, которые бьют сильнее кнута и помнятся годами.

Многие умудряются позвонить в самый неудобный момент, но с Виталиком в этом никто не сравнится. Руки у меня в фарше, очки в муке, а телефон заходится мелодией «Кукушки» – его любимой.

– Слушаю! Виталик, ёрш твою медь! Ты же знаешь: если не отвечаю сразу, потом перезвоню!

– Сегодня в пять, помнишь?

– Да помню, помню!

Нас называли «три мушкетера». Иногда – «эти трое из сто пятнадцатой». Элина Аркадьевна с кафедры нормальной анатомии говорила: «Три тополя на Плющихе». Романтичные натуры эти анатомы. Где та Плющиха? Какие еще тополя?

– Да ладно вам, пацаны. Не дубы – и хорошо, – резюмировал рассудительный Эдик.

– Тебе хорошо, ты с первого раза анатомию сдал! – огрызнулся Виталик.

– А тебе кто мешал сдать?

– У меня дежурства, сам знаешь!

– Тебя что, кто-то силком на скорую загнал?

– Да пошел ты!

– Это ты пойдешь, Виталя. Прямиком в деканат, за разрешением на пересдачу. – Эдик ловко увернулся от брошенной кроссовки.

– Пойду, ага. Сначала в деканат, а после, с дипломом – в БСМП. Уже с опытом и связями. Я же не просто так с цветомузыкой катаюсь. Меня в приемнике уже знают. А после практики и на седьмом этаже узнают. И запомнят, вот увидишь.

– Ну да, ты им будешь в кошмарах сниться!

Вторая кроссовка попала Эдику прямо в солнечное сплетение.

Это было так давно, что трудно представить. Виталик работает там, где и планировал: на седьмом этаже, в реанимации. Я – на пятом, в травме. Мудрый Эдик ушел во фтизиатрию. Раз в месяц мы собираемся в бане. Паримся, разговариваем за жизнь, пьем пиво. Пусть желающие язвят про «Иронию судьбы» и спрашивают, кто из нас Ширвиндт, а кто Мягков. Нам все равно. Баня – это незыблемое, вечное. Ведь должно же быть в жизни что-то вечное, правда?

– Эх, пацаны! Жить хорошо! – говорит Эдик, сдувая пену с кружки светлого.

– А хорошо жить еще лучше, – отвечаю я на автомате.

Виталик молчит. Он вообще сегодня на себя не похож: с отсутствующим взглядом и постоянно всплывающей счастливой улыбкой.

В ординаторской говорим о работе. А в бане? Тоже. О чем же еще?

– Вот кто этих баб поймет? – Эдик вкось раздирает пачку снэков. – Чем они думают?

– Гинекологов спроси, – огрызаюсь я.

– Не-е-е, тут не гинеколог, тут психиатр нужен. Ты знаешь, что в нашей работе хуже всего?

– Открытая форма? Атипичная локализация?

– Джульетты, черт бы их побрал!

– Это еще кто?

– Они как ждули, только еще хуже. Дуры малолетние. Залипают на туберкулезников, особенно почему-то на зэков бывших. Живут с ними, из дома сбегают. Иногда в отделение к ним пробираются. Заражаются, болеют, через пень-колоду лечатся. Себе жизнь ломают, родителям. А дружки с них тянут и тянут: передачи там, деньги…

– Любовь-морковь, и все дела.

– Да какая там любовь? Там мозгов нет, вот и все. И откуда в шестнадцать лет мозги? Сплошные гормоны.

– Достали они тебя, видать.

– Не то слово! Сейчас как раз одна такая – чума просто… Да ну ее к черту, давай лучше еще по кружечке… Витас, ты что, с дежурства? Спишь сидя.

Виталик смотрит на нас, будто впервые видит, и улыбается до ушей.

– Ну это… Короче, парни. Катя беременна. Двадцатая неделя.

Странно, что он не говорит «мы беременны».

Жену Витас любит без памяти. После десяти лет бесплодия они задумывались об ЭКО, а тут подфартило.

– За это надо выпить! – деловито говорит Эдик.

– Заберу из роддома и проставлюсь. А так – вы ничего не знаете, понятно?

– Понятно, – говорим мы с Эдиком в унисон.

Ну да. Старое поверье. Даже матерые акушеры в своей среде говорят: не болтай. Уклоняйся от расспросов. Ничего не подтверждай и не отрицай до тех пор, пока беременность не заметна с первого взгляда.

Но Виталика несет:

– Девочка, на УЗИ видно. Уже имя выбрали. Мария будет, Машенька.

– Ты бы помалкивал, – осаживает его многодетный Эдик. – Не трепи языком. Сам только что сказал.

– Ладно, ладно.

Я тоже молчу. Что мне остается? Детей мы с Таней не нажили, и вряд ли я ими обзаведусь. А у Эдика с двух попыток – трое. Пусть себе наставничает.

Когда Виталик исчезает в метро, Эдик придерживает меня за локоть.

– Что дарить будем? Кроватку, коляску?

– Лучше конверт с деньгами. Сами купят, что захотят. В отделении тоже небось соберут.

– Ладно. А коляску отдам нашу. Поюзанная, но хорошая, триста баксов стоила.

– Идет. Ну, давай!

– Давай.

Через неделю я ухожу в отпуск и сразу лечу в Таиланд.

На второй день в Паттайе понимаю: надо было выбрать Турцию. Здесь мы были с Таней, и все время кажется, что она вот-вот выйдет навстречу из-за угла: загорелая, веселая, в тех самых белых шортах, которые мы искали среди смятых простыней – потом, после любви.

С кем она теперь? Я раз и навсегда запретил себе отслеживать ее аккаунты в соцсетях. Да она и раньше вела их только из-за работы. Пиарщик – это образ жизни, и с моим образом он не стыкуется. Чудо, что нам удалось прожить вместе целых пять лет.

Отпуск заканчивается неприлично быстро, и я этому втайне радуюсь.

– С возвращением, Сережа.

– Спасибо, Нина Ивановна.

В сухонькой руке, усеянной старческой «гречкой», блестят ключи.

Единственный плюс коммуналки: есть кому присмотреть за котом. Если повезет на соседей, конечно. Мне вот повезло. Надо будет все же всучить Нине Ивановне денег. Она каждый раз отказывается – долго, церемонно, – а потом все равно берет. После отдаривается пирожками.

Дверь открывается в темноту. Под кроватью горят два красных глаза.

– Кис-кис… – говорю я виновато.

Под кроватью фыркают.

Тай злопамятен, но никогда не мстит в тапки. Это ниже его достоинства. Мы с Таней нашли его у мусорных баков, когда в первый раз вернулись из Паттайи. Отмыли, вывели блох и глистов. Из уличного замарашки вырос роскошный таец с хриплым пиратским голосом и густым плюшевым мехом. Назвали с моей подачи: Тайленол, в быту – Тай. Таня его называла – Тайчик. Говорила, смеясь, что любит его больше, чем меня. И бросила нас обоих, как надоевшие туфли.

Под кроватью молчат. Пару дней Тай будет дуться, потом сменит гнев на милость и снова снизойдет до общения.

Включаю телевизор – узнать новости – и начинаю разбирать сумку.

Завывающая сирена скорой и скороговорка диктора:

– …самая крупная авария за текущий год. Маршрутное такси врезалось в остановку и взорвалось. К месту происшествия стянуты пожарные расчеты. Работают силы МЧС и скорой медицинской помощи…

На экране мелькают отблески мигалок и красный крест на чьей-то форменной куртке.

Интернет тоже полон упоминаниями об аварии. Выложенные видеоролики, снятые на телефоны, – свежие, с пылу с жару. Что заставляет людей фиксировать чужую боль и смерть?

Вот опять ролик с бригадой скорой помощи: другой ракурс, крупный план. Среди скорачей знакомых нет. А вот у лежащей на носилках девчонки татуировка на шее: скорпион, задирающий хвост как раз над сонной артерией. Где-то я это уже видел…

Будит меня телефонный звонок.

– Сережа! Ой, беда какая, Сережа!

Наша однокурсница Оля рыдает в голос, и до меня не сразу доходит то, что она говорит. Что Катя, жена Виталика, была на той самой остановке.

Была. Ее уже нет. Она погибла на месте, как и четверо тех, кто стоял рядом.

– А Витас где?

– На дежурстве… – Оля опять плачет навзрыд.

– Он уже знает?

Виталик уже знал. Позвонил жене – узнать, как она добралась, – а ответил чужой голос.

Как он доработал до конца дежурства? На автомате, на зубах, отключив все, что не требуется для того, чтобы все принятые по смене были переданы живыми и без отрицательной динамики.

К Виталику я приезжаю утром. Он сидит за кухонным столом и складывает гармошкой лист «Афиши».

– Витас…

– Помолчи, Серый, ладно? Будем считать, что ты все уже сказал.

Он отрывает по сгибу полоску листа и бросает на пол, в кучу таких же полосок.

– Тебе бы сейчас каких-нибудь транков выпить.

– Дэн уже звонил, у него схема отработана. Предлагал у него в отделении полежать – потом, после… похорон.

Мерзкий звук разрываемой бумаги – как ножом по стеклу, – и еще одна полоска отправляется на пол, в пеструю рыхлую груду.

– Обещает в свою палату положить. Говорит, лежать будешь, как у Христа за пазухой, – голос Виталика звучит так, словно он читает прогноз погоды. – Оказывается, у Христа за пазухой психушка есть, представляешь?

– Не психушка. Отделение пограничных состояний. Ляжешь?

– Подумаю. Не туда бы мне ложиться, Серый… Ладно, ехать пора.

– Я на машине.

– Хорошо, а то я литр водки выглушил. Как воду, веришь?

– Верю.

Виталик отрывает последнюю полоску, швыряет ее на пол и идет за курткой.

Пусть рвет бумагу, бьет посуду, глушит водку. Пусть делает что угодно, лишь бы не то, о чем проговорился.

На поминках Дэн отзывает меня в сторону и протягивает небольшой аптечный пакет.

– Уговори его, пусть принимает по схеме. Я все расписал, бумажка там внутри. Проследи за ним, Серега, хорошо? Если что – ко мне, вэлкам. Я с него глаз не спущу. Потом психотерапевта найдем хорошего.

– Спасибо, но это все после. Он не просыхает. По литру в день, не меньше.

– Хорошо, что сказал. Транки с водкой – прямой путь к психозу. Попробуй ему напомнить, что так и до белочки недалеко.

– Вот сам и напомни. Кто из нас психиатр: я или ты?

– Меня он сейчас не услышит. Вы с ним друзья, а я так, однокурсник.

– Тоже верно.

– Забери его к себе пожить, ладно? Ему сейчас нельзя одному оставаться. И обстановку лучше сменить, хоть ненадолго.

Рядом возникает Эдик и протягивает мне конверт.

– Мы тут собрали немного. Кто сколько смог. Подержи у себя. Оклемается – отдашь.

– Ладно.

Виталику я ничего не объясняю: просто сажаю в такси и везу к себе. По дороге прикидываю, достаточно ли дома спиртного. Кое-что я прихватил со столов, но сколько ему понадобится, чтобы отключиться? А там прокапать как следует, и можно будет подключать все, чем снабдил меня Дэн.

Виталик мне не нравится. Он каменно молчит и смотрит в никуда. Веселая ночка предстоит, однако…

Комната сразу делается маленькой, когда в нее вваливается Виталик. Тай шипит и бросается под диван. Двигаясь как статуя Командора, Виталик водворяется за столом и мертвым голосом говорит:

– Налей.

Я наливаю. Еще и еще. С каждым глотком лицо Виталика застывает все сильнее и сильнее.

– Почему, Серый? – Виталик не понижает голоса, хотя время к полуночи. – Вот скажи, почему именно она? Она, а не эта пигалица с татухой? Кожа да кости, а душа как гвоздями к телу прибита. Я ее вытаскивал, а Катя в это время… Налей!

Я наливаю, чтобы не отвечать на вопрос, на который нет ответа.

Почему этот, а не тот? Почему один опоздает на самолет, которому суждено взорваться в воздухе, а другой всеми правдами и неправдами купит на него билет – последний, между прочим? Почему мой прадед прошел войну от звонка до звонка без единой царапины, а его брат погиб в первом же бою?

Почему? А просто так.

Наконец Виталик отрубается. Я с трудом выволакиваю его из-за стола и тащу на диван, тихо матерясь сквозь зубы: он на добрых десять килограммов тяжелее. Кое-как укрываю его пледом, плюхаюсь в постель и засыпаю, едва коснувшись головой подушки.

Просыпаюсь от истошного кошачьего вопля. В темноте горят два красных пятна: глаза Тая. Огромный силуэт Виталика: он идет к окну. Четвертый этаж, внизу асфальт. Твою мать!..

Я хватаю кота и с размаху швыряю его в Виталика. Тай вцепляется ему в спину всеми четырьмя лапами, а когти у него острые. Виталик рычит от боли и неожиданности, и тут ему по ногам бьет брошенная мной табуретка. Остановить его, любой ценой остановить. Лучше сломанная голень, чем разбитый вдребезги череп.

Я успел. Виталик рушится ничком, а я наваливаюсь сверху и придавливаю ему горло коленом. Виталик хрипит, в стену стучат соседи. Хоть бы ментов не вызвали…

Срываю штору вместе с карнизом, полосую плотную ткань ножом. Связываю Виталика по рукам и ногам. Надежно фиксирую его на кровати и иду объясняться с соседями.

Утром Нина Ивановна холодна как лед.

– Всему есть границы, Сергей… – начинает она.

Я перебиваю ее: нет времени быть джентльменом. И коротко рассказываю, в чем дело.

– Ох… – только и говорит Нина Ивановна, и я замечаю, какая она все-таки старая. – Если что, у меня рассол от квашеной капусты есть. И бульон куриный.

– Спасибо, Нина Ивановна, может быть потом. Я его наколол всем, чем нужно. До вечера точно проспит, а там видно будет. Вы не посидите с ним немного? Мне в аптеку надо, тут рядом. Вы не бойтесь, я его надежно привязал. Если что – звоните сразу, прибегу.

Она молча кивает.

Когда я возвращаюсь в разгромленную комнату, Нина Ивановна сидит рядом со спящим Виталиком и гладит свернувшегося у нее на коленях Тая.

– Молодой совсем, а седой, – вздыхает она.

Да, светлая, проволочно-жесткая, курчавая шевелюра Виталика стала седой. А я и не заметил, не до того мне было. Но сколько же лет Нине Ивановне, если сорокалетний Виталик для нее молод? И почему все лицо у нее в келоидных рубцах? Их немного маскируют морщины.

Первое время при виде Нины Ивановны мне делалось нехорошо. Сразу представлялось, как эти рубцы выглядели, когда были свежими. Потом привык. Человек ко всему привыкает.

Тай спрыгивает с колен Нины Ивановны, подходит ко мне, топорща хвост, трется об мои ноги. Простил. Я чешу ему за ушами. Нина Ивановна напоминает про бульон и уходит к себе. Подвешиваю к форточке капельницу и принимаюсь за дело.

Эдик приходит вечером, оглядывает разгром и тихо свистит.

– Ну и ну… Бушевал?

– Чуть в окно не выбросился.

– Да уж… К Дэну повезем?

– Проспится, и будем решать.

Мы оба понимаем, что Витас нам не простит, если очнется в психушке.

Эдик распаковывает контейнеры с домашней едой, варит кофе по своему рецепту: с медом.

– Серый, ты не в обиде, что все это на тебя одного свалилось? У меня близняшки третий день температурят.

– Ладно тебе. А на работе как?

Рыжеватые брови Эдика съезжаются в одну линию.

– Все вроде норм. А вот один… не знаю, что и думать. Тяжелый, давно таких не было. Делаю все, что надо. А у него скачки какие-то. Ни с того ни с сего р-р-р-раз – и целая куча очажков исчезает, как корова языком слизала. При поступлении смотрел снимки: в легких живого места было. Ну, думаю, скоро на вскрытие идти. Нет, держится. И все вот такими скачками. Хоть статью пиши.

– Ну так и пиши.

– А я уже начал, по всем правилам. «Роман М., уголовник-рецидивист, диагноз…»

– И диагноз небось на полстраницы.

– Больше.

Виталик приходит в себя утром. Оглядывает комнату и спрашивает:

– Это все я?

– Мы с тобой. Голова болит?

– Нет. Пустая она какая-то, аж до звона. И внутри тоже пусто. Понимаешь, Серый, у нее ведь уже сердцебиение было. Как подумаю об этом, так во мне все переворачивается.

До меня не сразу доходит, что говорит он о неродившейся дочке. Ну да, почти пять месяцев – конечно, есть сердцебиение, куда же без него.

– Мы вместе с Катей слушали, одним фонендоскопом. Разговаривали с ней, говорили, что любим ее, что ждем. Дождались, ага… – Виталик плачет, давясь от слез, скрипя зубами, совсем по-детски всхлипывая.

Девчонка с вытатуированным на шее скорпионом – первая, кого я вижу на утреннем обходе в своей палате. Худющая, в чем душа держится. Острое личико, вздернутый острый нос: вся из острых углов и ломаных линий. Черные волосы на затылке коротко подстрижены, а челка закрывает пол-лица. Сидит с ногами на кровати и набирает сообщение так, что только пальцы мелькают.

– Что беспокоит?

Девчонка бросает на меня колючий взгляд исподлобья. О, у нее еще и глаза разные. Правый – светло-голубой, с черным ободком вокруг радужки. Левый – почти черный, едва виден зрачок.

– Ничего не беспокоит. Когда меня выпишут?

– Как только позволит ваше состояние. Ложитесь, мне нужно вас осмотреть.

Все чисто, повязка сухая. Что значит молодость. Вот только шрамов на фарфорово-белой коже многовато… Экстремальщица, байкерша? Да какое мне дело…

После обхода меня перехватывает в коридоре девушка с койки у окна – полноватая, лет двадцати пяти, с тощим «хвостиком» русых волос.

– Теперь вы у нас лечащий будете?

– Да.

– Тогда переведите меня!

– Куда?

– В другую палату!

– А в чем дело?

– Вы эту видели? Соседку мою – ну, с татухой на шее?

– И что?

– Я из-за нее спать не могу. Она во сне разговаривает. Каждую ночь одно и то же. Все про какого-то Ромочку. «Ромочка, подожди, Ромочка, потерпи…» Или про Куй-бабу какую-то. А потом кричит диким голосом или рыдает. Утром проснется – не помнит ничего. Скажешь ей – огрызается. А я беременная, мне покой нужен!

– Остальные женщины в палате тоже просыпаются?

– Да они старухи все, на ухо тугие. Та, в углу – вообще со слуховым аппаратом! А у меня кровать через одну от этой….

– Поймите, здесь не санаторий и не пятизвездочный отель. Это больница. Все после операций. Всем бывает больно и плохо. Кто-то быстро с этим справляется, кто-то нет…

– Я хочу в другую палату!

– Это решает завотделением.

– Я к нему подойду! И жалобу на вас подам обязательно!

– Ваше право. Извините, мне надо идти.

Пусть себе жалуется. Алексеич и не таких обламывал, а эту в два счета на место поставит.

У меня за спиной сдавленно звучит:

– Я ее боюсь. Понимаете вы или нет?

После операции я выжат как лимон. Странно, вроде совсем недавно из отпуска. Выгораю? Или здоровье уже подводит? С такими мыслями выползаю на балкон покурить. Здесь, за толстой бетонной опорой, давно образовалась курилка для своих. Сюда из коридора ведет дверь, ключи от которой только у сотрудников. Вторая дверь не запирается, и на той части балкона, куда она ведет, постоянно толкутся ходячие больные. Сюда, в наш уголок, им не попасть, и слава богу. Кого никогда не вытаскивали за руку из туалета, чтобы рассказать о том, как спалось ночью, тот не поймет этого желания побыть одному, без чужих проблем и жалоб. Колченогий стул, консервная банка под окурки. Комната психологической разгрузки, блин…

Пристраиваю гудящие ноги на парапет, закуриваю. Хорошо-о-о…

И тут до меня долетает женский голос – оттуда, из-за бетонной опоры. Я не обратил бы на него внимания, но эти слова я сегодня уже слышал.

– …Ромочка, зайчик, ты только держись, обязательно держись. Уже тринадцать, слышишь? Потерпи, золотой мой. Ромочка, все будет хорошо, обязательно будет хорошо, я все сделаю…

Она бормочет что-то еще, но что – я уже не слышу. В этом голосе столько любви, что у меня перехватывает горло.

Хлопает дверь. Поворачиваю голову и сквозь плохо промытое стекло вижу ту самую девчонку с татуировкой. Она тащится по коридору к моей палате, и видно, с каким трудом ей дается каждый шаг.

После перекура сажусь заполнять истории. Ординаторская пуста, отвлекаться не на что, надо использовать такой редкий случай. Записи делаю почти механически и злюсь на себя за это. В голове все еще звучит голос девчонки. Кто этот неведомый Ромочка? Одноклассник небось? Сосед? За что ему любовь, которая слышна в каждом звуке прокуренного, почти мальчишеского голоса?

История девчонки лежит в середине стопки. Юлия Капитанова, дата рождения – ага, вот откуда аляповатый скорпион… Девятнадцать лет… надо же, а выглядит на пятнадцать, а то и младше… Хронические заболевания отрицает… А вот диагноз при поступлении едва умещается на отведенных ему строчках. С такими травмами через месяц доковылять в туалет – большая удача, будь ты сколь угодно молод и здоров, а она по коридору шастает…

И тут я совершаю должностной проступок. Ни с того ни с сего, повинуясь внезапному толчку изнутри, достаю смартфон и фотографирую титульный лист истории. Сую смартфон в карман халата – как раз вовремя. Вваливается Алексеич, злой как черт. Явно график дежурств опять пошел к чертям собачьим…

Вечером на кухне встречаю Нину Ивановну. Вежливо здороваюсь и не обращаю внимания на то, что она опять курит в форточку. К чему портить отношения: присмотр за Таем нужен, а старуху все равно не исправить. Слежу за всплывающими в кипятке пельменями, боковым зрением вижу паутину морщин и рубцов на старушечьем лице и вдруг неожиданно для самого себя спрашиваю:

– Нина Ивановна, не знаете, а кто это – Куй-баба?

Рука с папиросой застывает в воздухе. Нина Ивановна давится табачным дымом, кашляет, стремительно бледнеет. Морщины и шрамы бросаются в глаза еще сильнее, и лицо делается похоже на разбитую вдребезги чашку, которую кто-то склеил из осколков. Наконец она выдавливает сквозь кашель:

– Не надо туда соваться, Сергей. Это бабьи дела.

Старуха сует окурок в пепельницу и уходит к себе, а я остаюсь вылавливать из кастрюли переваренные пельмени.

На утреннем обходе в палате девчонки нет.

– Курить пошла, – поясняет бабулька с ногой на вытяжке.

Девчонка попадается мне навстречу в коридоре: хмурая, насупленная, в красной ветровке поверх спортивного костюма.

– Во время обхода вы должны быть в палате. Сегодня я уже не смогу вас осмотреть. Жалобы есть?

Она что-то буркает в ответ, встряхивает головой, отбрасывая челку со лба, и я вновь вижу, что у нее разные глаза: черный и голубой. А взгляд словно у волчонка.

Она проходит мимо меня как мимо пустого места. Я смотрю ей вслед и вижу на спине ветровки белые буквы: NIKE. Наверняка подделка, турецкая или китайская…

Вечером ее уже не было в отделении: ушла в очередной раз курить и не вернулась. Соседки по палате обрадовались, когда на опустевшую койку водворилась веселая разговорчивая тетка, которой надо было вынимать шурупы из бедренной кости. Историю болезни закрыли и передали в архив. А у меня осталось ощущение, будто рядом пронеслась гоночная машина – так, что разорванный воздух ударил в лицо.

Эдик звонит как всегда, в конце месяца.

– Ну что, Серый, в баню идем?

– А Витас пойдет?

– Спроси, ты с ним ближе, чем я.

Виталика я встречаю в больничном дворе, на парковке. Выглядит он неплохо, если не считать застывшего лица.

– Эдик в баню зовет. Пойдешь?

– Нет, – отвечает Виталик после паузы. – Я на кладбище пойду… к ним. Как раз сорок дней будет.

Мне хочется провалиться сквозь землю, но Виталик, похоже, не обиделся. И я делаю еще одну попытку:

– А потом, Витас? Потом пойдешь? Попаримся, посидим, поговорим. Хоть развеешься немного. Знаешь, один умный человек сказал, что печаль мертвых из могилы не поднимает, а вот живых туда укладывает.

– А с чего ты взял, что я живой? – ровным голосом спрашивает Виталик.

Через полчаса я все еще топчусь на остановке и про себя матерю криворуких уродов из автосервиса. Сколько можно ковыряться с моей «тойотой»? Отвык я ездить на общественном транспорте, да еще и с пересадками. Виталик подвезти не предложил, а у меня язык не повернулся попросить… Наконец подходит нужный автобус, украшенный гордой надписью: «Метан – экологичное топливо!»

Толпа вносит меня в автобус. Проталкиваюсь по проходу, сзади напирают те, кто оказался не столь расторопен. Меня пихают так, что я утыкаюсь в чью-то спину, обтянутую красной ветровкой с белыми буквами NIKE на лопатках. Черноволосая голова поворачивается, и я узнаю девчонку из своей палаты.

Это она: вот и татуировка на шее: скорпион. Но зрачки у нее расширены до того, что глаза кажутся черными, челюсть дрожит так, что стучат зубы, на лице ужас, словно она не в обычном автобусе, а…

И тут до меня доходит. Я отталкиваю девчонку, бросаюсь мимо нее к двери и выпрыгиваю на тротуар. С трудом удерживаюсь на ногах и бегу прочь изо всех сил.

Когда сзади грохочет взрыв, до угла остается совсем недалеко. Взрывной волной меня сшибает на асфальт, я поднимаюсь и бегу сквозь крики, звон разбитых стекол, автомобильные гудки – бегу, прикрывая голову руками, до тех пор, пока страшный удар по темени не вышибает меня в темноту.

Девять человек заживо сгорело в автобусе, еще трое умерли позже – от ожогов. Семеро случайных прохожих погибли на улице. Моя смерть в эту статистику не вошла, но я, хирург Сергей Кондратьев, в этот день тоже умер. Огромный осколок витринного стекла отрубил мне четыре пальца.

Из больницы я выписался через два месяца. Виталик привез меня домой, проводил до двери.

– Серый, я вечером заеду, ничего?

– Давай, конечно.

Надо как-то жить дальше, но зачем?

Да хотя бы затем, чтобы автобусы больше не взрывались.

Впервые за прожитые здесь годы стучу в дверь Нины Ивановны. Вхожу, не дожидаясь разрешения, и с порога спрашиваю:

– Кто такая Куй-баба?

Я никогда не был в этой комнате. И стены, и окно здесь заплетены растениями. В зеленом полумраке Нину Ивановну можно принять за Бабу-ягу. И плевать, что Баба-яга не будет прижимать к груди красную пластмассовую лейку.

– Вот значит как… – тихо говорит Нина Ивановна и повторяет: – Вот значит как… Приперло, да? Ну проходи, садись, чаю выпьем.

Она включает электрический чайник, вынимает из серванта хрустальную салатницу, насыпает туда сушек. Я сажусь за круглый столик, покрытый вязаной скатертью, и жду. Нина Ивановна ставит на стол чашки, разливает чай. Молча ждет, пока я его выпью, и достает старую фотографию.

– Это я.

Симпатичная девчонка лет шестнадцати. Пушистые волосы, улыбка. Чистое юное лицо без единой морщинки. И что?

– После Куй-бабы я только на паспорт фотографировалась – и то потому, что без него нельзя, – старуха прикуривает беломорину и глубоко затягивается. – Это ничего, что я курю, Сережа?

Я киваю, и Нина Ивановна продолжает:

– А Геркиной фотографии у меня нет. Ничего от него не осталось. Потерпите, Сережа, терпение вам понадобится. Иначе не поймете. Я по Герке с ума сходила, а он меня в упор не замечал. Он старше был на три года. Девчонки за ним стаями увивались, а я только в подушку ревела, ночи не спала. Однажды подслушала, как мать с подругой про Куй-бабу шептались, что она помогает да только дорого берет. У подруги муж гулял вовсю, тот еще кобель был, вот она и пришла к нам поплакаться. Нашла я этот дом, да решиться сразу не могла, уж очень страшно было. А тут война, и Герке в армию идти. Тогда-то я к Куй-бабе и побежала…

Я не выдерживаю и перебиваю:

– Так ее наверняка давно в живых нет.

– А она не живая.

Пока я пытаюсь осмыслить услышанное, старуха добавляет:

– Хоть раз еще перебьешь – ничего больше не скажу. – В ее голосе звучит металл. – Тяжело об этом вспоминать, а говорить еще тяжелее. Думала с собой унести, да вижу, тут дело такое… В общем, попросила я Куй-бабу, чтобы Генка с войны живым вернулся. Дорого она заломила, правда: мою красоту. Да какая там красота, в шестнадцать лет все красивые. И срок дала: три дня. День я решиться не могла, а потом вырезала из противогаза полосу с линзами, надела ее, чтобы не ослепнуть, и умылась кислотой. Положили меня в больницу, лечили, да… Врачам сказала, что мне в лицо кислотой плеснули. Мать на коленях передо мной стояла: скажи, кто это был, кого искать, за чью погибель молиться. А я говорю: не знаю, темно было, кто-то выскочил из кустов и… Ну, потом эвакуация, опять больница. Намучилась со мной мать, что там говорить.

Старуха умолкает. Смотрит в пустоту, выпускает дым.

Я молчу. Ни за что на свете не заговорю, пока всего не узнаю.

– Не обманула Куй-баба: вернулся Герка. – Голос Нины Ивановны похож на шелест листьев на ветру. – Их двое всего осталось с нашего двора: он и Витька-одноногий, тот мальчишкой под трамвай попал и на фронте не был. Вернулся и меня не узнал, а когда назвалась я, спросил: ты что, в танке горела? Гулять стал напропалую, мужиков-то после войны по пальцам пересчитать можно. А тут капитан, весь в орденах, да еще и руки-ноги на месте: любую бабу выбирай. Потом женился на своей Тосе. Вот тут они жили, где теперь Коноваловы живут.

Сухая старушечья рука тычет папиросой в стену.

– А моя кровать вот здесь стояла, где сервант. Лежу и все слышу до капелюшечки: как у них кровать скрипит, как Тося стонет да охает. Повеситься хотела, только мать жалко было. Пил Герка по-черному. Не отпускала его война, да еще и туберкулез у него открылся. Тосю лупил чуть не каждый день: не мог ей простить, что она здоровая, как лошадь, а ему конец приходит. Так и умер через пять лет: сам отмучился, и Тося тоже. Как сейчас его вижу: лежит на столе, вся грудь в орденах, одни рукава свободны. Тося его хорошо проводила: поминки, все честь по чести. Костюм шевиотовый купила, а перед тем, как крышку забивать, весь его Геркиной трофейной бритвой порезала, чтоб не откопали да не раздели… Чего удивляешься? Время такое было, не дай бог никому… Ну что, понял про Куй-бабу?

Я опять киваю и чувствую тупую боль в левой ладони. Разжимаю кулак, вижу перемазанные кровью обломки сушки.

Старуха смотрит на меня в упор, и я говорю:

– Понял. Только где ее найти и как с ней договориться?

– Сейчас расскажу. Не страшно? – говорит Нина Ивановна после паузы.

– Страшно, а делать нечего.

Виталик появляется вечером, с пакетом продуктов и спортивной сумкой.

– Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я у вас найти приют. – Голос его звучит как автоответчик. – А серьезно: пустишь пожить, Серый? Откажешь – не обижусь.

– Живи, конечно. Вдвоем веселее.

– Втроем, – поправляет Виталик и гладит Тая.

– Надо же, все время под диваном сидел, а к тебе вышел.

– Правильный кот, что там говорить.

Когда гаснет свет, кажется, что время потекло вспять. Мы с Виталиком сейчас уснем, за полночь явится Эдик, будет разуваться, чертыхаясь в темноте, а утром надо не опоздать на фармакологию…

– Серый, не сердись, что я к тебе навязался, – говорит вполголоса Виталик. – Понимаешь, я дома уснуть не могу. Глюки замучили. Только засыпаю – и слышу, как ребенок плачет. Сон как рукой снимает, а утром на работу.

– Если глюки пошли, то лечиться надо. Дэн обещал, что все по высшему разряду сделает.

– Это не просто глюки, Серый. Это что-то другое.

– Совсем маленький ребенок плачет? Младенец? – вырывается у меня.

– Нет. Младенец ведь отчего плачет? Голодный там, или мокрый, или еще что. А этот от горя плачет, сразу ясно. И чувствуется, что он постарше, лет пяти или семи, такой, что многое уже понимает…

Вскоре дыхание Виталика становится ровным и глубоким. Он спит, а я не могу заснуть.

Тихо одеваюсь, иду на кухню и обнаруживаю там Нину Ивановну с папиросой.

– Что, Сережа, не спится?

– Похоже, кофе перебрал. Нина Ивановна, у меня друг ночует. Наверно, поживет тут неделю-другую. Он парень спокойный…

– Не тот, с которым вы тогда всю комнату разгромили? – перебивает меня старуха.

– Тот. Но это особый случай был, я рассказывал.

– Помню. Хороший парень, да. Корм привозил коту и наполнитель тоже, пока вы… ну, пока вас не было. Пусть живет сколько надо. Коноваловы съехали. Комнату продают, мне запасные ключи оставили. Там и переночевать можно, если что.

– Спасибо, что за котом приглядели, Нина Ивановна. Я вам что-то должен?

– Да ну, тоже мне работа, – отмахивается старуха. – Кот – живая душа, как его не обиходить.

На место я добираюсь только к обеду. Дом, старый купеческий особнячок в два этажа, стоит необитаемым наверняка не первый год. Весь переулок застроен похожими домами: стены в трещинах, оконные рамы без стекол. Жильцов явно выселили, только пара тощих кошек при виде меня исчезает в подвальном окне. Скоро сюда придут бульдозеры, а потом к небу потянутся многоэтажки очередного жилого комплекса. Мне это безразлично. Все на свете мне безразлично, кроме моей цели.

Вот она, боковая дверь в арке ворот: конечно, бывшая дворницкая… Три ступеньки к ней – истертые, истоптанные множеством ног. Каждая ступенька дается с таким трудом, словно у меня на плечах многопудовая ноша. Надо постучать…

Я протягиваю руку к двери – обычной двери, на которой хлопьями висит бурая краска, – и тут меня накрывает таким ужасом, какого я не испытывал никогда. Затылок и шею словно колет множество иголок: это поднялись дыбом коротко подстриженные волоски.

Как тогда, в автобусе, что-то во мне кричит: беги! Беги со всех ног!

Там, за дверью, проснулось и приближается что-то страшное. Ни шума шагов, ни звука дыхания, ни скрипа рассохшихся полов – ничего. Но оно все ближе и ближе. Нас разделяет только облезлая дверь. Оно почуяло меня. Оно знает, зачем я пришел.

Оно рядом и ждет.

И я бросаюсь бежать.

Душный, давящий ужас отпускает меня только в нашем подъезде. Тай шарахается под кровать и шипит оттуда. Я становлюсь под горячий душ, чтобы избавиться от ощущения, будто меня всего покрывает липкая вонючая слизь. Потом завариваю кофе и включаю ноутбук. Времени не так много – Виталик на сутках, и к его приходу должен быть готов четкий план: в одиночку мне ничего не сделать.

Во время очередного похода на кухню с туркой встречаю Нину Ивановну. Она кивает в ответ на мое «здравствуйте», окидывает меня острым взглядом с головы до ног и говорит:

– Что-то лица на вас нет, Сережа. Были там, да? Не отвечайте, и так видно. Я тогда вернулась и сама себя в зеркале не узнала. А потом меня и подавно никто не узнавал.

Словно кто-то другой произносит слова, которых я от себя не ожидал:

– Нина Ивановна, а вы никогда не жалели о том, что сделали? Ни разу?

Как ни удивительно, старуха не обрывает меня, не ставит на место ядовитой репликой, а просто отвечает:

– Нет, Сережа, не жалела. Что я хотела, то и получила. А что цена такой оказалась – ну, что ж поделаешь. Зато Герка дольше прожил. Спросишь небось, каково мне приходилось? Тяжело, да. Ну и что? Я его любила, вот и все. А когда любишь, видишь человека таким, каким его Бог сотворил, а не таким, каким его жизнь сделала.

Шаркая тапками, она уходит к себе, в зеленый сумрак, а я ставлю турку на огонь.

Ночью моя комната похожа на аквариум. Он полон темноты, и в ней скользят, мелькают, ворочаются на дне рыбы-мысли: мои и Виталика.

– Спишь, Витас? – спрашиваю я вполголоса.

– Нет. Знаешь, Серый, от меня будто кусок отрывают и никак оторвать не могут – помнишь, как тогда, в роддоме?

Помню, как не помнить. Мы с Виталиком пришли дежурить и попали на ручное отделение плаценты. Из-под наркозной маски рвался хриплый утробный вой, мы держали колени женщины, гинеколог матерился сквозь зубы, а дело не двигалось.

Потом мы выбрались в коридор и рухнули на кушетку.

– Как детей делать, так вы первые, а как их рожают, так и смотреть кишка тонка, – съязвила санитарка. – Нашатырю дать?

– Н-н-не н-н-надо…

– Тогда задрали ноги оба, живо! Натоптали тут… Шлепки снимите, в раздевалку в носках пойдете.

Она стала замывать кровавые следы из операционной – мои и Виталика.

– Помню, конечно. От меня вот уже оторвали.

– Прости, Серега.

– Ничего. Все равно не спим, давай расскажу кое-что.

Виталик слушает не перебивая, а потом долго молчит.

– Серый, ты извини, но только трудно во все это поверить.

– Я тоже не верил, пока там не побывал.

– Хорошо, пусть там что-то такое есть. Но какая связь с этой пигалицей татуированной?

– Самая прямая. Слишком много совпадений. И ты бы видел ее там, в автобусе. Она знала, что сейчас будет, тряслась от страха – и все равно шла на это. Я звонил Эдику. После автобуса у этого ее Ромочки правое легкое совсем очистилось, а там живого места не было. Не бывает такой динамики, чтобы р-р-раз – и все хорошо.

– Серый, ну все же «после того» не значит «вследствие того». Ты ему рассказал про эту, как ее… ну, про бабу?

– Нет, просто спросил, как статья пишется. Эдик не поймет. Нечем ему понимать: у него всё хорошо, все живы-здоровы.

Знакомая боль приходит изнутри черепа, давит на глазные яблоки. Я тянусь за таблетками, роняю коробочку на пол, пытаюсь достать ее в темноте и мычу от боли.

– Ты чего, Серый? – озабоченно спрашивает Виталик.

– Голова…

– Сейчас.

Виталик вылезает из постели, включает свет и роется в своей сумке. Я скриплю зубами от боли и пытаюсь думать о другом.

Если бы в тот день у меня был рюкзак или портфель – да что угодно, чтобы прикрыть голову, – то я, наверно, отделался бы простым сотрясением. А так тяжелый осколок витринного стекла ударил по голове, как нож гильотины. Отрубленные пальцы упали на асфальт, теменная кость треснула. Если бы я не прикрывал голову руками, моя жизнь в тот день закончилась бы.

Но разве то, что у меня есть сейчас, можно назвать жизнью?

– Давай иголки поставлю, Серый, – тихо говорит Виталик.

Он держит флакон со спиртом, в котором утоплены разнокалиберные иглы. Челюсти у меня сведены от боли. Я могу только кивнуть, и новый приступ едва не выключает сознание.

Пальцы Виталика привычно находят нужную точку. Игла входит в нервный узел, и в голове словно вспыхивает магний – белым, холодным, ослепительным огнем. От него я слепну, но в нем сгорают и боль, и время, и я сам.

Просыпаюсь я поздним утром и осознаю, что голова не болит.

Витас баловался с иглами еще в институте. Получалось хорошо, даже сложилась постоянная клиентура из своих, общежитских. Но мечтал он о реанимации и методично работал на это.

Открывается дверь, и входит свежевыбритый Виталик с полотенцем на шее.

– Ты как, Серый?

– Нормально. А ты что не на работе?

– Так воскресенье сегодня.

– А-а… – только и могу сказать я.

Для меня теперь все дни недели одинаковы.

– Сейчас позвоню, закажу пиццу. – Голос Виталика звучит неестественно бодро. – Ты знаешь, Серый, спал я без задних ног. И не мерещилось ничего. Слушай, я тут подумал… Может, тебе это все показалось? ЧМТ – это не фунт изюма, сам знаешь. Последствия могут быть всякие, главное вовремя спохватиться…

– Последствия могут быть, да. Ты их вчера сам видел и даже купировал, спасибо тебе. Но это другое.

Виталик молча пожимает плечами и набирает доставку.

Мы едим пиццу, я стараюсь удержать кусок мизинцем и безымянным пальцем. Получается плохо. Виталик старательно этого не замечает.

– Знаешь что? – вдруг говорит он. – Давай туда вдвоем съездим. Поставим эксперимент. Если там и вправду что-то есть, то увидим одно и то же. Если нет, то надо искать путевого невролога. Я буду контрольной крысой. Мне-то пока по голове не прилетало.

– А на карате? Забыл?

– Да когда то было…

– И еще, Витас. Мы ничего не увидим. Мы почувствуем. Там запертая дверь – и все.

Машину Виталика мы оставляем за квартал от дома Куй-бабы. По дороге я пересказываю ему инструкции Нины Ивановны.

Вот дом с аркой, вот ступеньки и дверь. Только сейчас замечаю крохотное окошко, выходящее в ту же арку, забранное толстой решеткой.

– Давай ты первый, – голос Виталика дрожит.

До ступенек еще пара шагов, но меня уже накрывает ужасом, от которого хочется бежать без оглядки. То, что называется Куй-бабой, проснулось. Оно узнало меня и ждет. Оно голодно и радуется предстоящей кормежке.

Я поднимаюсь по ступеням так, словно к ногам привязаны пудовые гири. Кровь стучит в ушах, сердце колотится под сто двадцать. Ужас сдавливает грудь, не давая дышать. Я останавливаюсь на верхней ступеньке, стучу и всем собой слышу немой вопрос – оттуда, из-за двери.

Как хорошо, что отвечать надо мысленно: челюсти у меня стиснуты, во рту сухо, язык не повинуется.

«Пусть Таня вернется и останется со мной» – произношу я про себя.

«Двенадцать» – всплывает в голове.

Куй-баба не торгуется. Двенадцать мертвецов – вот цена моему желанию. Таня вернется. Мы будем жить вместе. Она никуда не уйдет, а я буду платить, как платит сейчас девчонка с татуировкой скорпиона.

Если согласен, нужно ударить с Куй-бабой по рукам, говорила Нина Ивановна. Приложить ладонь к замочной скважине. Почувствуешь ожог – и все, пути назад не будет. Ожог потом сойдет, а договор останется. Умрут двенадцать человек, которых я не знаю. Таня ни о чем не догадается, просто решит, что старая любовь не ржавеет…

Я спрыгиваю со ступенек и бегу прочь, на улицу. Виталик смотрит на меня так, будто никогда раньше не видел, и уходит в арку ворот, а я приваливаюсь спиной к фонарному столбу и стараюсь отдышаться.

Виталик возвращается через несколько минут. Лицо у него серое, как пыльная штукатурка, но глаза горят волчьим огнем.

– Ты согласился? – хрипло спрашивает он.

– Нет. А ты?

Виталик мотает головой и показывает ладони: чистые, без ожога.

– Пойдем отсюда, Серый.

– Пойдем.

Запах кокосового ароматизатора в машине напоминает о мире, в котором мы жили еще утром. Виталик прижимается затылком к подголовнику и закрывает глаза. Он похож на мертвого, только пальцы все сильнее и сильнее сжимают руль, будто кого-то душат.

– Серый, – хрипло говорит он, – надо ее остановить.

– Я знаю ее адрес.

Виталик открывает глаза и недоуменно смотрит на меня.

– Да я этот дом теперь в два счета найду!

– Я не о Куй-бабе, Витас. Я о девчонке. Пока она своего Ромочку не вылечит, ее ничто не остановит. Мы не знаем, за сколько она с Куй-бабой сторговалась. Уже тридцать два трупа, сколько еще ей осталось?

– А сколько с тебя, Серый, Куй-баба запросила? – глухо спрашивает Виталик.

– Двенадцать. А с тебя?

Виталик яростно трясет головой.

– Не скажу. И что я у нее просил – тоже не скажу… Говоришь, у тебя адрес девчонки есть?

– Все есть: имя, фамилия, адрес, телефон. Только светиться нам ни к чему. Трубку она не берет. А вот в тубдиспансере Ромочку своего постоянно навещает.

– Завтра напишу заявление на отпуск, – отвечает Виталик. – А как зовут эту сучку?

– Юлия, Юлька.

Судьба улыбается нам через неделю. Девчонка выныривает из дыры в заборе вокруг территории тубдиспансера. Она идет к остановке, на ходу что-то просматривая в телефоне. Виталик вырастает перед ней, без замаха бьет в солнечное сплетение и тут же подхватывает на руки. Упасть на асфальт девчонка не успевает.

Это она, без сомнения. Даже красная ветровка та же самая. Но в машине я для очистки совести проверяю татуировку. Скорпион по-прежнему задирает жало над сонной артерией. Виталик ловко связывает Юльку скотчем по рукам и ногам, заклеивает ей рот, укладывает на заднее сиденье, головой ко мне на колени, и накрывает старым пледом.

Она совсем легкая. Как ребенок.

– Заворочается – держи крепче, – бросает он мне и трогает машину с места.

Когда мы паркуемся у заброшки, уже совсем темно.

В подвале стоит густая тьма. Пахнет кошками, канализацией, тухлятиной. Виталик дает мне фонарь и вынимает яркую пластиковую коробку-бутербродницу. Там лежат иглы.

В нос ударяет запах нашатыря, девчонка кашляет, стонет, открывает глаза.

– Привет, – ласково говорит ей Виталик и командует мне: – Свети!

Первая игла входит в нужную точку, и Юлька глухо мычит от боли.

Виталик работает в своем стиле: точно и аккуратно. Игла за иглой входят в нервные узлы – или в те точки с китайскими названиями, о которых я понятия не имею. Девчонку выгибает, как в столбняке. Она мотает головой и пытается отползти в угол.

– Терпи, терпи. Им тоже было больно, – воркует Виталик. – Будет еще больней. Все еще впереди. Времени у нас много.

Когда на футболке у Юльки расплываются мокрые пятна от пота и слез, в дело вступаю я.

– За сколько с Куй-бабой сговорилась? Ну?

В свете фонарика видно, как бледнеет ее лицо и расширяются зрачки. Она мычит и трясет головой.

– Продолжаем, – говорит Виталик.

Очередная игла входит в тело, и девчонка корчится от боли.

Она сдается через пару часов. Я одну за другой показываю ей цифры на экране мобильника, она кивает – раз и другой. Повторяю процедуру и спрашиваю:

– Девяносто девять? Так?

Девчонка кивает. На крыльях носа у нее выступают бисеринки пота.

– Сколько еще осталось?

Я знаю ответ, но перепроверяю. Все сходится.

– Шестьдесят семь? Правильно?

Она кивает.

– А теперь смотри, – я с трудом удерживаюсь, чтобы не назвать Виталика по имени. – Вот, видишь?

На экране дешевого мобильника высвечивается электронный билет. Через два дня она уехала бы в Краснодар. Плацкартный вагон, пятьдесят четыре места при полной загрузке.

После первого курса я поехал в стройотряд, проводником. Готовили нас на совесть. Я и сейчас помню, что вагон на ходу сгорает за семь минут – дотла, до обугленного каркаса.

Виталик смотрит на экран, кивает и резко бьет девчонку ребрами ладоней по сонным артериям. Она дергается и обмякает. Я беру ее запястье и ловлю затухающую пульсовую волну.

Все.

Но Виталик вынимает приготовленный для инъекции шприц и все его содержимое вкатывает девчонке в вену.

– Зачем?..

– Потом объясню. Свети.

Виталик снимает с лица девчонки скотч, и я вижу, как вытатуированный скорпион оживает. Он яростно потрясает жалом и подбирается к руке Виталика – тот привычно проверяет пульс на сонной артерии.

– Руку! Руку убери! – почти выкрикиваю я.

Реакция у Витаса всегда была отличная: рука отдергивается мгновенно.

– Вот же пакость… – цедит он сквозь зубы. – Срезать его, что ли? Особая примета…

– Лучше не трогай. Он и так чуть до тебя не добрался.

Скорпион застывает с поднятыми клешнями. Виталик одну за другой вынимает и аккуратно складывает в коробку иглы. Проверяет зрачки и пульс.

– Готова. Живучая была, зараза…

Он усаживает тело в угол, берет маленькую, безвольно висящую ладонь в свою и сжимает пальцы девчонки вокруг шприца. Я открываю рот – напомнить, что отпечаток большого пальца должен остаться на поршне, – но Виталик не нуждается в моих подсказках.

– Вот так…

Виталик разжимает пальцы, и шприц падает из мертвой руки на пол. Там его и найдут когда-нибудь. Если найдут. Если крысы куда-нибудь не закатят: такие подвалы без крыс не бывают.

– Пошли! – окликает меня Виталик.

Мы оставляем Юльку в ее склепе и идем к выходу. Луч фонаря выхватывает из тьмы запыленную паутину и плесень на стенах. Что-то шуршит в углу и шарахается прочь – точно, крысы. Пытаюсь вспомнить сроки скелетирования трупа – бесполезно. А ведь судебку я сдал на пять. Ну да, сдал и забыл, как многое другое…

Перчатки Виталик снимает только в машине. Я смотрю на его пальцы с коротко подстриженными ногтями хирурга и думаю, что, оказывается, никогда его раньше не знал. Ближайший друг, знакомый с юности…

– Слушай, Витас, я тебя боюсь, – вырывается у меня.

– Я сам себя теперь боюсь, – глухо отзывается Виталик.

– Что ты ей вкатил?

– Наркоту – дешевую, но модную. Это был передоз, понятно?

– Так дорожек на руках нет.

– Когда ее найдут, этого будет не разобрать. А в тканях вещество обнаружат. С первого раза «золотой укол» тоже бывает. Думаю, глубоко копать никто не будет.

– Ну, ты даешь…

– А что, садиться, что ли, из-за этой твари? Мне еще на памятник зарабатывать.

– С Куй-бабой тоже разобраться надо.

– Надо. Мы сейчас к ней и заедем. Дезинфекцию проведем… – От смешка Виталика мне делается страшно.

Витас всегда был хозяйственным и запасливым. Вот и сейчас в багажнике обнаруживаются две канистры бензина и монтировка. От меня проку мало. Все, что я могу – держать фонарь. Обеими руками, всеми шестью пальцами.

Когда Виталик выламывает решетку на окне и разбивает монтировкой стекло, я покрываюсь гусиной кожей. Что там, в бывшей дворницкой? Как с этим справиться?

– Свети! – командует Виталик.

В луче фонаря видна пустая комнатка. На дощатом полу валяется мусор, по углам лежат клубы пыли. Штукатурка потрескалась, на ней проступают пятна плесени.

Никого и ничего. И ужаса, который накрывает как волна, с головой, тоже нет.

– Подвинься!

Виталик выплескивает в окно бензин, обливает им стену, пятится с канистрой в руках из-под арки на улицу. За ним тянется бензиновая дорожка.

– Витас, похоже, ее здесь нет.

– А мне похер. Если есть хоть какой-то шанс ее угробить, надо им воспользоваться. Думаешь эта, как ее…

– Юлька.

– Юлька, Джулька, Хренюлька – думаешь, она одна такая?

– Нет, конечно. Но кто сейчас про Куй-бабу знает?

– Эта узнала, значит, и другие узнать могут. Свети давай! Еще полканистры надо внутри оставить.

– Может, лучше целую, для верности?

– Нет, целая просто гореть будет, а половинка рванет как бомба и остаток бензина расплещет, так что гореть будет мощно. Хорошо продезинфицирует…

Щелчок зажигалки – и на асфальте высвечивается огненная дорожка. Мы бросаемся бежать. Хлопает дверца машины, и Виталик газует так, словно за нами гонится сам дьявол.

Дома я появляюсь только на следующий день, отмытый и переодетый в чистое, но запах бензина и подвальная вонь сидят где-то в глотке. Тай вылизывается на подоконнике. Он милостиво позволяет себя погладить, и я ловлю себя на мысли, что завидую ему.

В дверь стучат. Открываю и натыкаюсь на пристальный взгляд Нины Ивановны.

– Все новости только про пожар. Это вы устроили, Сергей? С этим вашим другом, да?

Я молчу и смотрю ей в переносицу.

– Дурачки, – неожиданно говорит старуха, и в голосе ее нет ни осуждения, ни злости. – Молодые дурачки. Вы бы хоть спросили сначала. Нельзя Куй-бабу убить. Неживое не умирает.

– А что теперь с ней будет? – слова с трудом протискиваются сквозь пересохшее горло.

– Где-нибудь объявится, – пожимает плечами старуха. – На чердаке каком-нибудь, в подвале… Что такое, Сережа, вам плохо?

– Мне давно плохо, Нина Ивановна. – Я показываю ей ладони с культями пальцев. – И хорошо уже не будет.

Она проводит рукой по щеке, словно поправляя локон, которого нет.

– Что делать, Сережа. Жить все равно надо.

Старуха поворачивается, чтобы уйти, и я спрашиваю:

– А как ее находят, Куй-бабу?

– Не знаю, Сережа. Может, случайно. Кто-то почувствует, что она рядом, а потом сообразит, как с ней разговаривать. Один убежит со страху, другой убежит, да потом вернется, а третий сразу сторгуется и доволен будет. Сам не знаешь, чего от себя ожидать, пока с таким не столкнешься.

Она уходит, растворяется в полутьме коридора. Еле слышно захлопывается дверь.

Вечером звонит Виталик.

– Серый, я сегодня не приеду. Хочется одному побыть.

– Идет.

Я тоже хочу побыть один. Точнее – без Виталика. Слишком много я о нем узнал, да и о себе тоже. Сейчас мне лучше одному.

Ночью Тай укладывается ко мне на грудь и мурлычет. Такого не было с тех пор, как от меня ушла Таня, но засыпаю я все равно с трудом. Снятся мне то кровавые следы на больничном линолеуме, то нераспакованная детская кроватка в квартире Виталика, то яростно потрясающий жалом скорпион, вытатуированный на белой шее, то крысы, которые объедают уши, щеки и нос на трупе девчонки.

Я просыпаюсь, как от толчка, вижу два красных глаза, горящие надо мной в темноте, и давлюсь собственным воплем.

Тай соскакивает на пол и уходит. Даже кончик его хвоста выражает неодобрение.

Эдику я звоню вечером. Говорим о том о сем, потом я спрашиваю:

– А как там статья?

– Накрылась, – сердито отвечает Эдик, – теперь вместо нее посмертный эпикриз писать надо. Помер наш красавец вчера вечером. На вскрытии легкие как пшеном усыпаны, а на последнем снимке почти чистые были. Как это может быть, ума не приложу. Рентгенолог чуть не в драку лезет: что вижу, то и описываю! То откуда-то бралась положительная динамика, то непонятно куда делась… Так что не будет статьи. Одно хорошо, Джульетты его не видно, а то ходила чуть не каждый день, как на работу.

– Надо же… Слушай, а как его звали, красавца этого?

– Роман… Да какая разница? Помер Максим, и хрен с ним. Тут таких полно: всю жизнь по тюрьмам, а потом к нам, на усиленное питание. Слушай, Серый, давай в баню сходим, а? И Витаса возьмем.

– Сходим, конечно.

Потом я долго сижу не выпуская из руки телефон. В душе пусто, как в том подвале, где сейчас крысы обгладывают труп Юльки.

Тай запрыгивает ко мне на колени, мурлычет и начинает вылизывать мое лицо. Интересно, как он почуял, что я плачу?

Ида Мартин. Девчонки

Выход со школьного двора был один – металлическая скрипучая калитка с толстыми прутьями. Некоторые пацаны, кому не хотелось делать лишний крюк, перелезали решетчатый забор за школой, но Толя Коняхин лазить по заборам не умел, поэтому возвращался только этой дорогой: по потрескавшемуся, раскуроченному асфальту, мимо старых, после каждой зимы все сильнее уходящих в землю гаражей и дальше, через березовую рощу.

В будние дни ему нередко удавалось влиться в общий поток учеников и, не привлекая внимания, миновать опасный участок. Но по субботам занимался только их одиннадцатый класс, так что неприятной встречи избежать было невозможно.

Девчонки вечно задерживались после школы за гаражами: покурить и потусоваться.

Порой, увлекшись разговорами в компании, они могли не заметить Коняхина, но такое случалось нечасто.

Вот и сейчас они стояли, опершись о затертую локтями и спинами стенку облупившегося металлического гаража, и вдвоем разглядывали что-то в телефоне Юльки Синяевой. Ее красную куртку Толик заметил издалека, но останавливаться не стал.

– Ой, Коняшка, – притворным голоском воскликнула Юлька. – А мы тебя ждем. Стоим и грустим тут. Думаем, как же ты без нас один-одинешенек домой пойдешь. А вдруг пристанет кто? Изнасилует…

Катька Рогожина прыснула.

– Смотри, какая штуковина у него. Это, наверное, чтобы маньяков отгонять.

Прижав покрепче к груди черный пластиковый тубус и склонив голову, Толик молча шагал вперед, ведь любое ответное слово всегда раззадоривало их еще сильнее.

Был конец марта. Снег сильно осел и потемнел в приствольных кругах деревьев, на дорожке под ногами хлюпала слякотная жижа. Воздух пах весной, и хотя в роще висела сырая дымка испарений, солнце рассеянным свечением упорно пробивалось сквозь нее.

Коняхин ускорился.

– Куда так торопишься? – гнусавым детским голоском просюсюкала Синяева. – Испугался, что ли? Нас испугался? Или маньяков? Кать, смотри, он нас испугался.

Бежать от них было бессмысленно. Бегали они лучше, и догнали бы Толика прежде, чем он успеет оказаться на развилке аллеи, где не спеша прогуливалась пожилая женщина с маленькой собачонкой. Иногда участие сердобольных прохожих выручало его, но не сейчас.

– Что это за фигня? – Рогожина была уже позади него.

Протянула руку и резким движением попыталась выхватить тубус. Но не удержала. Тубус упал и, заскользив по насту, отлетел к березе.

Девчонки громко расхохотались.

Проваливаясь по колено в жесткий снег, Толик полез за ним.

Синяева достала телефон и принялась снимать.

– Слушай, Коняхин, – крикнула она, когда он, наконец, поднял пластиковую трубу, – а ты точно не гей? У моей сестры в классе был один такой. Художник. Тоже с такими штуками ходил. Полотна свои носил.

Толик чувствовал, что снег набился в ботинки и штанины начали промокать, но возвращаться не спешил.

– Нет, – ответил он.

– Что? – Синяева приложила ладонь к уху, словно не расслышала. – Что ты там проблеял?

– Давай иди сюда. – Катька махнула рукой. – Будем проверять.

Услышав это, Синяева удивленно выпучила на нее глаза, и они обе снова зашлись истерическим смехом.

На соседнем дереве громко раскаркалась ворона.

Все трое подняли головы и несколько секунд смотрели, как она скачет на ветке.

– Ты че, оборзел? – возмутилась Синяева. – Быстро подошел!

У нее были длинные светлые волосы и пухлые, утиные губы, которые она то и дело нарочно выпячивала, чтобы они казались накачанными силиконом, как у бьюти-блогерш.

Когда Юлька не красилась, ее лицо даже нравилось Толику. Без косметики она выглядела довольно мило и немного беззащитно. Но то было весьма обманчивое впечатление, уж кто-кто, а Синяева беззащитной точно не была.

Она выбила Алексаняну передний зуб за то, что тот как-то раз зажал ее в классе. А когда из-за родительского скандала к ним домой приехала полиция, Юлька подралась с полицейским, и ее сутки продержали в обезьяннике.

Да и цепляться к Толику первой обычно начинала она. Но Катька Рогожина все равно была хуже.

– Заставишь нас тебя оттуда доставать, пожалеешь, – предупредила Катька.

И Коняхин в этом не сомневался.

Рогожина была злая. По-настоящему злая. Ей нравилось делать больно другим и смотреть на чужие страдания.

Однако лицо у нее было красивое, может даже лучше, чем у Синяевой: скуластое, с аккуратно вздернутым носиком и дымчатыми, обведенными ярко-черной подводкой серо-голубыми глазами, в которых всегда читалась только злоба.

Одевалась Катька как гопница. Спортивки, олимпийки, свитера со спущенными рукавами, спартаковские шарфы и балахоны с капюшонами. У нее было три старших брата, и часть этих вещей, без сомнения, принадлежала им.

Стоило Толику выбраться на дорожку, Синяева сразу же отобрала у него тубус, а Рогожина схватила его за подбородок и, больно сжав пальцы, притянула к себе.

– Что у тебя в трубе?

– Географические карты.

– Зачем?

– Проект для Ирины Евгеньевны.

Синяева скептически прищурилась.

– Уверен?

– Могу показать. – Толик потянулся к тубусу, но Синяева отскочила и, хихикнув, стукнула мальчишку этим самым тубусом по голове.

Мимо них по дорожке прошел мрачный мужчина в натянутой на глаза шапке, и девчонки, притихнув, пережидали, пока он удалится.

– Пожалуй, заберу это себе, – заявила Синяева. – Будет моя дубинка.

– Дай посмотреть. – Рогожина взяла у нее тубус, раскрыла и вытащила свернутые трубочкой политические карты мира, на которых в разных местах были наклеены картинки с изображением людских столпотворений: давка в токийском метро, переполненные индийские кварталы, забитые пляжи в Китае и Индонезии, час пик в Москве.

Тема проекта называлась: «Перенаселение мира».

Компьютер в их поселковой школе имелся лишь в классе физики, потому что физичка была директором. Так что никаких презентаций им не светило. Делали все по старинке, «руками», кто во что горазд.

Кисло скривившись, Катька небрежно сунула листы в руки Толику.

– Перенаселение? Ты хоть сам-то в это веришь?

– Конечно. Это установленный факт, – убежденно отозвался он. – К две тысячи двадцать пятому году численность населения планеты составит восемь миллиардов человек.

– Всего восемь? – разочарованно протянула Синяева. – Так мало?

– Это очень много, – искренне заверил ее Толик. – В миллиарде девять нулей.

– Что-то я не замечала у нас в поселке никакого перенаселения, – Рогожина демонстративно завертела головой, оглядываясь. – В Ухино вообще только три жилых дома.

– Деревни не считаются, – сказал Толик. – А в городах перенаселение. Ты была когда-нибудь в Москве?

– Ты дебил? – Рогожина постучала костяшками пальцев ему по лбу. – Конечно, была. Все были в Москве. А у Юльки там вообще сестра живет.

Юлькина сестра Вика сбежала из дома два года назад с каким-то заезжим мужиком. Ей тогда едва семнадцать исполнилось. С тех пор она лишь раз написала Юльке, что жива и живет в Москве. И еще просила передать родителям, что была счастлива выбраться из этого кошмарного болота и больше ничего общего с ними иметь не хочет.

Об этом знали все, потому что Юлькина мама жаловалась на неблагодарную дочь всем подряд. Ее, конечно, утешали, но в глубине души каждый Вике завидовал.

– Я в Москве не был, – честно признался Коняхин.

– Тебе туда нельзя, – сказала Синяева.

– Почему?

– Там убогих сразу отстреливают.

Рассмеявшись, она неожиданно запустила обе руки в карманы его куртки.

– Деньги есть?

– Нет, – все еще сжимая в охапке мятые листы карт и тубус, Коняхин отшатнулся. – Честное слово, нет.

Вопросов про деньги он опасался.

В последний раз, пытаясь их отыскать, Рогожина вытрясла на землю весь его рюкзак, а Синяева засунула руку ему в штаны и сжала там так, что из глаз посыпались искры.

После девчонки утопили его в сугробе, и, пока он выбирался, тетрадь по английскому промокла и перекорежилась настолько сильно, что англичанка отказалась ее принимать.

А до этого они заставляли Коняхина клянчить деньги у прохожих.

Отвели к супермаркету и, хихикая в сторонке, наблюдали за тем, как он заплетающимся языком просит милостыню.

Там его увидела Анна Никаноровна и все рассказала бабушке.

Бабушка очень расстроилась. Всю ночь потом пила сердечные и плакала. Она и без того постоянно чувствовала свою вину за то, что они живут бедно, а тут еще это.

В другой раз девчонки пытались отнять у него деньги при всей своей компании, но тогда просто поглумились над Коняхиным и отпустили.

При своих парнях девчонки вели себя намного сдержаннее, опасаясь показать себя с непривлекательной стороны. Потому что парни Толика никогда не трогали. Они сами по себе, он сам по себе. К тому же некоторым из них он иногда помогал по учебе или давал списывать, так что причин задираться или унижать его у ребят не было.

А вот девчонкам никаких причин не требовались. Гнобить Коняхина они считали одним из лучших развлечений в их провинциальной глуши.

– Денег нет, – твердо повторил Толик. – Честно.

– Ла-а-адно. – Рогожина будто бы примирительно закинула ему руку на шею. – Живи.

Ее лицо оказалось настолько близко, что пришлось отвести глаза.

В ту же секунду, подхватив его под локоть, Синяева прижалась к плечу с другой стороны.

– Коняшка, а ты бы хотел лишиться девственности? Или собираешься на всю жизнь остаться извращенцем, показывающим из-под плаща свою жалкую пипиську маленьким девочкам?

– Я не извращенец, – сказал Толик.

– Это пока. – Рогожина больно ткнула его в бок. – Ты просто еще надеешься, что тебе кто-нибудь даст, а когда поймешь, что без вариантов, станешь им.

– С кем бы ты больше хотел переспать, со мной или с Катькой? – неожиданно поинтересовалась Синяева.

Толик попытался высвободиться из их захвата.

– Мне нужно домой.

– Быстро говори!

– Не знаю.

Рогожина сильно ущипнула его за щеку.

– Ни с кем.

– В смысле? – Она застыла и недоуменно уставилась на Толика.

По дорожке прошли люди, и девчонки проводили их взглядами.

– Это типа мы тебе не нравимся? – спросила Синяева, когда прохожие уже не могли их слышать.

– Можно, пожалуйста, мне домой? – кротко попросил Толик.

– Э, нет. – Рогожина помахала перед ним указательным пальцем. – Пока мы с этим вопросом не разберемся, ты никуда не пойдешь.

– Мне правда нужно домой. У бабушки прием лекарств по часам, а она же сейчас не встает.

– Ой, бли-ин, – протянула Синяева. – Только не надо грузить своей бабкой и прочей хренью.

– Так, Коняхин. – Рогожина встряхнула его. – Просто отчетливо осознай, что это вопрос жизни или смерти. Твоей, разумеется. Пока мы не выясним, на кого у тебя встает, мы не сможем отправиться по домам, да, Юля?

– Мне вообще пофиг, нравлюсь я парню или нет, главное, чтобы парень мне нравился, а от Коняшки я без ума.

Сложив утиные губы трубочкой, Синяева потянулась к Толику с поцелуем, но тот, резко вывернувшись из-под руки Рогожиной, отскочил.

Синяева театрально расхохоталась.

– Так я и знала, Коняхин, что ты педик.

Толик принялся торопливо сворачивать карты и складывать их в тубус.

– А вы знаете, что мировая поддержка гей-сообществ ведется с целью решения проблемы перенаселения? – сказал он, чтобы как-то сменить тему. – Это политика ограничения рождаемости.

– Блин, Коняхин, ты нарочно нас провоцируешь? Я же теперь ночами спать не буду, гадая, гей ты или не гей, – не унималась Синяева.

– Я не гей, – сказал он. – Я когда-нибудь женюсь и заведу ребенка. Одного. Чтобы не перенаселять Землю.

– А может, тебе лучше просто сдохнуть? – с ехидством процедила Рогожина сквозь зубы. – И проблема перенаселения сразу решится.

– От меня одного не решится. А вот у вас в семье четверо детей, – с неожиданным вызовом парировал Коняхин. – Это очень плохо. Из-за вас люди живут в нищете и нестабильности.

– Что-о-о? – Рогожина была так ошарашена его ответом, что на несколько секунд замерла в изумлении.

Когда Толик произносил это, то знал, что Рогожина разозлится, но Катька просто взбесилась.

Она ударила без предупреждения, прямо кулаком в нос так, что голова его откинулась назад и Коняхин на несколько секунд потерял координацию. Тубус вывалился из рук. Катька молниеносно схватила его и принялась со всей дури лупить им Толика.

– Скотина! – остервенело орала она. – Только еще вякни про мою семью. Я тебе, блин, устрою перенаселение. Вообще пожалеешь, что родился!

Он закрывался как мог, но Катька была подвижная, резкая и била по открытым и самым болезненным местам: голове, шее, коленям и кистям рук.

Вдалеке на дорожке показались люди. Тогда, отшвырнув тубус, Рогожина схватила Коняхина за шкирку и потащила по боковой дорожке в сторону железной дороги.

Подобрав тубус, Синяева почесала за ними.

Из носа у Коняхина пошла кровь, просочилась сквозь пальцы и закапала на куртку. Толик прижал ладонь к лицу.

– Подожди. У меня кровь.

– Давай шагай. – Катька врезала ему кулаком по спине.

Запрокинув голову, он громко зашмыгал. Кровавые струйки потекли по подбородку.

– Куда мы идем? – сдавленно прогнусавил он, опасаясь, что кровь затечет в рот.

– Куда надо, тебе знать не надо, – закричала ему на ухо Катька.

– Я не пойду в Блоки. – Толик замедлился.

– В Блоки? Почему в Блоки? – Рогожина пнула его в зад коленкой, придавая ускорения, и обернулась на Синяеву. – Слышь, Юль, а может, и правда его в Блоки?

Та курила на ходу, широко размахивая тубусом.

– А че там делать?

– Как что? Коняхина воспитывать.

Синяева выпустила серо-желтое облако дыма.

– Я бы лучше проверила, гей он или нет.

Немного расслабившись, Рогожина рассмеялась.

– Ну и это тоже.

– Я не пойду в Блоки, – заупрямился Толик.

– Когда овец ведут на скотобойню, их никто не спрашивает. – Катька снова дала ему пинка.

Коняхин заозирался, и Рогожина не оставила это без внимания.

– Попробуешь сбежать, сам знаешь, что будет.

Собственно то, чем она угрожала, и было главной причиной, по которой Толик никак не мог дать девчонкам хоть какой-то отпор.

Мать Синяевой работала в их поселковой поликлинике участковым терапевтом, обслуживающим из-за нехватки врачей аж три участка.

Она выписывала и заказывала из Москвы какие-то сложные психотропные препараты для страдающей головными болями и спутанностью сознания бабушки Толика.

Коняхин раз в два месяца ходил забирать их в поликлинику. Лекарства были дорогие, и он не сомневался, что мать Синяевой делает на них наценку, но другого выхода у них не было.

Без этих таблеток бабушка совершенно выпадала из реальности: забывала все, заговаривалась, бредила и делала странные вещи. В моменты помутнения она могла натворить что угодно, и оставлять ее дома одну было никак нельзя.

Мать Толика умерла три года назад от лейкоза, а с отцом они никогда не общались и ничего о нем не знали. Так что, если бы не лекарства, Толику пришлось бы забросить школу и целыми днями сидеть с бабушкой.

Однажды, кажется позапрошлой весной, когда Синяева и Рогожина прицепились к нему по-серьезному второй или третий раз, Коняхин записал их угрозы на телефон, но, не придумав, как поступить с записью, просто рассказал о ней девочкам.

Синяева сразу пообещала, что пожалуется маме. Однако Толик ей не поверил. Тетя Даша, мать Юльки, была врачом, а у них, по его мнению, существовала клятва Гиппократа, врачебная этика и, в конце концов, она была взрослой.

Каково же было его удивление, когда в следующий его визит тетя Даша сообщила, что отменяет назначения и прекращает выписывать нужные лекарства. А в ответ на слезные мольбы и увещевания, даже после прослушивания записи с угрозами, безразлично сказала: «Ничего не знаю, разбирайтесь с Юлей сами. У меня всего одна дочь осталась».

На другой день Коняхин подошел к Синяевой в школе и попросил у нее прощения, а потом, чтобы его заслужить, стоя на коленях, целовал ей туфли.

Анна Никаноровна говорила, что бабушке нужен профессиональный комплексный осмотр, что хорошо бы положить ее в какую-нибудь нормальную клинику, а не в поселковую больницу, где даже корь от краснухи отличить не могли. Но все эти разговоры всегда оставались лишь разговорами. Возможности получить направление в «правильную» клинику у него не было, денег тоже.

Чтобы попасть в Блоки, нужно было пересечь железнодорожные пути, пройти через пустырь к автомобильной трассе и, перейдя на другую сторону, углубиться в лес. Там, на небольшом пригорке, отделенном от леса узкой просекой, стоял, подобно опустевшим жилищам инков, небольшой недостроенный квартал поселкового типа.

Около пятнадцати или двадцати лет назад здесь собирались возвести новые дома и переселить туда всех из поселка и ближайших деревень. Однако что-то не срослось. Строительство заморозили на стадии возведения вторых и третьих этажей всех семи корпусов.

Первые пять лет местные жители ожидали продолжения работ, но на стройку так никто и не вернулся, а цементные блочные корпуса постепенно превратились в заброшки, которые в простонародье стали называться Блоками.

Блоки всегда пользовались дурной славой и считались страшным местом. По одному туда никто не ходил. Бывало, там жили бомжи, наркоманы или скрывающиеся от закона преступники. Порой собирались компании гопников, чтобы выпить, или дальнобойщики привозили проституток.

Но большую часть времени Блоки, окруженные лесом и тоскливой, жутковатой тишиной, пустовали.

Три года назад там нашли труп двадцатилетней зарезанной девушки, а в прошлом году на балке повесился деревенский пацан. Иногда в Блоках обнаруживали умерших от передоза наркоманов, но то было привычным делом. А вот отрубленный палец, найденный мелкой шпаной на одном из подоконников, приводил в ужас всю местную ребятню уже несколько лет.

Для поселковых детей и подростков побывать в Блоках считалось верхом крутизны и смелости. Многие хвалились, будто забирались в тамошние заброшки, но далеко не каждый осмеливался на подобную вылазку.

Рогожина с Синяевой впервые сходили туда чуть ли не в шестом классе. Толик сам видел фотографии, которые они выкладывали в школьном Подслушано. Теперь же девчонки говорили всем, что прячут в Блоках выпивку и наркоту, это было не точно, но вполне вероятно.

Однажды они уже водили туда Коняхина.

Это произошло вечером, в ноябре. В промозглой темноте едва виднелись зловещие очертания блочных построек. Тогда девчонки собирались Толика напоить и снять это на телефон. Вот только они совершенно не учли, что электричества в Блоках нет, что там темно и ничего толком не видно. Впрочем, напоить они его все же напоили. И даже заставили ползать на четвереньках, изображая лошадь, а сами по очереди садились к нему на спину и с криками «коняшка, вперед!» заставляли катать их.

Тогда Толик сильно изрезал себе рассыпанным по всему полу битым стеклом ладони и колени. Брюки порвались в нескольких местах так, что зашить их было уже невозможно.

И всю ночь потом его тошнило, а утром он хотел умереть. Отправился на железнодорожный мост и простоял там полтора часа, но потом подумал о бабушке и вернулся.

Теперь же был день. Светило тусклое, но пригревающее солнце.

Однако менее зловещими и мерзкими Блоки от этого не становились.

Грязный, смешавшийся с песком желтовато-серый снег, высохшие скелеты елок, обломанные ветки, черные круги костровищ, прогнившие доски, осыпавшиеся камни, выцветшие граффити, похабные рисунки внутри строений и снаружи, покореженные пивные банки, пакеты, бутылки, пачки от сигарет, шприцы и презервативы.

От первого корпуса несло, как от общественного туалета, там всегда было нагажено. Валялись прокладки и туалетная бумага.

Пока шли мимо него и второго корпуса, Коняхин со страхом пытался представить, к чему готовиться. Будет ли это повторением прошлого раза со скачками, или девчонки придумают нечто новое? Он даже понадеялся, что они снова заставят его пить, это хотя бы притупит боль и заглушит унижение.

Кровь из носа все еще шла. Синяева подобрала кусок грязного, жесткого снега и ткнула Коняхину в лицо. В его руке комок смешался с кровью и потек, то тут, то там отмечая их путь бурыми, но быстро впитывающимися в снег и стремительно бледнеющими пятнами.

От удара Рогожиной коленка пульсировала, но Коняхин старался об этом не думать, все самое плохое ждало его впереди.

Они свернули в третий от дороги корпус.

В огромном цементном помещении первого этажа между пустым дверным проемом и прямоугольниками оконных дыр зябко гулял пронизывающий мартовский ветер. Он растрепал всем троим волосы и забрался под куртки.

Синяева тут же устремилась к тайнику в стене, и Толик, немного задержавшись на пороге, поторопился достать телефон.

– Что делаешь? – заметила Рогожина. – Кому звонишь?

– Никому. – Он быстро убрал телефон в карман. – Время просто посмотрел.

– А ну, дай сюда. – Катька потянулась за телефоном, Толик попятился, споткнулся о металлический каркас стула и чуть не упал.

Каждый звук разносился громким эхом по всему недостроенному зданию.

– Блин, Кать, – выругалась Юлька. – Тут только какая-то бутылка непонятная. Не наша. Начатая уже. Стремно пить.

Синяева показала им темно-зеленую винную бутылку с закручивающейся крышкой.

– Стремную не будем. Вдруг кто нассал, – сказала Рогожина. – Доставай телефон. Ща нам Коняшка будет кино показывать.

Прикурив, Рогожина картинно выпустила дым и хлестко шлепнула Коняхина ладонью по лицу. Пощечина получилась звонкая и обжигающая.

Толик схватился за щеку.

– Вставай на колени, – приказала она. – Будешь вымаливать прощение, тварь.

Коняхин послушно опустился на пол, и Рогожина сразу же отвесила ему крепкую затрещину.

– Давай извиняйся!

– Прости меня, пожалуйста, – сказал Коняхин, глядя в пол.

– Не так! – Катька ударила мыском тяжелой кроссовки ему в бедро. – Как следует, сука! Смотри в камеру и говори, что больше так не будешь.

Синяева с телефоном подошла к ним ближе.

– Я больше так не буду, – повторил Толик.

– Нормально говори! – Рогожина снова хлестанула его по лицу. – Объясняй, что конкретно ты сделал и чего не будешь.

– Катя воспитывает Коняшку, потому что он пожелал смерти всей ее семье, – прокомментировала на камеру происходящее Синяева.

– Я такого не говорил!

– Заткнись, конченый! – Рогожина толкнула его ногой в плечо так, что он потерял равновесие и откинулся назад, едва успев опереться на руку. – Извиняйся!

– Извини меня за то, что я сказал, что у тебя слишком многочисленная семья. Больше я такого никогда не скажу.

– Что значит слишком? – Рогожина снова взвилась. – Я тебе язык твой вонючий отрежу! Синяева, дай нож.

Юлька порылась в карманах.

– Ножа нет. Но есть вот это! – Она с победным видом выудила черный прямоугольный предмет.

– О! – обрадовалась Рогожина. – Шокер. Отлично.

– Не нужно. – Толик машинально вскочил на ноги. – Я же попросил прощения.

– Тебе кто разрешил встать?

В ту же секунду Катька ткнула ему шокером в шею. Раздался громкий треск.

По всему телу Коняхина прошла мелкая судорога, он свалился на бок и нелепо скорчился. Синяева весело засмеялась.

– Он похож на зародыш.

– Я тебе покажу перенаселение! – Несколько раз хорошенько пнув Толика в спину, Рогожина поставила кроссовку ему на лицо. – Теперь ты, Коняхин, мой раб. Захочу, посажу на цепь и заставлю стекло жрать.

– Слушай, а пусть он выпьет из той бутылки и скажет, что там, – предложила Синяева.

– Неси, – распорядилась Рогожина и, присев возле Толика на корточки, злобно прошипела ему в лицо: – Это твоя бабка должна сдохнуть. И ты вместе с ней. Тупой биомусор.

– Я не говорил про сдохнуть.

Толик почувствовал, что из носа снова что-то потекло, и вытер лицо ладонью, но это оказались просто сопли.

Где-то наверху громко раскаркались вороны. Рассеянное солнце, проникающее сквозь окна, окрасило цементную пыль пола в нежно-желтый цвет.

Темные волосы Рогожиной воинственно колыхались, а голубые глаза смотрели с ненавистью.

Синяева протянула ей бутылку. Катька отвинтила крышку, и понюхав, скривилась.

– Бе…е…е. Точно гадость какая-то.

Грубо схватив Коняхина за волосы, она запрокинула ему голову назад.

– Не выпьешь сам, волью насильно.

К счастью, бурда в бутылке оказалась не мочой, чего Коняхин опасался больше всего. Это была какая-то сивуха, по вкусу напоминающая замоченный в яблочном компоте хлеб с сильным спиртовым привкусом.

– Ну что? – поинтересовалась Синяева, с любопытством заглядывая Толику в лицо.

– Самогон, кажется, – сказал он.

– Пей еще, – потребовала Рогожина. – Весь!

Юлька тоже присела рядом и приблизила камеру, снимая, как он пьет.

– А теперь раздевайся, – спокойно произнесла она. – Посмотрим, что там у тебя выросло.

Ее слова прозвучали неестественно и гадко. Толика передернуло.

– Давайте без этого.

– Не-а. – Синяева покачала головой. – Без этого никак.

– Юль, пожалуйста. – Его голос неожиданно дрогнул. – Ты же нормальная. Я ведь вам и так все делаю. Слушаюсь и все выполняю. Не нужно раздеваться.

– Я нормальная? – Синяева снова засмеялась. – Какой шикарный комплимент!

Она отвела камеру в сторону и поцеловала Толика взасос, а потом резко отскочила назад.

– Ах-ха-ха. Размечтался.

– Снимай штаны, – приказала Рогожина, осуждающе поглядывая на Синяеву. – Твоя сморщенная пиписька, Коняшкин, будет главным хитом этого сезона.

От самогона по телу разливался жар, а голова гудела. Не отрывая взгляд от девчонок, он медленно поднялся, сделал вид, что собирается скинуть куртку, но потом неожиданно сорвался и бросился к окну. Однако они оказались проворнее.

Синяева в два прыжка догнала Толика, повисла на шее, а Рогожина ударила в живот каркасом стула. Коняхин согнулся, и тогда она прижала к его шее шокер и держала, пока парень не отключился.

Очнулся Коняхин без куртки, но штаны, к счастью, были на месте.

Девчонки стояли у окна, курили и осматривали Юлькин телефон, который, судя по всему, во время их потасовки упал и треснул.

На какое-то мгновение Толик подумал, что все еще может закончиться хорошо. Что вот они сейчас докурят, посмеются и отпустят его. Потом вместе пойдут домой, и Катька скажет, что он молодец и что она его уважает, а Синяева ее поддержит и снова его поцелует.

В конце концов, Рогожина была злой, потому что у нее вся семья злая. Они с братьями бесконечно орали друг на друга и дрались. А мать их всех безбожно лупила. Коняхин помнил, как до седьмого класса Катька постоянно ходила с синяками, пока не научилась давать отпор. Каждый, наверное, озлобился бы с такой матерью.

А Синяевой было просто скучно. Она развлекалась. Ей хотелось красивых нарядов, внимания парней и веселья, но у них в поселке эти наряды даже носить было некуда, да и парней не бог весть какой выбор, по принципу кто борзее, тот и альфа. Из веселья же имелись тусовки за гаражами, вечерние посиделки в парке, пьянки на пустыре, телефон, Интернет и, разумеется, Коняхин.

Алкоголь размягчил его, расслабил. Стало вдруг очень жалко бабушку и себя, но он все равно твердо решил, что лучше умрет, чем разденется. А если вдруг все-таки заставят, то на этот раз он точно спрыгнет с моста. Это был тот самый край, заступив за который он больше не сможет жить сам с собой. Даже ради бабушки.

– Вроде работает, – донесся до него голос Синяевой.

– Камера норм? – спросила Рогожина.

– Ща проверим. Скажи что-нибудь.

– Настала пора лишить Коняхина девственности, – произнесла Катька, многозначительно помахивая бутылкой.

– Кать, – Синяева серьезно на нее посмотрела. – За такое будут проблемы.

– Просто не станем выкладывать, и все.

Толик похолодел. Никакого благополучного исхода не предвиделось, и отпускать его никто не собирался.

Неуклюже поднявшись на четвереньки и сильно рискуя быть замеченным, он быстро пополз к дверному проему.

Пол был весь в цементных крошках, окурках и осколках, которые больно впивались в ладони. Толику казалось, что он слишком громко передвигается и что девчонки вот-вот обнаружат его побег. Но те были слишком увлечены, проверяя, работает ли камера, и обратили на него внимание, только когда он, перебравшись за порог, выпрямился и бросился вглубь блочных корпусов.

Послышался отборный мат Рогожиной, и сердце панически зашлось. Если она сейчас его поймает, то может сделать что угодно.

В седьмом классе Катька пробила Ветрову руку гвоздем. Прямо в середине ладони. Коняхин сам это видел, и то, как текла кровь, тоже, а еще слышал, как орал Ветров. Оказалось, он на физре рискнул потрогать Катьку за грудь.

А в прошлом году она подожгла Жоховой волосы. И за это ей тоже ничего не было, потому что Жохова побоялась жаловаться. И за выцарапанное лезвием слово «Катя», которое Рогожина оставляла на телах неугодных и провинившихся, ей тоже ни разу ничего не было.

До сегодняшнего дня Толику удавалось этого избежать, но теперь Рогожина точно его порежет. Впрочем, это было не самое страшное.

Коняхин добежал до пятого корпуса и бросился вниз по уходящей в темноту подвала лестнице. Забился там в угол и замер, прислушиваясь к звонким голосам наверху.

Живот скрутило спазмом. Не стоило ему злить девчонок и нарываться. Но он отчего-то не сдержался, наивно полагая, что сегодня ему за это ничего не будет.

Вокруг Коняхина сгустился непроглядный мрак. Без куртки было невыносимо холодно, но он предпочитал умереть от холода, нежели на железнодорожных путях. Хотя, наверное, смерть на путях не такая мучительная и долгая, однако ему все равно было неприятно представлять свое размазанное по рельсам тело с вывернутыми кишками и сплющенным черепом.

Позади него капала талая вода. Размеренный, надоедливый звук. Кап-кап-кап.

Послышался скрип шагов.

Девчонки перестали кричать, значит, искали его уже по-настоящему, рассчитывая не просто попугать, а действительно найти. Шаги приближались, и он невольно отступил еще дальше. Надоедливый звук капели стих, и в ту же минуту Толик почувствовал, как вода сочится ему за шиворот, но пошевелиться не посмел.

В белом прямоугольнике проема показалась фигура Синяевой.

Тихо ступая, она крадучись заглянула в темноту. Толик перестал дышать, а струйка воды, стекая вдоль позвоночника, добралась до штанов.

– Эй, Коняшка, – негромко и даже ласково позвала она, – советую выходить по-хорошему. Катька очень злая, и чем дальше, тем злее. А если она разозлится окончательно, то вообще захочет тебя убить. Это точно. А я не хочу тебя убивать. Мы ведь даже еще не выяснили, гей ты или нет. Обещаю, мы не будем сильно тебя бить.

Наклонившись, Синяева подобрала что-то с земли и кинула в темноту. Раздался глухой удар камня о камень.

– Блин, – капризно воскликнула она. – Я знаю, что ты здесь. Тут следы свежие и кровь. Не заставляй меня за тобой спускаться, оттуда воняет блевотиной. Как ты там сидишь?

Синяева замолчала и, немного выждав, продолжила:

– Я вообще думаю, что зря ты из-за своей бабки так унижаешься. Честно. Ну, если она уже больная маразматичка, на фига она тебе сдалась? Помрет, тебе же лучше. Будешь сам себе хозяин. Что хочешь, то и делай. Сможешь бухать или девок водить. Или вообще комнату сдавать. У вас же двушка? Ну, так круто. Только представь. У тебя свои деньги будут. Сможешь от Катьки откупаться.

Синяева рассмеялась. Потопталась немного возле входа, а потом неожиданно вдруг заорала в темноту подвала дурным, исказившимся грубым голосом:

– Тупой ты, Коняхин, и ничтожный. Хочешь сдохнуть – сдохни!

Перевела дыхание и истерично продолжила:

– Я сейчас же позвоню матери и скажу, чтобы ни одного рецепта тебе больше не давала. Все. Хватит. Халява кончилась. Блин, писать хочу.

Она исчезла так же внезапно, как и психанула.

Вся спина у Толика промокла насквозь, и он поспешил поскорее покинуть свое убежище.

Куда подевалась Рогожина, оставалось только гадать. Уж она-то точно не побрезговала бы за ним спуститься.

Толик тихо поднялся по лестнице. Пока Синяева бегает в туалет, ему, возможно, удастся перебраться в другой корпус. Он хотел взглянуть, сколько времени, но телефон остался в куртке, и это было нехорошо. Придется вернуться за курткой и телефоном.

Щурясь от света, он огляделся по сторонам, прикидывая, как лучше поступить, но не успел сделать и шага, как ему в лицо с левой стороны впечатался здоровенный булыжник.

В голове ухнул колокольный набат, и Толик упал на колени.

Все вокруг трескалось, разламывалось на мелкие части, рассыпалось и дробилось. Головокружение оказалось таким сильным, что Коняхина почти сразу же стошнило.

– Фу, блевотный, – прогнусавила Синяева, пихая его ногой. – Вставай, будем драться.

Она прыгала вокруг него в боксерской стойке, уверенно выбрасывая вперед кулаки.

Глаза блестели боевым азартом.

В поисках спасения Толик покосился на дорогу, ведущую к корпусам, но она была пуста.

Зато со стороны холма с огромной доской в руках появилась Рогожина и направилась прямиком к нему. Пошатываясь, Коняхин вскочил на ноги и, чудом увернувшись от Юльки, кинулся обратно в подвал, однако на лестнице поскользнулся, упал на спину и пересчитал позвоночником все ступени.

Рогожина по-деловому спустилась следом за ним, подняла за грудки в сидячее положение и, дыша табачным запахом прямо в лицо, объявила:

– Теперь я буду тебя пытать.

Девчонки вывели Коняхина из подвала под руки. Моркая рубашка промерзла, и его нещадно колотил внутренний озноб.

Если они его не убьют и он не спрыгнет на железнодорожные рельсы, то теперь скорей всего умрет от воспаления легких.

Однако солнце светило по-прежнему ласково, и воробьи шумно галдели, наслаждаясь весной.

Будь Коняхин героем какого-нибудь фильма, то обязательно нашел бы способ спастись. Возможно, в нем проснулась бы скрытая суперсила или он случайно нашел бы пистолет, а может, даже волшебную палочку.

Но все происходящее в этом мире было, увы, совершенно реально.

Они собирались вернуться в третий корпус, где находились до побега Толика, однако внезапно до их слуха донесся гул приближающейся машины.

Синяева тут же взлетела на засыпанный снегом песчаный холм и объявила:

– Фургон.

– Какой еще фургон? – удивилась Катька.

– Хочешь, сама посмотри?!

Юлька сбежала с холма, но смотреть Катька не полезла.

– Нужно спрятаться. Мало ли кто это.

– Да не кипишуй, наверняка какой-нибудь водила с девкой. Они же постоянно сюда баб возят.

– Все равно. Нефиг, чтоб нас видели. Идем во второй, пока они не доехали.

– Я очень замерз, – пожаловался Толик. – Можно мне куртку забрать?

Куртку милостиво принесла Юлька. Телефон был на месте.

Появление фургона пусть и не остудило воинственный настрой девчонок, но, определенно, отвлекло их.

Пытки Коняхина временно отложились.

Второй корпус был самой высокой постройкой из всех, с полноценным третьим этажом и стенами для четвертого. Ребята устроились втроем возле окна, откуда просматривалась дорога, и стали ждать.

Над головой простиралось бледно-голубое далекое небо. Где-то прогрохотала электричка.

Фургон медленно въехал на горку и остановился. Шумно вспорхнув с веток, воробьи разлетелись в разные стороны.

– Если зависнут надолго, уйдем через лес, – сказала Рогожина.

Юлька согласно кивнула, и обе закурили.

Двери кабины открылись одновременно с двух сторон, и из машины вышли двое.

Водитель – молодой, лет двадцати пяти, не больше. Коротко стриженный, дерганый, в спортивках с широкими белыми лампасами и в укороченной черной дутой куртке. И его пассажир – мужчина постарше, повыше и поздоровее. Волосы выкрашены в ярко-белый цвет, на ногах армейские ботинки, а поверх толстого серого свитера с высоким горлом расстегнутая ветровка.

Оба размяли ноги и огляделись.

– На бандюков похожи, – отметила Рогожина. – Наверное, у них стрелка или оптовый заклад. Дилеры какие-нибудь. Сними-ка их, Юль. Вдруг пригодится.

Синяева достала телефон, и какое-то время снимала, как мужчины прохаживаются вдоль блоков, озираются и прислушиваются.

Лица их были сосредоточенные и серьезные.

Потом, не переговариваясь и не обмениваясь знаками, они разошлись в разные стороны. Белый вошел в первый корпус, а водитель зашагал по протоптанной дорожке. Когда он поравнялся со входом во второй корпус, девчонки замерли, но парень прошел мимо. Было слышно, как негромко похрустывают его шаги.

– Что-то ищут, – прошептала Синяева. – А вдруг у них это надолго?

Рогожина кивнула.

– Сейчас переждем и посмотрим.

Они перебежали к противоположной стене и принялись наблюдать за незнакомцами оттуда.

Коняхин с ними не пошел. От любого движения в голове плескалась какая-то муть, вызывая кратковременные позывы тошноты.

– Непонятные они какие-то, – сказала Рогожина.

– Белый страшный, – отозвалась Юлька. – Смотри-ка, в нашу сторону идет.

Они резко отпрянули от стены.

– Ниче не страшный, – возразила Катька не особо уверенно. – Вдвоем завалим. У тебя еще шокер. Забыла?

– Но он же не один. Там еще второй.

– Тот дохляк, как мой брат Мишка, ему разок промеж глаз дать, сразу копыта двинет.

– А если друзья их подъедут?

– Слышь, Синяева, я тебя не узнаю.

– Не знаю. Просто какое-то дурное предчувствие. Как перед Викиным побегом.

Несколько секунд Рогожина пристально вглядывалась в лицо подруги.

– Ладно, давай отваливать. Сейчас пройдет, и рванем к просеке.

Их беспокойство передалось и совершенно разбитому Коняхину.

– Кать, – неожиданно произнес он. – А давай помиримся? Как будто ничего не было. Договоримся как-нибудь? Люди же должны уметь договариваться?

– Да о чем с тобой, Коняхин, договариваться? – фыркнула Катька, суетливо поднимаясь. – Ты – чмо. И за слова свои теперь должен ответить. И за все остальное тоже. Но разбираться будем потом.

Девчонки поспешили на выход, а Коняхин остался сидеть у оконного проема.

Возле лестницы Синяева обернулась и махнула ему рукой. Рассеянные солнечные лучи рассыпали по ее волосам золото.

– Хочешь, идем с нами?

Наверное, она все-таки ему капельку нравилась. Было в ней что-то хорошее, человеческое, только где-то очень-очень глубоко. Наверное, с возрастом оно станет еще незаметнее, а потом и вовсе исчезнет, оставив только злобу, жестокость и ненависть ко всему беззащитному. Пара лет, и она прекратится в копию Рогожиной.

– Я вас ненавижу! – громко крикнул Коняхин.

Катька показала ему средний палец, и они ушли.

Каждое движение отзывалось тупой болью в ушибленном позвоночнике, голова продолжала кружиться, нос пульсировал, а нестерпимый холод мокрой рубашки пробирал до костей.

Толик был рад, что его оставили в покое, что все наконец закончилось, однако тревожное беспокойство вцепилось мертвой хваткой в горло и засосало под ложечкой.

Закрыв лицо руками, Коняхин сидел в жутком предчувствии чего-то катастрофического, неестественного и необратимого.

Крепко зажмурившись, он изо всех сил пожелал оказаться где-нибудь далеко-далеко, в другой, совершенно иной жизни. Благополучной, мирной, лишенной страхов. Той, где с ним всего этого не происходит.

С улицы раздался истошный женский крик, за ним второй.

С трудом поднявшись, Коняхин доковылял до противоположной стены и выглянул из окна.

Широко расставив руки и утопая по колено в снегу, Рогожина яростно пробиралась через просеку к лесу.

А за ней, проворно перескакивая сугробы и стремительно сокращая расстояние, гнался парень-водитель.

Он догнал ее возле самого леса, размахнулся и ударил наотмашь, тут же сбив с ног, а потом накинулся сверху. Какое-то время они боролись, до Коняхина доносились отдаленные выкрики и визг. В глубине души он надеялся, что Рогожиной сейчас так же больно, как было и ему.

Ухватив Катьку за волосы, парень потащил ее назад к Блокам. Катька вопила и вырывалась. Даже с такого расстояния Толик мог различить кровавые следы, тянущиеся за ними по снегу.

И тут на лестнице послышался топот.

Коняхин едва успел отпрянуть от окна, как на площадку этажа влетела Синяева.

– Дай телефон! – срываясь на визг заорала она. – Скорее дай телефон! Или лучше сам позвони. Куда хочешь. Вызови кого-нибудь! Полицию, спасателей, кого угодно. Эти мужики на нас напали. Звони! Иначе нам всем капец!

Толик нашарил в кармане мобильник и попятился.

– Мне Рогожину не жалко, – спокойно произнес он. – Так ей и надо.

– Коняшкин, прошу, – размазывая по щекам потекшую тушь, взмолилась Синяева. – Сейчас не до личных обид. Это реально отморозки какие-то. У них оружие. Они и тебя найдут.

– Где же твой телефон?

– Он отнял. Этот белый мужик. Выкрутил руку. Чуть не сломал. И шокер тоже. Но я вырвалась, а Катька в лес побежала.

– Она не добежала, – сказал Коняхин. – Сам видел.

Синяева мелко затряслась и медленно двинулась на него. Шаг, другой, третий… Цементная крошка предостерегающе захрустела у нее под ногами. Юлька низко наклонила голову, так что рассыпавшиеся волосы занавесили половину ее лица, и вдруг, резко сорвавшись с места, бросилась вперед, как разъяренная тигрица. Вцепилась Коняхину в горло, повалила на пол и принялась долбить его головой о пол.

Толик собирался оттолкнуть ее, но, почувствовав, что обе руки легли Юльке на грудь, изо всех сил сжал пальцы. Синяева вскрикнула, размахнулась, чтобы влепить ему оплеуху, но не успела.

Белый мужик подхватил ее под мышки и грубо стащил с Коняхина.

Синяева завизжала и, пытаясь освободиться, принялась извиваться так, словно у нее случился эпилептический припадок. Выскользнула из рук мужика и распласталась на полу лицом вниз.

– Коняшка, Коняшка, помоги, – захлебываясь слезами, прохрипела она.

Мужик схватил ее за ноги и потащил к лестнице, Юлька нелепо попыталась уцепиться скрюченными пальцами за цементный пол. И Коняхин, словно в замедленной съемке, увидел, как один за другим ломаются ее наманикюренные ногти.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста… – рыдала она.

До них совсем близко донеслись душераздирающие крики Рогожиной. Судя по ним, ее насиловали, и Юлька еще сильнее забилась в истерике.

Тогда мужик наклонился и что-то быстро вколол Синяевой в шею. Она тут же обмякла, пролепетала заплетающимся языком «мама» и отключилась.

Волосы у нее спутались мочалкой, красная куртка побелела от белой блочной пыли.

Переступив ее, беловолосый неспешно подошел к Коняхину.

– Как дела? – Голос у него был низкий и хриплый.

– Нормально, – пролепетал Толик.

– Ну ладно. – Мужик протянул ему руку, помогая встать.

– Я вас по-другому представлял, – сказал Толик.

– Я не он.

Мужик вытащил из-за пазухи толстенький прямоугольный конверт и передал ему.

– Если будут еще доставать, ты знаешь, с кем связаться.

Коняхин кивнул.

– А их точно не станут искать?

– Ну, как не искать, сам подумай? – Мужик посмотрел на него исподлобья. – Полиция у нас работает исправно.

– А вдруг их кто-то видел со мной?

– Без разницы. Девчонки неблагополучные, проблемные. Дело закроют, не начав.

Непослушными руками Коняхин убрал конверт в карман.

– А вы их в рабство или на органы?

Мужик недовольно покачал головой.

– Хочешь отправиться с ними и проверить?

– Нет-нет. Не хочу. Я понял.

– И чтобы не болтать! Это тоже, надеюсь, ясно?

– Конечно!

Белый усмехнулся, небрежно похлопал его по щеке, после чего взвалил Синяеву на плечо и направился к выходу, но, не доходя лестницы, вдруг остановился, сунул руку в карман, вытащил оттуда сложенный вдвое белый листок и протянул Коняхину.

– Чуть не забыл.

Толик дождался, пока стихнут шаги.

Рогожина больше не орала.

Он медленно развернул бумагу, и сердце его подпрыгнуло от радости. Он держал в руках направление в больницу для бабушки аж в саму Москву.

Все-таки здорово, что он наткнулся на тот сайт и не испугался написать им. Теперь он может гордиться не только тем, что вылечит бабушку, но и своим вкладом в решение глобальной мировой проблемы перенаселения.

Кто знает, сколько детей могли бы нарожать эти девчонки?

На раскидистый куст возле кучи песка вернулись воробьи, они весело чирикали, радуясь приближающейся весне, теплу и жизни.

Дмитрий Золов. Белый трюфель

По жаре лошади плелись шагом. Доктор Грибин глядел в окошко, пальцем придерживая шторку. Вдоль дороги тянулось гречишное поле, а за ним начиналась дубрава. Однообразие сельских видов наскучило доктору.

Вот уже второй месяц он объезжал глухие деревни, выискивал народные рецепты, которые стоили бы серьезного изучения, но не открыл для себя ничего нового. Ирный корень, квасцы, горшки заговоренные – везде одно и то же. Сейчас доктор возвращался домой, чтобы восстановить растраченные впустую силы.

Экипаж нагнал волосатого мужичка с поломанной косой на плече.

– Любезнейший, – обратился к нему Грибин, – нет ли в этих краях какой-нибудь знахарки?

– Нету, – ответил мужик. – Была одна сильная старуха, но годов пять уж как вся вышла. Только Ефимка Чушок от нее остался.

– Кто таков этот Чушок?

– Чушок-то – сирота, знахаркин приемыш. Он-то, наверное, у старухи секреты перенял, ну да кто к нему пользоваться пойдет?

– Почему же не ходят?

– Потому он с чертом знается, да и сам с лица – истинный черт. Все в лесу бесовы говешки колупает, а те дурни жрут-причмокивают. Тьфу! Такой-то хорошую хворь выгонит, а взамен две худые прицепит.

Грибин не совсем уяснил пассаж про бесовы говешки, однако решил уточнить другое:

– Разве хворь бывает хорошей?

– Бывает, когда она Богом дана, чтобы человек за грехи здесь помучился, а на небеса уже чистым шел, – пояснил мужик. – Хорошую хворь снимать – черта радовать.

Доктор усмехнулся такой дикой мысли и спросил:

– Как бы мне найти этого Чушка? Хочу на него посмотреть.

– Верст через пять будет постоялый двор – там и надо искать. Туда-то он бесовы говешки и таскает.

Доктор подал мужику гривенник и велел кучеру править к постоялому двору. Вряд ли приемыш знахарки мог рассказать что-то полезное, однако доктор решил с ним побеседовать.

* * *

Постоялый двор для здешней глуши выглядел добротно. Встречать гостя вышел сам владелец, услужливый, с отекшим лицом, по которому Грибин предположил болезнь почек.

Лакей спросил, нужно ли выносить вещи из кареты. Грибин сказал, что не стоит, достал саквояж из-под сиденья и направился в дом вслед за хозяином.

В общем зале был занят только один стол, за которым молодой священник с аппетитом хлебал прямо из супницы, едва ли не засунув туда лицо. Душновато попахивало чем-то.

Доктор занял место у окна, подальше от священника. Хозяин принялся перечислять имеющиеся в наличии кушанья.

– Непременно попробуйте здешний трюфель! – подал голос священник, оторвавшись от супницы. – По пикантности аромата он много лучше французского.

Доктор сдержанно кивнул. Из-за нездоровой печени он с прохладцей относился к гастрономическим радостям.

– Трюфель у нас отменный, – подхватил хозяин. – Очень повезло, что сейчас есть достаточный его запас, и мы можем им угостить, так сказать, и даже удивить.

– Откуда ж у вас трюфели? – полюбопытствовал Грибин.

– Все из здешних лесов. Удивительное открытие, так сказать. Никто и не подозревал, а они, оказывается, всегда тут произрастали. А потом один мальчик обнаружил.

– Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам, – изрек священник и снова погрузился в супницу.

Слова давешнего мужика о бесовых говешках начали обретать некий смысл. Доктор догадался, что трюфели наверняка нашел тот самый приемыш знахарки.

– Странно, но я об этом трюфеле никогда раньше не слышал, – заметил Грибин.

– И не удивительно-с, – кивнул хозяин. – Ведь его только тут и можно попробовать. Очень деликатный продукт – портится уже на другой день после сбора. От этого трюфель никуда доставить не получится. Только на месте кушать. В природной, так сказать, среде.

– А нельзя ли поговорить с мальчиком, который собирает для вас трюфели? – спросил доктор.

Хозяин настороженно взглянул на Грибина.

– Это было бы неудобно-с. Мальчишка, так сказать, от рождения скверно выглядит. Совсем урод-с. Для чего вам аппетит портить? Да и о чем с ним разговаривать?

– Я подумал написать про ваш трюфель статью в газету, – соврал доктор. – Чтобы привлечь читателя, нужен некий нерв, живая история. Вы понимаете? Бедный мальчик открывает для мира изысканный деликатес – это очень трогательно.

Услыхав о статье, хозяин просиял.

– Я понимаю, – закивал он. – Немедленно пошлю за Ефимкой. А вы пока располагайтесь.

– Тогда лучше бы сударю в отдельный кабинет перейти, а то ведь при мне малец засмущается, – сказал священник и пояснил для доктора: – Вроде бы мой предшественник за некую провинность сурово с ним обошелся, вот теперь отрок и меня по наследству опасается.

– Да-с, так будет лучше, – согласился хозяин. – И вы предложите мальчику водки. Он несколько диковат и может впасть в конфуз, но за водкой очень хорошо разговаривает.

Доктора проводили в кабинет. Половой принес телятину и полштофа водки. Мясо было посыпано желтоватой стружкой, от которой пахло смесью осеннего леса, орехов и солдатских казарм, где хорошо поели чеснока. Похоже, это и был тот самый трюфель. Аппетита запах не вызывал, однако ж после вранья про статью доктор думал, что должен отведать местный деликатес. Он принял двойную порцию печеночных пилюль и осторожно приступил к трапезе.

Через какое-то время хозяин заглянул в кабинет, чтобы справиться о впечатлениях доктора. Грибин солгал, что такого не едал и в Бургундии. Хозяин был с этим согласен. Что там Бургундия! Даже в соседнем уезде белый трюфель не растет. А вот не угодно ли гостю отведать яйца пашот или же еще чего-нибудь все с той же присыпкой?

Доктору это не было угодно. Он и телятину-то с трудом заставил себя съесть и чувствовал, что теперь печень не простит таких вольностей.

Хозяин скрылся. Вскоре явился половой и, невзирая на возражения, поставил на стол яйца пашот, приправленные трюфельной стружкой, и миску соленых огурцов за счет заведения.

Какое-то время доктор сидел в одиночестве и размышлял над словами встреченного по дороге мужика. В самом деле, бывает ли хорошая хворь? И если да, то как отличить ее от дурной? И к какому разряду в таком случае относится его печеночная болезнь?

Эти глупые думы были прерваны появлением растрепанного паренька отталкивающей наружности, низкого, сутулого и весьма упитанного. Темные пятна наподобие расплывшихся родинок налезали на его лицо, и из пятен этих росло что-то вроде шерсти. Щеки висели мешками, мелкие глазки едва выглядывали из-под век, а нос торчал кверху, выставляя глубину ноздрей на всеобщее обозрение. Доктор предположил, что тут последствия рахита наложились на некий врожденный недуг.

Парнишка забился в угол, сложил руки на груди и замер, вперившись взглядом в стоявший на столе полуштоф. Доктору показалось, что трюфельный запах вдруг усилился.

Грибин поморщился, ослабил галстук и спросил:

– Тебя Ефимом зовут?

Парень кивнул, не отрывая глаз от полуштофа.

– Говорят, ты нашел здесь трюфели? Расскажи, как это получилось. Мне надо для статьи в газету, чтобы люди прочитали и приезжали сюда трюфели пробовать.

Ефимка шмыгнул носом и пискляво пробормотал:

– Шел да нашел – так и получилось.

Доктор подумал, что собеседник ко всему прочему слабоумен, и вспомнил совет трактирщика.

– Наверное, ты водки хочешь? Я могу тебе налить, если расскажешь про трюфели.

Ефимка оживился.

– А много нальете?

– Как рассказывать будешь.

Грибин откупорил бутылку и наполнил рюмку. Ефимка схватил посудину, опрокинул одним махом и заулыбался. Доктор заметил, что зубы у парнишки до того кривые, что непонятно, как ими получается жевать.

– Барин, выдайте еще чарочку, и тогда я вам все обскажу.

Грибин налил, Ефимка выпил, уселся на стул и приступил к рассказу. Говорил он толково, совсем не как слабоумный.

По словам Ефимки, трюфели он нашел случайно и ел их сам с желудями для вкуса. Потом хозяин на постоялом дворе увидел у него пахучий клубенек и объяснил, что это подземный гриб, который стоит денег. С тех пор Ефимка и добывает трюфели. А найти их несложно: по бугоркам, по трещинкам в земле, но главное – по запаху.

Методы поиска трюфелей доктора не интересовали, однако он терпеливо слушал, подливал водку и ждал, пока Ефимка захмелеет.

– Вот еще говорят, что ты целительные секреты знаешь. Правда это или выдумки? – задал Грибин главный вопрос.

– Какие секреты? – удивился Ефимка, потом захихикал. – Это вранье. Вот бабка Брыдлиха, она да, знахарствовала. А у меня откуда секреты?

– Раз так, спасибо за разговор, – сказал доктор и заткнул бутыль.

Увидав, что водки больше не дадут, Ефимка приуныл, забегал глазками, соображая, а потом спросил:

– Что ты мне, барин, дашь, если расскажу про целительную силу?

– А что попросишь?

– Два штофа водки! – выпалил Ефимка. – И допить, что на столе стоит.

– Два штофа? – Грибин покачал головой. – Не много ли?

– А кто ж дешевле тайны открывает?

– Разве это тайна, если про нее люди говорят? Я, пожалуй, у народа поспрашиваю, и мне все бесплатно расскажут.

– Все, да не все, – значительно сказал Ефимка, подняв кверху палец с кривым желтым ногтем. – Всего-то, кроме меня, уже никто не знает.

– Хорошо, – согласился Грибин. – Если расскажешь правду, получишь два штофа. Но учти, что я выдумки хорошо различаю. Если начнешь врать, водки не увидишь.

– Это понятно. За небылицы два штофа кто же даст. Тут история такая, что рассказывать надо с самого начала.

* * *

Как оно было в первых годах, ручаться не могу, потому что памяти тогда не имел, а все слышал потом от бабки Брыдлихи. Она же неизвестно, где врала, а где сочиняла. Выходит, поначалу с меня спроса за правду быть не может.

Родился я пегим да несуразным и с тех пор лучше не стал. Поп меня даже крестить отказался. Мол, пока архиерей не разъяснит, человек я или же нечто иное, таинство совершать нельзя. А разве же будут ради меня архиерея беспокоить? Так и остался я некрещеный.

Папаша мой на время родин был в отлучке, а когда приехал и увидал меня, разгневался.

– Что это за дите, пегое, как наш хряк?! – кричит он мамке. – От меня такого произойти не могло! Видать, ты еще с кем-то путалась.

Мамка клялась, в ногах валялась, да все без толку. Неделю-другую распекал ее папаша, а потом уехал насовсем в город жить.

От такого несчастья мамка остервенела. Первым делом заколола пегого хряка, которого папаша помянул, а тушу сволокла в болото, даже мяса не пожалела. Потом хотела меня топором рубить, да только ее перехватили.

Пошла мамка в разнос. И раньше-то она при случае не прочь была в рюмочку заглянуть, а тут уж пила-гуляла целыми днями и меня кормила пьяным молоком, чтобы я издох поскорее. Однако ж я как-то выжил, а вот мамка пропала неизвестно куда.

Потом сколько-то жил я у родни на сиротском положении. Видать, не очень хорошо жил. Вот и забрала меня к себе бабка Брыдлиха. Мол, где бы еще такому нехристю приют найти, как не у нее на отшибе.

С этого времени я уже и сам кое-что помню.

Житье у Брыдлихи было сносное. Что бабка сама ела, тем и меня кормила. Одно плохо – дух у нее в избе стоял очень уж тяжелый. Промышляла она знахарством, травки-коренья кипятила. От этого в избе пахло и клопами, и скипидаром, и цветочками сразу. От самой Брыдлихи по дряхлости тоже тухлым несло, особенно когда рот откроет. Но я привык понемногу, хотя от рождения и был очень уж на нюх чуткий.

Позже Брыдлиха пристроила меня пиявок ловить. Мол, у нее ноги захолодели от старости, вот на них и не клюет, а ко мне хорошо цепляться должно. Начал я пособлять бабке. Дело-то несложное: снял штаны и стой, пока пиявки не присосутся.

Так я и жил: ловил пиявок, а в церковь не ходил.

С младенчества распробовал я пьяное молоко, и с тех пор тянуло меня к хмельному, как вора на ярмарку. Если учую, где брагой пахнет, сразу слюни собираются – хоть бадью подставляй. А когда пригублю даже самую малость, на душе соловьи поют.

Только выпивку достать было сложно. Брыдлиха это дело в доме не держала. Одна у меня была возможность: как хмельные люди у кабака стоят, им под руку подвернуться, будто ненароком. Тогда они, бывало, для смеха и поднесут мне стопочку. Но тут от Брыдлихи приходилось прятаться. Если пронюхает, что сивухой несет, сейчас же задаст трепку.

Как-то раз выпал мне удачный день. Под хороших людей у кабака попал, и поднесли мне стакан чистой водки. Так я после этого плясал, что все животики от смеха надорвали, и в подарок с пьяных глаз дали мне целый штоф беленькой. Я этот штоф у дома запрятал и отпивал понемногу.

Вот однажды стоял я в болотце, а пиявок все нет. Решил тогда место сменить. Побрел к берегу, споткнулся о кочку, пошарил по дну и вытащил свиной череп, белый, гладкий. Смотрю на него и думаю, к чему бы такую штуку приспособить. А череп вдруг хвать меня зубами за руку и не отпускает. Я со страху и так и сяк дергался, но освободиться не смог. Заплакал тогда.

– Чего, – говорю, – дрянная голова, тебе понадобилось?!

Череп возьми да ответь:

– Отнеси меня в церковь. Надо мне попу исповедоваться.

Я от ужаса едва не околел. Вся шерсть на мне дыбом встала. «Не иначе, – думаю, – это сам дьявол!» Но зачем бы черту в церковь проситься?

Объясняю кое-как:

– Не могу тебя, дяденька, в церковь нести. Я некрещеный – меня самого туда не пускают.

А череп сильнее жмет.

– Неси, – говорит, – иначе руку отъем!

Смотрю – делать нечего. Сунул руку с черепом в мешок и пошел.

На удачу людей у церкви не было, и поп встретился у самой паперти. Как увидел меня, насупился.

– Чего тебе, бесенок, надобно? – спрашивает.

– Да вот, свиная голова требует, чтобы ее исповедовали, а иначе грозится мне руку откусить, – говорю и достаю череп.

Поп сначала решил, что я над ним шуткую, и хотел меня пристукнуть, но тут свиная голова подала голос:

– Исповедуй, батюшка! Надо мне в грехе покаяться.

Услышал это поп, понял, что тут дьявольские происки, перекрестился раз тридцать и говорит:

– С одной стороны, какое мне дело, ежели бес беса пожирает? Да и не по закону это – свиные головы исповедовать. С другого же боку, исповедь – она ведь не причастие, к ней всякого следует допускать. Может быть, таким способом и усмирится нечистый дух.

Велел поп нам с черепом подождать в притворе, потом вышел в облачении, с книгой и распятием, накрыл свиную голову полотенцем, что у него через шею висело. После этого череп меня отпустил.

– Постой-ка на улице! – говорит мне поп. – Нечего чужие исповеди слушать.

Я и рад был поскорее убраться подальше от таких дел, а все же интересно, чем исповедь кончится. Вышел из церкви, встал у паперти и жду.

Через какое-то время появляется поп. Брови у него нахмурены, глаза гневом сверкают. В одной руке держит он череп, а в другой – палку. Говорит грозным голосом:

– Воистину, следовало бы тебя истребить, однако не желаю освященную землю поганить. Убирайся прочь и впредь не показывайся в этом приходе! Если еще раз увижу – забью до смерти, и всей пастве накажу так поступить. И мерзость эту с собой забери, чтобы духу ее тут не было!

Сказал так поп и швырнул череп мне под ноги.

Меня оторопь взяла.

– За что со мной так? Чем я провинился? – спрашиваю.

– Сказал бы, кабы не тайна исповеди, – ответил поп, топнул и замахнулся палкой. – А ну пошел отсюда!

Я подхватил свиную голову и припустил прочь. Отбежал от села, насколько дыхания хватило, спрятался в кустах, поревел немного, а потом начал череп пытать, что он такого про меня попу наплел. Но только голова молчала, как неживая. Видать, упокоилась после исповеди. Хотел я череп выбросить, но передумал. Понадеялся, что он потом разговорится. Надо же как-то узнать, с чего вдруг поп на меня взъярился. Просидел в кустах до вечера, а потом пошел Брыдлихе о несчастье рассказывать.

Бабка выслушала, нахмурилась и велела показать свиную голову. Покрутила она череп в руках и зашвырнула в печку, в самые уголья.

– Сжечь надо пакость! – говорит. – Про меня-то поп ничего не сказывал?

– Нет. Про тебя речи не было.

Брыдлиха успокоилась немного.

– Наш поп – человек суровый. Если обещал изничтожить, значит, так и сделает, – сказала, она, поразмыслив. – Надо тебе убраться подальше с его глаз. Есть у меня в лесу избушечка. Посиди пока там, а я попробую узнать, отчего поп разгневался.

Начала Брыдлиха собирать припасы в дорогу. Я же тем временем украдкой до тайника сбегал и прихватил штоф. В лесу-то с ним повеселее будет. Потом подумал, что надо бы и свиную голову забрать – вдруг все-таки захочет она со мной поговорить.

Пока бабка в подпол лазила, вытащил я череп из печи, положил в мешок вместе со штофом, а сверху прикрыл кое-какой одежонкой.

Собрались мы и пошли. Довела меня Брыдлиха до избушки, наказала сидеть тихо, наружу не высовываться и отправилась обратно.

Я спать завалился и встал только к следующему вечеру. Тут слышу: шлеп да шлеп, как будто кто в воде плещется. Может, выдра, а может и нет. Страшно было это слушать, а выйти посмотреть – еще страшнее. Ну как это люди – схватят меня и к попу отведут!

Для отвлечения начал я в избушке прибираться, вещички раскладывать и заодно вытащил из мешка свиную голову. Поставил ее на лавку и опять стал допытываться, из-за чего поп на меня осерчал. Голова молчит, за окном кто-то шлепает, а на душе муторно.

Так я промаялся до рассвета, а потом уснул. Поднялся к вечеру, и вокруг было так тихо, будто не в лесу, а в могиле. А к сумеркам снова шлепать начало.

«Ну, – думаю, – надо сходить и поглядеть, что там такое, а то всю ночь опять страхами буду себя изводить».

Хлебнул для смелости, высунулся наружу, пошел на звук и шагах в трехстах от избушки увидал широкий ручей. А возле этого ручья стоит баба в белой рубахе и что-то в воде полощет.

Хотел я потихоньку вернуться назад, а потом подумал: откуда бы здесь бабе взяться? Место вроде глухое. Выходит, это не человек, а мавка – ночная постируха.

Про такую нечисть я от бабки Брыдлихи слышал. Лучше бы, конечно, от мавки подальше держаться, потому что она и удавить может. Впрочем, это больше складных парней касается, а я-то, урод малолетний, зачем бы ей сдался? А вот если мавке помощь оказать, тогда она на любой вопрос ответит. Мне же очень хотелось узнать, о чем там свиная голова с попом разговаривала.

Не был бы я выпивши, ни в жизнь на такое дело не решился. Но с водкой-то все легко. Вышел к ручью и спрашиваю:

– Тетушка, не надо ли тебе помочь?

Мавка полосканье бросила, обернулась, белесыми зенками на меня посмотрела и говорит, вроде бы ласково:

– Помоги, если хочешь. Только отчего же ты меня тетушкой называешь?

– А как тебя называть?

* * *

Открылась дверь, вошел половой с двумя штофами. Ефимка умолк.

– Водку сейчас прикажете откупорить? – осведомился половой.

– Нет. Оставь как есть, – сказал Грибин. – И будь любезен, посчитай, сколько я должен.

Половой удалился с поклоном.

– И что дальше? – спросил Грибин без особого интереса.

Деревенские сказки могли бы развлечь любителей подобных историй, но доктор к таковым не относился. Он приехал сюда за другим и пока что не услышал ровным счетом ничего полезного.

Ефимка помахал рукой перед лицом, будто отгоняя невидимую муху, икнул и продолжил:

– Вот я и спрашиваю: как тебя называть?

* * *

Мавка отвечает:

– Матушкой надо. Ведь я тебя на свет родила. Разве не узнал?

Я так и замер. То ли куражится нечисть, то ли правду говорит?

– Откуда я тебя узнаю, если видел только в младенчестве?

– А я вот сразу поняла, кто ты есть, – отвечает мавка. – Таких-то пегих и кривых, как мой сынок, еще поискать. Ну, что стоишь? Хотел помогать, так отжимай полоскание!

Я уж и пожалел, что с нечистью связался. Ведь от нее никогда не знаешь, чего ожидать. Но раз начал, надо доделывать. Подошел, взялся за конец полотна и тут смотрю – это пегая свиная шкура.

Мавка другой конец шкуры подхватила.

– Давай, – говорит, – крути!

Начал я шкуру проворачивать, а она тяжелая, из рук выскальзывает. Старался я, старался, а мавка смеется:

– Ладно! Помог уже! Спрашивай, что хотел.

Я и задал вопрос про свиную голову и ее исповедь.

Мавка посуровела и отвечает:

– Об этом деле я слишком хорошо знаю. Было оно тому назад тринадцать лет да девять месяцев без нескольких дней. Сидела я как-то дома одна – муж мой в это время по делам отбыл. К вечеру заходит Брыдлиха, будто бы поболтать. Я еще тогда подумала, с чего бы вдруг? Никогда и носу не казала, а теперь приперлась.

Брыдлиха и говорит: «Скучно, поди-ка, одной сидеть. А вот бы нам винца выпить. Я как раз принесла бутылочку сладкого, на меду и на травах». Ну, кто ж откажется, если угощают? Вот и опробовала я рюмочку ведьминого вина. Оно, и правда, такое уж было сладкое, что следом вторая и третья пошла. А Брыдлиха подливает и разговаривает ласково. Так бутылка и закончилась. Брыдлиха восвояси отправилась, а я прилегла да и заснула.

Потом вдруг чувствую среди ночи, будто глаза у меня открыты и в них луна светит. Однако ж ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. А тут тело мое само по себе с постели поднялось, рубаху скинуло и нагишом направилось к выходу. Я все это глазами-то вижу, а сделать ничего не в силах – меня против воли несет.

Захожу в хлев, бужу пегого хряка и встаю перед ним враскорячку. Хряк понюхал, похрюкал, забрался на меня и давай обгуливать. А я-то даже закричать не способна – голос отнялся.

Когда закончил хряк все дела, я поднялась, пошла обратно в дом, легла на кровать как ни в чем не бывало, и тут на меня сон накатил, глубокий, навроде обморока. Утром проснулась в навозе перемазанная, однако ж как-то уговорила себя, что все это спьяну приснилось.

Прошел месяц с половиной, и поняла я, что в тягости. Однако ж все еще в плохое верить не хотела. С мужем-то жила ладно – почему бы и не понести от него человеческим порядком? Но уж когда ты родился, пегий да кривой, то и отговаривать себя нечем стало. Правда вся на твоей пятнистой шкуре выплыла. А череп, который ты нашел, видать, папашки твоего, пегого хряка. Вот он попу и исповедовался, что с чужой женой согрешил.

Послушал я и спрашиваю:

– Что же, раз я так уродился, меня и в рай не примут?

– Этого не знаю, – отвечает матушка. – Меня, видишь, саму пока не принимают. За грехи сперва должна сто лет шкуру стирать, пока все пятна не выведу.

Погоревал я немного, а потом мне вот что интересно стало.

– Брыдлихе-то какой резон? Для чего она колдовство подстроила?

– Тут уже вторая история, – отвечает матушка. – Я когда поняла, какое злодейство свершилось, решила за это с Брыдлихи спросить строго. Только ведьма пропала куда-то и в селе не появлялась. Я уж ее и караулить устала, но только вижу однажды – свет у нее в доме горит. Взяла тогда топор и пошла потолковать на чистую душу.

Старуха, как меня увидала, в ноги повалилась и давай каяться. «Прости, – говорит, – не желала я тебе большого зла, а только и по-другому не могла сделать. Ты – баба молодая, родишь себе еще детей, каких положено, а этот, свинявенький, мне очень нужен. Позволь, я его заберу, а за это деньгами рассчитаюсь или другим, чем прикажешь».

«Для чего же он тебе понадобился?» – спрашиваю. «Для того, чтобы хворь снять. Я-то, видишь, стара, дряхла. Нутро гниет заживо. А если дорастить свинявенького до тринадцати годов да потом употребить его кровь, то недуги отступят».

Умолкла матушка, а я смотрю в ее блеклые зенки и подозреваю: не польстилась ли она сама в то время на мою кровь? Не захотела ли себя от недугов при случае избавить?

– Вышел у нас спор, – продолжает матушка. – Брыдлиха-то, хоть и старая, да увертливая оказалась. Махнула я топором, а она под рукой проскользнула и плеснула чем-то мне в лицо. Так тут жечь-разъедать начало! Через глаза огонь в самую голову заполз, и от этого я скончалась. А Брыдлиха тело мое ночным временем свезла сюда и прикопала. Так все и вышло.

Слушаю я, слушаю, и не знаю, что делать. Мертвым-то верить нельзя, да и живым – тоже. То бабка Брыдлиха на матушку наговаривала, а теперь обратно получается.

– Сомневаешься в моих словах? – спрашивает матушка. – Так их легко проверить. Тринадцать лет тебе исполнится как раз назавтра. Вот если Брыдлиха в это время явится, не раньше и не позже, то знай, что пришла она по твою кровь.

– Если так проверять, пожалуй, она меня и зарежет. Для чего мне такие проверки?

– Не бойся, сынок, – говорит матушка. – Поджидай Брыдлиху снаружи. Как она начнет к тебе подступать, сразу беги сюда – здесь я ее встречу. Теперь ступай, а мне шкуру стирать надо.

Я и пошел. Прибрел в избушку, сел и не знаю, что делать. Мертвые-то кем хочешь могут прикинуться, да и бабка Брыдлиха тоже, должно быть, хитра. Кто из них моей смерти желает – непонятно.

Приложился я к штофу. Нутро подогрелось, а тревога не ушла. И свиная голова с лавки на меня пустыми глазами смотрит. Я говорю ей:

– Чего молчишь-то? Скажи по-отцовски, как тут выворачиваться?

А она не отвечает. Тогда ради озорства плеснул ей немного водки промеж челюстей. Череп враз ожил.

– Чего, – говорит, – ты мне покою не даешь? Зачем подношениями будишь? Мало ли я на болоте муки терпел? Казалось бы, вот исповедовался, и теперь меня следовало бы закопать для упокоения, а тут какие-то проказы!

– Какие уж проказы! – отвечаю, и обсказал свиной голове, в чем дело. – Раз ты мне, выходит, отец, так и научи, как поступить.

– У меня-то, – говорит свиная голова, – сыновей много, и на каждого не наподсказываешься. Все же, как ты дите особенное, тебе сделаю одолжение. Посмотри-ка в моей левой челюсти у коренных зубов. Там, кажется, что-то застряло.

Подошел я к черепу с опаской – ну как опять схватит – и вижу, какая-то штука в его пасти поблескивает. Потихоньку начал ковырять и вытащил пожеванный нательный крест.

– Это твоей мамки крест, – говорит папаша. – я его сжевал, когда на нее забирался. Веревочка-то вкусная была, а железяка промеж зубов пришлась. Бери и носи. Будет тебе защита.

– Как же я стану носить, если некрещеный?

– Да уж хоть как. Бог-то, он, видишь, и мне в милости не отказал, допустил к исповеди. А ведь ты не совсем свинья, а наполовину все же человек.

Выправил я крест, приспособил к нему веревочку и надел на шею.

– А теперь, если не жалко, плесни мне еще водки, – просит свиная голова.

Я и плеснул чуть-чуть. У меня-то у самого очень уж мало оставалось.

На другой день проснулся рано, вышел из избы и давай всего сторожиться. «Хоть бы, – думаю, – не пришла сегодня Брыдлиха, тогда бы и подозревать ее не надо».

Ан, однако ж, она притащилась к вечеру.

– Чего ты снаружи сидишь? Разве не велела тебе не высовываться? – спрашивает Брыдлиха, а сама руку в кармане передника держит.

«Эге! – смекаю. – Видать, у нее там нож!» И отхожу потихоньку.

– Я только воздухом немного подышать вышел, – говорю.

– А в избе разве тебе не воздух? Поди-ка сюда – за ухо оттаскаю!

И тут слышу: шлеп да шлеп по воде. Кажется, матушка знак подает.

Говорю:

– Оттаскай, если надо, только пойдем, сначала я тебе кое-что покажу.

А сам пячусь к ручью.

Брыдлиха за мной потихоньку ковыляет и рассказывает:

– С попом-то я договорилась. Это он на Петров пост сурово к тебе отнесся, а как разговелся – отошел. Вернемся теперь и будем жить, как жили.

А я ей все ж не верю, потому что рука-то у нее спрятана.

– Вот здесь, – говорю, – посмотри кое-что, а потом уж и пойдем.

Брыдлиха шла-шла за мной и к самому ручью приблизилась. Тут неведомо откуда возникла матушка да обернула старухину шею свиной шкурой. Душит Брыдлиху матушка и спрашивает:

– Как тебе теперь, сладко ли?

Бабка хрипит, руками машет. Я смотрю – а ножа-то у нее вроде и нет. Хотя ведьма, она и без ножа зарежет.

Матушка Брыдлиху додавила и ко мне обращается:

– Вот, сыночек, отомстила я за себя. Теперь подойди ко мне для материнского благословения.

Я-то, дурак, и пошел. Разве ж не знал, что мертвые благословлять не могут? А мамка ухватила меня за руку и потащила к ручью.

– Теперь, – говорит, – свиненок, тебя утоплю, потому как по твоей милости с любимым мужем разлучилась!

Я рвался, да мертвые-то крепко держат. Заволокла меня мамка в ручей. Тут я про крест вспомнил, извернулся кое-как и на мамку его надел. Она сразу сникла и упала плашмя.

Вышел из ручья, отфырчался. Гляжу: мамка и бабка Брыдлиха мертвые лежат, а вокруг лес. Что мне делать?

Вернулся в избушку, где свиная голова лежала. Прошу:

– Научи, батюшка, куда теперь податься.

А голова говорит:

– Вот уж не знаю. У вас, у людей, все сложно. Однако ж, могу научить тебя искать подземный гриб белый трюфель. Если, конечно, водки мне еще плеснешь.

Я последнюю водку черепу в зубы вылил. За это папкина голова и рассказала, что надо ее закопать под боярышником, а через месяц, когда она корешки пустит, прийти на то же место и понюхать, чем пахнет. Вот по этому запаху как раз можно находить белый трюфель.

* * *

– Теперь я и хожу, грибы ищу, – закончил Ефимка и широко зевнул.

После короткого раздумья доктор сказал:

– Забирай свои два штофа. А в последнюю рюмку, если хочешь, я тебе добавлю специальное средство для эффекта.

Ефимка пожал плечами:

– Что ж, я и со средством выпью.

Грибин наполнил рюмку, достал из саквояжа склянку с настойкой опиума, отмерил двадцать капель, подумал и добавил еще десять.

Ефимка запрокинул все это в пасть одним махом, заморгал глазами, замотал головой.

– Хорошая у тебя водка, барин. Меня аж развезло чегой-то.

– Ты и правда набрался. Ступай-ка спать, пока стоишь на ногах.

Ефимка поднялся, пошатываясь, начал лить остатки из бутыля в рюмку, но промахнулся. Увидав расплескавшуюся водку, он взвизгнул, выругался, а потом слизал ее со стола. Грибин смотрел на это с отвращением.

Уродец разместил штофы под мышками и враскачку пошел прочь. Доктор тоже поспешил покинуть провонявший трюфелями кабинет.

В общем зале не было ни хозяина, ни священника, только половой дремал в углу. Доктор разбудил его и велел позвать своих лакея и кучера. Когда те явились, Грибин шепнул лакею несколько слов и приказал кучеру закладывать лошадей. Доктор чувствовал, как бунтует печень, и не удивлялся этому. После зловонных трюфелей могло быть и хуже. Пилюли он пить не стал. Надо было поскорее испробовать новое средство, чтобы решить, стоит ли оно внимания. Ведь лучший эксперимент всегда производится на себе.

Половой подошел со счетом. Грибин заплатил, не проверяя, и направился к выходу.

* * *

Карета остановилась на темной дороге. Грибин выбрался наружу и некоторое время глядел в черноту неба. В нем родилось странное чувство. Еще недавно доктора воротило от мерзких трюфелей, а теперь, кажется, он с удовольствием съел бы и те яйца пашот, что остались на столе в кабинете.

На дороге показался широкий раскачивающийся силуэт. Когда он приблизился, стало видно, что это лакей тащит Ефимку. Чушок, хоть и был без чувств, водку не потерял.

Уродца погрузили в экипаж, лакей сел рядом, а доктор – напротив. Грибин решил сейчас же испытать новое средство. Если от него не будет толку, то стоит ли везти с собой этого сказочника?

Доктор достал ланцет и задумался: «Венозная или артериальная?» – но потом решил, что это следует проверять эмпирическим путем. Он извлек из саквояжа мензурку, сделал надрез на запястье уродца, собрал выступившую кровь в посудину. Вышло около половины грана. Начинать нужно с маленьких доз.

Доктор с трудом выдернул из Ефимкиных рук штоф, откупорил, разбавил кровь водкой во избежание паразитарных заболеваний и выпил. Лакей смотрел на эти манипуляции с невозмутимым спокойствием. Кажется, он давно привык к чудачествам барина.

– Трогай! – скомандовал Грибин.

Карета при свете фонаря тащилась ни шатко ни валко. Потом взошла луна, и, кажется, кучеру стало посподручнее править. Грибина клонило в сон. От уродца пахло трюфелями, и этот аромат казался безмерно приятным, успокаивающим. Печень перестала тревожить. Средство действует? Пока рано делать выводы.

– Я вздремну, а ты следи за ним в оба, чтобы не сбежал, – наказал Грибин лакею. – Если очнется – разбуди меня.

Лакей кивнул, и доктор провалился в сон.

Проснулся он от деликатного похлопывания по колену.

– Ба-а-арин, – шептал лакей. – Вы велели разбудить.

Стояла все та же ночь. В свете подвешенного под потолком кареты фонаря Грибин разглядел Ефимку, обнимавшегося с бутылкой. Чушок смотрел на него в упор, не отводя глаз. Доктору потребовалось время, чтобы прийти в себя под этим взглядом. Однако ж быстро малец очухался. Другой от такой дозы опиума сутки пролежал бы пластом.

– Куда вы меня? – спросил Ефимка.

– Какое-то время поживешь в моем доме, – сказал доктор. – Тебя будут хорошо кормить и давать спиртное.

– Зачем это?

Ефимка задавал вопросы спокойно. Кажется, его совсем не взволновало похищение.

– Для науки, – ответил доктор. – Нужно исследовать твою целительную силу. Не беспокойся, тебя никто не убьет. Кровь буду брать в безопасных количествах.

Ефимка ухмыльнулся.

– Барин, ты что же, мне поверил? Я ж наврал, чтобы водку выцыганить. Господа-то в такое не верят.

У Грибина промелькнула тень сомнения. Однако ж он ясно чувствовал покой в своей больной печени, а такого не могло произойти, если б не чудесное средство.

– И я не верю, – сказал Грибин. – Я проверяю. Ключи к тайнам природы лежат прямо у нас под ногами – надо только заметить и подобрать. К примеру, многие слышали о народном наблюдении, будто доярки редко болеют оспой, но только мистер Дженнер это серьезно изучил и прославился на весь мир. Вот и мы пойдем по его стопам. Кто знает, может быть, в твоей крови обнаружится элемент, с которого начнется новая эпоха в медицине.

– Значит, пытать будешь? – спросил Ефимка.

– Испытывать, – поправил доктор.

Чушок схватил початую бутылку и отпил хорошенько.

Дорога пошла вдоль реки. Потянуло свежестью. Луна стояла низко и пялилась в самые окна кареты. Грибин заметил что-то блестящее на груди Чушка, присмотрелся и разглядел вывалившийся из-за ворота гнутый крестик.

– Наврал, значит? – спросил доктор. – Но, как вижу, пожеванный крестик у тебя в наличии. Только, кажется, он должен быть на покойной матушке.

Ефимка спрятал крест под рубаху и ухмыльнулся.

– Так я его обратно снял. Подумал, если матушка колодой будет лежать, то нипочем шкуру не отстирает и в рай не попадет. Пожалел я ее. Потом мы поладили. Она добром за добро обещала платить. Мол, если кто меня обидит, матушка тому спуску не даст. Она теперь и тебя просто так не оставит.

Неподалеку раздались шлепки, как будто по воде били чем-то тяжелым.

– Бобры хозяйствуют, – сказал лакей.

Грибин с радостью бы с ним согласился, но карета ехала, а звук не становился тише, словно его источник двигался вровень с экипажем. Вдруг шлепки прекратились.

– Тпру! – закричал кучер.

Лошади встали, и карету качнуло так, что Грибин едва не повалился на Ефимку.

– Ты чего, стерва, посеред проезда шлендаешься?! – ругался кучер. – Вот я тебя!

Доктор выглянул в окно и увидел на дороге женщину в мокрой рубахе. В руках она держала пятнистую шкуру.

– Гони! Дави ее и гони! – крикнул Грибин, а сам полез в саквояж за револьвером.

Кучер стегнул кнутом, и лошади сорвались вскачь. Женщина успела увернуться от копыт и хлестнула шкурой по карете. Удар вышел до того сильным, что экипаж едва не повалился набок, но лошади вытащили.

От встряски рассыпались патроны. Грибин подбирал их, дрожащими руками запихивал в барабан. Он не знал, поможет ли здесь оружие. Кучер нахлестывал лошадей, карету шатало на ухабах. Ефимка хохотал от души. Лакей правой рукой держал его за шиворот, а левой крестился. Шлепки становились громче и чаще.

– Сворачивай от реки! – крикнул Грибин.

– Куда ж я сверну? Там дороги нет, – ответил кучер.

Грибин высунулся из окна с револьвером, однако не нашел, куда стрелять. Кругом была только темнота, скачущие тени кустов и настигающие удары по воде.

– Видишь, барин, как меня мамка защищает! – смеялся Ефимка. – А тебя кто защитит?

Грибина осенило.

– Крест сюда давай! – заорал он.

Чушок обхватил себя руками, пригнул голову, не желая расставаться с крестиком.

– Забери у него! – приказал Грибин лакею.

Тот стукнул Ефимку по уху. Уродец обмяк, и лакей стащил с него веревочку с помятым крестом, протянул доктору. Грибин зажал добычу в кулаке и прокричал в темноту:

– Ну, иди сюда! Теперь-то я тебя утихомирю!

Удары стали тише. То ли покойница испугалась угрозы, то ли дорога пошла прочь от реки. Вскоре шлепки совсем затихли.

– Не гони больше, – сказал Грибин.

Кучер натянул поводья, заговорил ласково, успокаивая разгоряченных лошадей.

Грибин спрятал крестик и подумал, что если история про мертвую мамашу оказалась очень уж похожей на правду, то почему бы не верить и в целительную силу крови этого ублюдка? Доктор строил в уме планы экспериментов.

Ефимка после удара пришел в себя и начал проситься до ветру.

– Потерпишь, – ответил лакей.

Тогда кучер сказал, что лошадям надо отдохнуть, не то совсем надорвутся после скачки.

Хорошо было бы дождаться какого-нибудь селения, но Грибин опасался, как бы уродец не учинил на людях скандал, чтобы привлечь к себе внимание. Вокруг было тихо. От реки, кажется, отъехали далеко, и ничто не сулило опасности. Грибин велел остановиться прямо у дороги, но лошадей не распрягать.

Лакей достал вожжу и обвязал ноги Ефимки так, что ходить мелким шагом у того получалось, а побежать – уже нет. Уродец осклабился, взял штоф, приложился к горлышку и с бутылкой полез из кареты. Лакей, не выпуская конец вожжи, направился следом. Зажурчала струя.

Вскоре лакей затолкал Ефимку в экипаж и сказал:

– Этот дурила сыкать-то и не хотел, а только всю водку на землю вылил.

– Папке в подношение, – гнусаво пояснил Ефимка.

Грибин вдруг почувствовал дурноту. Из самого желудка поднялся мерзкий привкус трюфелей, потом в боку кольнуло так, что доктор согнулся пополам от боли.

– Никак заплохело, барин? – ехидно спросил Ефимка.

Доктор со стоном полез в карман за пилюлями.

– Это не спасет, – сказал Ефимка. – И кровушка моя не спасет. А что спасет – только я знаю. И тебе скажу, но наедине, чтобы этот дуболом не слышал, – уродец кивнул на лакея.

Спазмы крутили Грибина. Это совсем не походило на обычные приступы печеночной болезни. Как будто кто-то хватал его прямо за внутренности и сжимал, дергал. Доктор едва успел высунуться в окно перед тем, как его стошнило. Во рту остался привкус крови. Наверное, открылась язва, а значит, дело очень плохо.

– Что же ты, барин, молчишь? Вели охламону-то выйти, и я тебе подсоблю.

Грибин не верил, что при открывшейся язве может быть прок от помощи Чушка, однако ж кивнул лакею.

– Ежели с барином что случится, я твое поганое рыло до самого затылка заколочу, – пообещал тот и выбрался из кареты.

Ефимка хрюкнул пару раз, а потом напряг горло и издал тонкий, едва уловимый писк наподобие комариного. Спазмы утихли, и Грибин откинулся на спинку сиденья. По лбу его стекал пот, руки мелко тряслись.

– Это что? – с трудом выговорил он.

– Это папка, – ответил Ефимка, расковыривая запечатанный штоф. – Ты, барин, ел подземный гриб белый трюфель, и через это папку к себе в нутро запустил. Он теперь в любое время может твой ливер сжевать. Вот и запомни – если хоть как меня обидишь или слушаться не станешь, сей же час окочуришься в страшных муках.

Довольный Ефимка хлебнул водки, потом расколупал ранку на запястье, выдавил немного крови и поднес руку к лицу доктора.

– На-ка вот, прими для поправки.

Как ни странно, Грибин не испытал брезгливости. Он слизнул кровь с пятнистой кожи, проглотил и почувствовал, как слабость отступает.

– Раз пригласил, так я у тебя, пожалуй, поживу немного, – сказал Ефимка. – Да заодно прослежу, как ты статью пишешь, от которой благородные люди захотят грибки кушать. Когда все нажрутся, я и подумаю, как это повернуть к своей пользе. Ты ведь не соврал, что можешь такую статью написать?

Грибин пожал плечами.

– А соврал, так тебе же и хуже.

Доктор смотрел на уродца и с ужасом думал, какая власть окажется в этих пакостных ручонках, если белый трюфель войдет в моду. Ведь так каждого можно будет свернуть в бараний рог.

– Сделаешь все, как нужно, и я тебя не обижу. Будешь жить в почете. А пока отдай-ка мой крест обратно, – потребовал Ефимка.

Грибин понял, что прямо сейчас нужно сделать выбор, от которого будет зависеть многое. Если рассудить здраво, то Чушок ничем не хуже прочих властителей чужих судеб. Что он потребует от людей? Водки? И кому от этого станет плохо? Кажется, водку и без того производят в достатке. Можно было бы согласиться на все и потом извлечь выгоду из помощи уродцу.

Тут Грибин явственно представил свое существование при таком выборе. Придется жить, как собака на поводке, в полной зависимости от милости этого выродка. Захочет он – так побалует, а захочет – заставит на карачках ползать. И еще своими руками других людей надо будет вводить в такое же положение.

Гордость доктора скрутило в жгут, от которого сделалось больнее, чем от недавнего приступа.

Грибин вытащил револьвер, взвел курок и выстрелил. Пуля вдребезги разнесла поднесенный ко рту штоф, пробила Ефимке подбородок и порвала горло. Завоняло водкой и трюфелями. В проеме отворившейся двери показалось испуганное лицо лакея.

Боль пронзила Грибина. Он подумал, что это, должно быть, разорвался кишечник. Потом что-то начало мучительно сжимать левую почку. Кажется, эта дрянь внутри решила убивать доктора медленно.

Желая освободиться от страданий, Грибин, пока еще были силы, поднес ствол к виску, но тут же передумал стрелять. Говорят, самоубийц не принимают в рай. Грибин решил вынести муки до конца. Вдруг это и есть та хорошая хворь, которая зачтется в жизни вечной.

Владимир Чубуков, Герман Шендеров. Сумчатые

Они ехали в северном направлении. Путь лежал в заброшенный санаторий, затерянный где-то в глуши между Клином и Дмитровом.

Гриша получил координаты от Мысина, поэтому рассчитывал, что навигатор приведет куда надо. Нервы у него натянуты до предела, чуть ли не звенят; ладони на руле взмокли от липкого пота. Витя же, напротив, был беспечен. Да оно и понятно – он еще ничего не знал.

Взяв брата в поездку, Гриша обещал все рассказать по дороге, но медлил, не решался начать.

Витя не торопил. Он вообще не давил на старшего брата, довольствовался вторыми ролями; помогал в бизнесе, вел бухгалтерию, а лишнего не спрашивал.

– Короче, братишка, – начал Гриша; набрал воздуха, будто нырять собрался. – Я тему замутил. Суперэлитный алкоголь, очень дорогой, коллекционка. Продажа, само собой, не через мои магазины. Тут игра на другом уровне. Цены, знаешь, какого порядка? От ста штук до ляма за бутылку, прикинь!

Витя взглянул на брата с тоскливым недоверием, словно уже чувствовал, что затея плохо кончится. Хотя он и сам не знал, что чувствует; лишь тонкой иглой кольнула неопределенная тревога. Гриша продолжал:

– Для избранных клиентов, строго по предзаказам. Я тему прощупал – это, сука, Клондайк. Есть импортер, отдает элитное бухло по ценам ниже российских. И меня тут с одним клиентом свели… Бандюган, но такой – культурный, эстет и гурман, почти за девятьсот штук бутылку вина взял. Ценитель! Мысин его фамилия. Он посоветовал кое-что…

Гриша замолчал, собираясь с духом. Рассказать суть дела было непросто. Наконец выговорил:

– Он работает с одним типом. Называется «брухо»…

– Как у Кастанеды? – перебил Витя. – Мексиканский колдун?

– Вроде того, – кивнул Гриша. – Только он наш, не мексиканский. Тимур Тарасович звать. Вот к нему мы и едем.

Теперь Витя смотрел с явным раздражением. Он спросил:

– И на фига? По голубиным внутренностям индекс Доу-Джонса предсказывать?

– Да ты дослушай, блин! Мысин сказал, что если заниматься элитным бухлом, то работать надо в обход наших импортеров, и есть надежный способ… Короче, сказал, что мне надо купить у Тарасыча сумчатого.

– Сумчатого? Это еще что?

– Кабы я знал! Мысин только одно сказал – что сумчатый решает все проблемы с таможней и акцизами. С ним я смогу любое бухло тоннами ввозить из Европы. Я пытался вызнать, что за сумчатый, – ни в какую! Говорит, за такую болтовню людей в канавах находят. Просто купи, мол, и все тут. Сказал, поручится за меня. Полтора ляма, сказал, привезти наличкой.

Витя словно проснулся, остатки беспечности улетучились.

– Гриня, это же подстава! Реально подстава! Везем такие бабки – и куда? Ты бы хоть иногда советовался! Или, если я инвалид, так у меня и мозги не работают?

– Да заткнись, Вить! Думаешь, я не очкую?! – взорвался Гриша; внедорожник вильнул. – Ты пойми, ему эти полтора ляма – плюнуть и растереть. Под ним пол-области ходит. Хотел бы отжать – отжал бы на месте, а я б еще поклоны бил.

– На хера ты вообще с ним связался?

– Он просто хотел помочь. – Прозвучало это фальшиво; Гриша и сам не верил в то, что говорил. – Сказал, что думал элиткой заняться, но это для него лишний напряг, а я в теме шарю, вот и решил меня привлечь. Я ж понимаю, он повязал меня с собой и лапу сует в мой бизнес, но тут и моя выгода есть, согласись!

– Какая выгода, Гриня! Он эту лапу не в бизнес – он ее в жопу тебе засунет! И будешь как Петрушка и Степашка… Короче, херово это все.

– Да знаю, Вить. Только когда он координаты мне дал, то посмотрел так, что я понял: или делаю, как он сказал, или меня грохнут на месте. От таких предложений не отказываются.

– А ты не боишься, что этот Мысин тебя во что-то втянет; в такое, что мало не покажется?

– Если по чесноку, – признался Гриша, – боюсь. А че делать? Я вот еду к этому Тарасычу – и боюсь. Тебя прихватил, чтоб не так стремно было. Мысин, он же знаешь какой? Весь такой культурненький, одет с иголочки, а сам же, сука, людоед людоедом! Он когда смотрит этак ласково, меня аж жуть берет. А Тарасыч – вообще не пойми что за фрукт. Его даже Мысин опасается, кажись. Рассказывал, раньше Тарасыч был патологоанатомом и что-то дикое с покойниками вытворял, эксперименты какие-то, ритуалы, чуть ли не с трупоедством и некрофилией. А потом в магию ударился, ездил учиться в Южную Америку. Вернулся и… начал оказывать особые услуги. Мысину, например. У него были терки с одним авторитетом, и знаешь, что с авторитетом сталось? В ресторане был, в сортир отлучился – и там сгорел на унитазе. Пожара не было, вокруг металл и кафель, а он – как головешка. И ни следа горючих жидкостей. Прикинь!

– М-да… Встряли.

До самого санатория ехали уже молча. С каждым километром дышалось трудней, хотя сентябрьский воздух был свеж. Под чистым солнечным небом братьям казалось, что они спускаются в затхлый подвал.

* * *

Указатель на въезде проржавел, краска облупилась, и читалось на нем что-то непроизносимое, вроде «Мкртчян». Покосившиеся железные ворота были широко открыты – их уже ждали.

Первый же корпус уставился на братьев чернотой незастекленных глазниц. Казалось, кто-то невидимый таится в этой черноте, в глубине здания, и сверлит пространство недобрым взглядом. Гриша невольно поежился, объезжая бетонную коробку.

Кроме самого брухо, Тимура Тарасовича, братья не встретили в санатории никого, но все время ощущали взгляды, направленные с разных сторон, из укромных мест.

Колдун ждал их у здания бассейна, чьи разбитые окна были наспех залатаны рабицей. Далеко не молод, лет под шестьдесят, при этом ни малейшей седины в жестких черных волосах. Что-то первобытно-подземное мерещилось во всем его облике. Кожа серовато-смуглая, в оспинах и глубоких морщинах. На лице, на руках – вздувшиеся змеистые вены и какие-то бугры, словно под кожей он весь опутан веревками и покрыт костяными наростами. Смотрел исподлобья внимательным взглядом, тяжелым и колючим. Глаза, подчеркнутые темными, с прожелтью, мешками, мерцали нездоровой белизной, расчерченной красной сеткой капилляров.

Гриша представился сам, представил Витю. Тот скептически рассматривал колдуна. Тарасыч от рукопожатия уклонился – будто побаивался прикосновений или гнушался, но подтвердил, что уже обговорил все с Мысиным и готов к сделке. Потребовал показать деньги. Убедившись, что сумма при братьях, кивнул на здание бассейна:

– Сюда!

Войдя, братья обомлели.

В сухом бассейне, на колотом кафеле, сидели человек сорок голых баб и мужиков, все в позе лотоса. Молчаливые, неподвижные.

Спустились по лестнице. Гриша порывался помочь Вите с его непослушными конечностями, тот огрызался обиженно: «Я сам!»

Тарасыч подвел братьев к мужику, сидевшему чуть поодаль от прочих, в углу, и сказал:

– Этот – ваш.

– Это… Что это, труп? – на последнем слове Гриша сорвался в постыдный дискант.

Действительно, перед ними сидел мертвец, относительно свежий. Был он весь припухший, точно с тяжкого похмелья; вздутое пузо сильно выдавалось вперед и казалось не дряблым, а, наоборот, тугим как барабан, будто его распирало изнутри от неведомого содержимого. Признаки смерти можно было не заметить, проигнорировать – подсохшие глаза, отвисшая челюсть, бескровная бледность, – но одна деталь не оставляла сомнений: грудь и брюшину перечеркивал прозекторский шов, расходившийся кверху буквой Y.

Витя присмотрелся. Было что-то неправильное в этом шве, но что – непонятно. Наконец дошло: шов-то заживший! А ведь швы на покойниках не заживают и удерживаются лишь нитками. Но этот шов был монолитной полоской припухшей плоти.

– Конечно, труп! – раздраженно отвечал Грише колдун. – Ты что, не знал, зачем ехал? Сумчатые живыми не бывают.

– Мысин просто сказал «купить сумчатого»… – растерянно пробормотал Гриша.

– И все? Конспиратор херов! Ладно, смотрите!

Тарасыч громко приказал мертвецу:

– Раскройся!

Тот продолжал сидеть, не меняя позы, но шов на теле начал набухать, а потом с чмокающим звуком разлепились створки, открывая черный провал, и стылый сквозняк вырвался наружу. Края дыры подрагивали от пробегавших по ним волн. Вверху, где шов заходил на грудную клетку, под мягкими тканями виднелись страшно распахнувшиеся ребра с разделенной надвое грудиной – будто хитиновые надкрылья огромного жука. Позвоночного столба, к которому ребра должны крепиться, и внутренних органов в той дыре не было вовсе – лишь чернильная тьма.

Братьев охватила дрожь, но каждого своя: Гриша дрожал от животного ужаса, Витя – от осознания чуда, что им явилось.

Колдун поднял с пола швабру и сунул в дыру; она канула, как в глубокий пруд, целиком уйдя в темноту.

– Закройся, – велел мертвецу.

Створки дыры схлопнулись, слипшись так, что и намека не осталось ни на какую щель.

– Видали? – повернулся к братьям и снова велел мертвецу: – Верни обратно.

Створки раскрылись, и швабра вылетела наружу, словно кто-то с силой вытолкнул ее изнутри.

– Так вот зачем… – начал догадываться Гриша.

– Именно так, – ухмыльнулся колдун. – Сумчатый – это транспорт. Загружаешь в сумку любой груз, объем не ограничен, вес тоже. И сумчатый доставляет его, куда прикажешь, – хоть через границу и таможню, хоть через огонь и воду. Никакие сканеры, рентгены и детекторы ничего не засекут. Топором руби, из автомата расстреливай – груз будет в сохранности. Потом, когда нужно, все исторгнет, если хозяин прикажет.

Гриша молчал, пришибленный. Неожиданный пласт реальности открылся ему в заброшенном санатории. Витю же – оживленного, с лихорадочным блеском в глазах – распирало от вопросов:

– Слушайте, а вещи там… они куда деваются? Почему объем не ограничен? Как это работает?

Колдун отвечал, впрочем, с неохотой:

– Там изнанка нашего мира. Типа подпространственные пусто́ты. Достичь их можно только через человеческую смерть, а труп – это мост. Ну или дверь.

– А что там, на изнанке? Вы там были? – не унимался Витя.

– Людям туда нельзя. Это первое правило. Там небытие без пространственных измерений. Поэтому объем и вес загружаемых предметов не ограничен. Засунь туда предмет – он ничего не теряет, легко вписывается в небытие и хранится там. А человек теряет рассудок. Его ломает от ужаса, когда пропадают ощущения собственной формы и существования.

– Первое? Есть еще правила?

– Да. Сумчатого кормить только живой пищей. Ни мертвечины, ни растительного. Птица, рыба, зверье – лишь бы живое. Далее. Со временем у него будет развиваться фотодерматоз – аллергия на солнечный свет. Кожа начнет воспаляться, шелушиться, появятся гнойники. Поэтому держите его постоянно в тени. Перед тем как выпустить на свет, кожу смазывайте кремом с защитой пятьдесят СПФ, не меньше. Далее. Следите за глазами. Зрачки начнут белеть. Это катаракта. Как лечить, не скажу, тут нужен офтальмолог. Лучше сделать операцию и вставить импланты. Но, в принципе, если ослепнет, ничего страшного. Глядеть ему все равно мало интереса. Можете его слепого водить под ручку. В аэропортах это даже удобно: слепой пассажир с сопровождающим, – все будут вокруг лебезить, при посадке пропускать вне очереди, все такое.

– А что у него с документами? – очнулся Гриша.

– Паспорт гражданина РФ, все чин чинарем, судимость погашена, – ответил Тарасыч. – Это бывший сиделец, одинокий, без родни. Пока сидел, мусора отжали квартиру, он вышел и стал бомжом. Мысин его подобрал и доставил сюда.

– Так, значит, Мысин вам…

– А ты думал, я их выкапываю? Сумчатых готовят живьем, смерть – это последний этап. Через нее приоткрывается изнанка, но свойства закладываются раньше. Сначала нужно показать «болванке» ту сторону, заставить его примириться со смертью – чтоб он сам сдохнуть захотел, несколько раз вскрывать наживую, извлечь внутренние органы…

Грише стало трудно дышать. Он вытер со лба испарину, расстегнул молнию на горловине свитшота. Вспомнилась статистика последних лет по без вести пропавшим – от семидесяти до ста с лишним тысяч человек в год. Сколько из них окончило свой путь в лапах Тарасыча? И сколько еще таких Тарасычей окопалось на просторах Родины?

Но колдун истолковал Гришины эмоции по-своему:

– Не парьтесь, комар носа не подточит. Здесь официально зарегистрированная религиозная община. Нагрянут мусора или чекисты, – так мы тут тихо и мирно достигаем духовного просветления. У всех документы, все живы и здоровы, даже данные медосмотра есть. И никакого принуждения. Вы сейчас сумчатого увезете, а это значит, он просто уехал, и все, вольная птица. Вы его у себя официально оформляйте как сотрудника. Чтобы для всех он был жив, здоров и трудоустроен. Он прекрасно может имитировать живого человека, если приказать… Эй, куда!

Витя, оставшись без внимания, приблизился к другому мертвецу – оплывшей бабе с провисшими до колен грудями – и пристально, в упор, ее изучал.

– А это тоже сумчатая? Где у нее дырка? Ну, эта, для грузов. Шва не вижу.

– Лучше отойди. Это фитиль.

Тарасыч свистнул, и голова мертвячки вдруг вспыхнула бледно-синим пламенем, опалив Вите волосы, свисавшие на лоб. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие, упал, больно стукнувшись локтем о кафель.

– Такое не для вас. Это для грязной работы. Сожжет что угодно, а сама не сгорит.

Тарасыч свистнул вновь, и пламя погасло, не оставив следа ни на бледной коже, ни на волосах трупа. Витя поднялся, глупо улыбаясь.

– Значит, теперь сумчатый будет меня слушаться? – спросил Гриша.

– Будет-будет, – повернулся к нему Тарасыч. – Как только попьет кровушки из нового хозяина.

С поганой ухмылкой колдун достал из ножен на поясе здоровенный охотничий нож и, прищурившись на струхнувшего Гришу, велел:

– Руку сюда давай.

* * *

Сумчатого звали Руслан Егиазаров. Для простоты Гриша прозвал его Елизаром. Поселил в мастерской, примыкавшей к гаражу. Мастерская была довольно просторна, в ней Гриша хранил дорогие бутылки элитных напитков. На дверь пришлось установить простенький кодовый замок, чтобы Гришины жена и сын – Лера и восьмилетний Максим – не наткнулись на мертвеца. Лере объяснил замок мерами предосторожности – мол, боюсь, как бы Макс ненароком не разбил бутыль за десяток тысяч евро, да и гости временами попадаются не в меру наглые.

Перед рейсом Гриша сразу сажал Елизара в багажник машины и уже на трассе пересаживал на заднее сиденье. Витя поначалу каждый раз напрашивался с ними и всю дорогу до аэропорта, как ребенок, вертелся на своем месте, бросая взгляды на мертвеца.

Гриша летал с сумчатым во Францию, покупал там элитные вина и коньяки, загружал товар в Елизарову сумку, а дома выгружал. Ни на таможне, ни на паспортном контроле бледная, дебиловатая морда мертвеца не вызывала подозрений – сумчатый всем напоминал не то депутата, не то олигарха средней руки, перебравшего с выпивкой в своих Куршавелях.

Можно было приказать Елизару исторгнуть все, в него загруженное, разом, но тогда он вываливал бутылки хаотичной грудой. Так разбилось несколько ценных экземпляров. Витя догадался приказывать мертвецу возвращать товар поштучно, в порядке загрузки. Гриша стелил на пол толстый матрас, ставил Елизара, голого по пояс, на колени; сумка раскрывалась, и оттуда, одна за другой, выпадали на матрас бутылки, а братья их тут же забирали, освобождая место для следующих.

Витя добровольно взял над Елизаром полное шефство: покупал для него живых карпов, кормил его, натирал кремом перед поездками. Мертвец с бездонной дырой в теле стал для Вити едва ли не любимой игрушкой. При каждом удобном случае Витя старался юркнуть к нему в мастерскую. Как-то раз Гриша застал брата, голым лежащего на Елизаре, – он елозил пахом над дырой, раскрытой в теле мертвеца. Гриша лишь буркнул брезгливо:

– Блин, ты запираться научись, шпингалет на что!

Витю он никогда не осуждал – болезнь брата искупала для Гриши его многочисленные закидоны. Самому же Грише до сих пор было не по себе от одного только факта существования Елизара.

Витя, инвалид из-за спастической диплегии, жил с братом и его семьей с тех пор, как родители перебрались в Европу, оставив сыновьям дом в Барвихе. Уезжать с ними Витя не пожелал, а Гриша, нежно любивший брата, готов был заботиться о нем хоть всю жизнь.

Родители, как ни любили Витю, но все ж таки почувствовали облегчение, когда он сам захотел слезть у них с шеи. Утомительные, затратные и тщетные попытки его лечения их измотали. В последний год совместной жизни сын-инвалид начал даже слегка раздражать. Поэтому они были очень благодарны старшему сыну за то, что тот легко согласился взвалить на свои плечи всю заботу о младшем.

В отличие от брата Витя не умел зарабатывать деньги, правда, умел хорошо их считать. Любопытный, дотошный, склонный к умствованиям с метафизикой, Витя совал нос во все необычное, попадавшееся ему на пути. Пробовал на себе мистические практики – индуистские, буддистские, шаманские, – в том числе, связанные с психотропными веществами. Теперь он поставил перед собой цель – изучить свойства Елизара и его бездонной сумки.

И однажды сообщил Грише новость:

– Я теперь знаю способ, как забраться в сумку к Елизару и не сойти там с ума.

– Ты что, лазил туда? – удивился Гриша, уточнил полушепотом: – Целиком?

– Ага!

– Ты дурак, что ли?! Вить, блин, ну как!..

– Спокуха, братан! – Витя расплылся в своей фирменной кривой улыбке. – Я сначала руку сунул, потом ногу, потом голову… Тарасыч говорил, что в сумке сходят с ума от потери чувства собственной формы и существования. Значит, необходимо – что? Создать условия, чтобы эти чувства в сумке сохранялись. Тут нужны два фактора: свет и боль. Свет – чтоб видеть в сумке свое тело, тогда разум будет визуально фиксироваться на нем. Боль – чтоб чувствовать тело через нервную систему и задавать ему границы. Если колоть себя в сумке острым предметом в разные части тела, то болевые импульсы станут для разума как бы картой тела и это поможет сохранить рассудок. Чем сильнее боль, тем легче сопротивляться безумию. Я это все в теории прикинул, а потом попробовал…

Гриша испугался за брата так сильно, что захотел избить его. Как в тот злополучный вечер несколько лет назад – когда достал полуживого Витю из петли. На этот раз он едва сдержался.

– Никогда… больше… так не делай! – взревел Гриша, вышел вон и хлопнул дверью, отсекая любые возражения; но прежде всего он ретировался из опасения, что сорвется и влепит Вите по самодовольной физиономии первооткрывателя.

* * *

Через несколько дней Гриша вернулся домой сам не свой: глядел потерянным взглядом и беззвучно шевелил губами. За ужином Витя заметил, как дрожат пальцы, в которых брат держит вилку.

Отозвав его в кабинет на втором этаже, Витя плеснул виски в два стакана и принялся допытываться – что стряслось.

– Мысин, сука!.. – пробормотал Гриша.

– Что Мысин?

– Он, понимаешь, захотел, чтобы я… перепрофилировался.

– Так, хорош загадками говорить, нормально рассказывай.

– Короче… Позвонил мне, в ресторан позвал. Ну, приезжаю. А с ним какие-то хари бородатые сидят. Чехи, что ли? Даги? Хрен поймешь. Говорит: новых партнеров для тебя нашел, только их алкоголь не интересует.

– Так. И что?

– Они, говорит, хотят, чтобы я с Елизаром возил оружие, боеприпасы, взрывчатку на Ближний Восток, а оттуда – герыч для Мысина.

– А ты что?

– Что-что! – вспылил Гриша. – Послал их, конечно!

– Как «послал»? – опешил Витя.

– Да вот так! На хер послал. И талибов этих, и Мысина. Сказал, что в такое дерьмо не полезу…

– Гриня, ну ты че?

– Ниче! У меня, знаешь, принципы есть! Одно дело – бухло мимо таможни проносить, другое – терроризм и наркоторговля. Ты ж сам понимаешь, на кого меня вывели. И все концы на мне замкнутся! Мысин ручки вытрет, герыч скинет – и чист, как депутат, а меня хорошо если на пожизненное, а то могут и грохнуть при задержании…

– Слушай, ну можно ж как-то…

– Нельзя, Вить! Нельзя! Это ты в своих Амстердамах ЛСД на завтрак жрал, а я к этому дерьму даже притрагиваться не хочу. У меня ребенок, в конце концов! И это оружие… Понимаешь?

– Ладно. И что Мысин?

– А ничего! Промолчал. Посмотрел так… внимательно. У меня аж кишки подморозило от этого взгляда. Теперь, сука, хоть самому в петлю!

– Так, братан, не кипишуй. Ты давай лучше вот что. Завтра самую козырную бутылочку прихватишь – и на поклон к Мысину. Глядишь, простит…

Витю прервал рингтон Гришиного смартфона. Тот глянул на дисплей и помертвел. Дрогнувший палец коснулся зеленого кружка.

– Але?

– Гришенька! – донеслось из динамика. – Что ж ты, дорогой! Ну, как так?

– Валерий Денисович, вы меня поймите! Я, как увидел этих… с бородами, так у меня паника. Вы про оружие, они… – сбивчиво оправдывался Гриша.

– Не бери в голову, дорогой! Уже все равно, – перебил Мысин. – Ты там от окошка далеко? Выгляни, будь добр.

Гриша, сглотнув, откинул занавеску и всмотрелся во мглу. Во дворе перед домом кто-то стоял на снегу.

– Узнаешь, нет? Или плохо видно? Тарасыч говорил, твой братишка интересовался – аж чуть не поджарился от любопытства.

Черный силуэт изящно расправил руки, и на ладонях заплясали языки синего пламени.

– Валерий Денисович, послушайте…

– Я тебя, Гришенька, с первого раза услышал. Думаю, на этом и закруглимся. Спасибо тебе, дорогой, за все!

Из динамика раздался громкий посвист, тут же раздвоившийся, как змеиный язык: тот же посвист хлестнул снаружи в окно. И – будто разинулось пустое пространство, засасывая воздух и саму жизнь с жутким пламенным гулом.

– На пол! – заорал Гриша, падая, вжимаясь в ковровое покрытие.

Стекла брызнули из рам под натиском ревущего пламени. Взмахнули занавески огненными ангельскими крыльями. Мертвеющий воздух впился в лицо жгучим поцелуем.

Огонь был то ли слишком безумен, то ли слишком умен. Завораживающие извивы пламени казались пальцами голодного слепого узника, шарящего по каменному мешку в поисках крысы. Братья, стараясь держаться как можно ниже, ползли к выходу.

– Лера! Макс! – крикнул Гриша, перевалив через порог.

– Папа! – донеслось снизу.

– Гриня, всем в мастерскую! – выпалил Витя.

– В мастерскую?

– Это же фитиль! Она тут все спалит и никому выйти не даст. Сам видишь. У нас один шанс.

– Ты о чем, Вить?

– Спрячемся в Елизара. Он вынесет нас отсюда. Ему ж все нипочем.

– Витя, а как же… А если мы там с ума сойдем?

– Не ссы, братан, я же не сошел! У нас мобилы есть, в них фонарики… Сейчас на кухне вилки захватим. Четыре зубца! Болевая карта тела!

– Ты уверен, что сработает? Точно уверен?

– А ты хочешь заживо сгореть? С Лерой и Максом? Тут у нас шансов нет, а там – есть. Пошли!

Гриша поддерживал Витю на лестнице, чтобы тот не упал; ноги плохо слушались инвалида. Огонь уже выпрастывал из кабинета щупальца в поисках человечины. Братья ссыпались по ступенькам, уворачиваясь от хищных язычков пламени.

В холле Гриша обнял испуганную Леру, сказал ей:

– Быстро – бери документы, куртки, мобилы, обувайтесь!

Сам метнулся на кухню, загремел столовыми приборами, выбежал с пучком вилок в руке, рванул с вешалки теплую куртку. Витя лихорадочно одевался. Лера натягивала куртку на Максима, держа в одной руке пакет с документами.

Гриша раздал вилки. Лера смотрела на него как на безумца, перевела взгляд на Витю. Тот уверенно кивнул ей и подмигнул – вылитый киношный супергерой:

– Лера, так надо, поверь.

Из холла одна дверь вела в гараж.

В гараже Гриша подбежал к двери в мастерскую, непослушными пальцами набрал код на замке. Чертыхнулся, попав мимо кнопки. У Максима слезы текли по щекам, он готов был разреветься от страха.

– Мальчики, что происходит? Что здесь, вообще, такое? – спрашивала Лера, глядя на вилку в своей руке.

– Некогда объяснять. Самое главное: не выпускать вилку из рук, – инструктировал Витя; они с братом как будто поменялись ролями, и теперь, вопреки обыкновению, Витя был ведущим, а Гриша ведомым. – Лера, Макс! Когда окажетесь внутри, включайте фонарики в мобилах и освещайте себя, колите себя вилками в разные точки тела, чтобы чувствовать боль. Это важно. Иначе психика не выдержит.

– Где «внутри»? Внутри чего? Гриша, что ты молчишь?! – Истерика пузырилась в горле, Лера едва сдерживалась.

– Слушайтесь его! – процедил Гриша, справляясь, наконец, с замком.

Когда все оказались в мастерской и Лера оцепенела, увидев полуголого Елизара, сидящего на полу, Гриша обнял ее сзади левой рукой, а правой зажал рот, чтобы не закричала.

– Не бойся, – шептал ей на ухо. – Будет страшно, но ты не бойся. Это друг.

Витя приказал Елизару:

– Встань! Раскройся!

Увидев, как разверзается вертикальная пасть на теле незнакомца, Лера судорожно забилась в Гришиных объятиях, замычала под его ладонью, крепко перекрывшей губы.

– Гринь, ты первый, – сказал Витя. – Потом Макс, потом Лера, я последний.

Гриша отпустил жену, вместе с Витей приблизился к Елизару, который развел руки в стороны, словно распятый. Витя подтолкнул брата, и тот, пригнувшись, нырнул в черную дыру. Казалось, Елизарова сумка всосала его – настолько быстро и легко проскользнул он внутрь.

– Макс, теперь ты, – скомандовал Витя.

Пропихнув племянника, а следом Леру, он, наконец, залез сам, вперед ногами, цепляясь за подставленные руки Елизара, свесился наружу… И увидел пустые глаза фитиля, подчеркнутые блаженнейшей из улыбок.

Мертвая женщина с горящими руками входила в мастерскую из гаража. С нежностью погладила дверь, и дерево мгновенно вспыхнуло, расцвело синим. Витя вывернулся, глянул в безмятежное лицо Елизара и приказал:

– Беги из поселка. Спрячься в лесу. Выпустишь – когда скажу.

И нырнул в черную пустоту, незыблемую и бесконечную в своей незаполненности.

* * *

Тьма была такой, что в ней хотелось уничтожиться. Она отрицала свет, само бытие, все формы и предметы.

Ужас охватил Гришу, как челюсти огромной твари. Стало трудно дышать, мыслить, чувствовать. Паралич пронизывал изнутри. Грише казалось, что уже нет никакого «внутри», никакого «снаружи», границы личности сломаны, форма разрушена, нутро разлетается атомами по космосу тьмы.

Гриша вспомнил про вилку в руке, вспомнил, что надо себя колоть, но только где рука? И где он сам? Он вообразил себя в простейшей схеме: «палка-палка-огуречик». Вообразил руку с вилкой и то, как рука вонзает вилку в живот. Резкая боль озарила его – он действительно уколол себя, – и с болью пришло облегчение. Ужас лишь на пядь, но отступил.

Гриша наносил себе удары и с каждым из них все лучше представлял самого себя. Кажется, кровь? Плевать! Главное, что дышать легче, что сознание размораживается, что мысли снова кружат в голове – пылинки в солнечных лучах.

Он с легкостью нашел карман, который минуту назад был недостижим. Достал мобильник, включил фонарик и водил по телу лучом, с наслаждением рассматривая себя, словно воскресшего, вновь существующего.

Внезапно увидел нечто странное и пугающее. Левая рука вытянулась, искривилась недопустимым образом. Кисть превращалась во что-то мерзкое, насекомообразное. Вилка в руке тоже изменилась: расползлась ртутными струйками, которые опутали пальцы, как вьюнок обвивает деревья и прутья в оградах. С трудом оперируя искаженной рукой, Гриша поднес ладонь к лицу, чтобы лучше рассмотреть, и та впилась ему в щеку удлинившимися ногтями.

Он пытался отодрать пальцы от лица, но не вышло. Ногти врастали в плоть, пускали корни. Щека вытянулась, набухая. Вместе с ней расширялся рот, зубы удлинялись, вились червиво, макаронинами ползли изо рта. Глаз выплыл из деформированной глазницы и висел перед лицом, связанный с головой ниточкой удлинившегося нерва. Гриша видел себя одновременно с двух сторон – глазами, расположенными друг против друга.

Он заметил, как что-то страшное приближается к нему откуда-то снизу, наползает, извиваясь. И понял: это его собственные ноги – разрастаются, искажаются, разветвляются, змеятся…

* * *

Безумие кончилось, когда Елизар выплюнул Гришу наружу. Он упал в снег, и ощущение холодной поверхности под телом пронзило его острым, почти сексуальным наслаждением. С ним вместе упали в снег Лера и Витя. Максима не было.

Гриша озирался в поисках сына, но тот не мог никуда уйти – на снегу ни следа, кроме дорожки следов Елизара. Гриша взглянул на мертвеца: стоит, невозмутимый, сумка уже захлопнулась.

– Вить! – прохрипел Гриша. – Макса нет!

Витя поднимался, озираясь.

– Отдай! – Гриша тряс Елизара за плечи. – Отдай Макса!

Елизар, сотрясаемый Гришей, бесстрастно смотрел ему в лицо.

– Гринь, спокойно! – Витина рука легла на плечо. – Мы найдем его.

Отпустив Елизара, Гриша развернулся.

– Витя, умоляю, верни его, сделай что-нибудь!

Внезапно захохотала Лера. Братья уставились на нее. Она лежала на снегу в позе эмбриона, в округлившихся глазах застыл ужас, провал рта сочился хохотом.

Пытаясь успокоить ее, Гриша понял: случилось непоправимое, Лера утратила рассудок.

Хохот иссяк, но взгляд так и не стал осмысленным. Гриша обнимал Леру, гладил ее, целовал неподвижное лицо, а в зрачках у нее стояла жуткая пустота. Обкусанные губы шептали:

– Забрала Макса… Я к себе прижимала, но не смогла… Она забрала…

Братья, подавленные, смотрели на нее. Гриша тряхнул Леру за плечи:

– Кто «забрала»? Кто?

Витя оттащил брата в сторону.

– Оставь ее, она не в себе.

– Да кто «забрала», Вить?! Кто там мог забрать?

– Ну, короче… – Витя замялся. – Есть одна мысля. Там на самом деле не совсем пусто. Я кое-что видел. Хотел рассказать, но ты ж тогда психанул…

– Что там, Вить? Кто?

– Там… типа свалки. Задворки с отбросами. И там существа… Объедки существ.

– Это они забрали Макса?

– У нас только один способ узнать.

Витя повернулся к Елизару и скомандовал:

– Откройся!

И, глянув на Гришу, произнес:

– Пойдем вместе.

* * *

Когда вся Гришина сущность уже поплыла и растеклась по черному зеркалу небытия, его вырвал из транса разложения болезненный щипок за нос.

– Ай!

– Извини. – Витин голос, звучавший сразу отовсюду, напрочь лишенный реверберации, казался реальней, чем плоть. – Вилка твоя где?

– Вы-пус-тил. – Собственный голос был продолжением тела, вываливался изо рта гнойной кашей.

– Тогда зубы сцепи.

Тут же в Гришу вонзились жала: Витя методично составлял карту его тела, возвращая брата к самосознанию.

– А ты, Вить?

– Я-то… Знаешь, если осознать себя все равно что мертвым, сродниться с собственной гибелью, смириться, то… можно и без вилки. А я этим, по сути, с рождения занимался.

– Витя… ты сколько раз бывал здесь?

Тот помедлил, потом признался:

– Да уж немало раз. Идем.

– В смысле «идем»?

– Просто держись за меня – и пойдем.

Изо всех сил Гриша вцепился в брата, боясь отпустить его, но не чувствовал никакого движения. Вспомнились дни, когда Гриша помогал брату гулять по двору после процедур у физиотерапевта. Теперь Витя отдавал долг.

* * *

Казалось, черную материю тьмы бросили в кислоту, и та вспенилась серым. Один миг был особенно страшен: ты словно плавился вместе с умирающей тьмой. Но вдруг ноги ощутили твердь, и глаза увидели серый, в трещинах, асфальт.

Тела, обретшие тяжесть, не устояли, братья повалились наземь. Гриша угодил рукой в лужу, но вместо воды провалился в уже знакомое черное ничто. Ругнувшись, выдернул «потекшие» пальцы, огляделся.

– Здесь же почти как…

– Ага. Как у нас. Только хуже.

Вокруг высились многоэтажки. Их окна, наляпанные вкривь и вкось, все были разных размеров. Сами дома кривились, будто зубы в старческой челюсти. Небо отличалось от асфальта лишь тоном, но не цветом. С ветвей мертвых деревьев свисали белесые хлопья плесени.

– Вить, ты… бесцветный, – тихо произнес Гриша.

– Да, это местный прикол. Здесь нет цветового спектра, только цвета ахроматического ряда.

– Что это за место?

– Я бы сказал «загробный мир», но это слишком простой ответ.

– А мы вернуться сможем?

– Не ссы, Елизар слышит нас. Вот найдем Макса…

– Как мы его тут найдем?

– Есть идейка. За мной!

– Что за идейка?

– Я тут видел не раз… типа женщину. Как тебе сказать-то… – Витя запнулся, чему-то усмехнувшись про себя. – В общем, экспериментировал я с ней.

– Экспериме… Господи, Витя, зачем? Тебе мало…

– Шлюх? – Брат вдруг окрысился, глаза сверкнули злобой. – А ты знаешь, как тут на меня смотрят? Рассказать?

– Витя, не сейчас! Макс! Что с ним?

– Извини… Короче, она после… этого таскалась за мной всюду, следила. Думаю, она Макса и увела.

– А зачем он ей?

– Лучше не спрашивай. Зачем мертвецам живые?

Гришу передернуло. Во все горло крикнул он: «Ма-а-акс!» – но звук тут же заглох, будто ушел в вату.

– Идем. Я, кажется, знаю, где он.

Витя двинулся первым. Его походка выровнялась, он приосанился, ведь сейчас именно он шел впереди, а не ковылял за братом, как это обычно бывало.

Проходя мимо домов, заглядывая в кривые окна, они видели, что здания или не достроены, или полые внутри, без внутренних перекрытий, иногда вообще бутафорские, чуть ли не из папье-маше. Одно из таких фальшивых зданий внутри заполняла паутина, и что-то темное, человекообразное шевелилось там в облаке нитей.

В некоторые здания Витя входил и осматривался. Гриша везде следовал за ним. Он ежился от ощущения шарящих по нему холодных жадных взглядов. Озирался, пытаясь увидеть наблюдателей, и, наконец, заметил краем глаза уродливые тени поодаль: они ползли, перекатывались, карабкались – будто сделанные через затертую копирку копии людей, собранные как попало, без многих деталей, ущербные, жалкие.

– Вить, – прошептал, – кто-то идет за нами.

– Главное – не смотри, – отозвался Витя не оборачиваясь. – Они безвредны, если их игнорировать. Увидел – выкинь из головы, не думай, не представляй себе. Тут многие не имеют формы и получают ее из чужого разума. Увидел что-то смутное, начал представлять, – и оно впитывает эту форму, сосет твое воображение, как кровь, становится реальным. Страх открывает для них доступ. Так что не оглядывайся и не очкуй.

– Что это за твари? – спросил Гриша.

– Объедки человечества. Ошметки. Даже не души умерших, а… черт знает что. Насколько я понял, тут обитают наши будущие мертвецы.

– Будущие? Что это за фигня?

– Понимаешь, – Витин голос, казалось, блестел от испарины менторского удовольствия, – мы очень близки к смерти, носим ее в себе. И у всех здесь, в этом мире, появляются как бы двойники – из забытых воспоминаний, прожитых эмоций, дурных снов. Мы как бы не отправляемся в загробный мир целиком, а опадаем сюда частями, постепенно, как перхоть. И эти части самостоятельны. Они похожи на своего хозяина, как ксерокопия паспорта – на оригинал. Это как отпечаток в грязи, возникший до того, как в грязь наступили.

– Ну и хрень!

– А когда человек совсем умирает, – продолжал Витя, – то становится добычей своих двойников, и эти его формы выслеживают свой прототип, набрасываются на него и пожирают, пока не обглодают до полного ничто. И потом грызутся друг с другом, чтобы выгрызть остатки подлинной человеческой сущности, которую растерзали. Короче, уничтожают сами себя вместе с последними проблесками человеческого. Это место – что-то вроде желудка и кишечника для нашей реальности. Да, Гринь. Мы все закончим здесь, в самоубийственном самопожирании. Причем в коллективном самопожирании, что хуже всего. Не так страшно убивать себя в одиночку, как убивать себя коллективом из собственных расщепленных форм. Всякое «я» будет дробиться на бесчисленные «мы», а «мы» – распыляться до полного единого «ничто».

Гришу передернуло от холодка, скользнувшего по позвоночнику. Мозг едва переваривал мысль о том, что однажды и он рассыплется на груду таких вот пережеванных ошметков.

– Откуда ты все это знаешь, Вить?

– Сказал же, экспериментировал…

Грише показалось, что брат смутился, подбородок его задергался – так происходило всегда, когда Витя вспоминал что-то страшное или постыдное. Он явно не хотел открывать никаких подробностей о том, как добывал эти сведения.

– Глянь! – Витя оживился, показывая пальцем на очередное здание. – Там!

Бледный силуэт мелькнул в одном из окон. Братья бросились к зданию.

Внутри они поднимались по искривленным лестничным маршам, и здесь уже Гриша был первым. На одном из этажей он заглянул в перекошенный дверной проем и в углу пустого помещения увидел две фигуры, вжавшиеся друг в друга.

– Макс! – закричал он, рванувшись и перепрыгивая через бездонную дыру в перекрытии.

Он еще не разглядел сына, но чутье толкало вперед – и не зря.

Макс лежал на пыльном полу, а рядом сидело, обхватив мальчика паучьим множеством тонких рук, сгорбленное существо и старательно обцеловывало его темя, щеки, губы.

Гриша застыл в ужасе, рассмотрев лицо твари. Приблизился запыхавшийся Витя, положил брату ладонь на плечо.

– Спокойно, Гриня, спокойно!

У мерзкой твари, похитившей ребенка, было лицо Леры, бессмыслица зияла в ее глазах.

– Это не она, – шептал Витя над ухом, – это ее… осадок. Что-то, что она потеряла при жизни. Берем Макса осторожно. Одно резкое движение – и она очнется. Здесь очень опасны гнев, ярость, грубая сила – то, что напоминает им о жизни. Лера в сумке, наверное, сопротивлялась, дралась за Макса и «расплескала» себя, напитала эту тварь силами. Нужно действовать тихо, спокойно, даже с нежностью. Это их парализует.

– С нежностью? – горько усмехнулся Гриша, начиная закипать. – Так ты мою жену?..

– Это не она. Копия с ее копии. Успокойся!

– Успокойся? Ты трахал копию моей жены и говоришь «успокойся»? Да как я вообще тебя пущу теперь…

– Да тихо ты, мать твою! – прошипел Витя и застыл, прислушиваясь.

Гриша замолк. Где-то вдалеке раздался шум, будто с циклопической горы мусора сошла лавина и кубометры пыли взметнулись в воздух, сливаясь в печальный и усталый выдох.

– Слушай, нас уже давно заметили, это далеко не всегда страшно, но тут есть такие гадины, что лучше их не будить. Короче, забирай Макса, и валим отсюда! Только осторожно…

Братья начали аккуратно и бережно отрывать тонкие руки твари от мальчика. Худые пальчики то и дело по-обезьяньи вновь цеплялись за Макса, за руки братьев. Какая-то изжеванная копия Леры, это существо сопротивлялось слабо, неуверенно, точно животное, получившее смертельную инъекцию на столе ветеринара, и жалобно скулило:

– Ангел мой! Мой! Ангел! Еще хоть капельку тепла…

И вот Гриша уже держал сына на руках. Мертвенно-бледный, слишком легкий, неподвижный – тот казался куклой. Глаза-стекляшки влипли в небытие. А тварь все лепетала что-то неразборчивое, и Витя завороженно вслушивался в идущий по кругу бред о тепле, жизни, ангелах и о том, что даже ангелам суждено обратиться в пепел и бесконечно разлагаться на составляющие в этой обители смертной сени, а каждая из составляющих будет тосковать и страдать, многократно преумножая эту скорбь.

Гриша потянул брата к выходу.

– Пойдем!

Шум приближался. Странный шум, он словно сворачивался сам в себя, закручивался водоворотом, выплескивался вовне и тут же всасывался внутрь. Чудилось, будто чье-то пыльное дыхание касается затылка, играет волосками на шее.

– Вить, нам надо идти!

– Да-да, – задумчиво кивнул Витя, стряхивая с себя колдовские путы шепота, но глаза его так и остались остекленевшими. – Спустимся вниз. Елизара лучше не звать внутри зданий – тут все рухнет к едреням.

– Зачем она его забрала? – спросил Гриша на лестнице.

– Может, материнский инстинкт. Или хотела пожрать, но не смогла. Он же не Лера, хотя в нем ее кровь, а это привлекло тварь. Я тут сам во многое не врубаюсь. Мы для них как бы ангелы, светочи из высшего мира. А с ангелами знаешь что делают?

– Что?

– Им поклоняются. А еще их насилуют и пожирают.

* * *

Окна на лестнице отсутствовали, но все было видно – и обшарпанный бетон, и крошащиеся ступени, и кривые, как оплавленные, перила. Казалось, в этом странном мире нет разницы между светом и его отсутствием.

– Ты заметил, – внезапно спросил Гриша, – что лестничные марши стали длиннее?

– И верно… – Витя замер на месте и удержал брата за плечо. – Я думал, меня уже глючит…

Они остановились на середине лестничного пролета и принялись осматриваться, пытаясь оценить расстояние до верхней и нижней ступенек. Максим лежал неподвижно на руках у Гриши, и тот то и дело прислушивался – дышит ли сын.

– Твою-то маму слева направо! – пробормотал Витя. – Лестница удлинилась вдвое!

– Ты уже видел такое? Знаешь, что делать?

– Нет, Гринь, это что-то совсем… Видел похожее, но вот именно такое – впервые. Ладно, давай поднажмем. Мне это все нихера не нравится.

Братья двинулись вниз по ступенькам, но Витя вновь резко остановился, прислушиваясь к чему-то, и прошипел: «Тсс!»

– Кто-то за нами идет. Там, выше, – шепнул он. – Слышишь? У шагов как бы эхо появилось. Будто кто-то пытается попадать с нами в такт, чтобы…

– Остаться незамеченным, – шепотом закончил Гриша.

Братья двинулись дальше, внимательно прислушиваясь, и тут уже Гриша различил донесшиеся сверху шаги с каким-то костяным призвуком, вроде негромкого цоканья лошадиных копыт. Да только какая ж лошадь могла бы тут спускаться по лестнице?!

Гриша с Максом на руках шел первым, Витя ковылял сзади, прикрывая брата со спины, а у самого по хребту полз мерзостный холодок.

– Братишка, – тихо произнес Гриша, оборачиваясь, – че-то, мне кажется, этажей стало больше. Сколько их, девять-десять? Мы спускаемся уже вечность. И все одинаковое, как… закольцованное.

Витя мучительно вслушивался в чужие шаги над ними. И никак не мог решить – мерещатся они ему или за ними точно кто-то идет? На Гришины слова и взгляд он отозвался безмолвной страдальческой гримасой – как при зубной боли – и дернул подбородком: пошли, мол.

– Далеко еще до низа? – Гриша заглянул в проем между перилами, но там, как в трещине на монолите бытия, плескалась тьма, черное ничто.

Витя в это время свесился за шаткие перила, ограждавшие лестницу, вывернул шею и всмотрелся вверх, в сумрачную высоту лестничной спирали. Ему показалось, что нечто странное шевельнулось в проеме двумя этажами выше, словно кто-то наверху глянул с лестницы вниз.

Выругавшись, Витя отпрянул от проема.

– Валим, Гриня, валим быстрее!

Братья торопливо затопали по ступеням. Максим на руках у Гриши начал стонать, словно во власти страшного сна. Витя едва не скатывался по ступеням, с трудом управляя непослушными ногами, но старался не отставать. Гриша спросил на ходу:

– Что там было, Вить?

– В душе не знаю, – с неожиданной злостью процедил Витя; кажется, он чего-то недоговаривал. – И, честно, знать не хочу!

Преследователь, поняв, что замечен, уже не скрывал своих шагов. Наверху громко топало по ступеням, и это был настоящий цокот копыт.

Когда братья преодолели последний марш, выводящий на площадку перед входной дверью, и налегли на нее, как будто увязшую в чем-то, с трудом поддающуюся, то увидели своего преследователя.

Жуткое существо спускалось к ним по лестнице.

Две черные, вроде лошадиных, ноги с торчащей обнаженной костью, начинались в кошмарной мешанине потрохов и какой-то прозрачной субстанции, как бы огромной медузы, в чью студенистую плоть вросли гроздья влажных внутренних органов. Они казались безобразными язвами и гнойниками на чистом и зыбком студне. Тонкие прозрачные жгуты, обрамляя это месиво плоти, плавно извивались в воздухе, будто в воде. Из переплетения кишок в центре месива на братьев смотрело человеческое лицо.

Витя помертвел, встретившись с его взглядом. Выдохнул почти беззвучно:

– Выследил-таки…

По лицу твари поползла до боли знакомая кривая ухмылка, и Гриша крепко сцепил челюсти, сопротивляясь резкому рвотному позыву. Он узнал эту улыбку – стремящийся к подбородку левый уголок рта и чуть вывернутая верхняя губа. Улыбка паралитика. Улыбка его младшего брата.

Жуткий ошметок человечности смотрел на братьев Витиными глазами, недобро осклабившись Витиной улыбкой. Каждая черта его лица была Витина.

В панике братья поднажали изо всех сил.

Дверь со скрежетом поддалась, приоткрывшись настолько, что можно протиснуться в щель, и Гриша с Витей вырвались из подъезда, тут же навалившись на дверь с другой стороны. Закрылась она легко, в ней что-то громко щелкнуло – невидимая деталь механизма вошла в предназначенный для нее паз. А с той стороны послышался цокот копыт и следом – мощный удар. Дверь дрогнула, но выдержала, не приоткрывшись даже на миллиметр.

– Съел, сука, съел?! – процедил Витя злорадно, глядя на дверь расширенными зрачками. – Сейчас Елизар нас вытащит…

– Вить! – Гриша тронул его за локоть. – Вить! Где мы? Мы куда попали?

– Что? – Витя обернулся к брату и все увидел сам.

Дверь подъезда вывела их вовсе не из дома, и стояли они сейчас не снаружи, под небом ущербного мира. Дом заманил их в ловушку. Дверь, которая казалась выходом, завела куда-то в подвал.

Их окружали неравномерно вспухшие, похожие на тромбозные вены трубы, узоры плесени, и все та же зыбкая полутьма.

– Как это возможно? – спросил Гриша, с недоумением осматривая низкий, едва ли не давящий на макушку потолок.

– Возможно, Гриня. К сожалению, возможно, – произнес Витя, нервно скребя пятерней над виском. – Я долго голову ломал, откуда дома здесь берутся – строят их или они сами вырастают? Так вот, это нихера не здания, а вроде как окостеневшие воспоминания о них. Реминисценции человеческого жилья. Воспоминания, зыбкие и подвижные. У этих домов как бы своя рефлекторная жизнь. Ну, знаешь, как волосы и ногти растут у мертвецов в могилах. И эти здания иногда вдруг меняются…

– Ага, спасибо за лекцию, Эйнштейн! Как нам выбраться теперь? – спросил Гриша. – Елизар может нас забрать отсюда?

– Может, да. Только предварительно он протащит нас через метры бетона, арматуры и прочего стройматериала. А он, знаешь ли, твердый, сука, даже у воспоминаний. Вытечем, как месячные со сгустками – через узкую щелочку. Помнишь, я с разодранной спиной ходил, а тебе сказал, что в БДСМ-клубе госпожа переусердствовала? Так вот, это меня Елизар через трубу протащил. Хорошо хоть кости целы остались, а ведь могло бы все переломать.

– Лучше б ты, в натуре, на садо-мазо подсел, чем вот это… Ладно. Надо выход искать, – резюмировал Гриша. – Пошли, может, на той стороне подвала вторая дверь есть.

– Может и есть. Лишь бы не заросла, пока мы дойдем…

Они зашагали по извилистым коридорам вглубь подвала, а в спину им неслись неистовые удары по металлу, точно били в гонг, провожая их в последнее странствие.

– Вить, а что это была за хрень? Ну, с твоим лицом…

– Ты не понял? – мрачно усмехнулся Витя. – Это обломок меня, моя тень.

– Почему у него… у нее копыта и ноги лошадиные?

– Хер знает. Может потому, что я всю жизнь о нормальных ногах мечтал… Помнишь, как ты меня после физиотерапии таскал на закорках? А я у тебя на спине висел и думал, как же круто иметь сильные, мощные ноги, разгоняться, будто гепард, до пятидесяти кэмэ в час. Фантазировал, как становлюсь супергероем, прыгаю, бегаю. Тебя вот покатал бы. Этакий Человек-Жеребец с охренительно мощными ногами.

Гриша прыснул:

– Да ты у нас и так человек-жеребец!

Витя не сдержался, тоже усмехнулся и с благодарностью посмотрел на брата.

– Ну, короче, ты видишь теперь, во что вырождаются наши мечты и фантазии. Стремная мерзость, да? Только попав сюда и увидев эти ошметки, начинаешь понимать, из какой дряни на самом деле состоишь. А ведь нам еще повезло не нарваться на наши сексуальные фантазии… Сказать, кого я в детстве голым все время представлял, когда?..

– Смотри, там! – прервал его Гриша.

Близ одного из дальних углов обширного помещения в потолке обнаружился люк, почти незаметный среди черных разводов плесени. Если б не лестница под ним – кривоватая, деревянная, грубо сколоченная из досок разной толщины, – братья прошли бы мимо.

– Допустим, мы из дома не выберемся, – рассудительно произнес Гриша, – но нам хотя бы до окна добраться, до любого нормального окна.

– Тихо! – шепнул Витя. – Если дом услышит…

– Ты че, серьезно? – удивился Гриша. – Он может нас услышать?

– Не знаю. Здесь все как будто пытается тебя задержать. По крайней мере, лучше не говорить о том, что собираешься делать. Мне кажется, то, что мы на них смотрим, осознаем их, запоминаем, помогает им сопротивляться разложению. Думаю, этот дом тоже хочет свою долю бытия. Все громкое, яркое, резкое – все здесь имеет последствия.

Братья приблизились к лестнице. Глянули вверх: люк над нею был открыт, но затянут мутной пленкой.

Только сейчас, подойдя к лестнице, они увидели, что пространство вокруг нее расчерчено длинными нитями паутины. Они поблескивали в тусклых лучах, проникавших сверху, и терялись в окружающем сумраке, который здесь, рядом с лестницей, контрастируя с падающим светом, казался темнее и гуще. Или сумрак сгустился только что?

Бесформенное темное нечто тяжко ворочалось в углу, и дрожали нити паутины, и кружились меж них тонкие ворсинки, взбудораженные вибрацией.

Гриша ощутил, как нити касаются его кожи, как врастают в нее, пуская побеги внутрь тела, к самой сердцевине его «я».

Витя пробовал руками лестницу на прочность. Попытался опереться ногой на нижнюю поперечную дощечку – выдержала! Затем на вторую… И обернулся, затылком почуяв неладное.

Гриша с Максом на руках медленно шел во тьму, прочь от лестницы. В его позе, в его шагах было что-то ритуальное, словно жрец торжественно несет подношение к алтарю.

Витя запаниковал, спрыгнул с лестницы, но неудачно – подвернул ногу и упал. Пронзительная боль мешала подняться. Наконец он кое-как, держась за стену, встал и заковылял вслед удалявшемуся брату. Тот двигался в сторону темного угла, где клубилась чернильная тьма.

Странно, что Гриша продолжал идти, хотя пора уже было уткнуться в угол меж стен. Но угол раздвигался перед ним, разверзаясь, углубляясь в самое себя.

Гриша держал Макса на вытянутых руках, предлагая его кому-то, кого Витя не мог разглядеть во тьме. Каждый новый шаг давался тяжелее предыдущего. Было заметно, как в страшном напряжении дрожит Гришино тело.

Витя тоже всем существом чувствовал сопротивление сгущавшейся пустоты, отчего напрягались мышцы. Он задыхался, с усилием догоняя брата.

Наконец он вцепился в Гришино плечо скорченными от натуги пальцами – будто вонзил абордажные крючья в корабельный борт.

Гриша вздрогнул всем телом, застыл на месте, а Витя, как в мгновенной вспышке, увидел скрытое тьмой.

Их окружали уродливые твари, следившие за ними со смесью алчности, похоти и трусости. На лицах ущербных существ, казалось, извиваются россыпи червей – настолько явственны были эмоции, захватившие их.

Впереди, в нитях огромной паутины, висело распятое нечто – многорукое, многоногое чудовище. В дар ему Гриша предлагал своего сына.

Две головы этой твари на шеях, искривленных, как у грифов-стервятников, тянулись навстречу подношению. Оба лица отражали Гришины черты, но словно в кривых зеркалах. Перекошенные, извращенные, порочные отражения. У каждой головы влажно поблескивали в приоткрытом рту какие-то набухшие, развратно пульсирующие органеллы.

– Гриня, очнись! – прохрипел Витя. – Не делай этого, слышишь меня!

Он потянул Гришу назад, и тот с заметным облегчением подчинился, начал пятиться, затем развернулся – в глубине зрачков тлели ужас и паника. Братья рванули к лестнице, а следом за ними из бесконечно глубокого угла ползла, шагала, перекатывалась, плыла по воздуху ожившая феерия Босха.

Крепко обхватив Макса одной рукой, цепляясь другой за перекладины, Гриша взбирался к выходу. Витя карабкался следом.

Разорвав пыльную паутину, перекрывшую отверстие люка, Гриша выбрался наверх и застыл как вкопанный.

– Это как понимать? – спросил он Витю, когда тот поднялся над люком и все увидел сам.

Они стояли на крыше. Далеко внизу темнела земля. Подвал дома необъяснимым образом сомкнулся с его вершиной. На лестницу снизу наползали голодные твари с безумными глазами; вся их масса колыхалась, будто нечистоты в канализационном люке.

– Ого, дом как бутылка Клейна, – ошарашенно пробормотал Витя.

– Хренейна! – заорал Гриша, глядя, как мерзость возбужденной нежити уже выплескивается наружу из люка. – Вытаскивай нас!

Витя, очнувшись, запрокинул лицо в небо и возопил, будто древний пророк или языческий жрец, умоляющий далекое божество о дожде, об урожае, о самой жизни:

– Елизар! Вытаскивай нас!

И божество вняло мольбе.

В небе разверзлась с чмоканьем гигантская дыра, братьев подхватило космическим сквозняком и вышвырнуло из мира теней на снег.

Они лежали под звездным черным небом в настоящей темноте ночного леса, не разбавленной мертвым светом пустоты, лишь слегка подсвеченной обычным снегом. Гриша прижимал к себе Максима, чувствуя по биению артерии на тонкой шее, что сын жив. Слава богу – жив!

* * *

Гриша стоял на паспортном контроле в Шереметьево и нервно крутил в руке смартфон.

С памятной ночи в подмосковном лесу минуло почти пять месяцев. Единственным верным решением было наплевать на сгоревший дом и рухнувший бизнес – и рвануть в Европу, к родителям.

Максим, на удивление, легко поправился и, придя в себя, ничего не помнил про Елизарову сумку. С Лерой вышло хуже. Пришлось просить у родителей денег на лучшую психиатрическую клинику Германии. Поначалу надежд почти не было, но на днях доктор Клозе обрадовал, сообщив, что возникла положительная динамика.

Елизара пришлось бросить в лесу; тащить его с собой к родителям казалось дикостью, да и Мысину легче было выследить их вместе с таким спутником.

Гриша на время вошел в отцовский бизнес, но уже взял у отца ссуду, чтобы открыть свое дело. Казалось, все налаживается. Но Витя! После возвращения его мысли как будто застряли там. Он ходил задумчивый, часто замолкал и глядел в одну точку. Его движения из дерганых и конвульсивных стали медленными и какими-то вязкими, как у ленивца. Днем он почти не выходил из своей комнаты, а по ночам Гриша, проходя мимо его двери, нередко слышал треск клавиатуры и какие-то переговоры полушепотом с невидимыми собеседниками.

Однажды утром он просто исчез, даже записки не оставил. На телефонные звонки и сообщения в мессенджерах не отвечал. Родители, впрочем, не сильно обеспокоились.

– Небось, опять в Амстердаме откисает или на Гоа, – предположил отец.

Но Гриша чувствовал: дело куда серьезней.

У братьев прежде не было секретов друг от друга, делились даже паролями от сетевых аккаунтов – на всякий случай. И теперь, когда Гриша набирал на клавиатуре пароль Витиного аккаунта на сайте Find My Device, то мысленно молился: лишь бы это был какой-нибудь наркопритон в Камден-Тауне или бордель под Прагой. Пусть бы братишка сорвался развеяться с кислотой и шлюхами, пусть бы постигал дзен среди дауншифтеров, но…

Сайт вывел координаты того самого чертова санатория – логова Тарасыча.

И как ни сжималось у Гриши сердце при мысли о том, что его там ждет – мстительный Мысин или сумасшедший Тарасыч с целой армией фитилей, – он должен был найти брата, несмотря ни на что.

Из аэропорта Гриша сразу двинулся в арендованном внедорожнике на трассу М-11. Затем свернул у Солнечногорска и покатил вглубь подмосковной глухомани.

Воздух густел с каждым километром, гроза жадно вбирала влагу.

В конце концов, омытая закатным лучом, показалась табличка «Мкртчян». Ворота были заперты, пришлось бросить машину и лезть через забор. В воздухе пахло грозой, тучи над головой клубились, темнели. Мир стремительно становился серым, бесцветным, словно жуткое пространство из сумки Елизара просачивалось сюда.

Пробравшись через кусты, Гриша увидел у ближнего корпуса то, что заставило его в ужасе отшатнуться, спрятаться за дерево и по-детски взмолиться: «Лишь бы не заметило, лишь бы не заметило!» Впрочем, существо выглядело скорее жалким, чем опасным – один сплошной торс с рудиментарными конечностями, голова вросла в грудную клетку по самое темя. Откуда-то из груди глухо сипело:

– Ярко… Слишком ярко… Как же ярко!

Пришлось брести через кустарники, обдирая одежду и кожу, но Гриша не хотел рисковать и встречаться взглядом с потусторонними глазами этих созданий. Они были повсюду – ползли, висели в воздухе и просто валялись, похожие на умиравших от голода африканских детей с душераздирающих фотографий. То вздутые, то впалые животы, серая кожа, скребущие по асфальту ногти, протяжные стенания. Они заламывали руки и сжимали головы, пока черепа не лопались с хрустом, выпуская облачка какой-то черной плесени, растекавшейся по воздуху. Перхоть из иного мира, они изнывали от боли, ужаса и безумия, в которых тонуло ничтожное их сознание, – настолько сильно в нашем мире ощущалось бытие.

Тут были и сумчатые, но словно изуродованные каким-то жестоким ребенком-гигантом, – с оторванными руками и ногами, располовиненные и обезглавленные. Их глаза – у кого оставались глаза – продолжали безмятежно смотреть на мир и спокойно следили за Гришей, пробиравшимся мимо них.

Еще издали он заметил странное сооружение, растущее из разобранной крыши бассейна. Этакое огромное узловатое корневище и одновременно вышка связи. Неустойчивое, оно покачивалось, как от порывов ветра, хотя воздух был тих, целилось вершиной в самое брюхо низкой, огромной тучи.

Вблизи Гриша разглядел, что башня над бассейном собрана из сумчатых трупов. Растянутые на каких-то рейках, уложенные друг на друга, они были обращены раскрытыми сумками вниз.

Вяло шевелились конечности, беззвучно разевались рты. Сумчатые казались слишком возбужденными, – насколько вообще можно говорить о возбуждении этих флегматичных существ.

Поглощенный грандиозным и жутким зрелищем, Гриша не заметил, как кто-то подполз к нему и вцепился в штанину. Вскрикнув, он пнул наугад во что-то мягкое, отозвавшееся стоном. Вглядевшись, содрогнулся.

– Тарасыч?

Некогда мрачный и пугающий, колдун выглядел жалко. Все его тело превратилось в сплошную рану: ноздри взрезаны, опустевшая правая глазница набита сырой землей, левый глаз почти утонул в гнойной опухоли, на правой руке отрезаны все пальцы, кроме мизинца, с пальцев левой сорваны все ногти. Тарасыча жестоко пытали.

– Не дай… нельзя позволить, чтобы он… Он все делает наоборот! Нельзя…

Колдун захрипел, закашлялся, плюясь кровью, скорчился от боли. Гришу передернуло и пронзило прежде неведомой жутью: «Неужели Витя сделал… это?»

Надо найти брата, и как можно скорей!

Стиснув зубы, готовый к любому зрелищу, любому шоку, Гриша шагнул внутрь здания.

Витю он поначалу не узнал: измазанный запекшейся кровью, тот походил на дикаря в боевой раскраске.

– Братан! А я верил, что ты придешь. Знаешь, вот честно, не хотел без тебя начинать. Ты уж прости, что пропал с радаров. Сам видишь, работал не покладая рук.

Витя стоял наверху стремянки, прямо среди гротескной конструкции из живой мертвечины. Послушные фитили пристроились тут же и подсвечивали ему, пока он что-то мудрил с нивелиром, вглядываясь в центр «башни» изнутри.

– Вить, ты че делаешь? Что это вообще?

– Прикинь, он даже не настоящий колдун, – говорил Витя, будто и не слышал брата. – Пришлось попотеть, чтобы эта сволочь все рассказала. Оказывается, Тарасыч там, в Америке, у латиносов, вступил в секту, которая поклонялась одному из этих… паразитов из сумки. Оно как-то просочилось в наш мир, и эти придурки думали, что это – божество. Называли его Диос Гритандо – Кричащий Бог. Представляешь? Эта тварь вопила от ужаса, но им казалось, что это крик силы. Идиоты! А Тарасыч – ушлый хер, он быстро выкупил, откуда ветер, понял, как трупы раскрывать на ту сторону, и сдриснул домой – бабло зашибать. Россия ж матушка – страна возможностей, блин! До хера самоуверенный, он даже не подумал, а вдруг кто-то догадается прийти сюда ночью с банкой собственной крови и напоить этих красавчиков… Ну, короче, я догадался! Дальше – дело техники.

За лихорадочным румянцем и кровавой коркой на гордой Витиной физиономии Гриша разглядел теперь неестественную, землистую бледность. Его взгляд, похоже, оказался слишком красноречив.

– Не ссы, братан, я гематогенкой догнался!

– Вить… Зачем все это?

– Блин, Гриня, ты все-таки удивительный жлоб. Когда Вселенная становится раком, раздвигает булочки и показывает тебе все тайны, ты стремаешься, как целка. Ты что, не понял еще?

– Не понял чего?

– Гриня, ну логика же! Элементарная логика! Если мир в сумке – свалка на задворках нашей реальности, то мы – тоже свалка на чьих-то еще задворках, сечешь? Твари в сумке – наши объедки, а мы, – Витя со значением ткнул пальцем ввысь, в конструкцию из мертвецов над бассейном, – мы их объедки!

– И че теперь?

– Мать твою, ну ты и твердолобый! Если дверь открывается в одну сторону, то открывается и в другую! – Витин взгляд вдруг потускнел, из сумрачного гения, нового Фауста-Франкенштейна, он вновь превратился в жалкого инвалида. – Я не хочу быть чьим-то объедком, Гринь! Не хочу жить на чужой помойке. Не хочу заглядываться на жену брата, не хочу племянника воспитывать вместо сына, не хочу закидываться всяким дерьмом до беспамятства, лишь бы своей ущербности не чувствовать. Да мы тут все ущербны, Гриня. Но когда-то мы и они были одно целое. Плерома! Знаешь, что такое? Ладно, это долго тебе объяснять. Я домой хочу, понимаешь? Домой! Туда, откуда мы провалились в эту клоаку!

И, озаренный синим пламенем фитилей, он исступленно выкрикнул:

– Вывернитесь все!

* * *

Волна тошноты подкатила к горлу, едва Гриша увидел, как сумчатые, составлявшие башню, медленно выкручиваются, как обнажаются кости, как плоть выворачивается наизнанку, как внутрь тел уходит кожа.

Он зажмурился, чтобы не видеть этот ужас, но в уши вползал влажный хруст, хлюпанье и треск рвущейся плоти. Когда Витя возгласил: «А теперь откройтесь!» – Гриша осмелился разлепить веки.

С хоровым чмоканьем безобразные туши сумчатых разомкнулись, образуя единый на всех тоннель.

Сверкнуло в небе, грянул гром – словно треснула взломанная небесная печать из ангельского сургуча. Привычные законы мироздания рушились. А Витя орал во всю глотку:

– Вижу их, Гриня! Вижу! Они смотрят на нас! Господи, они прекрасны! Я и описать не смогу! Мы же – просто их пыль. Черт, они такие…

Гриша, ослепленный нестерпимым, неописуемым, неименуемым светом, льющимся из тоннеля сумок, судорожно тер глаза. В водопаде света он ощущал присутствие чего-то… невозможного, непредставимого и оттого – запредельно жуткого, как сама смерть, но не привычная наша смерть, а та, что случилась до рождения.

– Гринь, да ты хоть на секунду представь: ты, я, Лера, Макс – все мы были когда-то одними из них, частями целого. И мы можем стать снова. Брат… Пойдем со мной!

Гриша не мог ответить, поглощенный увиденным. Его рассудок бурлил и клокотал, обрабатывая поступающую информацию – эти священные формы, этот заветный свет, эти… он не находил слов. Каждый нейрон, каждый синапс был перегружен до предела. Лишь на самом дне подсознания что-то отозвалось на слова брата, заставило сделать шаг назад; трещиной поползла мысль: «Недостоин!»

– Эх!.. Нужно было сказать тебе раньше, как-то подготовить, что ли. Может, смогу еще вернуться за тобой однажды. А сейчас прости, Гриня, но я… иду домой!

Гриша увидел только одно – как исчезает в ослепительном сиянии грязная кроссовка брата, отрываясь от последней ступени стремянки.

Волевым усилием вернув себе контроль над рассудком, он рванул вперед, наплевав на все – на кошмарных фитилей, на слепящий свет, на то, что находится в тоннеле из вывернутых наизнанку мертвецов. Гриша схватился за кроссовку, изо всех сил потянул на себя. Брат оступился, едва не сорвавшись, но удержал равновесие наверху.

– Не пущу!

– Отойди, – холодно произнес Витя. Гриша не сразу понял, что в лоб ему нацелено дуло пистолета. – Пожалуйста. Я не хочу этого делать. Всю жизнь я искал… вот это самое. И нашел. Не стой на пути.

– Вить, – Гриша замялся, перед глазами встали жалкие твари, что потерянно ползали по санаторию, – фарш обратно не провернешь.

– Я все же попытаюсь!

Гришины пальцы разжались сами, когда глаза привыкли к свету и он увидел их. Не облик и не внеземное сияние поразили его отчаянием и скорбью, – но убогость собственного разума, который оказался не способен даже просто воспринять этих существ.

Многоликие, обитающие сразу в десятках измерений, они двоились и троились в его глазах, перетекали друг в друга. Их облик искажался, уродовался до монструозного безумия, полыхавшего ужасом, но какой-то частью сознания Гриша отрицал сигналы органов чувств, твердо веря – они прекрасны, идеальны, божественны.

Пистолет выпал из Витиной руки, когда он сам исчез в неземном сиянии. Его фигурка все удалялась и удалялась, взлетая куда-то ввысь, к небу высшего мира, в котором больше не нужно двигаться с помощью ног.

Но от Гришиных глаз не укрылось, что Витю выкручивает и корчит там, в этом светлейшем раю. Неужели он оказался недостоин? Мышцы на лице лопались в попытке изобразить гримасу, хотя бы отдаленно передающую ужас и безумие, что объяли его там, средь ангелов и богов.

Даже когда Витина фигурка превратилась в точку на иномирном небосклоне, до Гриши продолжал доноситься болезненный, надрывный, на одной ноте вой.

Россыпи божественных глаз, будто звезды, безразлично сверкали из тоннеля.

– Фарш обратно не провернешь, – завороженно повторил Гриша, будто вновь осмысливал сказанное.

Гриша подобрал пистолет и уставился на него. И где ж Витя раздобыл этот ствол? Умудрился у кого-то купить, прилетев в Россию? Заказал в даркнете? Или это пистолет Тарасыча? Впрочем, какая разница!

Гриша проверил обойму: не полная, двух патронов не хватает. И приставил дуло к виску. Мучительно хотелось спустить курок и вырваться из мерзости, которую тут привыкли считать подлинной жизнью.

Но остановила мысль о том, что смерть только отдалит его от сияния божественных глаз, загонит в еще худшую нору мира теней, намертво втопчет в донную грязь мироздания.

И потом… а Лера с Максом – как же они?

Нет! Надо терпеть. До зубовного скрежета, до рвоты – но терпеть. Вгрызаясь в собственное бессилие. Терпеть до полного отвращения к тошнотворной реальности и к себе самому, жалкому насекомому, над которым однажды распахнулось небо, приоткрыв свои тайны. Его тайны. Его суть – высшую, сокровенную сущность перхоти, отрыжки, объедка того прекрасного, частью которого он был когда-то, в каком-то другом существовании.

И Гриша – от нестерпимого мучения в сердце – отчаянно, по-звериному завыл в сияющий над ним тоннель, подставив лицо каплям дождя, что наконец хлынул из гангренозно-черной тучи.

Дмитрий Костюкевич. Морские пейзажи

2 февраля

В полдень отошли из Риги.

Меня никто не провожал.

За кормой стягивается битый лед. Серая Двина.

Везем в Антарктиду две сотни зимовщиков.

* * *

Двумя днями ранее пассажирский помощник – светлый, мясистый, округлый – проводил меня в каюту первого класса.

Верхняя палуба. Один в двухместной каюте. Настоящее окно. Открыл – перекурил. Побрился перед визитом к капитану.

С капитаном познакомился еще на офицерских курсах пять лет назад. Два раза ходил в плавание под его руководством. Сделал его героем повести «Сквозь льды». Вот-вот столкнусь с прототипом.

Читал ли он повесть?

Дверь в капитанскую каюту была открыта. Я присел в холле на диванчик и осмотрелся. За стеклами книжного шкафа тесно стояли энциклопедии, справочники, литографии, лоции. На углу массивного стола лежала книга. Сборник моих повестей. Какой жирный намек. Значит, читал… Да и на что я надеялся: в «коммуналке» флота шила в мешке не утаишь.

Хлопнув дверью, вошел капитан. Свежий и статный в свои пятьдесят три (старше меня на четыре года). Борода с серебряной проседью.

Он крепко, с намеком, пожал мне руку.

– Какого дьявола ты в своем «букваре» сделал меня неврастеником?

– Не тебя. Литературного героя. Намешал в нем разных людей. От тебя взял только хорошее.

– А запомнят плохое. – Капитан не отводил сухого взгляда. – Изволь понять. Твои выдумки на меня повесят. Объясняй потом людям.

– Извини, – сказал я. – Я маскировал как мог.

– Маскировал он… Капитан – псих! Фантастика. Где ты такое видел?

– Ну…

– Баранки гну. Честно скажу, воротит меня от этой повести. Уж лучше бы ты про космические корабли писал. А то сочиняешь ты, а проблемы у меня.

– А есть проблемы?

– Будут. По твоей милости.

Я снова, на автомате, повинился.

Сам подумал: а что прототипы? Не обижаются ли на то, что в них натолкали по чуть-чуть от реальных людей, которые им несимпатичны?

– Извини, извини. В книгах надо извиняться. И думать надо. – Но лицо его, кажется, смягчилось. – Ладно, давай по твоим обязанностям.

Мы обсудили мои обязанности, выпили джина под бутерброды с семгой.

Проводил он меня уставшим:

– Иди уже отсюда к чертям собачьим!

* * *

Идем во льду. Подмигивают огни маяков.

Ночью не спалось. В каюте духота. Открыл окно.

До утра читал.

Взял в рейс сборник рассказов Адама Адамовича Павлова «Морские пейзажи». Павлов, знаменитый полярник и беллетрист, пропал в обратном рейсе в марте 1971 года. В каюте нашли рукопись «Морских пейзажей».

Для рецензии.

Сборник начинается с рассказа «Вода». Это скорее эссе, замаскированное под беседу двух моряков, новичка и тертого. Молодой матрос преисполнен восхищением перед величием морей-океанов, этой колыбели странствий. Опытный же, у которого на берегу маячит пенсия, видит в открытой воде лишь постоянную опасность, вызов: «Ничего-ничего. Дай время, и увидишь океан глазами первооткрывателей. Увидишь опасное, враждебное, разочаровывающее, гневное место. Это безумие – то, что делает человек в море. Мы не должны были покидать берега земли». Хм. Слишком высокопарно и утопично для старого матроса, как по мне.

* * *

3 февраля

Скоро берега Швеции.

Под форштевнем громко ломается лед, слышно даже на верхней палубе.

После душа поднялся на мостик. В ходовой рубке нет обогрева лобовых стекол. Обсудили со старпомом мои книги. Старпом – крепкий, здоровый моряк, окончил высшую мореходку. Хвалил «Сквозь льды», хитро улыбался.

На дневной встрече познакомился с экспедицией, хотя моя роль в судовой администрации весьма размытая, четкого статуса нет. На бумаге – второй старший помощник, а на деле… Нахожусь здесь больше все-таки как человек творческий.

Перевели время на час назад.

Блинчатый лед в канале. Туман. Огни самолетов похожи на НЛО.

* * *

4 февраля

У датского берега разошлись с громадным танкером.

Вблизи замка принца Гамлета зимовочный состав столпился у правого борта, и теплоход накренился. На море полный штиль, на мне яркий свитер, замок прячется в тумане.

Старпом и боцман – рыжий, с сонным лицом – рыскают по судну в поисках нарушителей порядка.

Дания позади. Мы в Северном море.

Вечером сходил в судовую баню.

* * *

Как человек действия, тертый зимовщик Адам Адамович Павлов со знанием дела пишет о полярной работе. Правда, не без странностей.

И если в рассказе «Новоселье» все привычно и приземленно – речь идет о переселении арктического лагеря с одной дрейфующей льдины на другую (торосы и трещины, героизм и усердие), то в рассказе «Стекло» ярко выражен фантастический мотив. На станции Мирный аэрологи запускают радиозонд. Тот падает. Запускают другой. Тоже падает. Третий. Снова неудачно. Аэрологи слышат тонкий хрустальный звон, будто зонды бьются о черное стекло.

Оба рассказа написаны в сухом телеграфном стиле. Во втором чувствуется свежесть идеи, но совершенно неясна авторская мысль.

* * *

8 февраля

Прошли Португалию.

Вывесили стенгазету, шаржи на комсостав. Меня изобразили в лодке с огромным пером, которым я гребу против волны. Посмеялся.

Тараканы чувствуют себя на теплоходе не хуже людей. Развелось тьма. Травим хлорофосом.

Передали о крушении самолета в Мирном. Возвращался с Востока. Погибли начальник экспедиции, пять полярников, пилоты. Ужасная трагедия.

* * *

10 февраля

Позади Касабланка.

К рецензии на «Морские пейзажи».

Павлов пришел в полярники из флота. С детства хотел быть моряком. Зачитывался Фенимором Купером и Джеком Лондоном. После школы поступил в питерскую «Макаровку». Курсант. Потом матрос в Балтийском морском пароходстве. Перевели на рейсы в Арктику. Незапланированная зимовка изменила планы…

На станциях стал писать. Передал рукописи в издательство. Через несколько лет о Павлове уже говорили чуть ли не как о состоявшемся классике. Звездную болезнь он не подхватил. Правда, мог вспылить. Как-то разругался с начальником экспедиции, потом попросился на Южный полюс. Талант писателя объяснял «морем-рассказчиком», которое всегда рядом, даже если сковано льдинами.

* * *

11 февраля

Причалили в порту Лас-Пальмас. Сказочные пляжи, банановые плантации.

Выехали в город. Однотипные пейзажи, тесный рынок, ширпотреб в лавках. Нашему брату моряку не привыкать.

Вечером снялись с якоря.

Над Атлантикой голубое марево. Мимо дымит трубами низенький ледокол. Штатный фотограф щелкает его блицем.

* * *

Идем на Монтевидео.

Включили бассейн. Вокруг купаются, загорают. Замечено несколько обгоревших носов.

В навигацию судна я почти не вмешиваюсь, иногда страхую на мостике, чтобы совсем не бездельничать.

Полистал в штурманской английские лоции. Рисунки зверей, фотографии птиц, морская история. Долго чесал голову над русско-английским словариком: не узнал добрую треть букв – какие-то гибриды из латиницы и славянской вязи. В лоции Антарктиды нашел пингвина с двумя головами.

* * *

12–13 февраля

Спокойно и безветренно. Солнце в дымке. В ленивых ультрамариновых водах дремлют большие черепахи. Рыжие, как ржавая железяка.

Для рецензии.

В рассказе «Фарфор» Павлов смакует порочную связь капитана с куклой. В самый неподходящий момент в каюту заходит шкипер. Опозоренный капитан стреляется из малокалиберки.

В следующем рассказе – «Суша» – тоже смерть капитана. Жена капитана не хочет отпускать его в море, молит дьявола, чтобы испарились моря и океаны. Развязка в духе классической «Обезьяньей лапы» Джекобса: капитана по-булгаковски переехал трамвай.

Не таких рассказов ждешь от именитого полярника. Отложил книгу в паршивом настроении. Чтобы отвлечься, полистал «Лорда Джима» Конрада.

Снилось, что по музыкальному салону бегают огромные, размером с кошку, тараканы.

* * *

15 февраля

Встретил рассвет в рубке со старпомом.

Красное тропическое солнце. Океан дымит. Из воды, будто ошпаренные, выпрыгивают летающие рыбки. Видел акулу-молот.

Около пяти вечера, в сорока милях от скалистых островов Сан-Паулу, в рубку заглянул капитан. Цветастая рубашка, элегантные шорты на загоревшем теле. Глянул на меня.

– Искупаться не хочешь… старина?

От соленой воды у меня зудело тело – забыл ополоснуться после прошлого захода в бассейн, – но я согласился.

– Вот не первое с тобой плавание, Адам. – Капитан на ходу расстегивал пуговицы рубашки. – Ценз доверия между нами был. Но после свиньи, которую ты мне подложил…

– Бога ради! – не выдержал я. – Ты все про повесть.

Я его не узнавал. Обычно выдержанный, немногословный на службе, сейчас капитан выглядел как-то издерганно и лицо его постоянно двигалось отдельными участками.

– Да какая повесть! Ты шарил в моем столе, читал мой дневник! И эти приписки про красную дверь… Знаешь ли!

– С ума сошел? Какой дневник? Какая дверь? Никуда я не…

– Что я, врать буду? Тогда, в моем кабинете, пока меня ждал…

– Я, может, чего не понимаю. Может, что не так скажу, но вот так меня обвинять в низком… Представь, каково мне сейчас.

Он засомневался.

– А кто тогда…

– Знать не знаю. Но ты представь, что я этого не делал, а потом поставь себя на мое место – и вся лавочка.

Он долго молчал. Осунулся, оплыл лицом. Когда ответил, в голосе звучали нотки усталости и безразличия:

– Возможно, я что-то напутал… Может, я сам…

Он сбивчиво извинился. Не помню за ним такого.

Его нервозность передалась и мне. Я ощутил океан как огромную массу, которая была снизу – и это ее не устраивало.

Мы все-таки искупались.

Два старых и растерянных моряка, чья молодость ушла за корму.

* * *

После душа, так и не смыв оскорбительное впечатление, прогулялся по пустынным палубам. Из соплавателей – только пугливые призраки.

Кильватерный след отливал красным. Одиночество особенно остро чувствуется в море, даже если тебя не ждут на берегу.

Обернулся на шаги. Матрос, похожий на обгоревшую спичку, брел в сторону бака.

Наружными трапами я взошел на мостик.

Вахтенный, испуганный моим появлением, долго и судорожно возился с брюками. Я отвернулся. Немыслимое поведение, но после разговора с капитаном моя голова была занята другим.

Я включил прогреваться радар. Видимость отличная, океан чист. Я взял штурманский бинокль и смотрел, как солнце падает за горизонт, а закатное небо, наливаясь темнотой, теряет краски.

Когда солнце почти исчезло, его крошечная дуга вспыхнула кроваво-красным, замерцала, стала увеличиваться, вспучилась багровой аркой, мигнула и стремительно налетела, как контур ударной волны. Она прошла над теплоходом точно мост – и все исчезло.

Горизонт опустел.

Я выбежал из рубки. Ничего.

В прочитанном накануне рассказе из сборника Павлова – «Среди боли и криков» – проступает простая, как крик боли, истина: мы все умрем. Умрем, исстрадавшись. Что мне открылось в этом рассказе, что почудилось среди холодного плеска волн? Ад?

Я и сам увлекался «странной» литературой. Мифы, легенды, даже откровенные страшилки. Но «Морские пейзажи» действовали по-другому. Они медленно разъедали меня изнутри четкой нотой одиночества и ужаса.

«Арка. Врата», – подумал я исступленно и омутно.

Вернулся в рубку. Меня ошеломил вид красной арки.

Что именно я видел? И видел ли?

Я посмотрел на вахтенного. Тот прятал взгляд, перебирал мореходные таблицы.

Я вспомнил слова капитана про красную дверь. Может, я сам создал красную арку? Мой мозг среагировал на изменения атмосферы, на догорающий солнечный диск, и когда краешек солнца, сверкнув на прощание, нырнул за четкую линию горизонта, я додумал эту пронзительную красную вспышку, мелькнувшую в темной линзе неба.

Я все еще держал бинокль вспотевшими пальцами, но не решился снова поднять его к лицу.

* * *

Спал плохо.

Идем на юг.

Капитан пригласил на ужин. В пустом салон-баре накрыли на четверых. Третий и четвертый – старпом и начальник экспедиции.

Креветки, черная икра, печень трески, бифштекс с луком, соус тартар, фрукты и овощи, красное вино и коктейли. Так и не понял, в честь чего этот прием с официантами в хрустящих смокингах. Западный сервис, как сказал старпом.

Капитан – весь торжественный, как проводы судна на корабельное кладбище, – налег на коктейли и стремительно окосел. Мне не давал покоя воротник его рубашки: воротник шевелился, приподнимался, а один раз мне почудилось, что по красной, взмокшей шее капитана мазнула пара креветочных усиков.

Застольный треп перешел в цапанье капитана с начальником экспедиции. В рейсе нередко напряжение между комсоставом и зимовщиками, но капитан взбеленился по совершенно неясному поводу. Старпом мученически улыбался. Оставив нализавшегося капитана в его надежных руках, я и начальник экспедиции перебрались в мою каюту. Прихватили у артельного бутылку виски и две банки консервированного языка.

Мы как-то быстро сошлись на фоне нападок капитана. Начальник экспедиции – неторопливый мужчина между сорока и пятьюдесятью, выбритый череп, черные усики. Он увидел на столе книгу Павлова, и его открытое ясное лицо помрачнело.

– Пишу рецензию, – сказал я. – Зимовали с Павловым?

– Зимовал.

– Что о нем скажете?

Начальник долго молчал.

– Тяжело говорить. Особенно когда знал человека со светлой стороны, как порядочного, трудолюбивого, спокойного, а потом его другой стороной повернули.

– Это как?

– Ну, если откровенно, за Павловым водились странности, было, да, но ведь не просто полярник, а и писатель… как вы. Задуматься мог крепко, потеряться, но это ерунда. А в ту последнюю зимовку будто угасать начал. Не мог сконцентрироваться на работе, только на своих записях.

– Он был чем-то испуган?

– Скорее, пугал других, – сказал начальник с серьезным самурайским выражением. – Я ведь и на эспэшках руководил, и на Востоке, всякое видывал, но тут…

Начальника прорвало. Видно, долго держал все это в себе и, возможно, видел в отчуждении Павлова свою вину как руководителя.

В Мирном Павлова охватило душевное беспокойство. Он подолгу сидел в задумчивости, сделался желчным, мрачным, дерганым. Стал испытывать неприязнь к полярному быту.

– На зимовке главное – равновесие коллектива, а Павлов стал как подвижки льда под лагерем. И не из-за старости, ну, знаете, когда человек сдает, хотя и это, наверное: внешне он как-то ужался, выцвел. Но и другое… Будто ему характер, натуру поменяли.

По пути в Ленинград Павлов долгими часами писал в каюте. Выходил только для того, чтобы смотреть на океан.

– У него было такое лицо… Не знаю. Полное ужаса, но ужаса привычного, с которым смирился. – Он резко встал, стукнул стаканом о стол, сказал строго: – Ладно, пойду.

И сквозанул в дверь.

Я остался один и подлил себе виски. Уже пропустил изрядное количество, но не чувствовал себя пьяным.

* * *

К рецензии.

В кратком авторском отступлении Павлов говорит, что считает себя документалистом.

Рассказ «Лапы» меня немного успокоил. История с избитым, но надрывным сюжетом о дружбе человека и собаки. В нем много смешного и грустного, а слезный финал оставляет вопрос: выбрались ли полярник и его верный друг из полыньи, или их путь к домику – путь на другой стороне?

Но следующий рассказ «Руки»… Уверен, названия соседних рассказов, их смысловая сцепка не случайны. И парный эффект от них – успокоить и оглушить.

«Руки» – какой-то совершенно бессюжетный и дикий рассказ. Драка на борту, без зачина и морали. Шабаш на празднике Нептуна, обряд крещения. Рассказчик стоит в сторонке и смотрит на торжество. Видит, как начинается сутолока. Слышит крик: «Ударил меня, гад! Палкой по глазу! Гад! Убил меня! Но мне не больно! Не больно!» Видит над головами перекошенное яростью лицо, обрезок трубы, десяток рук вцепляются в нее, выкручивают, отбирают, а раненый, которого не видно, только слышно, монотонно причитает: «Убил меня! Трубой убил! Не больно! Слышишь, гад, не больно! Где мой глаз?» Послевкусие муторное. Павлову удалось передать оцепенение рассказчика, его бессилие и страх, и судорожное ощущение медленно уходящего кошмара: когда проснулся, но еще не скинул гадливый испуг – и к тебе липнет пленка людской злости и собственной трусости.

* * *

16 февраля

Экватор. Пересекаю раз в надцатый.

Жара страшная. Вода за бортом – тридцать с хвостиком градусов.

По судовой традиции объявили, что Нептун со свитой прибыл на борт. Морской царь поднялся на помост в окружении кривляющихся чертей. С рукой у козырька фуражки капитан рапортовал Нептуну. Загорелая физиономия капитана не скрывала вчерашних возлияний.

Меня тоже мутило, как в первое плавание. Чтобы сбить тошноту, тянул одну за одной беломорины.

Черти лапали новичков мазутными ручищами и кидали в бассейн. Дамы – после того, как им шлепнули на телеса адскую печать, – прыгали в воду сами. Визг страха, дикие вопли. Я не сразу убедил себя, что они наигранны.

Лицедейство закончилось. «Крещеные» отмывались от дьявольских меток. Чем изгваздали ноги молоденькому штурману, я не понял, но парень с таким страдальческим лицом тер порошком что-то похожее на свежие ожоги, что я отвернулся.

На трубу, на самую верхотуру, забрался черт. Прилип, как паук, черным телом к серпу и молоту и замер, только хвост туда-сюда. Выйти из образа тоже надо уметь.

Перевалили экватор.

Полный ходом идем в Монтевидео.

* * *

18 февраля

За кормой почти шестьдесят тысяч пройденных миль. На траверзе Сальвадор.

Какое-то время шли параллельным курсом с огромным черным контейнеровозом с красной надписью GOTTX. Из-за многоэтажного нагромождения ржавых контейнеров судно походило на плавучий завод.

Ночью в дверь каюты постучали.

Я открыл – никого. Вернулся в койку. Снова стук. Выскочил в коридор – увидел удаляющуюся спину вахтенного. Матрос хромал, я окрикнул его, но тот не повернулся.

Влез в шорты и вышел из каюты. Матроса и след простыл.

Я забрел на бак. Над головой сияли огромные незнакомые звезды. Большую Медведицу вывернули наизнанку. Это легко объяснялось фокусами Южного полушария, зеркала, в котором отражалось привычное небо Северного полушария, но некоторые звезды я видел впервые.

* * *

19 февраля

Трансляция неуемно горланит объявления. Оторванный от человека голос оповещает о запланированных мероприятиях или зазывает участников экспедиции в каюту 217. Иногда чудится совсем бредовое, вроде «получить соль для колониальных ванн».

Меня вызвали к информбюро за радиограммой.

«19/2. Радио 1 пункт. Читай ААП. Слушай море».

Отправителя нет. Странно. ААП? Это Адам Адамович Павлов?

Как бы то ни было: перед сном почитал Павлова.

Рассказ «Штормпредупреждение». Такой муторный и грязный. А ведь речь в нем о теплоходе, который погибает в бурю.

* * *

23 февраля

Ошвартовались в Монтевидео.

Небоскребы в знойном небе, на фоне высокой горы с древней крепостью на вершине. Собаки на причале. Толстый, оплывший полицейский с кольтом на бедре.

Прогулялись комсоставом по городу. Эвкалипты и сосны. Пыльные автобусы. Памятник погибшим морякам: костлявый мертвец борется с серой волной.

Вблизи город неряшлив: на тротуарах окурки, обертки, банки, бутылки. Океанский ветер метет мусор по улице Колумба. Повсюду реклама «Филипс» и кока-колы. Солдаты с автоматами у банков, парламента, президентских дворцов. Пронырливые мулаты: си, сеньор. Стадион, кладбище, кинотеатр, длинный «шевроле».

Тишина за витринами книжных магазинов. Остановился у самого большого. Переводы Ильфа и Петрова, Достоевского, Толстого, Шолохова, детективы Джеймса Хедли Чейза и Агаты Кристи. Заметил книгу-мистификацию с «2022» на обложке – из будущего, ага-ага, – называется «Век кошмаров».

Огромный крытый рынок – шумный, пестрый, с апельсиновыми, банановыми и лимонными кучами, красными мясными тушами и кольцами пряных колбас. Перекусил шашлыком и ледяной «кокой».

Все, кроме меня, купили дубленки женам и подругам.

* * *

25 февраля

Взяли курс на Сандвичевы острова.

Нарывают десны. Больно жевать твердую пишу. Что за напасть? А ведь медкомиссия перед рейсом признала мои зубы полностью здоровыми. Сходить к судовому дантисту? Страшно. Если пародонтоз, то лечение одно: рвать.

Прополоскал отваром уругвайского эвкалипта.

Покачивает посвежевший ветер. Бурые водоросли похожи на слипшиеся пряди волос.

Отключили бассейн. Включили теплый кондиционер.

Рассказ «Переполненные страхом».

Павлов великолепно передает живую человеческую речь – в диалогах без атрибуции слышатся интонации, тембр голоса, смятение, страх и ложь. Сюжет: гнев моря. Павлов повторяется.

Мы все повторяемся.

* * *

26 февраля

Утром в проливе Дрейка.

Плюс двенадцать. Безветренная зыбь. На волнах спит кашалот.

Выдали тулуп, ватные штаны, валенки на резинке и меховые варежки.

Туман. К вечеру заштормило. Колыхаемся в Южном океане.

* * *

28 февраля

– Первый пошел! – кричит старпом.

Ночная смена. Пятнышко айсберга на двадцатимильной шкале радара.

В сумрачную рубку сует нос мальчик. Худой, простоволосый, седой, будто голову присыпало пеплом. В темноте не видно глаз – черные провалы. Призрачный мальчик пугает меня. Старпом никак не реагирует. Я толкаю его, но мальчика уже нет.

Что это было?

Второй айсберг видим вживую с левого борта. Вершина айсберга теряется в грязно-лиловом тумане, уплывает.

Через пять часов – еще два айсберга. Вышли из тумана. Горизонт просматривается, но размыт, как и берег материка.

С наступлением сумерек снова видел мальчика. За окном каюты.

* * *

29 февраля

В семидесяти милях остров Южная Георгия, открытый Куком. Ослепительно светит солнце.

Достал машинку. Напечатал до обеда треть рассказа про капитана-наставника. Много историй накопилось – хватит на сборник.

Для рецензии.

Герои – абстракции. В рассказах много иррационального, которое Павлов называет изначальным, бесконечным. Бред и абсурд начинают раздражать и, надо признать, пугают. Лобовая открытость кошмара. Угадывающиеся за текстами аномалии. Писатель будто потерял контроль над книгой (и собой?), и она превратилась в поток безумств.

Не хотел касаться этой темы, но…

С прошлым рецензентом Павлова случилась смутная история. Рецензент загремел в психушку. «Поплохело последнему товарищу от сочинений Адама Адамовича», – пошутил редактор. Я, конечно, свято верю в силу литературы, но… Хотя давайте порассуждаем. Выстроим цепочку.

Павлов страдал от психической хвори – и впустил ее, как червя, в книгу. Сборник Павлова пошатнул душевное равновесие рецензента.

Или Павлов лишился рассудка, работая над «Морскими пейзажами»? Что первично? Безумие или книга? Книга или безумие?

* * *

1 марта

Антарктические воды.

Парочка пингвинов жмется друг к другу на крошечном айсберге. Тюлени вальяжно загорают на берегу. Кружат поморники.

Простудился. К больным, удлинившимся, расползающимся в стороны зубам добавилась ангина. У врача так и не был. Полощу.

Ход восемь узлов. Видимость – пятьдесят метров. Круговерть мороси и тумана в свете прожекторов. Экран радара залеплен отметками айсбергов. Айсберги движутся – об этом говорят святящиеся хвосты.

После вахты лег спать. Снились кошмары. Что-то большое и белое.

* * *

«Морские пейзажи». Ну не подходит название, умиротворенное, созерцательное, всем тем дикостям, что прячутся внутри сборника. И морем в большей части рассказов пахнет разве что по ветру, издалека. Назвать бы «Человеческие пейзажи»… Или здесь некий смысловой кувырок? Например, морские пейзажи – все, что останется после человека? Было и будет.

Постоянно думаю о Павлове. Что-то плохое истончило его душу, осталось в книге – как инфекционный микроб на корреспонденции.

Павлов писал книгу в море. Я читаю ее в море. Где читал ее прошлый рецензент? Был ли он моряком? Писателем-маринистом?

* * *

5 марта

Ветер крепчает. Крупная зыбь.

Острова Кандламас и Сондерс. Айсберги в проливе. Много осколков. Между морем и небом узкая щель.

Ночью ревело и свистело. Серые смерчи вихрились, ослепляли. Снег налипал на прожекторы и стекла рубки. Выйдешь на крыло мостика – ни черта не видно: глаза слезятся от ветра.

Когда на мгновение стихало, лучи прожекторов отражались от горящих пенных гребней. В снежных зарядах сновали крошечные птички. Расшибались насмерть о стекло рубки.

Выбило предохранитель носового прожектора, и из снежного вихря, там, где темнота снова почувствовала себя хозяйкой, явилось чудовище.

Я был на левом крыле. Бурые щупальца – не меньше десятка – плясали над носом судна. Они заканчивались чем-то вроде копыт и оттого напоминали длинные и гибкие лошадиные ноги. Копыта били по палубе.

Налетел новый яростный заряд – и тварь скрылась.

Днем шли сквозь плавающий лед: обломки припая и осколки айсбергов. На солнце айсберги окружены голубоватым сиянием. Без солнца – они уродливы и абстрактны.

Ужасно болят зубы. Отвар эвкалиптовых листьев не помогает.

Радио передает о случаях каннибализма на станции Восток.

Молодежная в неделе пути.

* * *

Айсберги дышали. Огромные белые органы. Раздувались и съеживались. Увеличивались и уменьшались. Изменяли кубатуру. При каждом вдохе-выдохе с них сходили обломки льда, но сами айсберги теперь не казались твердыми и ломкими – толстая серая шкура сбрасывала льдистую корку, разогревалась.

Пять. Айсбергов было пять. Четыре рядышком примерно на одной линии, пятый перед ними.

Может, они шевелились. Приподнимались и опускались. Приближались и отдалялись.

Пять штук. Как пальцы одной руки.

* * *

7 марта

Восточное полушарие.

Дрых до часу тридцати. Проснулся и вспомнил, что медленно – или быстро? – схожу с ума.

Схожу с ума. К этому ведь можно относиться спокойно? Попытаться осмыслить. Или сумасшедший никогда о себе так не скажет?

Спишем на интерпретационный синдром. В рейсах такое бывает: начинаешь болезненно истолковывать происходящее, видеть то, чего нет. Подавленность и тревога от навязчивых опасений и мыслей.

Или дурные мысли и видения – реакция на уже свершившееся… на какой-то сдвиг, смещение?

Вокруг столько айсбергов, что язык не поворачивается назвать океан открытым.

Большинство зимовщиков уже бородатые, хмурые. Все в ватниках, тулупах, валенках. Собираемся пересаживать полярников на теплоход «Быстрый».

У кают-компании лужа кровавой рвоты, какой-то шурум-бурум за дверью. Но старпома, кажется, это нисколько не волнует.

Нашли чистую воду и обошли перемычку дрейфующего льда.

Снова туман. Снова айсберги. Пеленгуем. На фоне громадной ледяной горы – силуэт «Быстрого». Ветер восемь баллов. «Быстрый» качается, проседает. Штурмуем носом на волну. Под шквальными ударами вибрируют стекла и двери. Приходится орать.

Пересадка откладывается.

Тревожная ночь. Крик птиц.

Рассвет над грядой айсбергов. Мертвенно-зеленая, мертвенно-розовая, мертвенно-голубая полосы. Мертвая радуга.

Ветер то слабеет, то усиливается скачками. Хлещут волны, посвистывает в щелях ветер.

Помехи в эфире. Капитан «Быстрого» отменяет пересадку – не хочет рисковать. Наш капитан ругается в радиотелефон как сапожник.

«Быстрый» уходит.

* * *

9 марта

В шесть утра ясное небо. Сверкающие осколки айсбергов.

К вопросу первородства книги и безумия или безумия и книги.

Книга – люк в палубном настиле. С одной стороны люка – безумие. Изначальное, древнее. Исток.

А с другой – безумие просачивающееся.

Исключим книгу – люк – из логического парадокса и получим:

Безумие порождает безумие.

Раньше всего был ад.

* * *

10 февраля

Ход десять узлов. Тяжелая зыбь.

В рубке шумят репитеры, щетки скребут по стеклу.

Связались с теплоходом «Шуга». Дрейфуем навстречу, прячась за айсбергом. Маневровый ход. Сблизились в заливе Алашеева, вокруг мелкобитый лед. Сошлись с «Шугой», соприкоснулись, затихли. Забрали вещи погибших в Мирном. Отошли.

На свежей стенгазете – дикая мазня: отпечатки рук, лиц.

* * *

Океан постоянно играет с разумом, не только когда бушует. Не зря раньше считали, что море принадлежит Сатане, что демоны движутся водными путями.

Смерть в море. Мокрая смерть. Отвратительная, неправильная.

Лодка Харона, Стикс… Корабль мертвых…

В соседней каюте неустанно произносят молитву. Не могу разобрать, кому принадлежат голоса. Анонимная монотонность сводит с ума.

Не читается. Не пишется.

Видел айсберг, вывернутый наизнанку.

* * *

14–15 марта

Над Молодежной фиолетово-черное дымящееся облако.

Воздух минус семнадцать. Вода плюс один. Блинчатый лед, сморози.

Заледенели шпигаты, и грязная вода из умывальника затопила каюты нижней палубы. Таскали с кухни ведра с горячей водой, оттаивали.

Вечером открыл окно, чтобы проветрить каюту. Влетело что-то похожее на шаровую молнию. Только красная, с черными прожилками или трещинами. «Молния» вращалась, и в этом вращении мне привиделось страшное обгоревшее лицо.

Я не двигался, дышал краем легких. Замер. Чтобы не обнаружила…

Лицо корчилось и безмолвно кричало.

Потом улетело.

* * *

16 марта

Прочитал рассказ «Вельбот». Мало что запомнил. Кажется, в рассказе изображена другая реальность, неуловимо тревожная, искаженная намеками. «Вельбот» похож на многословный слух, городскую легенду. Разболелись глаза.

На льдине загорают бескрылые пингвины. Пингвин с клубком синих кишок вместо головы.

Ночью – полная луна. Вода густая и черная. В черных айсбергах горят желтые окна.

* * *

18 марта

В тумане урчат моторы вездеходов. Обман. Там только вода и осколки льда. Молодежная осталась по другому борту.

Книга Павлова.

Где подвох, вывих, изъян, ключ? В названиях рассказов? В их числе? В первых буквах абзацев?

* * *

19 марта

Идем на Мирный.

Метет. По стеклу рубки ползут прозрачные щупальца снега.

Рефрижератор битком забит тушками императорских пингвинов – на чучела.

* * *

Рассказ «Карточка».

Метеоролог вешает над койкой фотографию дочери. Девочка похожа на маленькую кинозвезду. Ночью карточка падает со стены, и метеоролог находит ее утром на полу. У девочки размыта нижняя часть лица. Каждую последующую ночь фотография меняется. Лицо девочки все больше расфокусируется, превращается в неясное пятно. А потом, словно одумавшись, ночь за ночью начинает обретать четкость. Косматый контур, длинные клыки, звериные глаза… Не выдержав этой пытки, метеоролог рвет карточку и бросает клочки в море. И тут же получает из дома страшную радиограмму.

* * *

21 марта

Начался шторм.

Теплоход качается и вздрагивает, будто киль бьется о хребет доисторического монстра. Что-то с правым винтом, видимо, зацепили льдину и погнули лопасть. Чтобы погасить вибрацию, увеличили обороты на левом винте.

Над палубой тучи брызг, мокрый дым.

Средний ход.

Видел, как директор ресторана бросил в море замороженную тушку барана.

* * *

22 марта

Штормит на восемь баллов.

Сбавили ход.

Я лежал в каюте и слушал злобный посвист снежного ветра. Во рту скопилась желчь, пустой желудок истязали рвотные спазмы.

Волна сильно била в корму. Удары отдавались в стальных внутренностях судна, пробирали от наружных заклепок до кладовых катакомб, докатывали до верхней палубы. Я чувствовал эти тягучие удары позвоночником. Койка подпрыгивала, когда на килевой качке винты теряли воду. Но я все лежал, будто парализованный, смотрел на проступившее из подволоки красное шершавое лицо, не выдержал и зажмурился.

Провалился в штормовую дрему, из которой меня вырвал ужасный удар.

Переборки загудели и затряслись, окно лопнуло в оглушительном потоке воды. Каюту опрокинуло, вздыбившаяся койка-диван ударила в спину, и я полетел в тартарары. Приложился спиной о соседнюю койку – из легких вышибло весь воздух – и рухнул на пол. В разбитое окно ворвался штормовой ветер.

В ушах стоял грохот. На голову лилась ледяная вода. Поток иссяк. Я долго не мог вздохнуть. Ползал на коленях в темной каюте, шарил по залитому полу руками. Нашел стену и вскочил на ноги. Долго прощупывал грудь, чтобы услышать собственное сердце.

Судно стонало.

Я поспешно оделся, как солдаты под огнем. В наспех натянутых штанах и куртке выбрался в коридор.

Что это было? Мы врезались в айсберг, проскочивший мимо радара во время сдачи-приема вахты? Может, другое судно? Но тогда была бы серия ударов, и намного сильнее крен…

Около меня по коридору брел человек, выглядывал что-то в воде под ногами, ругался. Бледное лицо, кривящиеся губы, страх в глазах.

Бухгалтерша стояла в дверях каюты в ночной рубашке и пыталась уложить наэлектризованные волосы, торчащие вверх огромными космами.

– Что случилось? – спросила она.

– Пока не знаю, – ответил я.

– Стойте! Не оставляйте меня одну! – заорала она вслед.

Вода доходила мне до бедер и неслась по коридору темным потоком. Мимо плыли валенки, шапки, кинокамеры, фотоаппараты, кассеты, книги, рекламные буклеты. Зимовщики выбирались из кают, полуголые, окровавленные, проход заполнили мокрые тени, черные руки цеплялись за стены.

Я шел против потока. Меня била крупная дрожь.

Судно кренило с одного борта на другой. Моргало электричество. В затопленных каютах виднелись раздавленные переборки, в пенной мути кружило битое стекло. Люди не замечали, что шлепают по осколкам.

Я схватил за руку пассажирского помощника в пробковом жилете. Крикнул:

– Что это было?

– Волна-убийца! Накрыла первый класс!.. Отпусти!

На его перекошенном лице, на правой щеке появилась черная точка. Стала шириться, тлеть по краям, пока все лицо не стало черным, выгоревшим. Кровь ударила из ноздрей и горла помощника, залила капковый бушлат.

Я отпустил.

Над головой пролетела брезентовая тень, сорванная со шлюпки.

Черная крутящаяся вода. Лучи фонариков. Бородатый призрак в кальсонах кашлял водой и пучил глаза. Палуба проваливалась и взлетала.

Никогда не испытывал такого большого страха.

Мимо прошел очкарик. Кажется, гидрохимик. В запахнутом ватнике на голое тело, с чем-то большим, размером с футбольный мяч, и круглым за пазухой. Какое-то существо, потому что между полами ватника показался белый стекольный глаз.

Водяная метель – выше судовых труб. Буря срывала гребни волн.

В музыкальном салоне горел свет. Внутри, в тепле, я еще сильнее задрожал.

Прибившиеся на свет и тепло люди, босоногие и ознобившиеся, пятнали ковер кровавыми следами. Кто-то заходил сам, кого-то заводили или заносили. Доктор и медсестра занялись перевязками. Заметил, как медсестра лизнула окровавленный бинт.

– Директора ресторана буди! – кричал матросу старший пассажирский администратор. – Людей чаем отпаивать!

Я выбрался в коридор, где организовали цепочку, по которой из кают передавали ценности пассажиров. На кренах каюты отхаркивали воду. По коридору гулял штормовой сквозняк.

Я передал следующему в цепочке жалкий мокрый чемодан. Увидел идущего к музыкальному салону боцмана. Его левая ладонь была раздавлена, как мясистое насекомое.

– В глубине моря изведаешь… – сказал боцман законсервированным голосом. Я не расслышал окончания.

Он пошел дальше, кровоточа изрезанными ногами и искалеченной рукой.

Матросы несли брусья и доски.

– Бутерброды! Чай! Кофе! Коньяк! – кричали из салона.

Я покинул цепочку и двинулся к каюте, на пороге которой, схватившись руками за голову, стоял мичман.

В каюте было страшное.

Волна выбила стекло-сталинит, прошила каютную переборку, оторвала от нее кусок, и этот кусок отрезал человеку голову. Я смотрел на обезглавленное длинное тело, пытаясь понять, чья это каюта.

– Начальник экспедиции, – просипел мичман. – Где его голова?

Я вспомнил очкарика-гидрохимика с чем-то за пазухой.

Разбитый борт судна уже привели под ветер. Бушующий океан визгливо смеялся. Где сейчас волна-убийца? Накатывает на айсберги – и те, потеряв центр тяжести, медленно падают, переворачиваются, и над кипящей воронкой вздымается подточенная течениями подводная часть…

В рубке были капитан, старпом, стармех, помполит, пожарный помощник… Все мокрые и возбужденные.

Я пробрался к старпому.

– Как-как? – огрызнулся тот, но тут же выговорился: – Сначала на радаре длинно засветило, подумал, снежный заряд, потому что быстро шел, а потом стали валиться на бок, и тогда скумекал, что за тварь к нам пожаловала, да что уже сделаешь, даже на руль крикнуть не успел… Приложило так, едва схватился и болтался колбаской, пока не прошла…

В рубку набилось еще народу, некоторые – в чем мать родила, скользкие и красные, какие-то бесполые. Люди, не имеющие отношения к судоходству и этому миру.

– Вот! Пошли вон! – заорал штурман.

Я спустился в столовую, где продрогших людей отпаивали горячим.

* * *

23–25 марта

Волну-убийцу, шарахнувшую гребнем в середину надстройки, не пережили трое. Начальника экспедиции обезглавило переборкой. Матроса задавило спасательным вельботом (волна сломала шлюпбалки). Гидрохимик захлебнулся в своей каюте; когда попытались его поднять – распался на куски.

Голову начальника экспедиции нашли на кухне – в тазу для отходов.

В первом классе выбило половину окон. Двадцать пять человек остались без кают – их подселили к администраторам и комсоставу. Не хватило места мне и гляциологу. Перебрались в каюту, в которой везли вещи погибших летчиков и зимовщиков. Свалили в угол свои мокрые пожитки. Сборник Павлова каким-то чудом остался сухим: я нашел его плавающим на сломанной столешнице и держал теперь при себе, под тулупом. Бортпроводница застелила койки чистым бельем.

Не до сантиментов, но я что-то слышу по ночам. Какой-то глухой стон, будто доносящийся издалека. Крик. Шепот. Просыпаюсь и смотрю на баулы с вещами мертвецов под койкой соседа и в углу. Иногда – в безвременье – замечаю, что они изменили положение. Вижу, как они шевелятся. Может, тараканы?

Гляциолог молится. Часто прикладывается к бутылке.

* * *

Начал новый рассказ. «В зените отчаянья».

Неудобно писать кровью.

В глубинах судна плодится тьма. Электромеханик собирает из радиоприемников что-то похожее на оконную раму. Говорит: чтобы вернуться обратно.

* * *

27 марта

У Мирного встали рядом с сумрачным ледоколом «Тварь». Середина плавания, скоро домой. А «Твари» еще полгода болтаться в антарктических водах.

«Тварь». Похоже, название судна смущает только меня.

Ьравт. (Вдруг ключ в инверсии.)

Смена зимовщиков уже на берегу. Не все в изначальном обличии. Много кусков.

Пассажирский помощник предлагал перебраться в освободившуюся каюту, но я отказался. Книга против.

Книге нравятся голоса из баулов. Нравится море. Нравится вода.

Голоса спросили, не хочу ли я перейти на «Тварь».

Отправил в Ленинград и на ледокол радиограмму с просьбой о переводе.

Безумное решение. Но я поймал себя на том, что устал бояться. Происходящее вокруг безумие выжало меня досуха. Куда бы ни шла «Тварь» – или откуда бы ни пришла, – там все станет на свои места. Кошмар к кошмару. Опустошение к опустошению. Бездна к бездне.

Устал дрожать.

Хочу видеть.

* * *

Видел Тому. Покойную жену.

Мышцы и кости. Ошметки кожи – сухие и ломкие, как старые обои. Деформированный череп. Лежала на баулах, свернутая в кроваво-красный узел. Пыталась сдуть с глаз серые нити.

Каюта удлинялась в бесконечность, алый, живой коридор. По подволоку ползли невозможные твари, состоящие из больших розоватых кристаллов. Многорукие пауки.

* * *

С «Твари» сообщили: берут.

Даст ли добро Ленинград?

Чувствую себя пустым. Выгоревшим. Как нутро теплохода на последнем причале. Пахнет крематорным дымом.

* * *

Пришел ответ.

РДО: «28/3. Клипот/Ленинград 14 9 10 радио 1 пункт Павлов. Ваш переход НЭС М ТВАРЬ по ряду агоний одобрен отвращением 3/18-20».

* * *

Последний рассказ сборника «Морские пейзажи» – про врата в преисподнюю, расположенные в океане. Врата невидимы, но огромны. Они распахиваются во время шторма. Пассажирский лайнер проходит сквозь врата, но только главный герой, роль которого на судне остается неясной, чувствует и видит изменения, отмечает странности. Крен реальности растет с каждым днем. Судно приближается к берегам Антарктиды. Рассказ заканчивается мыслями героя об айсбергах, те кажутся ему отвратительными, и обрывается на полуслове – буквально: «Айсберги, которые откололись от шельфа, самые уродливые из всех; ближе к плоской вершине они покрыты красной сыпью, и когда» Конец. Без многоточия или точки. Не понимаю, как это пустили в печать.

* * *

Сухо перекатывается гром. Сверкающие молнии озаряют острые, изломанные шпили перевернутых гор. Уродливые лица. Над «Тварью» пульсирует ядовитый зеленый свет. Воздух густой и мутный. Палубы затоплены мраком.

Приходил капитан. Просил, чтобы я вернул его в повесть. Уверял, что он – литературный герой, а не прототип. Угрожал, плакал.

Промерзшие трюмы. Гниющая заживо каюта. Кормлю тараканов выпавшими зубами.

Смерть – в повторах. Дни. Лица. Маршруты. Слова.

Бесконечное заклинание.

Тьма, тьма, тьма.

* * *

Забавный факт.

В сборнике Павлова нет слова «ад». (Разве что в других словах, в его имени-отчестве.) Есть синонимы: «геенна», «преисподняя», «пекло», «царство», «подмир», «порядок», «дом».

В сборнике Павлова нет слова «безумие».

Допишу эти строки и перейду на «Тварь». Пассажирский помощник – темный, тонкий, угловатый – хотел помочь с вещами, но шмотки оставлю в каюте. Возьму с собой только «Морские пейзажи». Уже завернул сборник в чью-то сброшенную кожу, найденную у кормового люкса. Закончу рецензию на борту «Твари».

В сборнике Павлова вообще нет слов.

Книга кричит.

Оксана Росса. Сыночек

Промозглым мартовским вечером, одним из тех, в которые люди побыстрее спешат с улицы в спасительный домашний уют, от Натальи ушел муж. Просто взял и ушел, будто и не было десяти лет брака за спиной. Вернувшись с работы, мельком заглянул в кухню, где Наталья жарила сырники, и безо всяких предисловий вывалил:

– Наталь, я это… ухожу от тебя.

Зашипело масло. Наталья молча перевернула сырник. Она была из тех, кто на любую обиду смолчит, свое мнение при себе оставит. Мама – властная строгая женщина, завуч школы – с детства учила ее «держать лицо», «не связываться», «быть выше». Будешь реветь, придет бабка Рева, пугала мама маленькую Наташу, твое лицо заберет, а тебе свое оставит. Будешь жить со старушечьим лицом, всю жизнь реветь станешь не переставая – и захочешь остановиться, а не сможешь.

И Наташа и впрямь боялась, а потому держалась изо всех сил, какая бы обида или боль ни глодали ее – лишь бы не плакать. Выросла, все поняла, конечно, но мамины наставления давно превратились в привычку – ни слезами, ни словами Наталья своего горя выразить не умела. Только и знала – молча терпеть, «держать лицо». Как мама учила. Даже на похоронах разбившихся в аварии родителей ни слезинки не уронила.

Вот и сейчас она ни слова не сказала своему Андрюхе бесстыжему, продолжая переворачивать подрумянившиеся с одной стороны сырники. Лишь взгляд застекленел, будто тонким ледком подернулся. А когда брызнула на голое запястье капля раскаленного масла, Наталья даже не вздрогнула.

Собирался Андрюха – торопился как на пожар: или передумать боялся, или Натальино молчание его нервировало, а может, любезная срок установила. Вещи взял только те, что первой необходимости. Остальные, крикнул из коридора, после заберет.

Пока он суетился, набивая вещами спортивную сумку, с которой бегал на тренировки по самбо, Наталья вывалила из сковороды на тарелку румяные сырники. Поставила сковородку в раковину и взялась резать хлеб – свежий, ноздреватый, за которым специально бегала в обед в пекарню – да руки задрожали. Чтобы не порезаться, она отложила нож и замерла у стола, обдумывая свалившуюся на нее новость.

Стала ли она для нее неожиданностью? Да как сказать. Вроде и не ругались они никогда особо. Так, мог иногда муж за привычное ей спокойствие обозвать ее деревяшкой бесчувственной. Лишь одна заноза была в их семейной жизни – детей Бог не дал. Наталья даже не беременела. Андрюха ее этим не попрекал, говорил, что и без детей люди живут. Правда, на работе последний год стал задерживаться… А летом настоял на продаже дачи, мол, ездить далеко, закрутки никто толком не ест, а шашлык и в лесу пожарить можно. Да только и в лес с тех пор они не выбирались, все некогда. А еще белье и рубашки не кидал в машинку, а сам стирал… Так что была б внимательней, поняла бы, что к чему.

Сухими глазами Наталья смотрела на исходящие паром сырники, к которым было заботливо приготовлено земляничное варенье. Сами собирали, в четыре руки вместе с Андрюхой. На одни выходные он все же расщедрился – ездили с ночевкой за город, брали в прокат палатку, встречали рассвет среди исходящих земляничным духом горячих от июльского солнца луговин. Весь понедельник Наталья заботливо перебирала мелкие душистые ягоды, варила варенье в огромной бабушкиной кастрюле. В тот день он тоже задержался…

На карниз шумно опустился голубь, важно прошелся туда-сюда. Наталья безучастно следила за ним взглядом. А за спиной, на плите, аппетитно побулькивала тушенная с мясом картошка.

В кухонной двери появился навьюченный сумкой муж. Глядя на Натальин замерший профиль, потоптался с минуту, спросил излишне резко, грубостью маскируя собственную неловкость:

– Так и будешь молчать?

Наталья подняла на него глаза. Красивые они у нее были – светло-зеленые, в смоляной оторочке не нуждающихся в туши ресниц. За эти глаза, да еще за хладнокровие муж, пребывая в хорошем настроении, звал ее царевной-лягушкой. И от этих прохладно-зеленых, будто глядящих из-под воды глаз у Андрюхи вдруг задергалась губа.

– Ты, Наташка, и впрямь бревно бревном, – отступая в коридор, ругнулся он. Принялся шумно обуваться, то и дело поправляя сползавшую с плеча сумку. Натальино молчание ему отчего-то показалось оскорбительным, потому что он забубнил:

– Другая бы скандал затеяла, хоть кинула чем, а ты…

Наталья двинула рукой, стиснула холодные пальцы на рукояти ножа. Разомкнула стылые губы:

– Кинуть?

Андрюха глянул снизу вверх и как был в недозашнурованных ботинках, так и вывалился в подъезд. Крикнул оттуда, да еще с какой-то детской обидой в голосе:

– Чокнутая!

После того как захлопнулась входная дверь и затихли на лестнице торопливые шаги, Наталья опустилась на табурет и закрыла лицо руками. Не так-то легко, как казалось со стороны, было справляться с эмоциями. Бывало, они так терзали нутро, что хотелось выть. И плакать хотелось, и кричать. Но надо было «держать лицо». Привычка, надежно въевшаяся в характер, – словно попавшие под кожу чернила. А чтобы было полегче, Наталья спасалась темнотой. Там, в темноте, можно было отдышаться, оглядеться, подумать.

Но только сегодня темнота не спасала. Захлопнувшаяся за мужем дверь словно перебила в ней какую-то важную жилку, вытянула из груди все тепло, и там стало пусто и холодно. А потом в этой холодной пустоте словно искра вспыхнула. Обгорела за минуту, осыпавшись пеплом, и начал расти на ее месте колючий болезненный комок. Рос он стремительно, будто собирался заполнить собою всю Наталью, с каждой минутой причиняя все большую боль. Уже болело не только в груди, но и в животе, и в горле.

– Поплачь, – выдохнули за спиной, и на Натальино плечо легла узкая сухая ладонь. Дыхание, словно дуновение ветра с затхлых болот, обдало шею влажным теплом.

– Поплачь… – Во вкрадчивом шепоте слышался шелест сухой острой травы. – Станет легче… А потом… – Нажатие слегка усилилось, костлявые пальцы сжались. – Я возьму то, что мне полагается…

Наталья дернула плечом, сбросила невидимую руку и, расцепив ладони, вскочила со стула. В глянцевых фасадах кухонных шкафов смутно отражалась лишь она сама.

А боль крепла, обрастала шипами, рвалась наружу. Наталья сгорбилась, пытаясь переждать приступ. Просто потерпеть, повторяла она про себя словно мантру. Но когда от боли перехватило дыхание, поняла, что перетерпеть не получится.

Она снова взяла нож. Примерилась и отхватила себе две фаланги мизинца с левой руки. Лезвие обреченно стукнуло по столешнице, в мизинце полыхнул огонь. По столу мгновенно расползлась ярко-красная лужа. Обрубок лежал в ней, словно кусочек теста в соусе бордолез. Боль в пальце усиливалась, зато уменьшался комок в груди, исчезало то самое чудовищное давление. Наталья кусала губы. Дождавшись, когда внутри снова станет пусто и тихо, она замотала мизинец кухонным полотенцем и сунула под струю холодной воды. Белое полотенце вмиг стало алым, в слив убегали мутно-красные потоки. Через минуту палец онемел.

Заменив грязное полотенце чистым, Наталья прижала покалеченную руку к груди и долго стояла у окна, глядя как мартовские сумерки пеленают двор. Боль в пальце не стихала.

– Поплачь… – прошептали из-за сдвинутой на одну сторону спускающейся до пола шторы.

Не глядя туда, Наталья достала из шкафчика коробку с лекарствами. Уж эту боль можно унять. Она поковырялась в коробке, нашла упаковку анальгина и выпила сразу три таблетки. Заела горечь сырником и побрела в спальню.

Едва она переступила порог, как взгляд невольно упал на кровать. Большая, двуспальная, она занимала половину комнаты – хочешь не хочешь, а в глаза лезет. Постаравшись выбросить все мысли из головы, Наталья легла на свою половину покрывала, брезгливо отодвинувшись от Андрюхиной. Гасить свет не стала – в темноте обязательно зазвучит призывающий поплакать старческий, с придыханием шепот. Она отвернулась к окну. Там, в мрачной синеве, виднелся краешек алеющего закатного неба, словно кто-то оторвал лист цветущей пуансеттии и бросил его посреди груды темно-синего шелка.

Лист кровоточил, алые потеки растекались в стороны, превращая берлинскую лазурь в грязное месиво. А она так и не убралась на кухне, и там на столе до сих пор лежит ее отрезанный палец. Куда его? В ведро?

Мысль о том, что кусочек нее полетит в мусор, а потом отправится на ближайшую помойку, вызвала в Наталье легкую тошноту. Нет уж, лучше сохранить как-нибудь.

«Уберу в морозилку, – устало закрывая глаза, решила она. – Пусть лежит, ничего страшного…»

…Она проснулась среди ночи от дикой пульсации в пальце. Голову ломило от стягивающей волосы резинки, во рту стоял привкус анальгина. Кое-как поднявшись, Наталья скинула покрывало на пол, вытащила из подкроватного ящика одеяло. Добрела до кухни и выпила еще две таблетки. В ванной, не глядя на себя в зеркало, распустила волосы, почистила зубы. Вернулась в спальню и рухнула на кровать.

Второй раз она проснулась в полдень. Могла себе позволить – работала дома, вела бухгалтерскую отчетность для трех фирм. Сегодняшний сон не принес отдыха – Наталья кое-как выбралась из-под одеяла и села. Облизнула пересохшие губы, бросила взгляд на замотанную окровавленным полотенцем руку и ужаснулась собственной глупости. Минут десять ушло на то, чтобы прийти в себя и свыкнуться с мыслью, что она, трижды дура, отрезала себе палец! Немного успокоившись, она отрешенно взглянула на пустое место рядом с собой. Попыталась представить, что так теперь будет всегда – получилось плохо. Встав с кровати, поняла, что совершенно разбита – голова гудела, на мизинец будто прицепили тугую прищепку.

Наталья размотала полотенце – рана покрылась коркой засохшей крови, палец опух. Нужно было в травматологию. Но не хотелось.

А если заражение крови? Наталья криво усмехнулась – ну и пусть. На пару мгновений ей даже этого захотелось. Пусть бы она умерла, пусть бы Андрюхе стыдно стало. Но тут стыдно стало ей самой – тридцатилетняя женщина, а в голове детский сад. Не будет у нее никакого заражения, потому что она возьмет себя в руки и поедет в больницу.

Приведя себя в порядок, Наталья вызвала такси. Пока ехала, в уме прокручивала объяснение, как случайно поранилась во время готовки. Ну и курица, подумает доктор с серьезными вдумчивыми глазами и обязательно велит ей быть осторожнее. А может, наоборот, все прочитает по ее лицу, и Наталья почувствует себя маленькой девочкой…

Но пожилой доктор с жесткими рыжеватыми усами ни разу не взглянул ей в лицо. Обрабатывая рану, он равнодушно выслушал ее сбивчивое объяснение, которое его ничуть не заинтересовало. Выходя из кабинета, Наталья и впрямь чувствовала себя курицей, а на больничном крыльце вдруг нерадостно рассмеялась – сама над собой.

По пути она заскочила в аптеку, сунула в окошко рецепт и, расплатившись, поспешила домой. Выпив прописанные таблетки и через силу позавтракав, она неожиданно почувствовала себя лучше. Потом включила музыку и стала учиться жить без Андрюхи.

День за днем падали в копилку ее опыта. Она научилась менять лампочки и батарейки, даже починила потекший бачок. Перерезала проводок дверного звонка – нечего трезвонить кому ни попадя.

Были и плюсы. Для одной себя готовить было быстрее и проще. Продукты уходили медленнее. Больше не было потных после тренировок футболок, шорт и носков. Постельное белье, казалось, решило навсегда оставаться свежим.

Правда, не с кем было поговорить за ужином. Гостей Наталья не звала – не хватало еще объясняться, что да как. Поэтому теперь она совмещала ужин с просмотром какого-нибудь сериала, которых было в избытке.

Иногда она открывала шкаф мужа и смотрела на его вещи, которые он отчего-то не спешил забирать. Она не делала глупостей вроде ношения его футболок или вдыхания запаха его рубашек. Просто смотрела.

Она теперь вообще много смотрела – в окно, в телевизор. Жизнь проплывала мимо. Настроение менялось, как мартовская погода. Один день казалось, что жизнь прекрасна, а на следующий тоска зажимала сердце в тиски и Наталья задыхалась от невыплаканных слез. Среди коллег и знакомых она свое положение не афишировала, реальное общение свела к нулю. Только от соседки Лизы, а по совместительству Натальиной парикмахерши, с которой раньше частенько чаевничали в свободное время, не укрылись перемены в ее жизни.

– Давай, подруга, колись, – заявила она как-то, стоя на пороге Натальиной квартиры, держа в руках большой ядовито-желтый лимон и бутылку коньяка. – Что стряслось?

Лучше бы не спрашивала. Наталью словно прорвало. Они едва сели за стол, а слова уже лились из нее непрерывным потоком. Лиза слушала не перебивая. Сосредоточенно резала тонкими дольками брызжущий соком лимон, иногда кивала. А выслушав, разлила по стопочкам коньяк и подвинула одну Наталье.

– Пей. Вернется он, куда денется! – кидая в рот прозрачную лимонную дольку, уверенно заявила она. – От таких не уходят. Не сразу, но вернется.

Так и случилось – не прошло и трех месяцев, как Андрей вернулся.

* * *

В тот вечер Наталья смотрела очередную серию бесконечного сериала, на которые за последние недели основательно подсела. Услышав звук ворочающегося в замке ключа, она испуганно выпрямилась и судорожно стиснула на груди халат. Однако тут же расслабилась. Не хватало еще позориться – наверняка Андрей наконец явился за вещами. И когда он и впрямь возник в коридоре напротив гостиной, Наталья уже взглянула на него со своей обычной бесстрастностью. И оторопела – Андрей не был похож на счастливого молодожена: помятое лицо, несвежая рубашка, небритый.

– Ты за вещами, я надеюсь? – холодно спросила она, пряча руку с покалеченным пальцем в карман халата.

Он поправил висящие на стене часы и буркнул вполголоса:

– Не только…

– А еще зачем?

– Сука она, – туманно заявил Андрей, проходя в гостиную и заваливаясь на диван. – А ты не рада, что ли?

– Чему мне радоваться? – Наталья брезгливо отодвинулась. – Роже твоей опухшей?

Андрей почесал щетину и взглянул на нее с вялым интересом.

– Муж домой явился, как-никак.

Наталья выпрямилась. Обида, которую она старательно глушила в себе последние месяцы, вновь всколыхнулась.

– Андрей, вот только честно – ты дебил?

Он рассеянно взглянул на нее и вдруг рассмеялся.

– Ну чего ты, царевна-лягушка, расквакалась? – потянулся к ней и легонько ущипнул за подбородок. Наталья дернула головой.

– Ни стыда ни совести у тебя.

– Ну да, ну да… – Пальцами левой ноги он стянул с правой носок, повторил то же самое с другой ногой. – Уйду я скоро, не переживай.

– А я не переживаю. – Наталья выключила телевизор и, встав, бросила пульт на диван. – Ты у себя дома, в конце концов. Просто находиться с тобой рядом не хочу.

Он коротко хохотнул и отвесил шутовской полупоклон.

– Ну спасибо, что не гонишь. А пожрать есть?

– А что, тебя в новом доме не кормят? – не удержалась она. Андрей поскреб щеку и желчно усмехнулся:

– Давай без этого, а? Я покопаюсь в холодильнике?

– Покопайся. – На губах мелькнула невольная улыбка – как ребенок, честное слово. – Там сыр, масло. Бутерброды сделай. Кашу рисовую можно свари… – Поняв, что невольно включила режим жены, Наталья оборвала себя. Андрей заметил, цинично хмыкнул, но смолчал. Когда она уже скрылась в коридоре, крикнул вдогонку:

– В душ схожу?

Наталья не ответила. В конце концов, он и впрямь был у себя дома.

А ночью он заявился к ней в спальню. Наталья проснулась, когда кровать скрипнула под его тяжестью.

– Ты зачем это? – Она попыталась сесть, но глубокий сон никак не желал отпускать.

– Неудобно на диване. – Андрей по-хозяйски вытянулся на постели. От него пахло ее шампунем и гелем для душа. Кокос и солнечная папайя, свежесть и страсть – ее жалкая попытка хоть как-то раскрасить серые будни. Андрей повернулся к Наталье, насмешливо заворковал:

– Да и такая женщина рядом, а я там как мудак, один…

А потом спросил вполне серьезно:

– Наташк, ну ты хоть соскучилась малясь?

Конечно, разумом Наталья хотела бы выставить его вон, но вдруг невольно потянулась к уже шарящим по ее телу рукам…

…А наутро она обнаружила пустой шкаф. Тот самый, в который смотрела последние несколько месяцев. Гордость, а точнее, ее оставшиеся после прошедшей ночи жалкие клочки не позволили ей набрать въевшийся в память номер. Да и к чему? Устроить разборку? Просить вернуться? Она не сделала этого, когда он ушел в первый раз, не сделает и сейчас. Особенно сейчас, когда он так глумливо потоптался по ее еще не успевшей толком зажить ране.

И все же первые две недели ей каждый день приходилось бороться с этим желанием. Затем оно начало ослабевать. Через месяц Наталья распечатала бланк заявления на развод, через две недели заполнила, да так и не набралась духу отнести в ЗАГС. А еще через месяц – во второй половине октября – она почувствовала себя странно: заныла поясница, потянуло низ живота.

Поначалу она это старательно игнорировала. Стресс, нервы, все понятно. Но когда припухла грудь, Наталья запаниковала. До аптеки было два шага, но она неделю не могла себя заставить сходить туда. В начале ноября все же решилась. На улицу она вышла со странно звенящей головой. В ней действительно поселился неземной хрустальный звон, не дающий нормально мыслить. Заблудившийся прохожий спросил у нее нужный ему адрес, но она не услышала.

В воздухе кружил редкий снег. Первый настоящий снег этой осени – на Покров лишь посыпало маленько и тут же растаяло. Пушистые снежинки засыпали землю, оседали на Натальиных волосах и пальто. Казалось, должно произойти что-то хорошее.

В аптеке Наталья взяла три теста. Чтоб наверняка. Дома, сидя в ожидании результата на краю ванны, она думала о том, что летом было бы хорошо съездить к морю. И о том, что пирог из размороженных абрикосов, вопреки опасениям, получился ничуть не хуже, чем из свежих. В голове продолжало надоедливо звенеть.

Выждав положенное время, Наталья взглянула на тест. Две полоски в ее глазах слились в одну. Потом разбежались. В голове вдруг стало оглушительно тихо – ну конечно же, результат ложный! Она вышла из ванной, решив назавтра повторить тест, однако через час уже вновь сидела на краю ванны. И снова две полоски! Она раздраженно отбросила тест – надо было подождать до завтра!

Но и наутро результат оказался положительным. Невозможно, сказала себе Наталья. Врачи утверждали, что она бесплодна. Это просто гормоны.

Две недели она воевала с собою, упрямо отказываясь признать действительность. А потом реальность накрыла ее ежеутренней тошнотой, и Наталья выкинула белый флаг.

Наверное, если бы она могла плакать, то разрыдалась бы. От счастья. Но вскоре в голове закрутился вихрь самых разных мыслей. Потянет ли она ребенка одна? Вернется ли Андрей, когда узнает о беременности? А надо ли ему вообще об этом знать? Не лучше ли собрать вещи и уехать подальше? Начать новую жизнь…

Она представила новый город, новую квартиру, все новое. Квартира, где жили они с Андреем, досталась ей от родителей, так что она могла распоряжаться ею как пожелает. На несколько минут радость целиком затопила ее сознание – у нее будет ребенок! У них будет ребенок! Ей снова захотелось позвонить мужу, разделить с ним эту радость. Потом возбуждение схлынуло. Звонить не было смысла. Просто потому, что не нужен ей был муж, который станет жить с ней только из-за ребенка.

Неделю Наталья свыкалась с мыслью о беременности. Потом храбро записалась в женскую консультацию, однако первый же прием пропустила – вдруг включился нелепый иррациональный страх сглазить нежданное счастье. Но когда день посещения прошел, она пожалела о своей трусости и, ругая себя, записалась по новой.

В день приема Наталья проснулась довольно рано – сказалось волнение. Она была записана на час дня, так что времени было предостаточно. Ей вдруг захотелось испечь печенье – ощутить под пальцами мягкую прохладную массу, почувствовать тянущийся из духовки аромат подрумянивающегося теста. Это бы успокоило и порадовало. Руки сами собой завели песочное тесто, рецепт которого с детства хранился в Натальиной памяти.

Она украшала арахисом разложенные на противне кругляши, когда резкий спазм заставил ее согнуться пополам. От неожиданности Наталья ударилась головой о стол и свалилась со стула, смахнув рукой загрохотавший противень. В животе будто петарда взорвалась. Из-под стола глумливо захихикали. Наталья скрючилась на полу, держась руками за живот, будто так могла остановить надвигающуюся беду.

Только бы не выкидыш, вспыхивало в голове. А может, и к лучшему, отзывалось что-то из глубин сознания, на что из-под стола одобрительно бормотали. Новый взрыв боли заставил Наталью развернуться, будто укушенную муравьем гусеницу. Отброшенный ногой табурет влетел под стол, и бормотание стихло. Нет, не к лучшему, кусая губы, мысленно кричала Наталья, зажимая руками горящий живот.

Надо позвонить в скорую, мелькнула мысль. Она попыталась вспомнить, где мобильник. В спальне? В прихожей? Да где же?! В гостиной, на диване, вспомнила она. Осталось только туда добраться. Постанывая, Наталья встала на четвереньки, но при попытке ползти тут же ткнулась лбом в пол – когда внутри что-то рвется, особо не поползаешь. Попыталась позвать на помощь, но смогла только захрипеть.

«Ничего, ничего, – успокаивала она себе. – Я доползу, успею. Только передохну чуточку».

И стала ждать, обещая себе и малышу, что они обязательно дождутся помощи. За стеной погромыхивал лифт, кто-то шумно спускался по лестнице. Звонко смеялась женщина, кажется Лиза. Наверху играла музыка. Никто не желал знать о творящейся рядом трагедии. И когда по ногам потекло горячее и липкое, Наталья поняла, что никуда она не успеет.

Когда все закончилось, она долго не могла подняться. Не от боли – от безысходности. В больницу не хотелось. Вообще ничего не хотелось – как она ни старалась, жизнь все равно разваливалась на куски. Внутреннее чутье сказало ей – все кончено. Через час или два она все же приподнялась и села. Краем глаза увидела подсыхающую лужу крови и что-то в ней… Что-то ненамного больше ее отрезанного пальца.

Взгляд магнитом притягивало к крохотному трупику. Она была уверена, что это мальчик. Мысль, что придется завернуть его в пакет и выкинуть, казалась кощунственной. Похоронить? В декабре? Где взять лопату? Как долбить промерзшую землю?

Она долго смотрела на погибший плод, а потом решила – если не умрет здесь, на кухонном полу, то найдет коробочку, завернет трупик в салфетку и уложит туда. Вытащит из морозилки уже полгода валявшийся там пакет с пельменями и выкинет, а коробку поставит на освободившееся место. А когда придет весна, похоронит своего сына в лесу. Вместе со своим пальцем. Это будет правильно.

Наталья не умерла. Всего лишь задремала прямо там, на заляпанном полу, в залитой зимним солнцем кухне. Аромат добавленной в тесто ванили смешивался с запахом свернувшейся крови. Сквозь дремотный сон Наталья видела, как из-под стола выбралась бабка Рева и, усевшись рядом, жадно смотрела на нее запавшими мутными глазами – заплачет или нет, когда проснется.

– Не дождешься… – пробормотала Наталья, снова проваливаясь в сон.

Наутро после выкидыша и проведенной на полу ночи она чувствовала себя так, словно ее провернули в центрифуге, но нашла в себе силы подняться и сделать то, что решила. Потом кое-как помылась и проковыляла в спальню.

Она проспала больше двух суток. Временами ее сон был куда больше похож на смерть. Возможно, она даже и впрямь несколько раз умерла за это время. Каждый раз – буквально на несколько секунд. Но проснувшись, поняла, что все-таки выжила. Только непонятно – зачем.

Ее жизнь, лишь недавно выровнявшаяся, снова перекосилась, скособочилась. Того и гляди развалится. Наталья будто в болото попала. И выбираться из него не хотелось. Она уволилась отовсюду, перестала оплачивать квитанции, не выходила из квартиры, все самое необходимое заказывая на дом. Электричеством почти не пользовалась. Мусор выносила среди ночи, когда вероятность встретить соседей была нулевой.

Теперь бабка была повсюду. Она пряталась по углам, за диваном и за креслами, размытой тенью мелькала в мебельных фасадах, караулила каждое ее движение. Зачуяв слабину, шаркала к Наталье, трогала за плечо, шипела в ухо: «Поплачь, поплачь, легче будет…», и губы ее при этом алчно дрожали.

* * *

Зима, прихватив заодно и март, проползла мимо пушистой белой гусеницей и задорно вспорхнула бабочкой в весеннее небо. Апрель уверенной рукой растолкал сугробы, смел в сторону снеговые тучи, высвободив заскучавшее солнце. Зазвенел ручьями, зачернел проталинами, загалдел грачами и галками.

Голубое небо и теплый свежий воздух подействовали и на Наталью. Она словно очнулась от зимней спячки. Попробуй отрешись от мира, когда за окном бушует пьяная весна и птицы орут так, что не спасают стеклопакеты.

И хоть радоваться ей было нечему, все же весна достучалась и до нее – Наталья зашевелилась. Она наконец-то сменила постельное белье, местами задубевшее от крови и уже неприятно попахивающее; разобралась с долгами, опустошив карточку; созвонилась с работодателями. Двое из трех согласились взять ее обратно. Наталью это устроило.

В морозилку она не заглядывала. Ждала настоящего тепла.

Выбраться в магазин она все еще не решалась, однако, поддавшись весеннему безумию, потеряла бдительность и вышла выбросить мусор, не дождавшись ночи. А зря.

– Здравствуйте! Вы же из восьмой квартиры?

Молодой звонкий голос буквально приморозил Наталью к лестничной площадке. Упершись взглядом в мусоропровод и стиснув судорожно сведенными пальцами пакет с мусором, она замерла, будто надеялась, что это могло сделать ее невидимой.

– Здравствуйте! – дружелюбно повторил голос. – А я давно хочу с вами поговорить!

Вымучив улыбку, Наталья повернулась. По лестнице спускался парень лет двадцати пяти – высокий, худощавый, в очках в тонкой оправе.

– А я ваш новый старший по подъезду! – Он улыбался ей как давней знакомой. – Меня Женя зовут. Моя бабушка была старшей, теперь я вместо нее.

Испуганная таким напором, Наталья молча кивнула в ответ. Она смутно помнила сухопарую бодрую пожилую женщину, вечно пристающую с просьбами что-то подписать или на что-то скинуться сотней-другой. Отлепившись от места, на котором ее застал окрик, она сделала оставшийся до мусоропровода шаг и опустила в него пакет. Оставалось развернуться и подняться на свой этаж, а там захлопнуть дверь в квартиру и все – она в безопасности. Но на пути стоял он.

– Я уже со всеми перезнакомился, – тем временем докладывал молодой человек. – А вас вот никак застать не могу.

– Я редко дома бываю, – зачем-то соврала Наталья. Ей мучительно хотелось преодолеть отделяющие ее от квартиры ступеньки.

– А я вас спросить хотел, раз встретились, – не хотите принять участие в завтрашней зеленой акции?

Не понимая, что от нее хотят, Наталья подняла голову.

– Что?

– Мы деревья будем сажать, – терпеливо повторил парень. – Хотите поучаствовать? Для посадки все будет. Организуем полевую кухню… Соседи смогут лучше познакомиться друг с другом.

Наталья мрачно усмехнулась – вот уж в чем она точно не нуждалась.

– Нет, не хочу.

Она все же набралась смелости и начала подниматься по лестнице. Ему придется посторониться. Он и посторонился. Прижался спиной к перилам, пропуская ее. Только спросил удивленно:

– А почему не хотите?

Не отрывая глаз от пола, Наталья прошла мимо и молча прикрыла за собой дверь.

– А вы все равно приходите! – донеслось до нее. – Вдруг передумаете!

Не передумаю, мысленно обозлилась Наталья. Как можно быть таким навязчивым? Приставать к людям, вторгаться в их жизнь? Что-то внутри нее ехидно рассмеялось – а разве то, как она существует, можно назвать жизнью?

«Не передумаю», – угрюмо повторила она, словно убеждая в этом саму себя.

Однако передумала.

Конечно, виновата была погода. Если бы пошел дождь или поднялся ветер, вопрос «идти – не идти» отпал бы сам собой. Но утро выдалось легким, прозрачно-звенящим, вызолоченным постепенно набирающим силу апрельским солнышком.

Наталья и сама не поняла, каким образом ноги принесли ее на место посадки. Вроде просто шла себе и шла. Однако ж принесли.

Работа уже кипела вовсю. Веселые люди в потрепанной одежде копали ямки, разбирали саженцы. Играла музыка, бегали дети и собаки. Наталья смотрела на все это едва ли не с испугом.

– Вы пришли все-таки, – произнес голос за спиной.

Невольно сведя плечи, Наталья оглянулась. Позади нее, широко улыбаясь, стоял давешний старший по подъезду. Старший, тоже мне, мелькнула неожиданно веселая мысль, годов-то этому старшему.

– Я… – Наталья замялась. Сначала хотела отбрить приставалу, но мозг вдруг застопорился, задумался – а надо ли? Взгляд невольно зацепился за саженцы – какие они хорошенькие: крепкие, зеленые. Каждый из них – маленькая жизнь. Вырастут, станут большими деревьями, будут шуметь листвой, дарить тень. Птицы станут вить на них гнезда, школьники будут вешать кормушки… Ее глаза метнулись к выкопанным под саженцы ямкам. Мысли закрутились и потекли в ином направлении. Готовые ямки. Хорошие такие, круглые, глубокие. И копать ничего не надо, только присыпать.

Наталья задумалась – этично ли это? И тут же отмахнулась – неужели кому-то будет от этого вред?

– А знаете… – Она неловко запнулась, однако парень тут же расцвел понимающей улыбкой.

– Надумали?

– Надумала… Только я с собой ничего не взяла.

– А у нас все есть, – жизнерадостно успокоил он ее. – Перчатки дадим. И напарника выделим.

– Не надо напарника. – Наталья замотала головой. – Можно, я сама посажу? Как бы для себя?

– Вдвоем же удобнее сажать. – Женя едва заметно свел брови, но, увидев ее застывший взгляд, тут же примирительно пожал плечами. – А в общем-то как хотите, не проблема.

– Спасибо. – Наталья кивнула в сторону дома. – Я на минутку буквально отойду.

Вернувшись домой, она вытащила из морозилки коробку с трупиком. Оглядела внимательно – хорошо. Кто не знает, нипочем не догадается, что внутри. Сунула коробку в пакет, положила туда же завернутый в салфетку палец.

По лестнице спускалась едва ли не бегом, а до места посадки летела как на крыльях.

Она выбрала саженец – не самый рослый, но ровный и крепенький. Такой, каким бы ей хотелось видеть сына. Выбрала место у дальнего края, куда еще не добралась основная масса сажающих. Опустила рядом пакет и завернутый во влажную тряпочку саженец. Для вида немного поковыряла землю лопатой. Дождалась момента, когда в ее сторону никто не смотрел, и полезла в пакет за коробкой. А когда вытаскивала, руки вдруг тряхануло так, что коробка из них едва не вывалилась.

Наталья замерла, пытаясь успокоиться. Сделала два глубоких вдоха и опустила коробку на самое дно ямы. Туда же следом отправила палец. Сгребла вниз немного земли, чтобы ничей любопытный взгляд не заметил коробку, сформировала горку и поставила на нее саженец. Придерживая его одной рукой за стволик, принялась скидывать комья земли в ямку. Получалось не очень – управляться с лопатой одной рукой было неудобно.

– Вам помочь?

Наталья вздохнула, но скорее по привычке, а не взаправду. Оглянулась – Женя стоял в пяти шагах, глядя на нее с вопросительной неуверенностью. Волосы взлохмачены, на щеке земельное пятно. Работал, что ж.

– Пожалуй, да… – Отказывать не хотелось – помощь и впрямь не помешала бы. Этот человек ничего не знал об Андрее, значит, и расспросов не будет. Женя будто обрадовался согласию – оживился, из взгляда исчезла неуверенность. Он протянул руку за лопатой.

– Вы тогда держите саженец, а я буду закапывать.

Вдвоем дело пошло куда быстрее – Наталья притаптывала землю, Женя подсыпал. В конце он довольно умело подровнял приствольный круг.

– Вот и все. – Он воткнул лопату в землю. – Готово! Осталось полить.

Наталья ничего не сказала, она любовно поправляла саженцу веточки. Внутри нее что-то пело и едва заметно дрожало. И казалось ей, будто чья-то заботливая рука в один миг навела порядок в ее разрушенном мире: вычистила мусор, смахнула пыль, склеила трещины. А ведь бардак уже казался таким привычным… Новое ощущение было на редкость приятным, Наталья от такого уже успела отвыкнуть.

– Я схожу за водой. – Если Женя и счел ее поведение странным, то ему хватило такта ничем этого не показать. – Не хотите присоединиться к остальным? Работы еще много.

– Нет, спасибо, – Наталья мельком взглянула на него, – я тут немного побуду.

Он ушел, забрав лопату. А Наталья осталась стоять рядом с посаженным ею деревцем. Вокруг щебетали птицы, а ей казалось, что это поет ее сердце. Чуть позже к соседней ямке подошла молодая пара. Они мигом разрушили хрупкую гармонию, принявшись препираться по каждому поводу – как держать саженец, какой веткой куда повернуть, когда поливать. Наталья еле дождалась обещанную воду – ей хотелось убедиться, что деревце будет как следует полито.

А потом она ушла, унося с собой смятый пакет и веру в то, что все будет хорошо.

С этого дня она завела себе привычку гулять по ясеневой аллейке. Разумеется, до настоящей аллеи ей было еще далеко, но про себя Наталья называла ее именно так.

Саженцы подрастали. Теплое влажное лето щедро вливало в них свою могучую силу, и напитанные ею деревца задорно тянулись ввысь. Конечно, не все росли одинаково – молодые зеленые кроны поднимались вразнобой, и Натальин саженец на школьной физкультуре стоял бы в конце строя. Зато он был ровненький, на загляденье.

Она замечала его уже издалека. Не могла не заметить – он был особенный. Хоть и из последышей, но так же бойко тянулся ввысь, набухал тугими зелеными почками, из которых в начале мая выстрелили в обе стороны две веточки, ни дать ни взять – растопыренные, раскинутые для объятий руки. А на концах веточек – будто пальчики – по пять листиков на каждой. Наталье так и казалось, что деревце радуется ей, будто и впрямь обнять хочет. Она и сама радовалась в ответ. И каждый раз, проходя мимо, специально задерживала шаг, касалась молодой нежной листвы, будто здороваясь. И шла дальше – немножко окрыленная, чуть менее несчастная.

А иногда еще и позволяла себе невинную фантазию – будто не деревце ее встречало, а мальчик. Будто бы ее сынок возродился в этом саженце. Эта игра разума ей понравилась. Она насыщала Наталью, делала полноценней, придавала существованию смысл.

Но пусть и невинная, фантазия все больше завладевала ею. А Наталья ничуть этому не противилась – не было ни сил, ни желания для этого. И постепенно, незаметно для самой себя, все больше утопала в ней. И теперь уже, проходя мимо деревца, едва ли не воочию видела светловолосого смешливого малыша в зеленом костюмчике и открыто улыбалась ему, оглаживала веточки и листву. А однажды связала желтенький шарфик из тонкой мягкой пряжи – как же замечательно он смотрелся на зеленом фоне – и повязала на стволик. А когда убирала руку, рукав зацепился за одну из веток, будто кто придержал. Наталья так и стояла рядом, в приятном оцепенении, не смея убрать ветку. Через пару минут она сама соскользнула, и Наталья медленно пошла дальше по аллейке.

Кто-то смотрел ей в спину. Да она и сама знала – кто. Не выдержав, оглянулась.

Солнце било в лицо, слепило глаза, но за всеми этими бликами и отсветами она ясно видела – мальчишка двух годиков, одетый в зеленое, задорно махал ей вослед. На шее трепетал желтый шарфик. Наталья едва удержалась, чтобы не побежать обратно, не схватить в охапку это чудо, не унести с собой. Но чудо на то и чудо – его ни в горсть не ухватишь, ни в карман не положишь.

Наталья рывком отвернулась. Да она же придет сюда завтра! Она может ходить сюда каждый день! Да хоть по пять раз на дню! Из глаз вдруг брызнули слезы – горячие и счастливые. Сладкие. Она поспешно утерла лицо, стирая непривычную влагу. Но бабка Рева не выглянула из-за кустов, не протянулась тенью в подъездном сумраке, не встретила свистящим шепотом в полутьме тамбура. Да и как она могла появиться, если впервые за долгие годы в Натальиной голове для нее просто не было места. Там был только он – смешливый малыш в зеленом.

Ясенечек. Золотко. Сыночек ненаглядный…

* * *

В середине мая деревца окопали, побелили. Наталья помогала. Она побелила свой ясень и еще дюжину. Деревца казались ей выстроившимися в рядок мальчишками-футболистами в зеленой форме и белых гетрах.

После работы неугомонный Женя устроил сдружившимся жильцам чаепитие. Впервые за последний год Наталья съела торт. Огромный кусок воздушного бисквита с шоколадным кремом и разноцветной посыпкой.

Наверное, эта гора сахара с непривычки и сыграла с нею злую шутку.

Ей приснился сон. Дурной, душный, тягомотный. Будто шла она в плотном тумане на чей-то жалобный плач. Шла, ничего не видя перед собой – того и гляди рискуя ухнуть в какую-нибудь ямину. И хорошо если сломаешь ногу, а не шею… Но разве до этого, когда тот, кого так любишь, призывает тебя на помощь?

И Наталья шла, каждое мгновение готовая провалиться, погибнуть, и все же уверенная в том, что с ней ничего не случится. Эту уверенность вселял в нее доносящийся из тумана плач. Плакали с тихим постаныванием, с жалобным подвыванием, словно боль буквально разъедала маленькое живое существо.

И вот ради того, чтобы унять эту боль, Наталья бы не то что сквозь туман, через ад прошла бы, напрямик, дороги не выбирая, сметя все на своем пути.

А потом туман кончился. Разомкнулись влажные объятия, и Наталья поняла, что стоит на небольшой полянке. У дальнего ее края сидел, сгорбившись, маленький мальчик, баюкая у груди левую руку. Услышав шаги, вскинул заплаканные глаза, и сквозь отраженную на лице боль ясно просияла улыбка.

– Мамочка! – Он вскинулся навстречу, но тут же снова присел, будто придавленный невидимой тяжестью. Пожаловался тихонько:

– Бо-ольно…

– Сыночек! – Наталья ринулась вперед. Бухнулась перед ребенком на колени, с невыносимой бережностью коснулась его прячущейся под правой рукой левой ладошки. – Где болит? Покажи?

Он протянул было ручку, но тут же пугливо оборвал едва начатое движение. Наталья сама с величайшей аккуратностью вытянула ее наружу.

– Не бойся, я осторожненько… – Она поперхнулась, задохнувшись от куснувшей сердце боли, – вместо маленьких пальчиков чернели-багровели запекшейся кровью култышки.

– Кто? – только и успела выдохнуть она, как мгла бросилась на нее сзади, накинула на голову плотное покрывало, затянула внахлест, принялась душить и мотать туда-сюда. Пытаясь оторвать невидимые пальцы от горла, Наталья захрипела, напряглась всем телом, отчаянно борясь за свою жизнь, и… проснулась.

В первое мгновение она испытала облегчение, но тут же нахлынула тревога – что за сон, что за мальчик? Мгновенно протянулись ниточки между сном и собственными видениями об улыбчивом малыше, но Наталья усилием воли отогнала их. Да только уснуть уже не смогла. Ночь закончилась, занялся дождливый рассвет. Наталья вертелась на кровати, ощущая неодолимую потребность пойти и проверить, все ли в порядке. Для завтрака она была слишком взвинчена, так что, выпив стакан воды и наскоро приведя себя в порядок, вышла из дома.

В такой ранний час на ясеневой аллейке было безлюдно. Уже издалека что-то показалось Наталье неправильным. Она еще толком и не поняла что – то ли ветки не так наклонены, то ли деревце согнулось, – а сердце уже тревожно заухало, заколошматилось.

Последние шаги она пробежала. Приблизилась к деревцу и обомлела: одна веточка – левая – была отломана едва ли не наполовину. Безобразно торчали расщепившиеся волокна. Наталья оцепенела – ей и в голову не приходило, что кому-то может взбрести на ум обидеть маленькое красивое деревце. Зачем?! Какой в этом смысл? Идешь ты и иди мимо. А тут… Сами собой закапали жгучие слезы, побежали по щекам два горячих ручейка. Наталья спешно вытерла лицо и кинулась к дому. В кладовке она отыскала пылящиеся без дела после продажи дачи секатор и вскрытую коробочку садового вара и заторопилась обратно.

Пока она аккуратно обрезала обломанный конец, замазывала срез варом, в голове все время крутился сон – ее явно позвали на помощь! Кто позвал? Ответ был очевиден – сын. Ее сын, которого она похоронила и который возродился через дерево. Не так уж и удивительно, если поразмыслить. Ожила же созданная Пигмалионом статуя.

– Потерпи, сынок, – шептала Наталья, аккуратно размазывая вар, – все заживет.

Получилось и впрямь хорошо. Уже через две недели на раненой ветке проклюнулись новые почки. И ветка снова стала рукой, пусть и немного отличающейся от другой, целой.

Но эти две недели Наталье показались сущим адом, ее буквально трясло от мысли, что кто-то снова может совершить подобное. Ведь застраховаться от такого было невозможно. Не спас бы ни заборчик вокруг, ни какая-нибудь табличка. Не жить же рядом в палатке. Она и так теперь гуляла по аллее пять-шесть раз в день. Забегала домой перекусить и снова спешила на аллею.

Конечно, она примелькалась. Собачники, матери с малышами, пенсионеры обратили на нее внимание. Ее начали узнавать, здороваться, пара человек регулярно осведомлялись, все ли у нее в порядке. Она и сама понимала, что ведет себя странно. Ходить по полдня по одной и той же аллее туда-сюда значило рано или поздно вызвать к себе ненужный интерес.

А ближе к середине лета аллейку взялись мостить брусчаткой, и сновавшие повсюду рабочие смотрели на Наталью с раздражением. И она сдалась.

И как оказалось, зря. Вскоре ей снова приснился сон. Конечно, они и так ей снились – легкие, цветные, связанные с ребенком в зеленом комбинезончике, но такой – вязкий и тягучий – всего лишь второй раз.

Снова вокруг плавал туман. Снова плакал мальчик. В тумане к нему кралась сумасшедшая бабка. Под ногами чавкало.

– Потерпи, сынок, потерпи… – бормотала Наталья, из последних сил пробираясь по вязкой топи.

– …дядя плохой… – слышалось сквозь всхлипывания.

– Какой дядя, сынок? – Выбравшись на сухое место, Наталья присела перед сыном на корточки. – Скажи, какой дядя?

– Дядя в черной кофте… – Мальчик икнул. – С полосками… Он опять больно делает…

Всхрапнув, Наталья вынырнула из сна, будто из бани, – вспотевшая, растрепанная. Тут же схватилась за ворот ночнушки – дышать было нечем. Сделав несколько глубоких вдохов, она скатилась с кровати и принялась лихорадочно одеваться. Мельком бросила взгляд в окно – меж мрачными невыспавшимися панельками брезжил бледно-розовый с пепельным оттенком рассвет. Пепел розы, некстати подумалось Наталье. Какой красивый цвет, какое страшное утро. В кладовке она взяла секатор и замерла – остатки вара израсходовались в прошлый раз. Секунда ушла на размышление – Наталья зашарила на полках, где у хозяйственного Андрюхи лежали скотчи и изоленты. Взяв и то и другое, она бросила все в пакет и выскочила за дверь, больно ударившись плечом об косяк.

До знакомого места Наталья долетела за три минуты. У дальнего конца недоделанной аллейки громоздились оставшиеся палеты с брусчаткой и кирпичами для окантовки будущей клумбы. Наталья пробежала несколько метров и замедлила шаг.

Возле ее ясеня стоял человек. Что его выгнало на улицу в столь ранний час? Ах, да совсем неважно! Мужчина был в черной кофте. С белыми полосками. Не очень высокий, но широкоплечий, неопрятно раздавшийся в талии. Правая рука сжимала бутылку пива, то и дело кидая ее ко рту. Левая протянулась к деревцу и пыталась отломить веточку длиной в палец. У Натальи перехватило дыхание, глаза мазнули по сложенным стопками кирпичам. А мужик поковырял отломанной веточкой в ухе и бросил ее в сторону.

Наталья коротко выдохнула сквозь сжатые зубы. Наклонившись, подхватила ближайший кирпич и двинулась вперед. О том, что будет делать, если мужик повернется, она не думала. Не повернулся.

За шаг до цели размахнувшись и бросившись вперед, Наталья хрястнула кирпичом по коротко стриженному затылку. Влажно чмокнуло, в лицо брызнуло горячим и липким. От удара кирпич развалился надвое, одна половинка осталась в руке, другая упала на землю, больно припечатав ногу. Мужик коротко и жалобно кхекнул и рухнул в траву. Конвульсивно задергались ноги в темно-синих кроссовках.

Глядя на эту груду мяса и массируя ушибленную ногу, Наталья думала о том, что делать дальше. Бросить тело здесь? Он ее не видел, прохожих нет, так что вряд ли ее найдут.

Она поднялась и похромала к деревцу. Покалеченная веточка будто сама протянулась навстречу, прося помощи. Наталья бережно коснулась обломанного кончика, на ясеневый лист закапали слезы. Она шмыгнула носом и украдкой огляделась. Бабки не было. Кажется, теперь она боялась Натальи больше, чем та ее.

Достав из пакета секатор, Наталья присела перед деревцем на корточки.

– Миленький, потерпи… – Она аккуратно срезала обломок, осторожно подровняла расщепленные измочаленные концы, бережно замотала культю бумажным скотчем. Ясень благодарно принимал заботу, едва заметно дрожал. Натальино сердце разрывалось от любви и жалости.

Сзади вдруг послышалось сопение. Ярость вспыхнула в Наталье мгновенно – будто в лужу бензина зажженную спичку кинули. Едва не зарычав, она резко оглянулась. Обидчик ее сына успел прийти в себя – стоял на четвереньках, покачиваясь и что-то неразборчиво бормоча. Не замечая Натальи, он мотал разбитой головой и даже пытался ползти.

«И что, – подумала она, поднимаясь, – сейчас он окончательно очухается и просто вот так уйдет? Сможет и дальше приходить сюда и ломать пальцы… ветки?! Ну уж нет!»

Решение созрело за долю секунды. Наталья подхватила обломок кирпича и, решительно шагнув к мужику, замахнулась. Бить по оставшейся от прошлого удара кровавой вмятине ей показалась неприятным, а потому она ударила по другой стороне черепа. Эффект получился тот же – мужик снова рухнул ничком в траву. С огромным трудом, едва не надорвавшись, она оттащила грузное тело к ближайшему фонарю и с горем пополам усадила его, спиной оперев о фонарный столб.

– Сыночку пальчики… – несвязно бормотала Наталья, остатками скотча и изолентой приматывая жертву к фонарю. – Своими у меня за это ответишь…

Она обмотала мужику лицо, залепив рот и глаза. Через нос подышит, не умрет. Короткие толстые руки завела за фонарь и накрепко примотала одно запястье к другому.

Теперь – самое главное.

Прекрасно понимая, что собирается сделать, она поднесла секатор вплотную к большому пальцу с неровно обстриженным квадратным ногтем и обхватила основание широкими, с ржавой окаемкой лезвиями. И сжала. Щелк! Мужик дернулся так, словно его ударило током, замычал с такой животной тоской, что у Натальи судорогой свело живот. Он бился до того сильно, что на мгновение ей показалось – вырвется. Но разве одолеешь столько слоев скотча с изолентой?

– Не трепыхайся, – сухо велела она незнакомцу, захватывая лезвиями указательный палец. – Чего ж ты трепещешь, как карась на крючке?

Щелк!

Щелк! Щелк! Щелк! Наталья не всегда попадала с первого раза. Скользкий от крови секатор соскальзывал, и иногда лезвия щелкали вхолостую. Мужика колотило, будто он сидел на электрическом стуле. От его надрывного мычания у Натальи заложило уши.

Поняв, что все, пальцев больше не осталось, она отступила на пару шагов и замерла, словно художник, любующийся выстраданной картиной. Правда, красивого тут было мало – перепачканный темной кровью фонарь да усыпанная обрубками пальцев грязная измятая трава. А безжизненно обвисшая туша незнакомца вызывала лишь смешанное с презрением отвращение. И все же Наталья была довольна.

– Отлично. – Она одобрительно покивала самой себе. – Ты ими все равно не по делу пользовался.

Окровавленный секатор отправился в пакет, туда же полетело оставшееся от скотча картонное кольцо. Наталья внимательно осмотрела землю под ногами, траву вокруг – вроде ничего не забыла. Подошла к ясеню, снова присела на корточки, обхватила стволик сгибом локтя, склонила голову, коснувшись покалеченной ветки. Прошептала тихо – лишь для них двоих:

– Он больше не обидит тебя, сыночек, спи спокойно, радость моя…

Уходила она с легким сердцем. Где-то позади нее сквозь рассветную зыбкость бежала прочь перепуганная насмерть бабка Рева. Ощущение правильности содеянного давало Наталье силу, заставляло держать спину необычайно прямо. Если бы кто встретился ей на пути, Наталья бы с гордостью сказала ему – да, это моя работа.

Напряжение от происшедшего навалилось на нее, когда она уже была в подъезде. До двери оставалось буквально пять шагов. Но эти пять шагов показались ей самыми долгими в ее жизни. Приятная, будто хмельная расслабленность и легкая эйфория от собственного безрассудства вдруг испарились так резко, что ноги подкосились, будто серпом подсеченные. Охнув, Наталья мешком свалилась на холодный пол, больно ударилась локтем, ушибла колено, едва успев подставить под голову руки. И ее начало трясти мелкой противной дрожью. С каждой секундой осознание того, что она натворила, наваливалось все сильнее. В голове сполохами майских зарниц мелькали яростные беспощадные мысли. Она искалечила человека! Или даже убила! Ее поймают! Ее посадят! Андрей об этом узнает! Все об этом узнают! Она что – сошла с ума?!

Внизу кто-то скребся – это вернувшаяся бабка ползла по ступеням, стуча по ним давно не стриженными ногтями.

Наталья с трудом приподнялась на руках, огляделась сквозь застилающую глаза муть. Обшарпанные подъездные стены угрожающе сдвинулись вокруг нее. Она отчетливо разглядела под верхним голубым слоем нижний – желтый. Вот такие стены будут в том заведении, куда ее упекут.

Ясное дело, наказание неминуемо, но это не значит, что соседям нужно видеть ее валяющейся на полу, такой жалкой, беспомощной. И Наталья медленно поползла вперед.

Дверь ей удалось открыть не с первого раза. Ввалившись в квартиру, она упала на пол.

Очнулась от ощущения тепла на лице – по полу туда-сюда сновали солнечные зайчики. Наталья приподнялась и села – время давно перевалило за полдень. Осмотрела себя – руки, ноги, одежда, все было заляпано засохшей кровью. Рядом лежал скомканный пакет – надо же, не потеряла по дороге, дотащила. Она устало опустила руки на колени и долго смотрела на них. Грязные от чужой крови, скрючившиеся, они вызывали в ней отторжение. Будто и не ее вовсе. Этими руками она покалечила, а возможно и убила человека. Из-за простой галлюцинации, из-за дерева. Внутри медленно затягивалось серой пеленой отчаяния все, что в ней было человеческого, цветущего, щебечущего. Ничего не оставалось, лишь бесконечные серые пустоши. Наталья сама не заметила, как по лицу покатились слезы. Они текли и текли. День сменился ночью, наступило новое утро. Наверное, ее уже ищут.

Она сидела так до тех пор, пока нестерпимо не захотелось в туалет. Чтобы подняться и разогнуться, ей понадобилось несколько минут. Закаменевшее тело отказывалось слушаться, и до туалета она не успела. После, добравшись-таки до ванной и осмелившись взглянуть в зеркало, Наталья не узнала себя – не лицо, а оплывший свечной воск: под набрякшими веками виднелись узкие прорези глаз, вспухшая верхняя губа почти касалась носа, острая линия скул бесследно исчезла под бесформенными отеками.

Скрипнув, приоткрылась дверь шкафа-купе, где висели по полгода ненужные зимние пальто и куртки.

– Я все-таки добралась до тебя… – прошептали из темноты.

– Мне все равно, – сказала Наталья не своим голосом. Голос был старческий, дребезжащий. Держась за стены, она добрела до спальни. Хотелось упасть на кровать и провалиться в беспамятство. Но было еще одно дело. Непослушными пальцами Наталья взяла с журнального столика карандаш и листок с номерами работодателей. На чистой стороне в верхней части нацарапала несколько строк, еще пару – на нижней части. Разорвала лист пополам: одна половинка Андрею, другая – Жене. Положила обе на столик, с облегчением выпустила карандаш и легла. Натянула на себя одеяло и закрыла глаза, утонув в спасительной благодати…

…Она так никогда и не узнала, что по счастливой для нее случайности ни одна видеокамера не была установлена на пути от ее дома до ясеневой аллейки. Ни один прохожий не прошел в то утро поблизости, ничей взгляд не пал на творящееся там безумие. Мужчина, которого она истязала, никому ничего не рассказал, потому что к моменту, когда дворник обнаружил тело, он был мертв.

* * *

– Вам записка.

Следователь протянул Андрею бумажный листок, ощупал его лицо профессионально-внимательным взглядом и вновь скрылся в спальне.

Андрей взял бумажку и несколько минут просто держал ее в закостеневших пальцах. Он сидел в зале у окна. Вокруг суетились люди. Но суета эта была деловитой, размеренно-выверенной – брали образцы тканей, шуршали протоколами. Андрей чувствовал себя лишним и каким-то продрогшим. Это ощущение зябкости появилось у него сразу, как только он, подойдя к квартире, увидел подозрительные грязные пятна на двери, а войдя внутрь, уловил легкий гнилостно-сладкий запах.

Сколько она лежала тут, совершенно одна, зная, что никто не придет на помощь? Он зажмурился, но стало только хуже – перед внутренним взором встала Наталья, такой, какой он увидел ее, войдя в спальню: свернувшаяся в бесформенный комок, обмякшая, с синюшно-багровыми пятнами на ногах, с оплывшими чертами неузнаваемого лица, безвольно свисающей с кровати рукой. В память въелось, что на этой руке почему-то не хватало мизинца. Где, когда она получила эту травму? Да какая теперь разница, сказал он самому себе, набирая номер полиции.

Он перевел взгляд на листок.

«Андрей, кремируй меня. Прах закопай на ясеневой аллее, в дальнем конце, под крайним деревом. На нем желтый шарфик. Если не поймешь, спроси у старшего по подъезду – Жени. Если не захочешь закапывать прах сам, отдай ему, он закопает».

Андрей дважды перечитал написанное. Потом скомкал листок и щелчком загнал его в угол. Наталья всегда была странной, но это было уже слишком даже для нее. Закопай прах под деревом в шарфике. Что за чушь?!

Хотя, что ему стоит выполнить ее просьбу? Кремация – это выполнимо. Хоть и необычно. Но закапывать куда-то там прах он, конечно, не станет. Поместит в колумбарий, и все. Или этому Жене отдаст, пусть он закапывает. В сердце ужалил совершенно неуместный червячок ревности. Кто такой вообще этот Женя? С чего это он станет выполнять бредовые Наташкины указания? Нет уж, не станет он отдавать Наташкин прах какому-то сраному Жене, сам закопает где надо.

Его взгляд невольно переместился на дверь спальни. Кажется, там заканчивали. Андрей резко отвернулся и уткнулся затуманившимся взглядом в давно немытое окно.

– Эх ты, царевна-лягушка…

* * *

Деревце выглядело совершенно обычно – ствол да пара веток. Одна покороче другой. Андрей присмотрелся – обе ветки явно ломали, а потом кто-то аккуратно подрезал обломки.

– Ладно… – Он воровато оглянулся, будто собирался сделать что-то плохое. Достал из пакета урну с прахом, вытащил завернутые в тряпку грабельки. Присев на корточки и сняв с урны крышку, принялся аккуратно рассыпать прах вокруг деревца. Высыпав, перемешал его с землей. Сначала сделал как попало – так, провел пару раз грабельками, – но вдруг понял, что надо постараться. Он отложил грабельки, запустил пальцы в землю и принялся тщательно перемешивать ее с прахом. Земля была рыхлой, податливой, пальцы легко тонули в ней. Вскоре Андрей даже начал получать удовольствие от процесса. От повторяющихся движений, ощущения мягкой теплой земли между пальцами сознание расслабилось, будто во время медитации…

– С вами все хорошо?

Прозвучавший над головой незнакомый голос выдернул его из теплого потока, в котором он уносился куда-то, где должно было быть так хорошо… Андрей открыл глаза и понял, что стоит на коленях, запустив обе руки в землю. На него с интересом смотрел паренек лет пятнадцати.

– М-м… – Андрей растерянно заморгал, поспешно отряхнул руки и вытер их о штаны. – Все нормально.

– А вы не дядя Андрей? С тридцатого дома?

Андрей испытующе взглянул на паренька.

– Я жил там. Раньше. А ты не Саня с первого этажа?

– Да-а… – Парнишка расплылся в улыбке. – Мы с вами лет десять в одном подъезде жили. Теперь вы будете за этим деревом ухаживать?

– Я? А до этого кто?

– Так тетя Наташа его посадила. И ухаживала она. Я ее сто раз тут видел.

– Понятно… – Андрей потер одну ладонь о другую. – Ну да, я буду ухаживать.

Он шел к машине, а самому казалось, будто в спину ему кто-то смотрит. Не выдержав, он оглянулся. Никого. Только ровный ряд молодых деревьев. С такого расстояния он даже не мог разглядеть свое деревце. Наташкино, тут же поправился он, Наташкино, не мое.

* * *

Конечно, он быстро забыл о своих словах. Да и какая нужда ехать черт-те куда не пойми зачем? А потом, когда обещание и вовсе выветрилось из его памяти, Андрею приснился сон.

Он брел куда-то в густом липком тумане. Неясная тревога теснила грудь, болезненно сжималось сердце.

– Папочка, нам с мамой хотят сделать больно… – рыдал туман.

– Кто хочет? – кричал он в ответ.

– Плохие люди! Они жгут огонь прямо возле нас! Помоги, папочка!

– Я помогу! Сейчас! – Он бросился бежать, но почти сразу же угодил в какую-то яму и кубарем полетел сквозь мглу.

От испуга он и проснулся. Уставился в потолок, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Сновидение не отпускало. Он сел на кровати, посидел немного, приходя в себя. Надо было действовать. Андрей вышел из спальни и, натягивая на ходу штаны и майку, прошел в коридор, где в узком простенке между туалетом и детской обустроил крохотную мастерскую. Долго не думал – все инструменты знал наизусть. Взял недавно купленный к ремонту молоток для гипсокартона, взвесил в руке, попробовал боек, провел пальцем по лезвию топорика на обратной стороне – годится.

Когда уже обувался, из детской выглянула услышавшая его возню жена.

– Ты куда?

– Прогуляюсь, – неопределенно ответил он. Ее глаза округлились.

– Куда ты прогуляешься?! Время – двенадцать ночи!

Андрей вскинул на нее тяжелый взгляд.

– Иди в спальню, – поигрывая молотком, отчеканил он. Жена попятилась.

Спускаясь по лестнице, он точно знал, куда нужно ехать. По полупустым дорогам добрался за десять минут. Припарковавшись, взглянул сквозь стекло на ясеневую аллею и все понял. Компания из пяти человек расположилась на лавочке неподалеку. Отдыхать собрались с размахом – на лавке громоздились упаковки с пивом. Возле деревьев уже горел костерок. Рядом стояла большая кастрюля, из которой худосочный бородатый парень доставал куски мяса, нанизывая их на шампуры.

«Папа!» – тревожно прозвенело в голове.

Андрей схватил молоток и вывалился из машины. Крикнул издалека:

– Эй, костер потушили!

На него оглянулись. Кто-то засмеялся. Здоровенный квадратный детина поднялся с лавки и шагнул навстречу.

– Ты бы отвалил, слышь…

– Счас отвалю… – Андрей чуть пригнулся и хватанул молотком по выглядывающему из-под коротких шортов колену. Детина неожиданно тонко вскрикнул и завалился набок, словно подрубленное дерево. Андрей перепрыгнул через него, не дав схватить себя протянувшей вослед руке. Растопыренная пятерня цапнула воздух, и бугай разочарованно взвыл.

Еще двое с матюками взвились на ноги. Андрей прыгнул вперед, замахнулся молотком, и противники прыснули в стороны. Он от души пнул кастрюлю, рассыпав розоватые куски мяса. Меж лопаток ему врезалась брошенная кем-то полная бутылка пива, выбив из груди сдавленный всхлип. За спиной кричали, матерились. А в голове звенело:

«Папа, они сделали мне больно. Они снова придут. Я боюсь!»

– Не бойся, сынок. – Андрей развернулся лицом к неприятелю. – Больше не придут.

Он повернулся вовремя – трое, вооружившись бутылками и шампурами, уже перли на него. Лишь четвертый – тот самый худосочный парень, – боязливо переминался с ноги на ногу на безопасном расстоянии.

Андрей хищно ухмыльнулся.

– Я буду считать до трех, – честно предупредил он, прежде чем ринуться в драку. – Р-раз!

Ему и впрямь хватило трех ударов, чтобы успокоить всех. А тех, что понадобились на добивание, он не считал.

* * *

Происшествие на ясеневой аллее к приезду полиции собрало толпу зевак. Держались, правда, на порядочном расстоянии. Андрей сидел на полянке, обильно залитой кровью пополам с луковым маринадом, и умильно смотрел на молодой метровый ясень. Неподалеку бродячий пес жадно, давясь, заглатывал разбросанное по траве мясо.

– …не, ты пойми правильно, сыночек, – говорил Андрей ясеню, – я тебя не бросал, я ж не знал ничего про тебя. А теперь знаю. Я теперь часто буду к тебе приходить.

Он щелчком сбросил с кроссовки прилипшее луковое колечко.

– Я заботиться о тебе буду.

На периферии зрения возникли какие-то суетящиеся фигуры.

– Руки за голову! – долетело издалека.

Андрей дернул головой, будто отмахиваясь от приставучей мухи.

– Буду смотреть, как ты растешь…

– Лицом в пол! – рявкнуло над ухом. Андрей рванулся в сторону, уходя в кувырок. Молоток будто бы сам прыгнул в руку. Андрей пружинисто выпрямился, оскалившись навстречу врагам. Рука с молотком взлетела вверх. Пуля ужалила его в грудь, заставив харкнуть кровью. Андрей повалился лицом в забрызганную багровыми каплями траву и замер, вывернув шею под немыслимым для живого человека углом…

…Светловолосый улыбчивый мальчуган в зеленом костюмчике махал ему рукой. Андрей с трудом улыбнулся в ответ, вложив в это нехитрое движение все оставшиеся силы умирающего тела. Мальчик подбежал к нему с неуклюжей очаровательностью двухлетнего малыша и, опустившись рядом, коснулся мягкой прохладной ладошкой испачканного травой и кровью лица. Запахло молодой зеленью, где-то далеко в вышине зашумел приближающийся дождь. Пытаясь задержать это мгновение, Андрей напружинился, будто напряжением мышц и впрямь можно было удержать ускользающую в небытие жизнь. Тело его вытянулось, конвульсивно дернулись ноги. А в ушах уже вовсю шумел летний дождь, унося его куда-то очень далеко.

– Сыночек…

* * *

Ежегодный майский субботник удался на славу. Выложенная брусчаткой аллея в обрамлении ровных зеленых деревьев выглядела почти празднично. В солнечном свете сияли побеленные стволики, чернела перекопанная земля. Женя уходил последним, по пути собирая оставленные инструменты и редкий мусор.

– Дяденька… – послышалось ему. Он огляделся – никого. Лишь два ряда молодых ухоженных ясеней.

– Дяденька… – Он едва не подпрыгнул. Но вокруг никого не было. Лишь трепетал сочной листвой ближайший ясень. Тот самый, с желтым шарфиком. Шарфика, правда, уже не было. После устроенной безумцем бойни он, забрызганный кровью и мозгами, выглядел просто ужасно. Кто-то снял его и выкинул. Но Женя помнил, где он висел. Вот здесь – он протянул руку и коснулся стволика. Ветви качнулись навстречу и обхватили его запястье. Невольно Женя присел рядом. Он помнил, что именно это деревце сажала та несчастная женщина из его подъезда. Наталья… Она еще так трепетно за ним ухаживала…

Листва колыхалась перед его лицом, сливаясь в сплошной зеленый полог. Наверное, теперь он должен ухаживать за деревцем?

– Ты чего-то хочешь? – завороженно глядя в трепещущую перед лицом зеленую тьму, прошептал он.

– Хочу, – прошелестело в ответ. – Вы защитите меня, если кто-то захочет сделать мне больно?

Олег Савощик. Санта Муэрте

Всему лучшему во мне я обязан смерти.

Мексиканская пословица

Директор тюрьмы долго сомневается, морщит лоб и что-то бормочет себе в усы, раз за разом вчитываясь в мои документы. Наверное, пытается понять, каким чертом сюда занесло русского. Наконец, махнув рукой, подписывает разрешение.

Меня ведут по мрачным коридорам через несколько контрольно-пропускных пунктов, где дежурят молчаливые охранники. Дальше еще один коридор, и я иду уже один вдоль стены с веселенькими рисунками: Кот в сапогах, Губка Боб, Тимон и Пумба, желтенький цыпленок, чье имя я уже не помню, и другие мультяшки. Картинки повесили здесь по просьбе заключенных, чтобы малыши не так боялись навещать отцов. Но я пролетел десять тысяч километров за человеком, к которому лучше вообще не подпускать детей.

Коридор заканчивается дверью, за ней – внутренний двор, где растет невысокая трава и редкие деревья. Вокруг четырехметровые стены с двумя рядами колючей проволоки. Нам разрешили поговорить здесь, на воздухе и без камер видеонаблюдения.

Он ждет меня на одной из длинных скамеек, его руки скованы наручниками за спиной, но по здоровяку не видно, чтобы он испытывал из-за этого какие-то неудобства. Когда я подхожу, глуповатая ухмылка появляется на его лице. Стоит мне вспомнить о его преступлениях – и не получается выдавить улыбку в ответ.

Фабио по кличке Эль-Флако, что переводится как «Тощий», с любопытством смотрит на меня. Насмешка, а не прозвище для двухметрового широкоплечего метиса, майка на котором вот-вот, кажется, разойдется по швам.

Он рано остался без родителей, его воспитала бабушка, которая не смогла уберечь внука от первого срока. В то время Фабио было пятнадцать, и именно тогда, в камере, он познакомился с человеком из картеля. Сейчас Тощий уже третий раз за решеткой, и засел он, судя по всему, на этот раз надолго; уже завтра суд пересмотрит его первоначальный срок в десять лет. Фабио теперь грозит пожизненное.

– О чем будем говорить? – спрашивает он, кусая губы.

– О вас, конечно. – Сажусь на скамейку в полутора метрах от заключенного, как требовал того начальник охраны. – В первую очередь я пишу о людях.

– National Geographic теперь пишет об убийцах?

Его испанский непривычно слышать после быстроговорящих мексиканцев, он растягивает каждое слово, фальшиво, будто слабенький актер из любительского драмкружка.

Достаю диктофон, включаю и показываю Тощему. Кладу на скамейку между нами. Говорю:

– В первую очередь меня интересует ваша связь с Белой Девочкой. – Ухмылка Фабио после моих слов становится шире. – С той, кого называют Санта Муэрте.

* * *

Мой проводник Хосе вполне прилично говорил на английском, что оказалось весьма кстати – при первом визите в Мексику я слегка переоценил свой испанский.

Помню, какое впечатление тогда на меня произвел Чимальхуакан, как резко он контрастировал со столицей и со всем остальным цивилизованным миром. Самый бедный район Мехико – пусть и считается отдельным городом, но уже давно слился с быстрорастущим мегаполисом – круто взбирался на гору.

Мы шли вдоль вонючего канала с мутной, почти черной водой, и мои кроссовки уже через несколько минут покрылись мелкой рыжеватой пылью, которая была здесь везде и поднималась от каждого неосторожного шага. Дороги в Чимульхуакане только грунтовые, ни кусочка асфальта даже на центральной улице.

Серые безликие лачуги и хлам во дворах наводили на мысль о мире, пережившем атомную бомбардировку. Над головой от хижины к хижине тянулись, переплетаясь, провода, где-то сушилось на веревке белье. Тут и там рычали двигатели водовозов. Хосе объяснил, что с электричеством здесь все в порядке, а вот водопровод есть далеко не у всех.

Ничего общего с ухоженными столичными проспектами, аккуратными домиками в европейском стиле – застройкой центральных районов. Проехав всего сорок минут до конечной метро, мы будто оказались в другом мире с полумиллионом жителей, пусть и отмеченном на карте, но всеми забытом. О нем не рассказывают туристам; так родственники прячут выжившего из ума и всем опостылевшего деда, запирают его в дальней комнате перед приходом гостей.

Писать о достопримечательностях, «где побывать и что попробовать за уик-энд» – с этим справится любой, даже самый паршивый журналист или блогер. Я рассказываю истории о местах вроде этого, о людях, которые там живут. И о тех, кому они молятся.

По дороге я сделал несколько хороших снимков, стараясь, впрочем, не слишком отсвечивать дорогой аппаратурой. Местные провожали нас удивленными взглядами.

– Можно не бояться, нас не тронут. Не сегодня, – уверял меня Хосе, когда через пару километров мы остановились перевести дух. Подъем оказался сложнее, чем представлялось вначале.

Хосе закурил. Ему с таким «мексиканским» лицом, будто вылепленным из бурой глины, и широкополой шляпой, которая волшебным образом оставалась белой, несмотря на витающую в воздухе пыль, больше подошла бы толстая сигара. Но мой гид курил самые обычные сигареты с желтым фильтром. Пускал носом дым и объяснял, что в первый день месяца из уважения к Святой никто не осмелится причинить вред пусть и непрошеным, но гостям. Тем не менее добавил, что до темноты лучше все же успеть вернуться.

На самую вершину горы подниматься не стали, там никто не жил – слишком тяжело и дорого возить воду, как сказал Хосе. Он повел меня петляющими переулками, пока мы не вышли на небольшую площадь и не уткнулись в конец длинной очереди. Та начиналась около узкого прохода между двумя ничем не примечательными домиками и тянулась не меньше чем на тридцать метров. Когда из прохода выходил человек, следующий в очереди опускался на колени и полз в проем.

– Еще рано, людей мало, – заметил Хосе. – Большинство устраивает алтари у себя дома, но такие места все еще популярны.

Я прикинул, что даже с этим «мало» придется ждать минимум пару часов. Здесь были и совсем старики, но хватало и молодежи. Перед нами стояла девушка в обтягивающем платье, едва прикрывающем ягодицы. На ее ляжке красовалось модное нынче тату: скелет в ярком балахоне в одной руке сжимал косу, в другой держал золотые весы. Чуть впереди топтался сутулый паренек, потирая худые предплечья в черных синяках. Несмотря на жару, его потряхивало.

Санта Муэрте принимает всех. Культ, который еще двадцать лет назад насчитывал едва ли пару сотен последователей, разросся до нескольких миллионов верующих. Особую популярность он обрел среди тех, кто больше всего нуждается в защите. Среди тех, от кого все прочие отвернулись.

– Она мерит всех одной мерой, за это мы ее и любим, – говорил Хосе, снова прикуривая. – Приди к ней, и она не станет тыкать тебя носом в твои грехи. Попроси ее, и она взвесит твое горе, вернет тем же количеством радости.

Я кивал. Святая Смерть попадалась мне по всей Мексике, будь то захолустный городишко или крупный туристический центр. Ее рисовали на стенах домов, и у каждого торговца обязательно стояла хотя бы одна статуэтка на продажу. У Святой просили денег, любви и защиты от ранней кончины полицейские и карманники, таксисты и проститутки. Все, кому приходилось зарабатывать на хлеб по ночам или постоянно рискуя.

Потому что для них вера в Святую Смерть была muy autentico, как выразился Хосе. Подлинная.

Очередь двигалась медленно. Тень дома не спасала от мексиканского солнца, и моя майка противно липла к спине.

На площади остановился черный «мерседес», машина явно не из этого района. Из нее вышел высокий латинос в строгом сером костюме, хлопнул дверью и даже не поставил «мерс» на сигнализацию. Пыль тотчас прилипла к его лакированным туфлям. Не опуская головы, он прошел мимо нас и стал в начале очереди. Никто не сказал ему ни слова.

Я посмотрел на Хосе, но тот покачал головой, взглядом попросил молчать и меня. Тогда я подумал, что впервые вижу представителя картеля так близко, возможно даже caporegime – капитана, не последнего человека в иерархии. Вряд ли кого-то выше, явись сюда один из баронов, перекрыли бы половину улиц, а людей разогнали по домам.

Я все-таки спросил шепотом, наклонившись к самому уху гида, как он относится к тому, что Святой Смерти молится наркокартель.

– Сантиссима не может быть плохой или хорошей. Но иногда к ней приходят плохие люди и просят о дурных вещах, – ответил Хосе так же тихо.

Из-за дурной репутации покровительницы убийц мексиканское правительство с настороженностью относилось к набирающему популярность культу, хоть и не преследовало его приверженцев в открытую. Может потому, что, по слухам, кто-то из больших политиков сам исповедовал Санта Муэрте.

Кто действительно воспринимал новую религию в штыки, так это Папский Престол, приравнивая ее к сатанизму. Хосе, напротив, отрицал всякую связь с черной магией.

– Мы – католики! – гордо заявлял он. – Любовь к Сантиссиме не мешает нам любить Иисуса. Но подумай сам, кто забрал сына Божьего? Перед ней равны все, даже он.

Я делал пометки для статьи в блокноте, иногда оглядываясь. Хвост очереди позади нас все рос, скоро ей придется изогнуться, чтобы уместиться на площади, как змейке в игровом поле.

Наконец мы оказались у прохода, ведущего к алтарю, и Хосе предложил мне идти первым.

– Ползешь, целуешь алтарь, встаешь, – наставлял он. – Говорить с Черной Госпожой надо, глядя ей в лицо, высоко подняв голову. Просить можешь на любом языке, она поймет.

Я кивнул.

– Да, помню. Все равны.

А про себя подумал, что вот она, еще одна причина, почему Санта Муэрте притягивает людей рисковых. Она не требует от них покорности, не проповедует смирения и всепрощения. Для них она источник уверенности, она дает им силу брать свое и отстаивать собственные интересы.

– Боишься, Антонио? – почему-то спросил Хосе. Он в свое время обрадовался, что ему не придется запоминать «сложные русские имена».

– Умереть сегодня – страшно. А когда-нибудь – ничего, – процитировал я русского классика.

Мексиканец рассмеялся, ему понравилось.

Мелкие камешки больно впивались в колени, благо терпеть было недолго. Алтарь располагался в конце тупика, до которого ползти едва ли больше десяти метров.

Пахло почти как в церкви, ладаном и сандалом, но к этому запаху примешивались более тонкие ароматы: роз, гвоздик, тюльпанов, бархатцев… Смерть, оказывается, признает лишь живые цветы.

Я замер у алтаря, осматриваясь. Среди цветов лежали подношения: были тут и песо, и доллары, и немецкие марки. А еще мед и фрукты. Алкоголя тоже хватало: ром, текила, анисовая водка… Чуть поодаль от бутылок лежали сигареты и сигары – обязательно по две, – кто-то даже принес пару косяков с травкой, скорее всего наркоша, стоявший перед нами. Я коснулся губами каменной плиты и собрался уже было вставать, когда заметил несколько патронов. Догадаться, кто их оставил, было нетрудно, но мне даже не хотелось знать, что за такое подношение просят взамен.

Я поднялся, стряхивая пыль с колен и морально готовясь, что штаны уже не отстирать.

Санта Муэрте, – черный скелет в белом платье, Белая Девочка, как ее еще называли, – стояла с косой в одной руке и позолоченным глобусом в другой, как бы намекая, что нет места на земном шаре, где можно было бы от нее спрятаться. На каждом костлявом пальце блестело по золотому кольцу, а то и по два, но я был уверен: никто даже из самых отчаянных воришек не осмелится стащить хотя бы одну побрякушку, ни одного яблока не возьмет из-под ее ног.

Я смотрел в пустые глазницы и думал, что сказать. В голове крутились обрывки каких-то испанских молитв из Интернета, но ни одна не ложилась на язык. Не знаю, в какой момент мне стало неуютно под мертвым взглядом и почему. Возможно, мы все-таки слишком разные с этими людьми, в ком по невероятной случайности смешались католическая вера с отголоском позабытого язычества ацтеков.

Мексиканцы верят в красивую Смерть, им хочется представлять ее такой. Но для меня, как ни наряжай скелетов в платья, как ни разукрашивай свое тело ко Дню Мертвых – смерть есть смерть. И ничего красивого в ней нет.

Я поздновато спохватился, что нужно какое-то подношение, и, подумав, снял обручальное кольцо. За три года так и не нашел, куда его пристроить, продать или выбросить в океан казалось неправильным.

– Ты прости, – обратился я к статуе на русском, – но сегодня мне нечего у тебя просить.

Сделав несколько снимков и уже повернувшись к выходу, добавил:

– Свидимся еще. Надеюсь, не скоро.

* * *

Когда-то я любил шутить, что у меня нет гражданства. И не слишком был далек от правды: за последние пятнадцать лет работы с крупнейшими международными СМИ я успел собрать материал почти из семидесяти стран мира и самолетом пользовался чаще, чем такси. Но шутки кончились, когда такой образ жизни разрушил мой брак.

Лиза никогда бы не написала первая, ее гордость не позволила бы выдавить даже банальное «привет, как ты там?», поэтому в очередной командировке, открывая сообщение от бывшей жены, я чувствовал, как холодеют кончики пальцев.

Потом был долгий перелет, пересадка, еще одна, хмурые лица на суетливой российской таможне, шесть часов на поезде. И машина до больницы.

Встретив Лизу, я ожидал наткнуться на привычный взгляд, который появился у нее после развода, тяжелый и холодный, как могильная плита. Получить очередную порцию упреков в духе «тебя никогда нет рядом».

– Антон… – только и сказала она, уткнулась лицом мне в грудь, вцепилась, больно сдавив ребра, как висящий на мосту над пропастью цепляется за спасительную перекладину.

– Тише, я здесь. – Я гладил ее по спине, Лиза тряслась в безмолвных рыданиях. – Что случилось? Расскажи мне, что с Настей?

Наша дочь упала с велосипеда, подаренного мной на прошлый день рождения. Ободрала коленки, совсем легонько ударилась головой – даже шишку не заработала. Она сама вернулась домой, и мама помогла ей обработать ссадины; потом Настя помогала маме готовить ужин.

Сознание она потеряла прямо на кухне.

Она уже прошла одну операцию, но состояние у нее еще оставалось плохим. Толстый седеющий врач говорил что-то о статистике, низких процентах и неутешительных прогнозах, а я еле сдерживал себя, чтобы не схватить его за грудки или, мгновением позже, не рухнуть перед ним на колени, умоляя сделать еще хоть что-то, сделать чуть больше. Я спрашивал про деньги, про возможности заграничных клиник. Германия? Штаты? Что угодно. Доктор качал головой, говорил, дело не в этом.

Это был хороший врач, из тех, кто без дрожи в голосе говорит правду родителям умирающего ребенка и умудряется после этого не спиться, а работать дальше.

Доктора ждали, когда состояние Насти стабилизируется и они смогут провести вторую операцию. Которая все решит.

Нас пустили к дочери буквально на минуту, она так и не приходила в себя. Лежала в переплетении проводов и трубок, такая маленькая на огромной кровати. Бледное личико, будто эти трубки выкачали всю кровь из худенького тельца, сливалось с белой сорочкой и белыми простынями.

Моя белая девочка.

Мне не удалось уговорить Лизу хотя бы на несколько часов съездить домой, принять душ и переодеться, нормально поесть. И хоть немного поспать. Она ночевала в больнице, закидывалась кофе из автомата, пока ее лицо не потеряло цвет, совсем как у дочери. Отлучалась Лиза лишь изредка, на полчаса сбегать в церковь через дорогу.

Помню, как стоял рядом, пока она шептала что-то, склонив голову и скрестив пальцы, и не мог подобрать слов. Когда твой ребенок умирает и ты ничего больше не можешь сделать, уже неважно, во что ты веришь, неважно, помнишь ли молитвы. Нужно лишь попросить. Но я по-прежнему оставался нем, и, даже говоря на шести языках, ни в одном из них не находил слов, чтобы описать ту ненависть, которую я испытывал к себе из-за этого.

Уже позже, возвращаясь в памяти к тем временам, мне удалось отыскать причину: под высокими сводами храма я чувствовал лишь пустоту, будто сквозняк разгулялся в грудной клетке. Засмотревшись однажды под бормотание жены на распятие Христа, вспомнил прошлогоднюю поездку в Мексику и слова своего гида: «Подумай сам, кто забрал сына Божьего?»

В день операции я не смог оставаться в больнице. Давили стены, больничные запахи жгли гортань, свет ламп казался слишком ярким, резал зрачки. Хуже всего было осознавать, что где-то там, за стеной, твоя дочь лежит на столе, а за плечами у хирургов стоит Смерть, ждет одного неосторожного движения, ждет, когда…

Я попросту. Не. Мог.

Операция должна была идти несколько часов, и я выскочил на улицу, под серое небо, где холодный ветер тотчас впился в шею. Такси привезло меня домой. В квартире откупорил бутылку и смог, наконец, прокричаться. Шатался от стены к стене, так и не присев, делал глоток за глотком прямо из горла, не чувствуя ни вкуса, ни привычного тепла.

– Не смей ее у меня забирать, слышишь?! – орал в потолок. – Только попробуй ее забрать!

Я пинал мебель босыми ногами, избивал локтями дверные косяки, не чувствуя боли.

– Святая… Сука! Даже не думай!

Впервые я решился просить. Нет, даже требовать. Я был в своем праве. Но Черной Госпоже нужно подношение, и какой-то скрытой частью души, самым краем опьяненного сознания я понимал: золотого колечка, открытой и уже полупустой бутылки рома за жизнь дочери будет недостаточно.

Я поплелся на кухню. В глазах расплывалось от выпитого, очертания предметов терялись в мутной пелене.

Опустил раскрытую пятерню на столешницу, подумал и подложил разделочную доску. Ножи я привез из Японии, бутакири отлично подходил для мяса, особенно для свинины, где так важен точный разрез, чтобы не испортить волокна. Но и с костями он справлялся отлично.

Лезвие коснулось пальцев.

– Этого достаточно? – процедил я. – Хватит тебе?

Стоило слегка надавить, и на среднем пальце набухла алая капля. Я замер, будто ждал какого-то ответа, будто мог поторговаться – сколько пальцев отдать за свою девочку, – но на самом деле никак не смел решиться.

Убрал руку с доски и приставил нож к горлу.

– А сейчас?

Зажмурился, выпустил воздух из легких, да так и не нашел в себе силы вдохнуть вновь. Через шум крови в ушах пробивался тонкий писк, все нарастая, не давая сосредоточиться. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я понял: звонит телефон.

Лиза.

Думал, она накричит на меня, проклянет за то, что бросил ее там одну. Но вновь ошибся.

– Все хорошо, – сказала она спокойно и замолчала.

Я вслушивался в тишину трубки и гадал, не показался ли мне тихий голос.

– Хорошо?

– Хорошо.

– Что говорят врачи? – В голове понемногу прояснялось.

– Говорят… – Лиза будто задумалась. – Говорят, прошло даже лучше, чем в самых смелых ожиданиях. Хирург… Он перекрестился. Думал, я не вижу. Сказал, это чудо.

В ее голосе не было радости, только облегчение, доступное лишь человеку, который едва не потерял всё, вообще всё. Радость придет позже, придут слезы и смех, а сейчас Лиза исчерпала себя.

– Ты приедешь?

– Да, конечно, – ответил я, запинаясь. – Скоро буду, уже еду…

Я отложил телефон и посмотрел на нож, который так и не выпустил из рук.

* * *

– Сначала надо срезать с костей все мышцы. Удобнее всего делать это ножом и кухонными ножницами. – Фабио блаженно щурится, вспоминая. Слюна блестит на его подбородке. – Когда избавишься от лишнего, нужен муравейник. Говорят, этот способ придумали китайцы, слышал о таком? Ждать долго, месяца три, не меньше, но результат того стоит: если кости вываривать, они становятся серыми, но трудолюбивые букашки делают их чистенькими, беленькими, хоть в анатомическом музее выставляй.

Я выслушиваю откровения Эль-Флако вот уже больше часа. Мой испанский за эти годы стал гораздо лучше, но теперь я жалею, что понимаю каждое слово. Все попытки увести тему в нужное мне русло, поговорить о связи Тощего с культом Санта Муэрте заключенный умело игнорирует и раз за разом возвращается к зверствам, которые он совершил.

– Тот алтарь получился на славу. Ты только представь! Они несколько месяцев ходили к Белой Девочке, приносили дары, просили вернуть их дочь. И даже не догадывались, что скелет в платьице и есть их малышка Паула!

Казалось, Фабио, запрокинув голову, вот-вот захлебнется собственным смехом. Я едва не захлебываюсь жгучей жижей, подступившей к горлу. Меня воротит от нарочито мягких, приторных, будто растаявшая на жаре шоколадка, интонаций. От дурацкой детской улыбочки на лице здоровяка. Он ведь нарочно меня мучает.

Чувствую слабость в ногах и ерзаю на скамейке, чтобы восстановить кровоток. Солнце печет голову. На этой стороне земного шара оно кажется другим, свет его ближе к оттенкам оранжевого. Может, все дело в пыли, а может, у меня разыгралось воображение.

В последний раз Эль-Флако попал за решетку по обвинению в похищении людей. Но совсем скоро у полиции появились новые материалы по его делу.

Наркокартель объединяет несколько семей, и не всегда между ними все гладко. Когда бароны враждуют – улицы тонут в реках крови. И Фабио, по версии обвинения, в одной из таких войн работал на передовой. Теперь ему кроме похищений приписывают еще и пытки, показательные казни… И создание статуй Святой Смерти из настоящих скелетов.

– Она явила мне чудо, – жарко шепчет он, а я тихо радуюсь, что удалось, наконец, вернуться к основной теме разговора. – Первый раз я попался на ерунде, совсем был молодой… молодой и глупый, как соседский ослик. Помню того жирного копа, что меня обыскивал своими толстыми пальцами, как он выгреб на стол все барахло из моих карманов и сумки. А среди этого барахла было… – Он быстро оглянулся и чуть подался ко мне. – Кое-какое дерьмо, которое могло увеличить мой срок раза в три, если не в пять. И он не заметил! Клянусь, шарил взглядом по моим вещам и не видел улику, лежащую под носом! Тогда-то я и понял – Сантиссима уберегла меня. И когда вышел, поклялся служить ей.

Фабио не стал строить из себя невинного, сознался и в пытках, и в убийствах, расписал все в подробностях, как мне сейчас. Единственное, что он наотрез отказался признавать, так это связь с картелем. Утверждал, мол, сама Святая Смерть указывала ему на жертв.

– Она теперь всегда со мной. Говорит со мной, направляет меня.

– Но зачем? – задаю я главный вопрос. – В чем смысл этих жертвоприношений?

– Тебя удивляет кровожадность Смерти?

– В том-то и дело, она забирает миллионы жизней каждый день. Какой смысл ей просить вас о чем-то, почему ей нужны были именно эти люди?

Эль-Флако пожимает плечами.

– Может, хочет заявить о себе. Напомнить. Я лишь инструмент, друг мой, верный слуга. Я не задаю таких вопросов.

От этого amigo желудок снова сводит спазмом, но я не подаю виду.

Дело Фабио получило огласку, им заинтересовались не только мексиканские СМИ. Если и раньше в правительстве косо поглядывали на неофициальный культ, то после прецедента с жестокими убийствами власти вполне могут принять жесткие меры. Поговаривают, уже готовится законопроект, согласно которому все алтари Святой Смерти в Мехико и окрестностях подлежат сносу.

– А как вы прокомментируете позицию обвинения? О том, что вы действовали по приказу картеля…

– Я не веду дела с картелем, – резко обрывает меня Фабио. – А приказы получаю лишь от Госпожи.

Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но на этот раз моя очередь перебивать.

Называю несколько имен. Из тех, которые не должен знать журналист; я даже не уверен, что полиции известно каждое из них.

С удовольствием наблюдаю, как улыбка на лице Фабио гаснет. Насмешка в его глазах сменяется удивлением, на смену удивлению приходит настороженность. Теперь это глаза убийцы, не сумасшедшего.

Тощий облизывает губы, скользит по мне взглядом, будто надеется, что нечто в моей одежде или внешности выдаст меня, останавливается на моей руке, но я вовремя подтягиваю длинный рукав рубашки, пряча запястье.

Спустя минуту абсолютной тишины Фабио отворачивается и зовет охрану, давая понять, что разговор окончен.

* * *

Пока я жду такси в аэропорт, на голову резко опускается тьма. Меня тащат под руки весьма профессионально, стоит признать: не успев ни начать сопротивляться, ни позвать на помощь, я уже оказываюсь в тесноте, а над самым ухом с характерным хлопком падает крышка багажника. Мешок на голове пахнет пылью и древесной стружкой. К этим запахам примешивается вонь застарелой резины и бензина, едва машина трогается.

Места мало. Больно упираются колени. Меня даже не связывали, и мне удается, едва не вывернув плечо, дотянуться до лица и приподнять мешок. Воздуха все равно не хватает. Дальше можно попробовать пошарить свободной рукой в темноте, отыскать ручку или отпирающий механизм, но вряд ли в этой тарахтящей колымаге предусмотрена возможность так легко открыть багажник изнутри. Да и что потом? Выскочить на светофоре и получить пулю в спину?

Телефон остался в сумке с ноутбуком. Есть время подумать.

Суд над Фабио состоялся пару дней назад. Уж не знаю, подкупил или запугал картель судмедэкспертов, а то и самого судью, но в фанатичность Эль-Флако поверили; в тот же день его перевели на принудительное лечение в клинику La Castañeda. Сменить тюрьму на психушку может показаться сомнительной перспективой, но только если и впрямь планируешь задержаться среди психов.

И совсем несложно догадаться, у кого хватит смелости похитить человека на оживленной улице в самом центре Мехико.

Через какое-то время дорога становится хуже – мы выезжаем на грунтовку. Вначале тряска и отдающая в голову вибрация раздражают, затем успокаивают. Значит, мы еще в пути, меня не оставили запертым в душном багажнике одного, не отвезли в карьер и не засыпали землей.

Дышать все сложнее. Теперь от тряски подташнивает, перед глазами плавают цветные пятна, как бензиновая пленка на черной воде. Темнота будто уплотняется, густеет мазутом, у нее и привкус мазута, вот-вот она зальет мне теплой жижей глотку, и я больше не могу сделать ни вдоха…

Никогда не ждал от себя приступа клаустрофобии. Надо сосредоточиться на чем-то другом, подумать о чем-то. О ком-то? Позвать кого-то, это так просто…

Прихожу в себя уже привязанным к стулу. Не помню, как меня сюда тащили. С головы снимают мешок, свет потолочной лампы впивается в глаза. Страха нет, я лишь радуюсь возможности вытянуть затекшие ноги и вдохнуть полной грудью.

Продолжая щуриться, без всякого удивления всматриваюсь в знакомую физиономию. Эль-Флако улыбается мне, как старому приятелю, но не своей привычной ухмылкой дурачка, сейчас это улыбка человека собранного и уверенного. Оскал хищника, поймавшего жертву. За его спиной двое: бритоголовые, плечистые. Один из них держит мою сумку.

– Знаешь, журналисты нечасто берут интервью у тех, кого подозревают в связях с картелем. – Фабио обходит меня сзади, кладет руки на плечи. – Они понимают: одно неверное слово, неудачный вопрос, и…

Молчу, в носу еще стоит запах багажника.

– Ты облажался. Задал не тот вопрос. Вынюхивал там, где не следовало.

– Это моя работа.

– Вот я и задумался. – Тощий наклоняется ближе, так, что я чувствую его дыхание на своем виске. – На кого же ты работаешь?

Неужто он решил, что я сотрудничаю с копами? Или, что хуже, с одной из семей картеля, которую он чуть ли не полностью вырезал во время клановой войны?

Фабио будто и не ждет ответа, уходит куда-то мне за спину. Мы на складе, во все стороны тянутся ряды стеллажей, но проходы между ними теряются в темноте. Единственная лампа горит у меня над головой, и ее света не хватает, чтобы рассмотреть надписи на коробках. Понимание приходит с зудом между лопатками – что бы здесь ни произошло, этого никто не услышит, все звуки… все крики потонут в бесконечном лабиринте мрака, не выберутся за пределы стен.

Эль-Флако возвращается с мачете, демонстративно пробует большим пальцем лезвие. Это игра. Мы оба знаем – оно острое. Но я видел фото тех бедолаг, над кем картель поработал своим любимым оружием, и понимаю, что начинаю проигрывать. Чувствую, как холодеет в груди склизкий ком.

– Статью написал? – спрашивает Фабио, не глядя на меня.

– Да, но редактору еще не отправил. Она на ноутбуке.

– Хорошо.

– Ее никто не видел, клянусь, – добавляю я.

– Хорошо, – кивает Тощий, увлеченный игрой света на клинке.

– На ноутбуке пароль. Я скажу.

– Говори, – равнодушно соглашается он.

– Двести семь, ноль семьдесят… – начинаю диктовать я. Фабио кивает своему человеку, и тот лезет в мою сумку за компьютером.

– А теперь выбирай – пальцы или кисть.

Мачете со свистом рассекает воздух, словно невидимые заросли. Или плоть. Пока невидимую.

– Тебе необязательно это делать.

– Знаю, – кивает Фабио.

Чувствую, как шея покрывается холодным потом, короткие разряды электричества пробегают по позвоночнику.

– Я отвечу на все твои вопросы.

– Хорошо.

– Статья! Я перепишу ее, если захочешь. Напишу, что скажешь!

– Хорошо. Пальцы или кисть?

Мои запястья крепко примотаны изолентой, руки вцепились в подлокотники до побелевших костяшек.

– Давай, если пальцы, то просто оттопырь, – говорит Фабио спокойным, чуть ли не ласковым тоном, как ребенку. И у меня мелькает мысль: ведь он и правда, скорее всего, разговаривал так с детьми. Прежде чем их убить.

Я зажмуриваюсь.

– Нет-нет, приятель, так не пойдет! – смеется Фабио. – Одного пальчика мало, все давай. Или хочешь, чтобы я рубил по очереди?

Глубокий вдох, еще один, еще, еще… Я не слышу удара, боль разрядом трещит в висках, белая вспышка прорезает тьму, утягивает меня за собой. Больше не чувствую стула под задницей, лечу вниз, в бездонный колодец, к игре света и тени, к белым палатам и запахам больницы.

Вспоминаю, как три года назад мы с Лизой увидели нашу дочь, которая впервые очнулась после операции. Все еще бледная, но в бледности этой чувствовалась разительная перемена, будто подтаявшая на весеннем солнце льдинка готова была вот-вот сдаться под напором жизненного тепла, уступить место румянцу на детских щеках. Настя слабо улыбалась, и, могу поклясться, я не видел улыбки красивей.

– Не бойся, милая, – говорил я. – Теперь все позади.

– Не боюсь, – отвечала она серьезно. – Я боялась только в самом начале, только чуточку, честно! Было так темно, я была совсем одна. Но потом пришла тетя в красивом платье и обняла меня. Она хорошая. Она сказала: не надо бояться.

– Это я, милая. – Лиза осыпала поцелуями руки дочери, запястья, ладони, оставляла свои слезы на тонких пальцах. – Это мама, слышишь? Я всегда была с тобой, родная…

Помню, как на этих словах замерло мое сердце. Мне бы так хотелось, чтобы Настя кивнула, согласилась с мамой. Согласилась и запустила его вновь. И я точно никогда не забуду лица бывшей жены, когда она услышала:

– Нет, мамочка. Та тетя была мертвой.

…Не знаю, как долго я просидел в отключке. Мое левое предплечье стягивает жгут – Фабио не хочет, чтобы я истек кровью раньше времени, – но из четырех аккуратных обрубков все еще капает на пол. Пальцы валяются у меня под ногами. Это точно принадлежало мне? Какие-то бледные несуразные червяки, будто сделанные из воска поделки для Хеллоуина…

Меня вот-вот вывернет, и я с полминуты хватаю ртом воздух, сдерживая рвотные позывы и стараясь, чтобы муть перед глазами вновь не утащила меня в свой темный колодец.

Мои похитители, сгрудившись вокруг ноутбука, читают статью. Бормочут что-то себе под нос, вопросительно тыкают пальцами в экран. Видимо, английский дается им нелегко. Но, судя по мату, общий смысл до них все-таки доходит.

Своей матерщиной мексиканцы гордятся не меньше русских, а по витиеватости и многоэтажности она почти ни в чем не уступает нашей. У меня даже словарик специальный был, но сейчас я ловлю себя на том, как, забыв о боли, с любопытством вслушиваюсь в незнакомые конструкции.

– Что это? – Флако поворачивается ко мне, его лицо горит от злости, вот-вот начнут тлеть брови.

– Статья, – говорю, едва разлепив пересохшие губы. – Я предлагал переписать. Одной рукой будет неудобно.

– Здесь ни слова из того, что я говорил!

– Зато здесь то, как было на самом деле. – На секунду мне удается выдавить улыбку.

«Кому молятся убийцы?» – так я назвал свой репортаж об одном из самых кровавых исполнителей картеля, который, прикрываясь местным культом, убедил всех в своей невменяемости. Потому что нельзя выбраться из тюрьмы строгого режима в Мехико, не прихватив по дороге пару пуль от охраны. А вот из психушки – вполне.

Флако нависает надо мной, рычит, будто собираясь откусить мне нос. Но тут его окликает мексиканец с ноутбуком в руках, показывает в открытый документ на последний абзац.

Теперь я улыбаюсь вовсю, и, кажется, даже боль перестает рвать мою руку с таким остервенением. Знаю, что Фабио там прочтет. Помню каждую строчку.

«…по кличке Тощий, поделился своим планом на побег перед самой смертью…»

– Это шутка? – Эль-Флако смотрит на меня, будто мы поменялись ролями и теперь я прикидываюсь сумасшедшим. – Это у вас, у гринго, юмор такой? Тебе смешно?

Он снова уходит к стеллажу у меня за спиной и возвращается на этот раз с целым свертком. Аккуратно разворачивает его рядом на полу, так чтобы мне было видно, касается пальцами блестящего металла. Там и ножницы трех размеров, и ножи от широкого мясницкого до узкого филейного.

Я отворачиваюсь. От вида стали меня колотит озноб.

– Вот как будет. – Фабио наклоняется ко мне и делает первый разрез на рубашке. Я вздрагиваю, но лезвие так и не касается кожи. – Если ты не веришь в мою преданность Белой Девочке, я тебе покажу. Ты сам наденешь ее платье.

Трещит ткань, пуговица падает мне на колени.

– Когда я буду срезать с твоего скелета плоть, ты будешь кричать. А я буду смеяться. Вот это – смешно.

Еще один разрез, и я остаюсь с голым торсом. Фабио замирает с обрывками рубашки в руке. Его дружки даже делают пару шагов поближе, чтобы лучше видеть.

Будто не веря глазам, Тощий обходит меня по кругу, разглядывая мое тело, без единого просвета покрытое татуировками. Я знаю, куда бы он ни встал, с моих плеч, груди или лопаток на него будет смотреть Она.

– Кто ты вообще такой?

Святая Смерть молча скалится ему в ответ.

С другого конца склада доносится скрежет, тяжелый, тягучий, будто кто-то лениво тащит железяку по бетонному полу. Бугаи, чьи имена я так и не узнал, переглядываются и, выхватив из-за пояса пистолеты, растворяются во тьме прохода.

– Это копы? – Фабио смотрит то на меня, то им вслед. В его руке тоже пистолет. – За тобой следили?

Я чувствую, какой тяжелой становится голова. Говорю, и в голосе проскальзывает предательская дрожь.

– Смерть – это долг, который однажды придется отдать. Я лишь такой же должник, как и ты.

– Что ты несешь? – шипит на меня Тощий, но его прерывает грохот выстрелов.

Вдалеке между стеллажами мелькают короткие вспышки. Спустя несколько секунд все стихает.

– Альфонсо? Эль-Ниньо? – зовет Фабио, держа темноту на мушке. Темнота молчит.

– Вот только я должник честный, в отличие от тебя. – Я бы рассмеялся, будь у меня на это силы. – Ты ведь никогда не слышал Ее. Она не говорила с тобой.

– Заткнись! – Фабио кружится волчком, целясь во все проходы по очереди. Мне видно, как подрагивает его палец на спусковом крючке. – Закрой рот!

– Я знаю это, потому что Она говорила со мной.

Тощий замирает, направив на меня пистолет.

– Знаешь, что она мне сказала? – продолжаю я. – Хочешь узнать? Так спроси меня!

Одним прыжком Фабио оказывается рядом, тычет мне дулом в лоб так, что моя голова откидывается назад.

– И что же? – рычит он, и слюна из его рта летит мне в лицо. – Ну? Что же она сказала?

– Просила передать, что ей не нравится, когда отморозки вроде тебя оправдывают свое дерьмо Ее именем.

Скрежет нарастает у него за спиной, приближается. Металл по камню. Я вижу по глазам Фабио – он понял. Боюсь, слишком поздно. Он оборачивается и падает на колени перед Госпожой, пистолет отлетает к стеллажу.

Все-таки я был неправ, говоря, что в ней нет ничего красивого. Она прекрасна. Ее платье – кровавые маки на снегу. Черная кость блестит в свете лампы, как ограненный оникс. Ее коса оставляет багровый след на сером полу. Где бы она ни появилась – она привносит контраст, превращает оттенки в цвета.

– Сантиссима… умоляю, Госпожа, пощади слугу своего… – рыдает Фабио, не поднимая головы.

– Ты все делаешь неправильно, – устало шепчу я. – Говоря со Смертью, надо смотреть ей в лицо.

Замах у косы небольшой; удар резкий, хирургически точный – практики Святой не занимать. Я вижу, как рука Фабио отделяется от плеча, вижу, как хлещет кровь из распоротого бока, как вываливаются внутренности из страшных ран. Его крик стоит у меня в ушах. Смерть продолжает бить, ее платье пропитывается кровью: на белом распускаются новые цветы.

Держусь, пока край багровой лужи не касается моих кроссовок, потом желудок дает слабину и я скрючиваюсь в болезненном спазме, опустошая нутро себе под ноги. Слезы щиплют глаза, с подбородка тянется ниточка желтой слизи. Отплевавшись, выпрямляюсь.

Черная Госпожа стоит надо мной, и я слышу, как мое сердце желает вырваться из груди, как разливается под кожей тепло. Слышу железный запах крови и сладковатый – свежих цветов. Внутри все искрит от напряжения, кажется, я могу почувствовать, как пульсируют мои зрачки.

Впервые оказавшись лицом к лицу со Смертью, я понимаю, что еще никогда не чувствовал себя таким живым.

Я могу заглянуть в черные провалы ее глазниц, коснуться сердца тьмы, откуда мы вышли и куда нам суждено вернуться, где вспыхивают и тотчас гаснут мимолетные искры, которые мы привыкли называть жизнью, могу и сам погаснуть в этой тьме, раствориться в ней, понять ее…

– Нет! – Я мотаю головой, прогоняя зыбкий морок. Повторяю твердо: – Нет, не сегодня! Дочь меня не простит.

По оскалу голого черепа невозможно понять, но мне почему-то кажется, что Смерть улыбается. Сначала Ее коготь с легкостью скальпеля разрезает изоленту, которой меня привязали к стулу, затем Она наклоняется и подбирает с пола мои пальцы; те исчезают в складках платья.

Мой долг выплачен.

Смерть уходит тихо, для нее время, которое мы проведем в разлуке, несущественно. Для меня – пока еще да.

Я знаю, что будет дальше. Вряд ли я смогу идти, все-таки потерял немало крови и слабость дает о себе знать. Придется ползти по залитому красным, скользкому полу, к телефону в своей сумке.

Официальной версией для следствия, – разрубленные тела ее лишь подтвердят, – станет внутренняя разборка картеля: члены банды, пострадавшей от жестокости Эль-Флако, узнали, что он на свободе, и решили поквитаться.

А потом выйдет моя статья с «признанием» Фабио в своем плане побега, и тень этого дела больше не коснется культа Санта Муэрте. Все, как Она и задумывала.

Она оставила послание тем, кто следует за Ней.

И я позабочусь, чтобы Ее услышали.

Стану Ее голосом.

Потому что теперь все иначе. Теперь даже Смерть дорожит своей репутацией.

Юрий Погуляй. Гости

Он всегда любил прятаться, потому что искать скучно и чуточку страшно. Потому что… Вот ты стоишь в большой комнате у стены, считаешь, пытаясь вспомнить, что идет за цифрой шесть. То ли семь, то ли восемь. Но потом выбираешь восемь и продолжаешь, доходишь до десяти, выкрикиваешь волшебное заклинание:

– Я иду искать!

И поворачиваешься…

А дом молчит, и от этого становится больше, страшнее. Он меняется, когда звуки уходят. Что-то ломается вокруг. Что-то начинает проникать сквозь стены, заползать в темные углы и смотреть на тебя оттуда. Чуть слышно шептать непонятное.

И ты знаешь, что где-то прячутся Славик и папа. Знаешь, что, если найдешь кого-то из них, странные гости убегут. Поэтому первым ищешь папу, потому что он большой, сильный и ему сложно забиться под кровать или же залезть в шкаф. Значит, его найдешь быстрее. И тебе уже не до игр. Ты ищешь папу, чтобы тот отпугнул гостей, проникших в дом с улицы.

Ты, конечно, не плачешь. Не зовешь никого. Потому что тогда папа объявит стоп-игру, потому что он не любит капризы. И ты бегаешь по дому, шарахаясь от углов с гостями, и когда, наконец, находишь отца – то уже улыбаешься, уже не думаешь о плохом. Знаешь, что скоро придет пора самому прятаться.

Прятаться…

О, это волшебное ощущение. У Ленчика было любимое место: в шкафу, в прихожей, куда он забирался в джунгли висящих платьев, заставлял проход мамиными сумочками и коробками и замирал. Закрывал себе рот ладонью, чтобы случайное хихиканье не выдало Главного Места, и слушал. Папа никогда не искал молча. Он ходил по дому и задумчиво повторял:

– Куда же они подевались? Может быть, здесь, в прихожей?

Он открывал дверь, щелкал выключателем и разочарованно говорил:

– Нет, тут никого нет. Может быть, они в подсобке? Нет. Там темно, и они боятся.

Леня фыркал в ладошку, зная, что Славик уже несколько раз там прятался и папа каждый раз радовался смелости братика, когда заглядывал в подсобку и его обнаруживал.

Рано или поздно отец всегда их находил.

Когда они в последний раз играли в прятки – была осень. Клены у шоссе стояли красно-желтыми, и если по дороге проезжали машины, палые листья поднимались с асфальта и будто пытались нагнать обидчиков. Светило солнце, отчего на улице стало красиво-красиво. Мама уехала в город, проведать бабушку, а папа оказался выходным, и потому весь день был посвящен играм. То в кита, то в бой подушками, а потом уже и в прятки.

Папа всегда играл честно, не так как дядя Леша, который, когда приезжал, считал до ста, сидя перед телевизором, и потом, не вставая, кричал на весь дом:

– Ах какие сорванцы, как хорошо спрятались, – а сам при этом слушал новости или смотрел футбол. Папа говорил, что дядя Леша так делает просто потому, что не хочет, чтобы его просили играть. Его никто и не просил, когда отец был дома.

В тот день Ленчик спрятался в своем любимом месте: в шкафу, за платьями. Здесь приятно пахло мамой. Папа ходил по дому, несколько раз останавливаясь у любимого тайника, громко удивлялся тому, что еще не нашел своих маленьких «ниндзя». Леня не знал, кто это такие, но ему все равно было приятно.

Папа уже нашел Славика на втором этаже, за диваном в игровой, и теперь искал Леню. А тот сжался в углу шкафа, тихонько, как мышка, но так, чтобы видеть щелку между дверцами. Папа приближался к его убежищу. Крадущиеся шаги были совсем рядом. Фигура заслонила просвет. Что-то коснулось плеча Лени, наверное платье, но он едва не вскрикнул от страха, сдержавшись только благодаря азарту.

– Неужели Леня снова в шкафу? – сказал папа. – Не может такого быть!

Створки открылись, яркий свет пробился через колышущиеся лианы платьев. Папа раздвинул их, заглядывая внутрь, и Леня засмеялся.

– Странно, – сказал папа, глядя сквозь него. – А где он?

– Я ту-у-ут, – весело замахал руками Ленчик, но папа закрыл шкаф и пошел дальше. Пошутил. Папа часто шутил. Леня попытался встать, но не смог. Посмотрел на ноги, но в темноте не сумел разглядеть, что с ними случилось. Тронул их руками. Пальцы скользнули по ткани штанишек, дошли до холодной кожи. Прикосновений своих он не почувствовал.

– Папа! – закричал Ленчик. – Папа, помоги! Папа-а-а-а-а! Папа, ножки. Что-то с ножками!

– Очень странно, – сказал папа. – И куда он спрятался?

Его шаги удалялись.

– Папа-а-а-а-а! – Леня ударил по стене шкафа, но рука бесшумно пролетела сквозь нее. Это испугало еще больше.

Дверь открылась. Внутрь заглянул Славик:

– Па, но я видел, что он сюда залезал.

– Значит, перепрятался, – ответил папа.

Брат смотрел прямо на Ленчика, но не видел. Нахмурился, совсем как взрослый. Затем задрал голову и изо всех сил крикнул:

– Ленчик, выходи, стоп-игра!

– Но я же тут, – жалобно протянул Леня. Слава пошарил между платьев, и его рука прошла сквозь коленки брата. В глазах защипало. – Славик, я тут!

Славик закрыл дверь. Запах в шкафу изменился. Стал холодным, чужим. Не в силах встать, Леня рвался из своего угла, но не мог сдвинуться ни на шажок. Голос папы изменился. В нем появилась тревога.

Потом он стал кричать уже зло. Сказал, что запретит приставку, если Ленчик не выйдет немедленно. Лене уже было наплевать на компьютерные игры, он и сам хотел выбраться, но не мог. Вскоре хлопнула дверь, и приглушенный голос отца позвал сына на улице.

Створки шкафа снова открылись, Славик сунулся внутрь, схватил мамины сумки и выбросил их. Затем принес стул, чтобы дотянуться до вешалок, и принялся сдирать мамины платья и кидать их на пол. Все это время Леня кричал и плакал, но брат его не видел, лишь повторял:

– Я видел, что ты сюда прятался. Я видел!

В глазах Славы дрожали слезы.

Слез было много. Когда вернулась мама, то долго кричала незнакомым голосом. Папа сдавленно отвечал ей что-то. Потом мама плакала. Они куда-то звонили, а Леня не мог пошевелиться, сидя в углу. Он хотел выйти. Он пытался стучать. И даже когда мама с мокрым от слез лицом развешивала свои наряды по местам и платья проходили сквозь него, как призраки, он умолял его увидеть. Просил помочь выйти. Просил не оставлять здесь. Обещал, что больше так не будет, и если раньше это помогало – то сейчас нет. Дверь закрылась, отрезав Леню от света.

Затем они все ушли. Славик, мама, папа. Леня слышал, как завелась машина, как под колесами зашуршал гравий во дворе. Не веря в то, что происходит, он не переставал звать на помощь.

А потом пришли гости… Их мокрые пальцы касались лица, шепот неожиданно успокаивал, убаюкивал и совсем не нес в себе угрозы. И с каждым прикосновением время будто менялось. Сидя в кромешной тьме, Ленчик вздрагивал, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Но свет в доме не горел, и по нему шуршали гости…

Он не понял, когда вернулись папа и мама. Но едва они вошли, как в доме поднялся грохот. Хлопали крышки, гремело в подсобке и под лестницей. Обыскивающий дом папа всхлипывал, и это пугало еще больше. Мама постоянно кому-то звонила, на кого-то кричала. Славика Леня не слышал. Наверное, родители отвезли его к бабушке, в город.

Когда снова открылась дверца шкафа, то Леня не узнал папу. Красные глаза, перекошенное лицо. Папа срывал платья и бросал их на пол, как Славик совсем недавно, он скинул с верхних полок новогодние украшения, альбомы для рисования, гирлянды. Встал на цыпочки, разглядывая освободившееся место, будто надеясь, что Леня спит там, на узкой перегородке. Потом выгреб из шкафа все ботинки, сапоги, сумки, коробки из-под обуви. Несколько раз провел по стенке дрожащей рукой, будто не веря глазам. Его ладонь прошла мимо, и Ленчик попытался за нее ухватиться.

Папа замер, глядя в угол. Посмотрел на свои пальцы. Губы его задрожали, он сел прямо в груду вещей и заплакал. К нему подошла мама. Леня видел, что сначала она хотела положить ладони ему на плечи, но затем опомнилась, скрестила руки на груди.

Черные пятна под глазами делали маму похожей на ведьму из страшной сказки.

Леня уже и не пробовал кричать. Просто смотрел на родителей, как будто мультик в телевизоре, в страхе, что сейчас его выключат. Папа, наконец-то, встал. Резко подошел ко второму шкафу и принялся выбрасывать вещи уже из него.

– Дверь на улицу запирать надо было! – зло сказала ему мама.

– Да пошла ты, – огрызнулся он.

Леня заткнул уши пальцами и зажмурился, а когда открыл глаза – платья висели на месте, дом молчал. Гости же были тут. Шептали, трогали его. Он отмахивался, задевая мокрые тела, но они все время возвращались. Скользили по шее, по спине, заползали под футболку и возились там. Леня вздрагивал от отвращения, пытался поймать их под тонкой тканью, но с каждым разом прикосновения становились все менее раздражающими.

В какой-то момент он перестал плакать. Все смешалось так, словно он пересмотрел перед сном телевизора и не может уснуть, цепляясь взглядом за ночник напротив кровати и замечая, как рывками светает за окном. Леня просто сидел в углу и ждал. Не знал, чего именно. Не знал, сколько времени. Не мог спать, не хотел есть и пить.

Гости возились рядом, ползая по нему, и он уже не отмахивался.

Дом изменился. Время изменилось. Оно тянулось, как ириска, и одновременно мигало, как лампа на датчике движения, того, что повесил над крыльцом папа. Леня не понимал его течения. Может, прошел час, а может и день. А может и годы… Часто он пытался вспоминать что-то хорошее, как советовала ему мама, когда они ходили к зубному. Представлять доброе. Пляж на их озере. Сосиски на костре. Он мог думать об этом бесконечно, но… Песок покрывался чем-то серым, вода темнела, а вкусняшки мокли и покрывались черными пятнами. Память уходила.

Дом теперь принадлежал гостям. Ночью и днем. Люди покинули его.

Хотя папа иногда заезжал. Леня узнавал шаги отца, вытягивался в струнку и кричал, надеясь, что на этот раз будет услышан. Но… Папа будто обходил шкаф стороной, лишь один раз заглянул внутрь и сгреб часть маминых платьев, скомкал и бросил в сумку, а затем долго-долго стоял, смотря в темные недра, пока не захлопнул дверцы. Пару раз с папой приезжал кто-то еще, и они много говорили, кричали. С кухни что-то звенело, а потом оттуда слышался храп или приглушенные рыдания. Леня тянулся к дверцам шкафа, упирался в них пальцами, но не мог сдвинуть.

Его семья всегда была где-то рядом и одновременно очень далеко. И он каждый раз вздрагивал, когда щелкал замок входной двери, а доски в прихожей скрипели под чьими-то ногами. Каждый раз надеялся.

Но шкаф никогда не открывали. Темные гости же больше не уходили, и они с Леней привыкли друг к другу. Мальчик обнимал их, вспоминая, как забирался раньше в кровать к родителям и ложился между ними, наслаждаясь их теплом и запахами. И надежда выбраться превращалась во что-то другое. Во что-то темное.

Гости тоже пахли приятно. Они жалели его, заботились о нем. Иногда опутывали руки, и тогда Леня дотягивался до дверец шкафа, приоткрывая их. Напротив было окно, и за ним виднелись деревья над шоссе. То покрытые белыми шапками снега, то зеленые. Он смотрел на дождь, на солнце. Иногда – на прячущиеся среди листвы фонари, раскрашивающие ветви по ночам. Мир за пределами дома казался чужим, враждебным, но безумно красивым. Окно напоминало о чем-то из прошлого. Чем-то похожим, куда он мог смотреть часами, вместе с братом. От этого было теплее.

Папа приезжал все реже, и в такие дни гости иногда прятались, оставляя Ленчика одного. Опять. Леня звал их. Просил вернуться, но они будто боялись ходящего по пустому дому человека. Наверное, именно тогда он стал злиться на отца. Он ведь бросил его, не нашел, а теперь еще мешал быть с ним тем, кто не отвернулся!

Но когда в следующий раз дверь отворилась и Леня увидел папу – то злость улетучилась. Он не сразу узнал отца. Тот был весь в черном, с белыми прожилками в прежде темных волосах, его лицо будто помяли и расправили. Глаза запали. Он смотрел на оставшиеся мамины платья пустым взором. А потом, как сломанная кукла, стал снимать их и складывать в большой чемодан. Бережно, аккуратно. Не так как в прошлый раз. Леня наблюдал за ним молча, не понимая, почему он так изменился.

А когда рядом с ним появился еще один дядя, то не сразу узнал в нем Славика. Он стал высоким, как папа. Тоже весь в черном. Над верхней губой росли усы. Леня заволновался, заворочался, но теплые тела гостей окутали его, успокаивая. Сегодня они не ушли, лишь настороженно следили за людьми.

Брат и папа не разговаривали. Славик молча помогал отцу укладывать мамины платья в чемодан и почему-то плакал, иногда поднося ткань к носу. Когда дверь шкафа закрылась, Леня еще долго смотрел в щелочку между дверцами, и ему, неизвестно по какой причине, было больно. Будто он потерял даже больше, чем всё.

Когда дом снова замолчал, внутри неприятно тянуло. И даже гости не могли унять тревогу. Сидя в своем углу, он пытался вспомнить лицо мамы, но оно было словно затянуто паутиной. Что-то стирало маму из головы. Оставался лишь силуэт и волосы. Все остальное – серый гнилой полиэтилен, облепивший фигуру… Скрывающий все старое…

Однажды папа снова заглянул в шкаф. Он был совсем сед. Усталый, хромающий отец, чьего лица Леня почти не узнавал, показывал дом мужчине и женщине с большим животом. Они ходили по полу в ботинках, и Ленчик вспомнил, как кто-то близкий ругался на это. Кто-то стертый. В нем вспыхнула злоба, но семья зашевелилась, обнимая покрепче.

Слов людей он почти не понимал. Будто бы уже их слышал, но что они значили… Леня просто наблюдал, пока не закрылась дверца. И нервничал, предчувствуя перемены. В его дом пробрались чужаки…

Шкаф стали открывать чаще. Гораздо чаще, и это его бесило. Леня щерился каждый раз, когда внутрь заглядывала незнакомая женщина, развешивая свою одежду и расставляя коробки, совсем как когда-то делала… другая. Он рычал, когда небритый мужчина запихивал на верхнюю полку шапки или брал их оттуда. Конечно, новые жильцы не слышали живущего в шкафу Леню.

По ночам он просил семью обвить руки и открывал дверцы, никогда не закрывая. Наутро незнакомцы с раздражением их захлопывали. Женщина, лишившаяся живота, требовала от мужчины что-то, и тот с отверткой возился с петлями, ворчал, показывал, что дверцы работают как надо, но наутро все повторялось, и он снова лез в шкаф с инструментом. А потом стал приходить раньше и, увидев распахнутое нутро Лениного тайника, лишь тихонько прикрывал его, опасливо глядя наверх, в сторону спальни тех, кто жил тут раньше. Ночами оттуда часто раздавался противный визг. Леня хотел выползти и добраться до второго этажа, чтобы прекратить этот крик, но семья никогда не трогала его ноги, а покинуть угол сам он не мог.

Поэтому Леня сдирал висящие на вешалках вещи, а иногда бил семьей по стене шкафа. Глухие стуки вызвали небритого мужчину со второго этажа, он осторожно подходил к створкам. Под грузным телом скрипели половицы. Потом он тихонько открывал дверцу, светил внутрь фонариком, и семья убегала. Леня бессильно скалился, ненавидя вынужденное одиночество и глядя в слепо таращащиеся глаза человека.

Женщина стала вешать платья в другом конце шкафа, с подозрением глядя на угол, откуда на нее смотрели невидимые, но ненавидящие глаза. Мужчина, проходя мимо, всегда ускорял шаг. Семья же была недовольна выходками Ленчика. Иногда она и вовсе не приходила. Он звал ее, он просил прощения, а потом сладко нежился в объятьях, обещая больше никогда не безобразничать. Но однажды не выдержал и, распахнув дверцы шкафа, выкинул наружу все коробки, какие мог.

Новые жильцы даже не положили их обратно. Мужчина оттащил их в соседний шкаф. Женщина орала на него, держа на руках плачущий сверток, и указывала на убежище Лени. Требовала чего-то. Небритый лишь отмахивался и крутил пальцем у виска. А потом захлопнул дверь, и что-то щелкнуло снаружи.

Семья же ушла и больше не навещала Ленчика. Он слышал, как она ползает по дому, как шепчется, но никто больше не приближался к шкафу. Никто не слушал умоляющих криков и обещаний. Леню снова предали. В доме же появился новый звук. Топот маленьких ножек, торопливый, неуклюжий. От счастливого детского смеха хотелось выть от зависти и злобы. Он понял, почему наскучил семье. Понял, что теперь ей нужен другой мальчик. Леня пытался разглядеть обидчика сквозь щель в шкафу, но не мог.

Запертый в своем углу, брошенный всеми, он днями и ночами неотрывно смотрел в узкую полоску света, пока однажды не услышал что-то знакомое. Что-то из той жизни, которая была у него когда-то. Внутри сладко потянуло.

– Раз, два, три, четыре, пять… – говорил кто-то, и Леня вытянулся в струнку. Когда-то, бесконечность назад, эти слова наполняли радостью. Когда он еще не потерял их смысл.

Что-то щелкнуло снаружи. Дверца шкафа открылась, и внутрь залез чужак. Глаза его горели азартом и забытым Леней счастьем. Тихонько хихикая, мальчишка пробрался в угол. Замер, прикрыв рот ладошкой.

Леня приподнял руку. Со всех сторон хлынула семья, опутала его, согрела, ее шепот превратился в крик. Жадный, голодный. Она хотела чужака. Хотела так, что скользкие тела обжигали кипятком. Семья сжимала сильнее и сильнее. Кто-то кричал громче всех, убеждал, что Леня не пожалеет. Что это он забрал Леню много лет назад и подарил семье дом. Что надо торопиться! Ведь связь между потоками тает. Осталось сделать последний шаг, но им нужен новый братик. И Леня должен взять его, иначе исчезнет, растратив себя на мостик между временами. А они не хотят этого. Потому что они – семья. Каждый их них когда-то построил свою переправу. В шкафах, в чуланах, в землянках. И каждый раз семья становилась больше, сильнее.

«Возьми его!» – ревела она.

Ленины губы скривились, пальцы согнулись корявой лапой. Этот мальчик был его шансом выбраться из ловушки. Освободиться. Скользнуть по деревянному полу прочь из шкафа. Объединиться с семьей.

Но… Когда он почти коснулся гостя, в памяти всплыло плачущее лицо человека, выбрасывающего из шкафа тряпки и водящего рукой по стене. Леня почему-то знал, что этот мужчина искал именно его. И что небритый будет так же искать мальчишку. Будет плакать. Почему-то стало больно.

Он отшатнулся. Семья взвыла, и в ее голосах больше не было тепла. Она клонила руку Лени к чужаку. Она орала, что иначе нельзя. Что этот дом им нравится. Что второго шанса может не быть! Что они не возьмут его с собой! Им придется уйти. Придется искать новый дом, снова жертвовать кем-то из братьев, снова рисковать, поджидая того, кому выделено достаточно времени, чтобы провести их дальше. Снова прятаться, снова бояться. Ты не станешь одним из нас, кричали они, если упустишь его. Одумайся! Разве стоит это гадкое создание наших страданий?

Леня не шевелился. Рука дрожала в сантиметре от плеча гостя. Но тот вдруг дернулся, толкнул дверцу, распугивая тени. Снаружи кто-то тревожно ахнул, створки хлопнули, лязгнула защелка. Небритый испуганно закричал на сына.

Семья резко смолкла. Ругань человека таяла, будто шкаф улетал прочь. Свет померк. Наступили тьма и безмолвие, кружащиеся как на раскрученной карусели.

– Неужели Леня снова в шкафу? Не может такого быть! – рванулось откуда-то.

Дверцы отворились, яркий свет ослепил его, скорчившегося на полке. Смутно знакомый мужчина протянул к нему руки.

– А вот он где!

Леня ощерился, зашипел. И вырывался все то время, пока побледневший человек вытаскивал его из шкафа. Рычал, когда другой мальчик, которого он когда-то знал, совал ему в руки игрушки и все спрашивал:

– Папа, что с Леней? Папа, что с ним? Леня, это я, Славик! Леня, это Славик…

Он знал этих людей. Знал их. Но никак не мог вспомнить.

Школа русского хоррора

(статья)

Прежде чем мы перейдем к сути вопроса, давайте побалуем друг друга играми с пресловутой «магией чисел».

Это десятая по счету антология-ежегодник из серии «Самая страшная книга», датированная 2023 годом – и в нее вошли ровным счетом 23 истории. 23 – 23. Как вам такое совпадение?

Как обычно, прямое влияние на итоговый состав антологии оказывала читательская таргет-группа, в которую на этот раз вошло рекордно много читателей – 90 человек.

В серии «Самая страшная книга» и смежных, помимо таких ежегодников (про себя я их называю «годные антологии»), выходят еще и тематические подборки (линейки «13…», «черный» цикл и другие), авторские сборники («Зона ужаса», «Восхищение», «Шкаф с кошмарами» и другие), романы («Вьюрки», «Порча», «Идеальность» и не только), артбуки и даже комиксы. А еще спин-оффы вроде «Страшной общаги», а еще пугающие книги для детей и подростков… Всего уже более 50 изданий, выпущенных общим тиражом порядка 200 тысяч экземпляров.

Пожалуй, с 2014 года сделано – написано, опубликовано, продано и прочитано – уже вполне достаточно, чтобы можно было рассуждать о современном русском хорроре под вывеской «ССК» как о достаточно заметном явлении в литературе.

Частенько я говорю (в интервью, публичных выступлениях, стримах), что давно подметил: большинство наших авторов представляют, по сути, одно поколение. Не менее часто за эти годы нас, ССК-авторов, спрашивали о таких странных и непонятных для нас вещах, как «особенности русской литературы ужасов» и «отличия нашего хоррора от зарубежного». Мы обо всем этом никогда особо не задумывались, так что подобные вопросы обычно ставили нас в тупик и вынуждали нечленораздельно мычать, экать и мекать в попытках промямлить нечто, хотя бы отдаленно напоминающее умный и обстоятельный ответ.

Как авторы примерно одного поколения, одной волны («темной» волны), мы традиционно противопоставляем себя нашим предшественникам. С гордостью отмечая, что нам удалось сделать то, что не смогли сделать они – не просто заявить о себе, а утвердить сам жанр пугающих историй на литературном ландшафте России и ближнего зарубежья. Не затеряться где-то посреди безбрежного моря фантастики и псевдофантастики, а нести людям свое творчество под знаменем с горделивой надписью «хоррор, страшное». Это для нас важно.

И вот этому нашему шествию уже скоро десять лет, плюс-минус. И, может быть, уже не МОЖНО говорить о литературе ужасов как о явлении – может быть, уже ПОРА изучать это явление. Как насчет ШКОЛЫ русского хоррора?

Не школы в смысле парт и учебников, а школы как совокупности умений, знаний и общности подходов к жанру и литературе. Создано ли нечто подобное в рамках современного русхоррора? Несем ли мы в этом смысле что-то свое?..

Иначе говоря, те самые вопросы про «особенности» и «отличия», которые прежде заплетали языки даже самым болтливым из нас, настала пора задать себе и все-таки попытаться дать ответы.

И, конечно, есть еще один, самый главный вопрос, на который я дам ответ в конце статьи. Чтобы прийти к нему, нужны были все остальные. А я честно признаюсь, что, заморочившись темой, не рискнул бы транслировать вам исключительно свое мнение. Поэтому, пока наша уважаемая читательская таргет-группа занималась отбором рассказов в ССК-2023, я составил специальный опросник для авторов, который отправил нескольким писателям из числа тех, кто в наших сериях публикуются много и часто на протяжении долгого времени. Дюжина пунктов-вопросов, касающихся таких нюансов, как отношение авторов к литературе вообще и к литературе ужасов в частности. Своими мнениями со мной поделились Оксана Ветловская, Максим Кабир, Олег Кожин, Дмитрий Костюкевич, Александр Матюхин, Елена Щетинина. Затем я еще представил сокращенную версию опросника (она включала 8 вопросов) в соцсетях и собрал десяток-другой ответов от начинающих авторов и поклонников жанра (одно другому не мешает, так что зачастую это были одни и те же люди). Таким образом, удалось услышать как лидеров современного русского хоррора, так и тех, кто за этими лидерами вольно или невольно следует.

Осмысливая полученные ответы, я попытаюсь сейчас вычленить общее.

1. Что мы считаем главным в литературе вообще.

Для нас важна литература в классическом понимании – литература смыслов, литература как отражение жизни и осмысление жизненного опыта. Литература – «это путешествие в потемки чужой души», как написал Олег Кожин. «Литература говорит о том, кем мы были, кто мы есть и кем будем» (Максим Кабир). Елена Щетинина и Александр Матюхин в один голос говорят, что литературе важно сохранить или вернуть себе – себя.

Для нас также огромное значение имеет «качество» литературы, то есть то, КАК написан текст. По мнению Оксаны Ветловской, качество «это прежде всего стиль, сюжет, глубина». Дмитрий Костюкевич утверждает, что наиболее важен «стиль, язык – яркий, полнокровный, искренний. Без этого не будет настоящей литературы».

То есть мы «отрицаем отрицание». Авторы современного русского хоррора безо всякого пиетета смотрят на постмодерн, авангардистские эксперименты и любые модные тенденции – для нас это все не более чем еще один инструмент в писательском арсенале. Мы откровенно презираем псевдолитературный мусор и стараемся писать не просто «страшно», но еще и «хорошо».

2. Как мы понимаем конкретно «литературу ужасов».

Хоррор-жанр и смежные, родственные ему поджанры и направления («вирд», «сплаттерпанк» и т. п.) видятся нам как некая «территория свободы» – такое литературное пространство, в котором действует минимум ограничений для автора. По сути, ограничения эти весьма условны и сводятся к тому, что: а) автор должен «пугать» (пытаться пугать, то есть писать о чем-то страшном – в широком смысле, от экзистенциального ужаса до саспенса и шок-контента) и б) автор должен – опять-таки! – писать хорошо. Любопытно, но, пожалуй, вполне логично и даже естественно: если читатели и начинающие авторы отмечали, как правило, лишь пункт «а», то авторы поопытнее, наши сегодняшние «лидеры», практически единогласно говорили и про «б». Я и сам писал об этом, причем давно, так что могу лишь повторить – в словосочетании «литература ужасов» важны оба слова: и «литература», и «ужасы». Говоря словами Олега Кожина, «самое главное для литературы ужасов это умение напугать читателя, оставаясь при этом литературой».

В остальном же хоррор привлекает авторов ССК тем, что здесь можно экспериментировать, можно смешивать «пугающее» с любым иным жанром, будь то фантастика, детектив, драма, реализм или что угодно еще. Максим Кабир пишет о хорроре так: «Можно сказать, что это не жанр в общепринятом смысле, а определенный подход к другим жанрам. „Молчание ягнят“, „Дракула“, „Чужой“ – предельно далекие друг от друга произведения. Но все это хоррор». И хотя, как отмечает Елена Щетинина, на практике хоррор «оказывается одним из самых сложных жанров», он «соблазняет» авторов «легкостью вхождения», поскольку страшное и пугающее всегда рядом – достаточно оглянуться по сторонам или (еще лучше) заглянуть в самого себя.

3. Что для нас неприемлемо в литературе вообще и литературе ужасов в частности.

Политизированность или, точнее, – политическая пропаганда («выдавание политических пасквилей за хоррор», как это называет Елена Щетинина), равно как и чрезмерное морализаторство. Об этом говорит едва ли не каждый второй участник опросов. В остальном же авторы отмечают, опять-таки, свободу жанра от всяких табу и искусственных границ. И отмечают, что свои собственные рамки каждый автор здесь для себя устанавливает сам, индивидуально. Кто-то не любит писать о насилии над детьми, кого-то (многих на самом деле – и это, на мой взгляд, хорошо) раздражают заезженные темы… но на практике, как признают сами авторы, даже из этих персональных ограничений всегда бывают исключения.

Иначе говоря, ничего решительно неприемлемого и запретного в хорроре для нас не существует. Все зависит «от истории, ее подачи, авторской манеры» (Дмитрий Костюкевич), «лучшее в хорроре – это отсутствие рамок» (Александр Матюхин), «пусть каждый пишет, что хочет, но я также имею право не читать то, что не хочу» (Оксана Ветловская).

Получается, что даже «политота» и «морализаторство» могут быть приемлемы при соблюдении меры и соответствии литературному вкусу. Наш общий негатив в этом отношении, видимо, связан с известной заезженностью подобных тем в современной нам литературе и культуре в целом. Мы устали от этого, считаем это вредным и лишним. И не хотим видеть это в своем жанре – но не отрицаем как возможность, оставляя выбор за каждым автором.

4. Есть ли для наших авторов базовые общие темы, просматриваются ли схожие моменты в стиле.

В хорроре существует немало расхожих тем, сюжетных мотивов и тропов. Истории про «дома с привидениями», например. Или про зомби-апокалипсис. Или про детей, сталкивающихся со злом… или даже про детей, сталкивающихся со злом в доме с привидениями во время зомби-апокалипсиса. Несмотря на это, мы, авторы современного русского хоррора, по сути не можем выделить что-то прямо-таки «базовое» и «общее» в собственном творчестве. И даже когда речь заходит о произведениях коллег, в чем-то похожих на наши, упоминаем лишь отдельные тексты своих соавторов (если таковые имеются) и творческий опыт «перенятия», осваивания чужого стиля как просто поиска нового и попытки выйти за присущие каждому индивидуальные рамки. Вновь и вновь авторы рассуждают о своих личных вкусах и предпочтениях: кому-то интересна для изучения тема фашизма (Максим Кабир), кому-то – мир детства, мир детей (Олег Кожин), кому-то «тема одиночества и никчемности человека во вселенной» (Дмитрий Костюкевич), но никто не зациклен на чем-то одном. Каждый периодически заходит на «чужую» территорию и пишет новое для себя, словно пробуя на вкус то, с чем еще не работал и о чем еще не писал. Хоррор для нас это «большой и интересный литературный эксперимент – какие разновидности страшного и как ломают человека, а при каких обстоятельствах он может уцелеть нравственно и физически» (Оксана Ветловская). И просто развлечение – как и любая литература, в сущности.

5. Как русский хоррор видит себя в окружении иной национальной жанровой литературы.

Палитра мнений по связанным с этой темой вопросам оказалась весьма широка и богата, однако вдумчивый анализ показал, что, как ни странно, значимых противоречий, по сути, у авторов русского хоррора на сей счет не существует. Возможно, все дело в том, что, как пишет Елена Щетинина, «русскоязычный хоррор – он и экспериментирует, и подражает, и осторожничает, и лезет на рожон. Он нестабилен, разнороден – и этим-то очарователен». И когда Александр Матюхин говорит про «множество мелких и не очень табу, которых некоторые авторы стараются избегать», то уточняет, что «табу» эти «обычно возникают со стороны читателей, а не авторов». То есть речь идет о том, что не все читатели и не всегда бывают морально готовы погрузиться в ужас с головой в той мере, в которой готов их туда окунуть писатель. Но писатель-то готов!

«Русский хоррор молод и зол», а англоязычный «подсдулся» «в угоду конъюнктуре», «перестал быть полем экспериментов, окуклился» (Олег Кожин), русхоррор «лишен коммерческой косности», «у нас нет обязательных тем, без которых в свет не выйдет тот или иной сборник» (Оксана Ветловская) – это с одной стороны. А с другой: «глубинных отличий нет» (Максим Кабир), «принципиальных отличий не вижу» (снова Ветловская). «Темная волна» осознает себя молодой и еще не созревшей окончательно в сравнении с зарубежной (прежде всего англоязычной, но не только) жанровой литературой. Хотя это может быть и жирным плюсом, ведь мы еще не «перезрели», «не свернули куда-то не туда» (об этом регулярно писали и «авторы-лидеры», и читатели-фэны, и начинающие писатели). В то же время русский хоррор не видит себя каким-то обособленным, находящимся вне общей, мировой литературы ужасов. Да, существует специфика – в локациях, историческом бэкграунде, фольклорных началах. Но это мелкие нюансы, а в конечном счете все равно «хорошая страшная история – она и в Африке хорошая страшная история» (Дмитрий Костюкевич).

6. Проблемы современного русского хоррора.

Этот вопрос оказался одним из самых сложных для анализа. Каждый отмечал что-то свое, специфическое – кивая на издателей, читателей, Стивена Кинга, цензуру и/или самоцензуру, отсутствие больших премий, разнообразия конвентов и т. д. и т. п. Из более-менее общего можно отметить разве что преобладание малой формы (рассказы и сборники рассказов) над крупной (романы или, тем паче, циклы романов). Проблема ли это в принципе? Лично я – не уверен. Скорее мы можем зафиксировать это как данность в настоящее время – и тогда, взглянув шире, в совокупности со всем прочим, поймем, что обилие рассказов и относительно малое (пока) число романов – ключ для понимания того, что русскоязычный хоррор пока еще действительно находится в стадии роста и развития.

Последнее объясняет все. И, конечно, мы все живем в одно время на одной планете. Поэтому внешние обстоятельства (пандемия, глобальное столкновение «однополярной» и «многополярной» концепций мирового устройства) оказывают на нас влияние, в чем-то мешая, а где-то, наверное, и помогая процессам роста, «взросления» как аудитории русскоязычного хоррора, так и издателей, так и самих авторов.

Как видим, литературная школа русского хоррора довольно проста и общедоступна для понимания. Она базируется на трех китах: небывалая (в сравнении с многими другими жанрами) творческая свобода – пиши о чем угодно и как угодно; примат (от латинского primatus – «преобладание», «главенство») литературного качества – пиши хорошо; и «пугающее ядро» как единственная, по сути, основа жанра – пиши о страшном, пытайся так или иначе пугать читателя.

Все остальное, получается, сугубо индивидуально. Достаточно ли перечисленного для того, чтобы говорить именно о некоей школе? Мне кажется – да. Хотя бы потому, что здесь есть чему учить и чему учиться. И, насколько я вижу и понимаю, есть те, кто готов на уроках в такой школе бывать как в качестве учителей, так и в качестве учеников.

В связи с чем мы, ССК, планируем, не останавливая нашей книгоиздательской, творческой деятельности, еще и заняться деятельностью просветительской, образованием – в наших планах создание бесплатных курсов для начинающих авторов, а также, возможно, издание неких «учебных пособий» или даже введение института «менторства», в рамках которого молодые хоррор-писатели могли бы перенимать опыт у старших коллег, работая с теми в индивидуальном порядке. Чтобы растить новую «темную» волну, а за ней еще и еще.

Суждено ли этим нашим планам сбыться, стать реальностью – вопрос отдельный. Давайте вернемся к нему лет через десять, к следующему ССК-юбилею. Мы ведь никуда не торопимся.

Потому что русский хоррор пришел в нашу и мировую литературу не «надолго».

Русский хоррор пришел сюда навсегда.

Парфенов М. С.

Примечания

1

Кетгут – саморассасывающийся хирургический шовный материал.

Content

Самая страшная книга 2023

Важное уведомление

Александр Матюхин. Агнозия

Антон Темхагин. Луот-хозик

I

II

III

IV

Дмитрий Лопухов. Черная аркада

Артем Гаямов. Десятый вал

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

0

Дмитрий Карманов. Колпашевский обрыв

Максим Кабир. Ползать в стенах

Анна Елькова. Ася

Оксана Ветловская. Испей до дна

Сергей Возный. Ассистент

Александр Дедов. Поклонись

Вадим Громов. Боги Падших

Ксения Кошникова. Все мои дети

Ольга Дорофеева. Фотография из Устиновки

Дмитрий Лопухов. Красная паутина

2009

1998

2000

2002

2004

2007

2009

2010

2011

Финал

Дополнительное время

Яна Демидович. Уха из петуха

Елена Арифуллина. Джулька

Ида Мартин. Девчонки

Дмитрий Золов. Белый трюфель

Владимир Чубуков, Герман Шендеров. Сумчатые

Дмитрий Костюкевич. Морские пейзажи

Оксана Росса. Сыночек

Олег Савощик. Санта Муэрте

Юрий Погуляй. Гости

Школа русского хоррора (статья)

Примечания